Вознесение

Дженсен Лиз

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

 

Глава восьмая

Те несколько правил психологического выживания, что я некогда усвоила, гласят: полагать, будто окружающие разделяют придуманные тобой планы, — большая ошибка. Твое личное представление о справедливости — не более чем искусственное умопостроение, роскошь, которой нет места в мире, построенном из живых клеток, минералов, ветра, моря, огня и нейронных связей. Масштабы поражения всегда пропорциональны величине уязвленного самолюбия. За каждую крупицу опыта нужно платить.

Сегодня мне предъявили счет.

Из всех форм расплаты похмелье, пожалуй, самая наглядная. Прошлой ночью моя квартира превратилась в место проведения небольшого, закрытого фестиваля шардоне. Музыкальное сопровождение обеспечивал хор меланхоличных болгар, посредством пары наушников, которые, безнадежно спутанные, закончили вечер под кроватью. Одна моя половина была зрителем. Вторая правила бал.

Сегодня, мучимая тошнотой, впавшая в немилость к изменнице-судьбе, я буду к себе снисходительна. Устрою, чтобы бессловесный уроженец Косова доставил к моим дверям грибную пиццу с двойным сыром. Буду смотреть передачи, в которых строители в касках жизнерадостно уродуют чужие дома. Буду беззастенчиво упиваться собой, пока не захлебнусь. Буду себе злейшим врагом, прикинувшимся моим лучшим другом, хлопочущим над ранами, которые я причинила себе своей же рукой, с терпением и сочувствием закоренелого нарциссиста. Я прозрею истинную сущность страсти, сексуального наслаждения и романтической любви — миражей, которые манили меня когда-то, но которые не заманят меня вновь. И забуду тот факт, что Бетани Кролл переводят в больницу тюремного типа, где ее будут пичкать наркотиками до конца ее дней, которые, по всей вероятности, уже сочтены.

Завтра — акт второй. В котором героиня подает заявление по собственному, уведомляет хозяйку о намерении покинуть ее уксусное царство и просит у Лили временного приюта — невзирая на очевидное неудобство квартиры на втором этаже в доме без лифта. А также выбрасывает из головы мысли о судьбе пациентки Б., вводит запрет на упоминание Армагеддона и промывает себе мозги, чтобы вытравить лживого рыжего физика из своей жизни. По крайней мере, именно такой мне рисовался сценарий, пока я не села сушить волосы и заодно проверить сообщения на автоответчике.

После чего план действий подвергся пересмотру.

Не из-за первого сообщения — потока причитаний от Лили, чьи затруднения странным образом повторяют мои собственные. С Джошуа официально покончено. Она съехала и, кажется, этому рада. Вроде бы. Лили — поклонница водки и, судя по заплетающемуся голосу, тоже устроила себе фестиваль. Порций, наверное, семь. С растущей нежностью слушаю ее излияния, которые мало-помалу сменяются извинениями и самобичеванием, и тут мое эго обеспокоенно сигналит: стоп. Значит, я не смогу ночевать на ее красном бархатном диванчике? Голова обиженно гудит. Еще парацетамола, требует она, как будто это вовсе не моя голова и я у нее в рабстве. Давай-ка, еще таблеточку. Ты же сама этого хочешь.

— Немочь. Немочь! Подними же чертову трубку! — Стоит мне услышать хриплый голосок, я опускаю полотенце и навостряю уши. Номер, который, надо полагать, принадлежит больнице Святого Свитина, не определился. — Скорее приезжай. Ты должна меня отсюда вытащить. Уже началось! Воняет тухлыми яйцами! Мы все потонем. Ты, я, все. — Откуда у нее мой номер? На заднем фоне слышен какой-то шум. — О Боже, — говорит Бетани и бросает трубку. При ней должны круглосуточно дежурить двое санитаров. По правилам ей положен один звонок. Наверное, я должна чувствовать себя польщенной, что она выбрала в подружки меня.

Следующее сообщение включается прежде, чем я успеваю осмыслить звонок Бетани. За долю секунды до того, как раздается голос физика, я понимаю, что это он. Я морщусь. Вспыхиваю. Бежать или драться? Я-то за драку, обеими руками, но только после разведки.

— Надо поговорить. Возникло новое обстоятельство, которое все меняет. Перезвони, и как можно скорее, ладно?

Голос тихий, извиняющийся, но в нем появился новый обертон — легкая хрипотца, тайное волнение. Значит, физику удалось-таки заполучить свою толику настоящего секса — с женщиной, которая в состоянии обхватить его ногами. Чье внезапное появление в его жизни «все меняет». Что ж, повезло ему. Вода стекает по шее, разделяется на два ручейка, скапливается во впадинках ключиц. На мгновение меня посещает твердая уверенность в том, что не могу пошевелиться, что параплегия захватила все тело, что теперь я «квадри», парящий в пустоте мозг. В наступившей тишине голос физика, его отсутствие пульсируют в воздухе, красноречивые как боль. Жму на кнопку «стереть».

Есть и еще сообщение, последнее, но второй такой шутки мне сейчас не вынести, поэтому я звоню в больницу. Покружив по телефонному лабиринту, попадаю на Дежурную медсестру нужного мне отделения. Состояние пациентки стабильно, сообщает она. Врачи понаблюдают за Бетани еще пару дней, после чего ее переведут в Киддап-мэнор. Документы почти готовы. Нет, о вчерашнем звонке им ничего не известно. Да, с ней две санитарки из Оксмита. Она накачана транквилизаторами и обезболивающими. Диагноз — ожоги второй степени в результату поражения электрическим током.

Итак. Бетани раздобыла мой номер и сунула вилку в Розетку, но, по крайней мере, ситуация стабильна. А перевод в Киддап-мэнор откладывается на пару дней. Досушиваю волосы и приступаю к кропотливому процессу одевания. Дважды набираю физика и оба раза захлопываю крышечку мобильного телефона, не дождавшись и первого гудка.

— Ну что, Габриэль Фокс? Утро вечера дряннее, — говорю я зеркалу, заканчивая красить ресницы водостойкой тушью. Беру тюбик помады оттенка «Сладкий поцелуй» («двадцать четыре часа на губах!») и приступаю к Многоступенчатой процедуре сродни обработке корабельного корпуса — слой краски, слой лака. «Дышите глубже. Вдохните горький аромат реальности». Замерев, смотрю на свое отражение и думаю о том, какая же это глупость — ежедневная возня с косметикой, тем более с такой, каждый слой которой нужно сушить по целой минуте. Как сказала проницательная Бетани при первой же Встрече: зачем краситься, если никто, кроме извращенцев, на тебя и не взглянет? «Иди поплавай. А если утонешь, пеняй на себя. Бетани тебя предупреждала».

Десять минут спустя, уже собравшись уходить, я вдруг замечаю, что лампочка на автоответчике все еще подмигивает. Замираю в сомнении. Богатое воображение — Опасная вещь. Всю ночь в моей голове мелькали образы, один реалистичнее другого. Моя выдержка на исходе. Услышь я сейчас голос физика, двадцати заплывов уже не хватит на то, чтобы сжиться с мыслью об этой новой его интонации — тревожной, виноватой и взволнованной одновременно, — результате сокращений внутренних мышц другой женщины вокруг его члена.

Жму на «пуск».

— В прошлый раз я не успела договорить, — выпаливает Джой Маккоуни. Я готова ее расцеловать. — Муж думает, я сошла с ума. Но это неправда. Мне нужно с вами повидаться. Я обязана вас предупредить. — Диктует номер мобильного. — Позвоните, хорошо? Вы должны знать, на что способна Бетани. Ваше мнение о ней сильно изменится.

Перед глазами встает та сцена, когда Джой обернулась в дверях ресторана. Бледное лицо, как одноразовая тарелка: пустое и честное. «Она не просто предсказывает беды! Она их насылает».

Если завтра Хедпорт обезлюдеет, фаворитом в ботанической гонке станет эвкалипт шаровидный — дерево, которое уже заявило свои права на безраздельное владычество в местном парке, где я предложила Джой встретиться. Ветер колышет серебристо-зеленые кроны, усыпая дорожки узкими язычками листьев. При известной спешке я добираюсь сюда за девять минут. Сегодня мне хватает семи.

Мой путь лежит через мостик над сонным ручейком, берега которого заросли облетающими уже камышами. Морской ветер теребит их головки, разносит ватную требуху. Приметив нелепую женскую фигуру, примостившуюся на самой верхушке пирамиды-паутинки посреди огороженной детской площадки, направляюсь туда. Светло-рыжие волосы блестят на солнце. Джой похожа на одинокий маяк. Пока я вожусь с воротцами, она машет Рукой и спускается с осторожностью, которая приводит меня в недоумение: зачем она вообще туда полезла? Поверхность площадки покрыта синтетиком, почувствовав, как приятно пружинят колеса, заношу это ощущение в свой тайный список крохотных радостей, которыми жизнь компенсирует все остальное дерьмо.

— Я часто привожу сюда детей, — говорит Джой и, преодолев последние метры, садится на нижнюю перекладину, лицом ко мне. Руки она не протягивает, и слава богу. По неким причинам психологического свойства я предпочла бы не снимать перчаток. — Трое, — отвечает она, не дожидаясь вопроса. — Две девочки и мальчик.

На ней джинсы, защитного цвета футболка, массивные ботинки. Как будто она собралась в джунгли — Джейн двадцать первого века.

— Мне нужно поддерживать форму, — продолжает она. — Ради детей. Ронану всего семь. Витамины, здоровая пища, минимум стресса.

Рыжие пряди колышутся над плечами, сияя неземным светом, который перечеркивает воинскую экипировку. Лицо с его неброской красотой мертвенно-бледно. За исключением двух мамаш и их ясельного возраста отпрысков у песочницы и маячащей вдалеке одинокой фигуры собачника, парк пуст.

— Я тут на две минутки. Пришлось улизнуть. Ник не виноват. Он думает, что поступает правильно. Защищает меня от себя самой и все такое. Он не понимает. — Слова льются сплошным потоком, как у девочки-подростка, которая спешит поделиться с подружкой. — Мой муж из породы тех людей, которые пока сами не увидят, не поверят. А увидев, тут же прячут голову в песок.

Болезнь психологов: машинально анализировать всех и вся.

— Итак, Джой. Расскажите мне, что вас гложет. — Как же я ненавижу этот жаргон! И как трудно без него обойтись. Представляю, как расфыркалась бы Бетани.

— Когда я еще работала в Оксмите, она приставала ко мне с одной просьбой. Я отказалась. За что и поплатилась. И буду расплачиваться до конца своих дней.

Парк был моей идеей, а детскую площадку предложила она. Любопытно: регрессия как защитный механизм. Джой явно пребывает в своем мире — в мире, который отстоит так далеко от отправной точки, что проделанный ею путь вызывает не только удивление, но и уважение.

— Я приняла свою судьбу, но не хочу, чтобы вы ее повторили. Поэтому-то я и следила за вами, и позвонила тоже поэтому. Не хочу, чтобы мою участь разделили другие. Тем более — вы. Вам и своих мучений хватает. — В приступе острой неприязни думаю: кто ты такая, чтобы делать подобные заявления? — Бетани опасна. Ее отец это сразу понял. Жаль, я сразу не сообразила, ведь разгадка была у меня прямо под носом. В истории болезни, черным по белому. Пришлось учиться на горьком опыте.

— Значит, вы согласны с Леонардом Кроллом? По-вашему, Бетани одержима дьяволом?

— Некой силой. Даже не знаю, как это назвать. Когда-то я была такая же, как вы. Не так давно я тоже не верила в зло. Зато теперь верю.

Ее глаза округляются еще больше, дыхание сбивается, как будто слова даются ей ценой больших физических усилий.

— Чего же она от вас требовала?

— Чтобы я помогла ей бежать. Я, естественно, отказалась. Хотя ее дару я верила. Она во мне разочаровалась. Мне стало страшно, вот я и подала заявление.

— На вашем счету было девять звезд. Вы ей нравились. Ладили с ней. Так чего же вам было бояться?

— В ответ на мой отказ она заявила, что меня постигнет страшное несчастье. То было не предсказание. Угроза.

— Какое несчастье, она сказала?

Стремительным движением Джой поднимает руку и — словно шапку — сдергиваете головы волосы. Завороженно смотрю на белую маковку. Скромный такой церковный купол. Архитектура плоти. От неожиданности все слова вылетают у меня из головы. Да и что тут скажешь?

Она сжимает парик в руке. Кудряшки шевелятся, будто нежные отростки медузы. Венец ее славы.

— Рак, — сообщает она и небрежно отшвыривает парик. Он лежит между нами — вещественное доказательство, фактическое свидетельство. Скрепя сердце поднимаю рыжую шапочку, которая оказывается горячей внутри и неожиданно тяжелой. Протягиваю парик Джой, но та рассеянно отмахивается. — Врачи сделали все, что могли. Неизлечимая форма.

В эту минуту перед нами материализуется малыш из песочницы. Лет трех. Удивленно разглядывает лысую тетю, потом мое кресло и, наконец, шапку рыжих волос у меня на коленях, и тут он кривит рот, готовясь разразиться жутким ревом.

И я нисколечко его не виню.

До угла своей улицы я долетаю за шесть минут — потрясенная и твердо уверенная: ничего хуже со мной уже не случится. Простительное, но заблуждение. Потому что на тротуаре перед моим домом, в том же помятом льняном костюме, что он надевал вчера вечером ради своей белокурой гостьи, стоит последний человек, которого мне хотелось бы видеть. Стоит и болтает с моей хозяйкой. С опаской подъезжаю ближе, здороваюсь с миссис Зарнак, физику — коротко киваю.

— Где ты была? — спрашивает он.

— В парке. Хотя какое твое дело?

Улыбка миссис Зарнак гаснет, зато жадно вспыхивают ее глаза. Почуяв напряжение и, возможно, назревающую ссору, подробности которой она впоследствии сможет пересказать одному из своих старичков, она с огромной неохотой и только после моего едкого «до свидания» удаляется в глубину своего промаринованного дома. Что же до нас с физиком, мы остаемся там, где и были, — в патовой ситуации. Приглашать его я не собираюсь. Следующий ход за ним.

Наконец он выбирает фигуру — совершенно неожиданную.

— Мне нужно повидаться с Бетани, — говорит он.

— Не получится. Она в больнице. Ожоги второй степени. — Эти слова доставляют мне извращенное удовлетворение, будто они — часть некоего изощренного наказания, которое вот так, маленькими порциями, будет выдаваться ему в течение всей его жизни. — Она попыталась покончить с собой. Сунула вилку в электросеть, вчера. Как только поправится, ее переведут в другую больницу. С другой философией. Согласно которой ее будут накачивать всеми мыслимыми наркотиками. По самые уши. Из таких мест не выходят.

— Я пыталась сообщить тебе вчера. Но не смогла дозвониться. Интересно почему?

Физик изображает недоумение, но в искусстве притворства он — дилетант. На лице проступают коричневые крупинки веснушек, а на левом виске начинает пульсировать жилка.

— Засиделся на работе. Коммутатор после пяти не работает. И видимо, я забыл включить мобильник. — Я часто его целовала, этот висок. — Домой приехал уже за полночь.

Сглатываю.

— И над чем же ты работал так поздно?

Я похожа на сварливую жену.

— Габриэль, может, объяснишь, почему ты меня допрашиваешь?

Вопреки обыкновению он не присел, а остался стоять. Как горный хребет на далеком горизонте или как Северная Корея, он выдерживает стратегическую дистанцию. Эту прохладцу в его голосе я слышу впервые и надеюсь больше никогда не услышать. Если бы он только наклонился и обнял меня…

Я бы сдалась и возненавидела себя еще больше.

— Не люблю, когда мне лгут.

Складываю руки на груди — жест открытой вражды — и жду, пока он переварит услышанное.

— Я заработался. Все. Точка. Прости, что пропустил твой звонок. — Неужели это все, чего я достойна? Смотрит на меня, сузив глаза. — Какая муха тебя укусила, позволь узнать?

— Господи, просто скажи мне правду. Неужели, по-твоему, я не заслуживаю и такой малости? — Зажмуривается. Надеется, что я исчезну? Но допросчик я въедливый. — Ну и?

Тут он заливается краской и отвечает, пряча глаза:

— Заслуживаешь. Но ты должна мне верить. — Дожили. Ушам своим не верю. И как, спрашивается, у человека, который мне небезразличен — был небезразличен, — повернулся язык такое ляпнуть? И о чем я только… — А с Бетани я все равно увидеться должен.

— Это еще почему?

Физик смотрит на меня исподлобья:

— Проведи меня к ней и узнаешь. — Я ломаю голову, как я могла так катастрофически в нем просчитаться. Он представил себя как человека с сексуальными комплексами — следствием неудачного брака. Может, не без задней мысли? Чтобы я решила, будто тоже делаю ему одолжение? — А где ты-то была все это время? Телефоны обрывала не ты одна.

Видимо, я психолог до мозга костей, потому что ставлю мысленную галочку — почти бесстрастно: злится, значит, виноват.

— Говорят же тебе — в парке.

— В это время суток? И чем ты там занималась?

Откатываюсь чуть дальше.

— Джой Маккоуни.

— О боги, — говорит он, воздевая руки к небу. — Одна? Какого черта?

Я вспыхиваю:

— Потому что она попросила. И, как видишь, ничего со мной не приключилось. — Разбитое сердце не в счет. — Между прочим, она совершенно безобидна.

Стоп. Это ему положено оправдываться.

— Не понимаю, к чему эта ссора, — говорит он и наконец-то садится на корточки. — Давай выкладывай, что там наговорила Джой. На тебе лица нет.

Если я не могу поделиться с ним, то с кем же? Я чувствую себя ужасно одинокой. Нелюбимой и слабой. И при этом ненавижу себя за то, что разнюнилась.

— У нее рак. Она думает, что это Бетани наслала болезнь — вроде как в отместку. За то, что Джой отказалась помочь ей сбежать.

Физик насмешливо фыркает:

— Понятно. Тем больше причин найти научное объяснение тому, что происходит с Бетани, и покончить со всеми этими псевдорелигиозными байками. Поехали, — говорит он, мотнув головой в сторону дороги. — Возьмем твою машину.

Помогать человеку, который только что меня предал, врал мне в глаза и чуть ли не открыто в этом признался? Но лысая голова Джой и ощущение потного парика на коленях нарушили мое душевное равновесие — по причинам, о которых лучше даже не думать, потому что выводы следуют самые гнусные. Выводы, которые меня гложут. Что, если она права? Несмотря на ярость, в которую привела меня жалкая, унизительная игра в кошки — мышки с физиком, в эту минуту мне нужно — позарез — найти объяснение происходящему вокруг. Объяснение, в котором нет места дешевым отговоркам вроде «зла». То, что физику нужно от Бетани, нужно и мне. Хотя бы ради того, чтобы доказать: в том, что касается мотивов Бетани, Джой категорически заблуждается.

В палате, куда в больнице Святого Свитина кладут несостоявшихся самоубийц, витает дух безнадежности, полного и бесповоротного поражения. Сюда попадаешь, если неспособен даже толком покончить с собой. Притихшие перед тем, что символизирует это место, союзники поневоле, мы с физиком переступаем порог с положенным трепетом.

На одной из кроватей лежит старик с гривой белоснежных волос. На его шее красуется кровоточащий шов той разновидности, которой можно добиться только с помощью опасной бритвы или строительного ножа — в сочетании с твердой рукой. Заслышав шаги, он резко садится, как будто ждет посетителей, но, увидев незнакомых людей, отворачивает царственную голову к стене. Чуть поодаль лежит девочка-подросток, чуть постарше Бетани. Скучный серый оттенок ее лица (такой бывает, если смешать черную и белую краски) — один из самых заметных симптомов необратимого повреждения печени, вызванного передозировкой парацетамола, которое и станет причиной ее смерти — если для нее не найдется нового органа. В противном случае она сначала пожелтеет, как лимон, и через неделю-две умрет. Рядом с ней сидят родители и заплаканный мальчонка лет тринадцати. У всех троих — пустые лица. Неверие? Или сосредоточенность? Если они молятся, то спасение, которого они просят у Бога, — это чья-то смерть вкупе с невероятной удачей со списком ожидания. Мальчик слишком юн для такого. Все они слишком юны. Похоже, сентябрь выдался урожайным — палата почти заполнена. На кроватях виднеются съеженные силуэты людей с обращенными внутрь глазами. Их молчание, их закупоренный, не выплеснутый крик кружится вокруг нас невидимыми потоками, преходящими, как след ветра на воде.

Местная медсестра разговаривает по телефону. «Мне нужен дефибриллятор, — говорит она. — Тот, который новый. Да. Нет. Да. Минутку». Заметив наше присутствие, она накрывает трубку рукой и дарит нас стоической полуулыбкой человека, который делает все возможное, но при этом сознает, что все его усилия пойдут коту под хвост. Я торопливо представляюсь — психотерапевт из Оксмита. А это мой коллега из Киддап-мэнора. Пришли с короткой проверкой. Оксмитские санитары могут пока отдохнуть. Не могли бы вы отправить сообщение им на пейджер с просьбой вернуться через десять минут? Людям, замотанным до такой крайности, как эта медсестра, подозревать посетителей во лжи просто недосуг, тем более восседающих на троне непогрешимости инвалидной коляски. Она кивает, отправляет сообщение и, указав на дверь в дальнем конце палаты, возвращается к прерванному разговору. Глядя на удаляющиеся спины санитаров, я впервые в жизни радуюсь тому, что британская система здравоохранения страдает от хронической нехватки кадров.

Входим в соседнюю комнатку. Кровать здесь одна. Под одеялом вырисовывается едва различимый комочек — будто горстка костей, найденных во время археологических раскопок и кое-как сложенных вместе. Ее глаза закрыты, свежеобритая голова лежит на подушке, почти ее не сминая. Голый скальп мертвенно-бледен, на висках пульсирует сеточка голубых жилок — словно ветка из плоти и крови на карте лондонского метро.

Физик подхватывает пластиковый стул, огибает кровать и усаживается у постели больной.

— Немочь, — сипит Бетани, не открывая глаз. Затем разлепляет веки, сонно моргает и устало улыбается. Пахнет химикатами, мазью, потом. Бетани косится на физика, который разыскивает что-то в своем портфеле. Кажется, она его не узнала. — Я слышала от медсестры, что меня переводят. Ты ведь им не позволишь? Ты же знаешь, чем это закончится. Я покончу с собой. Если мне не дадут тока. Эй, ты! Дадут мне тока в Киддапе? — спрашивает она у физика. — Мне без него никак нельзя.

— Я не из Киддап-мэнор. Я Фрейзер Мелвиль. Мы с тобой уже виделись однажды. Ты мне рисунки показывала.

На ней больничная рубашка. Руки замотаны бинтами по самые плечи. Ладони перевязаны иначе, каким-то хитрым способом, с тонкими перемычками между пальцами. Не ладони, а утиные лапки.

— Сексуальный мужчина, правда? — бормочет она, кивая на физика. — По запаху чую.

Бетани устало вздыхает, как будто это наблюдение отняло у нее последние силы, а я краснею до корней волос. Взгляд Фрейзера Мелвиля встречается с моим, на его губах мелькает тень гордой улыбки, после чего он тоже заливается краской. Мучительную сладость этого мгновения можно хоть сейчас разливать по бутылкам и продавать в качестве универсального ингибитора жизни. Наконец физик разбивает злые чары.

— Бетани, меня интересуют некоторые твои рисунки. — Он выуживает из портфеля пару листков. Подносит один к ее лицу. — Например, вот этот. Хотел бы я знать, что он значит.

Бетани отворачивается, словно его вид ей неприятен. Забинтованные руки подергиваются и елозят по больничной простыне, будто движимые своими, отдельными от хозяйки соображениями.

— Вот эта вертикальная линия, — показывает физик. — Можешь объяснить, что это?

Бетани нехотя косится на рисунок и, подумав, еле слышно бормочет:

— Там внутри пустота.

— Мне нужно знать, куда она ведет. — Физик напряженно всматривается в ее лицо. Куда он клонит? Что ему известно такого, о чем не знаю я?

— Под землю. В самую глубину, вроде как под кожу. — Бетани неуверенно замолкает. — Вгрызается внутрь, а потом вся эта штука с треском распахивается и — бум!

Я невольно вздрагиваю. В памяти всплывает образ Леонарда Кролла: собачьи глаза, исходящая от него энергия, жутковатое обаяние.

— А если проследить за ее направлением в обратную сторону? Вверх, а не вниз? Куда ведет эта линия?

— Просто вверх, — бурчит она.

Снаружи доносится вой сигнализации, сработавшей в какой-то машине, дорожный гул, далекие крики голодных чаек. Перевожу взгляд на физика. На его лице написана досада, которую он безуспешно пытается скрыть. Я разрываюсь между беспокойством за Бетани — вдруг эти расспросы пробудят в ней тягостные воспоминания? — и потребностью услышать от нее нечто существенное. Нечто, способное перевесить чашу весов в пользу здравого смысла, перечеркнуть версию Джой Маккоуни и оправдать риск, на который я пошла. Время не ждет. Оксмитские санитары вернутся с минуты на минуту.

— Послушай, Бетани, — говорю я, чтобы сдвинуть разговор с мертвой точки. — Представь, что находишься в той точке, где вертикаль упирается в поверхность земли. — Она кривится, как будто перед ней зияет открытая рана. — А теперь следуй за ней. Что ты видишь?

Озадаченно морщит лоб. И вдруг потрясенно вскрикивает:

— Да там же вода! В этой говенной дыре полно воды!

В окне за ее спиной трепещут на ветру кроны берез, листья поблескивают, будто стайки рыбешек.

— Не волнуйся, Бетани, все нормально, — говорю я и кивком передаю слово физику. Между нами установилось шаткое согласие, временный симбиоз, который продлится ровно столько, сколько займет наше общее дело.

— Значит, то, что ты нарисовала, находится под водой? — уточняет он. — Не на земле?

— Вроде бы да. Похоже на морское дно.

— А температура там какая?

Бетани испуганно ежится:

— Холодно, как в морозилке.

— А если взглянуть наверх? — спрашивает физик, впившись в ее лицо напряженным взглядом. — К небу?

Он явно чем-то взбудоражен, и, хотя причина мне неизвестна, я тоже ощущаю волнение и нечто сродни надежде.

— Здоровая такая штуковина, вроде строительных лесов. — Похоже, увиденное внушает ей отвращение.

— Какого цвета?

Вопрос приводит ее в секундное замешательство.

— Похоже на железо. И еще оттуда капает.

— Что еще?

— Кран.

— А кран какого цвета?

— Желтого.

— Ты уверена?

— Сказано тебе — желтый!

— Ладно. Пусть будет желтый.

— И еще там воняет. Тухлыми яйцами. Дохлыми медузами. Фу, мерзость!

Первая моя мысль — о сере. А вот о чем подумал физик — по его лицу сказать невозможно.

— Еще что-то ты видела?

Только леса, кран этот сверху, на платформе, и еще какие-то постройки. И что-то вроде… шпиля. Мне нужно еще току!

Физик часто моргает.

Ты уверена? Кран, платформа, шпиль — это все? — Бетани кивает. — И запах? — Минута проходит в тишине. Вдали звонит телефон. — Что ж, в таком случае мне пора, — бросает физик, вставая. — Премного вам обязан. Вы меня очень выручили.

— А как же мой ток? — вскидывается Бетани.

Псевдопсихиатр пожимает плечами:

— Сколько тебе еще здесь лежать?

— Пока за мной не явятся люди в белых халатах.

Он бросает на нее острый взгляд, как будто она угадала какую-то его тайную мысль. Разворачиваюсь к нему:

— Может, просветишь меня о цели этих расспросов?

Физик подходит к двери. Берется за ручку.

— Обязательно. Как-нибудь попозже. А пока, боюсь, это невозможно.

Он что, думает, я позволю ему вот так взять и уйти?

— И что теперь? — спрашиваю я, догнав его в коридоре.

Фрейзер Мелвиль не останавливается и даже не замедляет шаг.

— Слетаю в Юго-Восточную Азию. Исчезну на какое-то время.

Нервно косится в мою сторону. Теперь, когда он выяснил все, что хотел, ему явно не терпится отсюда убраться.

— В Юго-Восточную Азию? Что у тебя там за дела? Почему ты раньше об этом молчал?

Останавливаемся у дверей в главную палату, где физик дает мне понять: здесь наши пути расходятся.

— Скажем так: я еду в отпуск, фотографировать флору. Больше ты ничего не знаешь. Считай, что сегодня не было. Ничего этого не было — ни нашего разговора, ничего. Увидимся в следующий раз, ты сама все поймешь.

— Как это «сегодня не было»?

Во взгляде Фрейзера Мелвиля появляется странная задумчивость. Зеленый осколок манит меня к себе.

— Ты мне доверяешь?

Волна горечи. Издаю нервный смешок. Не знаешь, как поступить, — шути.

— Я что, похожа на дуру?

— Нет. Ты умна, сообразительна и хватаешь все на лету. На эти твои качества я очень и очень рассчитываю. Поезжай домой, Габриэль, и когда увидимся, тогда и увидимся.

Произнесено легкомысленным тоном — как будто в сложившейся ситуации он тоже имеет право шутить. Наглец. И тут я с ужасом вижу, что он наклоняется, словно для поцелуя. Резко развернув коляску, уворачиваюсь в последний момент. Интересно, как именно он намеревался меня поцеловать? Дружески чмокнуть в щечку? Или более интимно — по старой памяти? И это через пару часов после того, как он облизывал свою блондинку?

— Как ты можешь так со мной поступать? — шепчу я, чувствуя, как содрогается вся верхняя часть моего тела. Новое выражение его лица — жалость — столь же красноречиво, как и ужасно.

— Потому что так нужно, — говорит он.

Толкает дверь. Уходит. А моя душа съеживается.

Неправда. У него есть выбор.

— Ты хоть соображаешь, что творишь? Засунуть вилку в сеть! — с порога набрасываюсь я. Да, я срываю зло на Бетани, и мне плевать. — Ты же могла умереть! Посмотри на себя!

— Кажется, я чувствую негативные эмоции, — протягивает Бетани с металлической усмешкой.

— Ладно. Меняемся ролями.

— Давай. Итак, как твой лечащий врач, я посоветовала бы тебе остыть. Но сначала мне надо отсюда сбежать. Ты должна меня вытащить.

«Изгой, изгой…»

Тебя скоро выпишут.

— Ага. И отправят в Киддап. Брось. Все знают, каким говном они пичкают пациентов. Мы для них — как подопытные кролики. Если я раньше не утону, то сдохну там, ты же знаешь. И то, о чем я тебе говорила, будет уже скоро. Двенадцатого октября. Может, и раньше. После грозы. Оно растет, я видела. И остановить его невозможно.

Перевожу дыхание.

— А почему ты Фрейзеру Мелвилю не сказала? — спрашиваю я, с трудом выдавив ненавистное имя.

— Зачем? — пожимает она плечами. — Он и так все знает.

Меня бросает в краску. Ну да, конечно. Я чувствую себя идиоткой, которую ловко провели.

— Как ты поняла?

— Почувствовала у него в крови. Он и та женщина…

— Какая женщина? — Резкость выдает меня с головой, но мне уже все равно.

Опять эта гаденькая усмешка.

— Я почувствовала ее запах. И ты тоже. — Внутри что-то обрывается и ухает вниз — будто зевнул тромбон. — Между ними что-то там намечается. А ты теперь сбоку припека.

Непрошеная, перед глазами встает живописная картина: женщина с задранными в воздух ногами, его спина и дергающиеся ягодицы. Ягодицы, которые сжимала я. Они перекатываются, не прекращая своего занятия. Теперь она сверху, раскачивается.

Бетани картинно изгибает бровь:

— Ого! Давай, Немочь! Еще! «Планета секс»!

Смаргиваю образ в небытие.

— И что же там происходит, в нарисованном тобой месте?

— Без понятия. Спроси у него. Ясно одно: нам надо перебраться в безопасное место.

— Куда, например?

— Не знаю. На вершину горы. Ты должна мне помочь.

— Попробую что-нибудь выяснить. Я делаю все, что в моих силах.

— Это одна-то? Посмотри на себя. Ты же безногая. Ни друзей, ни знакомых. Да тебе и не поверит никто. Джой Маккоуни номер два.

Померещилось или в ее голосе и правда прорезалась нота угрозы?

— Я не одна. Фрейзер Мелвиль тоже ищет выход. — Жалкая ложь, и звучит жалко. И его имя все еще застревает у меня в горле, будто оказавшееся несъедобным блюде, которое я заказала в ресторане — первый и последний раз. — Ты должна ему доверять. — Опять эта дурацкая фраза. Такой детский лепет, что впору плакать. Чем я скоро и займусь. Посмотрев на меня, Бетани насмешливо фыркает:

— Господи, Немочь! Да ты совсем с резьбы слетела. С какой стати я должна ему доверять, если ты и сама ему не веришь?

Доктор Сулейман однажды дал мне совет, столь же действенный, сколь и простой: «Не знаешь, как поступить, — сделай что-нибудь полезное». Решив им воспользоваться — ведь в прошлом меня уже не раз выручало это немудреное наставление, — по дороге домой я придумываю себе задание.

В тот вечер, когда физик отнес меня в свой кабинет, будто мешок с картошкой, и мы листали записи Бетани, я смотрела на ее «Лунные пейзажи с роботами» сквозь призму учения Фрейда. Но теперь мне вдруг вспомнилось, что физика этот рисунок натолкнул насовсем другие мысли. «Какая-то шахта», — сказал он. А вдруг его версия ближе к истине, чем мои, подсказанные привычкой, домыслы? Не стоит забывать: психологи мыслят в той же системе координат, что и сочинители мыльных опер. «Иногда сигара — это просто сигара» — гласит изречение, приписываемое Фрейду. Что, если набросок — в котором мне увиделся пенис, вторгающийся в горизонтальное, покорное тело, — на самом деле изображает нечто совсем иное? Бетани упомянула холод, строительные леса, платформу, морское дно и вонь. Что добывают под водой при отрицательных температурах?

Приготовив кофе, включаю ноутбук. И уже через несколько минут натыкаюсь на слово «клатрат». Клатрат, или газовый гидрат, — тонкая ледяная оболочка, «клетка», образовавшаяся вокруг молекулы газа. Впрочем, мое внимание приковывает не столько незнакомый термин, сколько поясняющий его рисунок. Потому что, в отличие от всех известных мне клеток, эта не только связана с подводными месторождениями, но и геометрически выглядит так же, как некоторые рисунки Бетани.

Гексагон.

А потом я узнаю, что именно таится в этих кристалликах, и, прижав руку к горлу, чувствую липкий жар.

Метан.

Когда, в какой момент физик связал рисунки Бетани и самый опасный из всех парниковых газов? Источник энергии, который на порядок превосходит нефть и миллионы квадратных километров которого вморожены в морское дно, опоясывая ледяной коркой всю планету. Перед мысленным взглядом возникают бескрайние просторы грязно-серого замороженного шампанского, которое удерживают только давление воды и холод. Не будь их, огромные пласты метана мгновенно поднялись бы на поверхность, будто пенопласт, — и так же мгновенно вспыхнули бы. Газ настолько нестабилен, что до недавнего времени никто всерьез и не помышлял о том, чтобы наладить его добычу и использовать в качестве энерго — ресурса. Слишком велик был риск. Снова набираю в поисковой строке: «метан», — но на этот раз, по наитию, добавляю еще одно слово: «катастрофа».

Тысячи ссылок.

Отпиваю глоток кофе.

Пройдясь по результатам, которые выглядят не слишком заумно, я быстро выясняю: глобальный катаклизм, вызванный внезапным высвобождением метана, — не теоретическая возможность, а печальный факт из геологической истории нашей планеты. Дважды в далеком прошлом земная атмосфера превращалась в газовую камеру, уничтожившую почти все живое. В числе главных виновников этой драмы ученые называют метан. Первая, самая масштабная катастрофа произошла двести пятьдесят один миллион лет назад, в конце пермского периода. Второе внезапное потепление привело к позднепалеоценовому термальному максимуму. Повинуясь смутному предчувствию, выбираю последнее событие — вероятно, просто потому, что исторически оно все же ближе к нашим дням, — и приписываю: «научные исследования».

Просмотрев сотни страниц с результатами поиска, натыкаюсь на снимок, один вид которого заставляет меня вздрогнуть. Это фотография геопалеонтолога, эксперта по так называемому ПТМ, на счету которой множество работ, посвященных анализу фораминифер — ископаемого планктона, найденного в пробах океанического грунта. Толстая куртка, красная вязаная шапочка. В протянутой руке — большой комок белого вещества, похожего на снег. Снежок охвачен огнем — чистое оранжевое пламя с голубоватым контуром. Подпись под снимком гласит: «Замороженный метан также называют “горящим льдом”». Шерстяная шапочка, из-под которой выглядывают светлые пряди, частично скрывает левую половину лица, и тем не менее ясно — геопалеонтолог взирает на пылающий белый комок с восторгом, как будто она в него влюблена.

Ее зовут Кристин. Доктор Кристин Йонсдоттир. Родом из Исландии.

В тех редких случаях, когда я думаю об Исландии, на ум приходят гейзеры, обвалы финансовых рынков и рыбопромышленные кризисы. Теперь же к этим ассоциациям добавится еще одна, и весьма яркая.

Потому что блондинка по имени Кристин Йонсдоттир — кандидат наук, специалист по доисторической начинке морского дна — телосложением, наклоном головы, и в особенности парой стройных ног, очень напоминает одну мою недавнюю знакомую.

Поднеся к губам чашку, замечаю, что у меня трясутся руки. Прижимаю ладони к столу и жду, пока уймется дрожь. «Не знаешь, как быть, — займись чем-нибудь полезным». Возвращаюсь к поиску, на этот раз сосредоточив внимание на личном. Для начала просматриваю краткую биографию и выясняю, что объект моей пылающей ненависти — исландка, обладательница двух дипломов с отличием: Эдинбургского университета и еще одного, в Рейкьявике. Работала в США, Южной Африке, Индонезии, Намибии и России.

Вывод: высокий уровень интеллекта плюс неукротимое честолюбие.

В тот вечер, когда судьба свела меня с доктором Фрейзером Мелвилем, он, утирая лицо салфеткой, вышел из душного банкетного зала отеля «Армада». Заметил мой безуспешные попытки дотянуться до списка гостей. Подошел и помог. Невинное стечение обстоятельств: вот он, ученый, с которым можно обсудить историю Бетани. Мы сбежали с приема, решив поужинать в тишине и спокойствии. Я рассказала ему о Бетани. Потом их познакомила. Но быть может, он уже слышал о моей пациентке и подстроил нашу встречу, чтобы на нее выйти?

А может, на банкет его послала любовница, Кристин Йонсдоттир?

Пробегаю глазами список ее публикаций, которые включают столь увлекательные труды, как «Влияние абиотических факторов на эволюцию планктона в кайнозойскую эру», «Биогеографическая седиментология и хемостратиграфия секвенций третьего порядка в пере — отложенных карбонатах», «Восстановление численности известкового планктона после мел-палеогенового вымирания» и «Гранулометрическое распределение форами — нифер в голоценовых планктонных отложениях». Ее научные интересы сформулированы как «фораминиферы и их роль в круговороте углерода, уровень кислотности Мирового океана как ключевой показатель в изучении криптических видов и восстановление экосистем в посткатастрофические периоды». Половину слов я вижу впервые в жизни, и что именно искать, тоже не знаю, поэтому мой следующий шаг, наверное, естественен: распечатав одну из статей Кристин Йонсдоттир (из журнала «Микропалеонтология сегодня») и продравшись сквозь четыре набранные мелким шрифтом страницы с перечислением ловушек, подстерегающих исследователя осадочных пород я решаю взять быка за рога.

Контактные данные исландки я узнаю в два счета благодаря дружелюбному коллеге, ответившему на мой звонок в рейкьявикскую лабораторию. Он сообщает, что доктор Йонсдоттир в данный момент находится в Великобритании. Да, разумеется, он даст мне номер ее мобильного телефона. Просит передать ей привет. Обещаю, что не забуду.

Кристин Йонсдоттир отвечает после четвертого гудка. Связь неважная. Моя собеседница что-то спрашивает по-исландски. Я вежливо приношу свои извинения — не затруднит ли ее переключиться на английский? — и представляюсь: Габриэль Фокс, знакомая Фрейзера Мелвиля.

Увы, удержать инициативу мне не суждено. Акцент Кристин Йонсдоттир мелодичен, голос мягок и полон сожаления.

— Простите, Габриэль. Я знаю, кто вы такая. Фрейзер о вас рассказывал. Мне нечего вам сказать.

— Но я хотела бы выяснить…

В ответ раздается лаконичное:

— Извините, Габриэль. Всего доброго.

Короткие гудки. Кровь бросается мне в лицо. Снова набираю номер — телефон абонента выключен. Такой униженной я не чувствовала себя никогда.

Впрочем, к унижению примешиваются и другие чувства. Потому что какая-то часть моей души, упорно не желающая умирать, тянет меня в те края, вернуться в которые я и не чаяла.

Следующие два дня всецело посвящены досаде, гневу, жалости к себе и самобичеванию. После вечерних возлияний я просыпаюсь, чувствуя себя еще хуже. В одну из ночей я звоню Лили, выслушиваю ее отчет о любовных передрягах, даю ей профессионально-дружеские советы, но о том, что творится со мной, не упоминаю ни словом. Я не готова к таким разговорам. Не готова, потому что слишком самолюбива; слишком самолюбива, потому что я — это я. Знаю: это моя потеря. И Фрида Кало тоже знает. Швыряю в нее парой скомканных носков. Промазываю, отчего бешусь еще сильнее. Больше всего я ненавижу конечно же саму себя.

Когда-то и я была «другой женщиной». Алекс твердил, что его жена не подозревает о нашем романе. Слишком доверчивая, слишком уверенная в своей роли в его жизни, занятая детьми и карьерой, она просто не замечала классических симптомов — задержек на работе, командировок за границу, где заморские временные зоны лжесвидетельствовали в нашу пользу, запах мыла после долгого дня. Однако если бы она что-то заподозрила, позвонила мне, назвала свое имя, я точно знаю, как поступила бы в этом случае.

— Простите, — сказала бы я. — Я знаю, кто вы такая. Мне нечего вам сказать.

И повесила бы трубку.

Бетани по-прежнему лежит в больнице Святого Свитина, под наблюдением врачей. Два санитара дежурят при ней день и ночь. Чтобы не думать о случившемся, работаю сверхурочно — пятеро коллег сидят на больничном. Физик не звонит. Да и с чего бы ему звонить теперь, когда у него есть все: и информация, за которой он охотился, и коллега, которую можно трахать. В Оксмит я приезжаю в семь утра, домой возвращаюсь двенадцать часов спустя, вымотанная до предела. Когда выдается свободная минутка, я сплю. Однажды, будучи не вполне трезвой, поочередно набираю номера физика — все три. Никто не отвечает. Мобильный телефон выключен. Сообщений я не оставляю.

Я чувствую себя всеми покинутой.

Как ни странно, во мне все еще живет крохотная надежда — будто прилипчивый вирус, от которого я никак не могу избавиться. «Считай, что сегодня не было».

Что же он хотел этим сказать?

Звонок застает меня за разгрузкой посудомоечной машины. Голос доктора Шелдон-Грея сух. Мое воображение рисует розовеющую праведным гневом рубашку и трубку у директорского уха.

— Бетани Кролл сбежала, — объявляет он. — Из больницы. Вчера ночью.

Внутри меня резко опускается какой-то поршень. В ответ на мой вопрос раздается слово «похищение».

— То есть кто-то ей помог.

«Считай, что сегодня не было». Перед глазами плывет. Зажмуриваюсь.

Как?

— Неизвестный сообщник застал санитаров врасплох. Келли курила, Майк утверждает, будто ходил в туалет, но на самом деле болтал по телефону. Некто под видом хирурга вошел в палату, разбудил Бетани, надел на нее медицинскую форму — с шапочкой и маской — и вот, пожалуйста: два врача, один из которых — девчонка, просто вышли из больницы и спокойно, не спеша зашагали к парковке. Я видел запись с камеры видеонаблюдения. Бетани даже обернулась и показала палец. Возмутительно! Есть у вас какие-то мысли?

Я в шоке. В то же время в душе поднимается неуместная радость, этакое болезненное ликование. Пусть лучше Бетани будет с ними, с неизвестными альтруистами, а не на конечной станции под названием «Киддап-мэнор». Ужасная ситуация, говорю я боссу. Но я ровным счетом ничего не знаю, и кем может быть сей таинственный похититель — ума не приложу. Разве что такой же безумец, как сама Бетани. Очевидно, мне удается на время усыпить подозрения босса — Шелдон-Грей говорит, что его ждут другие звонки, и вешает трубку, не попрощавшись.

Однако от правосудия так легко не уйти. Десять минут спустя, раздается звонок в дверь. Открываю и вижу молодого мужчину в полицейской форме. Рядом с моей появилась другая, экипированная до зубов машина. Из окна на втором этаже выглядывает миссис Зарнак, одетая в нечто, вероятно, представляющееся ей эротичной ночной рубашкой.

— Я услышала новость по радио! — кричит она с плохо скрытым злорадством. — Та полоумная девчонка из Оксмита, она из ваших, да? Слыхали про побег?

— Даю вам пять минут на сборы, — произносит полицейский. — После чего мы проедем в участок. Заполните кое-какие бумаги, пообщаетесь с одним из следователей, ведущих это дело. Надеюсь, вы не возражаете, мэм.

Почему-то именно это «мэм» заставляет меня осознать всю серьезность происходящего.

«Слетаю в Юго-Восточную Азию… Схватываешь на лету…»

Молодой полицейский застывает в дверях, а я достаю из сумки помаду. Одно дело — врать, не краснея, боссу, а вот если речь заходит о лжесвидетельстве и препятствовании следствию, лучше сто раз подумать, потому что так недолго и за решетку угодить. Глядя в зеркало прихожей, наношу первый слой и проверяю, не остались ли на зубах следы помады. Да, я могла бы поделиться с полицией своими подозрениями насчет бывшего любовника. Но как отразится эта маленькая месть на судьбе Бетани и на судьбах мира, стоящего на пороге метановой катастрофы? Наношу второй слой.

— Готовы, мэм?

Пять минут — это просто так говорят.

А две — разве можно за столь краткий срок принять серьезнейшее решение?

Оказывается, можно.

 

Глава девятая

Есть люди, которые и в относительно юном возрасте производят впечатление умудренных жизнью старцев. Ничто в этом мире их не трогает, ничто не приводит в восторг. Детектив Тревор Кавана, лет тридцати с небольшим, из-за толщины своих ляжек вынужден сидеть с расставленными ногами. Помощь правосудию я оказываю в кабинете с голыми стенами и крошечным цифровым диктофоном, на который записывается наш разговор — в назидание будущим поколениям юристов.

Новость о похищении попала во все утренние программы местного радио. Неужели я не слышала? Нет: в отличие от моей хозяйки, я не слушаю «Доброе утро ФМ» и «Би-би-си Южных Графств» с утра до ночи. Что ж, ради меня детектив Кавана готов изложить основные факты. Девочка-подросток, известная широкой публике под именем «пациентки Б.», несовершеннолетняя преступница, страдающая расстройством психики, была оставлена персоналом больницы на четыре минуты. Прореха в системе, вскрывшаяся в результате этой истории, — отдельный вопрос и будет рассматриваться «соответствующими структурами». В данный же, решающий период следствие располагает записью с камеры видеонаблюдения, на которой некто — предположительно мужчина, возраст неустановлен, — в зеленом комбинезоне хирурга, с марлевой повязкой на лице освобождает Бетани Кролл. То обстоятельство, что девочка покинула больницу с этим «субъектом» без сопротивления, объясняется либо сговором, либо расстроенной психикой беглянки. Нет ли у меня каких-нибудь соображений на этот счет? Кавана мог бы прибавить, что, будучи последним лечащим врачом Бетани, я отчасти виновна в поднявшемся административном переполохе, но эта мысль остается невысказанной и повисает в воздухе.

Руки детектива, лежащие сейчас на столе, — сильные и чистые, как у хирурга-ортопеда. Любой без страха вверил бы им свою жизнь. Признаков борьбы, сообщает он, на месте происшествия не обнаружено, из чего следует вывод: похититель Бетани был ей знаком.

— Позвольте полюбопытствовать — как давно вы… э-э-э… прикованы к… — Показывает кивком.

Откатываюсь на миллиметр назад.

— Один год, десять месяцев и три дня. Это навсегда. Ходить я не могу, если вы на это намекаете. А насчет того, где я была вчера ночью, — говорю я, предвидя следующий вопрос, — скажу сразу: алиби у меня нет. По крайней мере, такого, которое можно проверить. Я провела ночь дома, одна. Только я и мой титановый друг. — Похлопываю колесо.

После чего меня информируют: в оксмитском списке посетителей фигурирует некий доктор Фрейзер Мелвиль. Он неожиданно взял отпуск на работе, уведомив об этом начальство в последний момент. Какие отношения связывают его со мной и с моей бывшей пациенткой? Куда он уехал?

— Мы знакомы, но не скажу, чтобы близко. Насколько мне известно, он уехал в научную командировку.

— Что ж, в стране его действительно нет.

Кавана объявляет это таким тоном, каким делают ставки за покерным столом. Принимая правила игры, делаю каменное лицо.

— Согласитесь, совпадение довольно странное.

— Где он?

— Его имя обнаружено в списке пассажиров, прибывших в Таиланд вчерашним рейсом.

Детектив следит за моей реакцией, поэтому я стараюсь не показать, как ошеломила меня эта новость. В моей голове идет лихорадочная работа. Если Бетани исчезла сегодня утром, Фрейзер Мелвиль похитителем быть не может — в то время он был уже в Таиланде. Кто же тогда ее увез? Возможно ли, что он сказал правду и сейчас действительно фотографирует пейзажи в Юго-Восточной Азии? За пять дней до метановой катастрофы?

«Сегодня — не было». И Кристин Йонсдоттир тоже не было. Я стисну зубы и сыграю свою роль. Только не ради нее.

— Так вы говорите, доктор Мелвиль — ваш знакомый? Не слишком близкий? По словам доктора Шелдон-Грея, вы встретились здесь, в Хедпорте, на благотворительном приеме, с которого ушли вместе, не дождавшись ни шведского стола, ни лотереи.

Теперь понятно, куда он клонит.

— Не люблю шведские столы, у меня от них всегда несварение желудка. И я никогда ничего не выигрываю. Доктора Мелвиля заинтересовал случай Бетани.

— И вы подробно его описали?

— Врачебной тайны я не нарушила, если вы это имели в виду. — Строго говоря, это не совсем правда. — Они и виделись-то всего один раз. По моей инициативе. Он говорил, что хочет поддержать ее интерес к естественным наукам. Я и понятия не имела, к чему это приведет.

Актриса из меня неважная — как показал эпизод с теологически озабоченной Пенни. И все же я делаю сокрушенное лицо и заверяю детектива Кавану, что отвечу на любые — да-да, любые — вопросы. Все что угодно, лишь бы разыскать Бетани.

А известно ли вам, что доктор Мелвиль принимал болезненные фантазии вашей пациентки всерьез? И даже списался с рядом ученых, к немалой тревоге своего начальства?

Пристыженно киваю в ответ. Да, и я виню себя в том, что проглядела тот момент, когда интерес физика к идеям Бетани приобрел нездоровую окраску. Особенно в свете того, что моя предшественница, Джой Маккоуни, угодила в ту же… поискав нужное слово, заканчиваю:…ловушку.

— У Бетани дар убеждать людей, — настойчиво говорю я. — Ее бред заразителен. С такими пациентами невольно срастаешься, иногда — чересчур. — Опускаю глаза долу и выдерживаю приличную паузу. Ощущение такое, будто нас обоих посадили под стеклянный колпак. — По мнению доктора Шелдон-Грея, эту ошибку совершила и я. — Кавана заинтересованно вскидывается. — Хотя сама я склонна не согласиться.

Такого поворота следователь предвидеть никак не мог. Даю ему время осмыслить поток моих откровений, мое горячее желание помочь следствию раскрыть тайну беглого физика.

— Доктор Мелвиль переживает сейчас не самый легкий период в своей жизни, — после некоторой заминки продолжаю я. — Хотя он старается этого не показывать, недавняя смерть матери стала для него тяжелым испытанием, выбила почву у него из-под ног. А мы, психологи, замечаем далеко не все и не всегда. И способны проглядеть даже очевидные вещи.

— А чем вы объясняете столь поспешный отъезд причем буквально за день до похищения Бетани? Скажете, совпадение?

— Ну, удивительного тут ничего нет. Ему давно пора было сменить обстановку. Он поговаривал о том, чтобы съездить в командировку. Его мать умерла, с работы его попросили, а тут еще Бетани запудрила ему мозги… Я и сама ему говорила: «Ради бога, поезжай». И рада, что он внял моему совету.

— В таком случае вам, вероятно, известна и цель его поездки в Таиланд? Этой научной командировки?

Сосредоточенно изучаю стол. Дерево, но не настоящее, а ламинат. Фотография, Перенесенная на пластик. Подделка столь убедительна, что впору плакать. Детектив нетерпеливо ерзает. Люди действия не любят сидячей работы.

— Мне неловко об этом говорить. Но я догадываюсь о… склонностях Фрейзера и боюсь, «научная командировка» — не более чем эвфемизм. — Брови детектива ползут на лоб. Я упиваюсь своей маленькой местью. — Ваше поприще — криминал, мое — человеческая душа, — продолжаю я. — И вы, и я имеем дело с болезненными мотивами. Лично мне не нравится многое из того, что я вижу в человеческой природе. Однако закрывать глаза тоже нельзя.

— Не могли бы вы прояснить вашу мысль, мисс Фокс?

— Бросьте. Наверняка вы все уже поняли.

Детектив выпячивает подбородок: карты на стол.

— Ладно. Фрейзер Мелвиль — одинокий мужчина, немолодой, неженатый, не слишком привлекательный и недавно переживший большое горе.

— У миссис Зарнак, вашей хозяйки, сложилось впечатление, что…

Рассмеявшись, качаю головой:

— У бедняжки буйная фантазия, склонность к романтике и слишком много досуга. Миссис Зарнак — преданная подписчица журнала «Настоящая жизнь». Который, как вы знаете, специализируется на историях из жизни больных и убогих, преодолевших непреодолимые препятствия и нашедших любовь до гроба. Жаль, но придется ее разочаровать. Вы что, всерьез полагаете, будто у меня может быть какая-то любовная жизнь?

Похоже, этот довод заставил его призадуматься.

— Доктор Мелвиль был женат, — говорит он предостерегающим тоном, как будто я пытаюсь выкинуть некий, как он выразился бы, «фокус».

— На лесбиянке. Можете проверить.

Любопытно, но ожидаемо — на этом его вопросы иссякают. В наступившей тишине мы синхронно представляем Фрейзера Мелвиля в бангкокском баре, где он угощает смазливого мальчонку каким-нибудь приторным коктейлем. Интересно, Кавана тоже видит цветок жасмина в волосах малолетнего жреца любви? Печаль в раскосых глазах? Я делаю скорбное лицо, и мы позволяем себе понимающе приподнять уголки губ, молчаливо соглашаясь: да, у всех свои слабости, но мы такие вещи не одобряем. Может статься, мы оба сожалеем, что в кругу моих знакомых есть такой человек, как Фрейзер Мелвиль, хотя, с другой стороны, инвалиду, конечно, выбирать не приходится. Детектив пожимает плечами, отгоняя навеянное нашим тайским видением брезгливое чувство.

— А отец Бетани? — перевожу я разговор. — Полагаю, ему сообщили о травме. Он-то ведь знал, что она лежит в больнице?

Детектив Кавана разглядывает свои ладони с таким видом, словно перед ним высшие существа, с которыми он должен посоветоваться.

— Доктор Шелдон-Грей рассказал мне о вашем необычном визите к Леонарду Кроллу. — Кавана выжидающе замолкает, но я снова с головой погрузилась в созерцание узоров на ламинате. — Так вот, у преподобного отца есть алиби. Но давайте лучше поговорим о вашей встрече. Вы ко всем родителям наведываетесь? Вот так, инкогнито?

— Нет.

— Что же вас побудило на этот раз?

— Бетани Кролл — далеко необычная пациентка. Наверное, я надеялась, что с помощью ее отца мне удастся найти ключик к ее выздоровлению.

Детектив снова изучает ладони. Такие руки легко представить сжимающими гирю в спортзале.

— И как, удалось?

Тут он бросает на меня испытующий взгляд. Наши глаза встречаются. Краска стыда, поднимающаяся от груди к горящим щекам, на этот раз неподдельна — свидетельство моего полного, сокрушительного поражения.

— Нет. Не удалось.

Дома меня ждет письмо — среди россыпи рекламных листков и прочей макулатуры на коврике лежит конверт с надписью: «Региональное управление». Того, что в нем написано, можно было ожидать, но я все же чувствую укол оскорбленной профессиональной гордости, читая ровные уклончивые параграфы за авторством управляющей по персоналу мисс Стефани Бактон. Похоже на школьные характеристики, которые когда-то составляли сестры: «Габриэль — одаренная ученица, но склонна усложнять себе жизнь». История повторяется? Может, я снова натворила бед?

Похоже, что так.

Меня отстранили от занимаемой должности. С немедленным эффектом.

Негодование вскоре перерастает в ярость. Окажись эта мисс Стефани Бактон сейчас здесь, она бы познакомилась с моим «громовым яйцом». Близко познакомилась.

Швыряю письмо в мусор. Еду на кухню, плещу в лицо холодной водой. Минуту спустя я с большим, чем обычно, остервенением выбрасываю и остальную корреспонденцию. И вдруг вижу открытку. Чудо, что я ее вообще заметила. Никто из моих знакомых открыток не пишет: этот обычай канул в Лету вместе с двоюродными бабушками, кружевными салфеточками и кофейными термосами. Но вот он — красочный прямоугольник с изображением Эдинбургского замка. На переднем плане стоит волынщик с комично надутыми щеками и волосатыми коленками, гордо выглядывающими из-под килта. Переворачиваю открытку. На обороте — знакомый почерк. Почерк, который я впервые увидела в своем кабинете, на адресованном Джой Маккоуни прощальном послании.

«Салют, Немочь!

Боюсь, второпях я даже не попрощалась с тобой толком. Не переживай. Со мной все в порядке.

С электрическим приветом,

Пациентка Б.».

Случается, инстинкт заставляет тебя резко свернуть. Не успеешь моргнуть, а дело сделано, и перед тобой предстает изменившаяся до неузнаваемости карта мира: новые, незнакомые дороги, от которых, возможно, зависит твоя жизнь.

Доверившись инстинкту, еду в полицейский участок. Вручив открытку дежурному офицеру, следующие полчаса я провожу в тесной кабинке, украшенной постерами с графиками преступности и номерами «горячих линий». Детектив Кавана встречает новость без малейшей радости и даже, пожалуй, с неудовольствием, которое граничит с грубостью. Открытка, отправленная Бетани из Эдинбурга, только «мешает ходу расследования», заявляет он с суровым видом. «Скорее всего, это попытка сбить полицию со следа».

— С вашей профессией недоверие вас, должно быть, в крови, — говорю я.

— Вы уверены, что почерк принадлежит Бетани?

— Абсолютно. Хотите, устройте экспертизу.

В ответ — испепеляющий взгляд: видимо, графологи уже трудятся вовсю.

— Она когда-нибудь упоминала друзей или родственников в Шотландии?

— У таких детей нет ни друзей, ни родственников. И о Шотландии она ни разу не заикалась.

— По-вашему, это закодированное послание?

Объясняю, что «электрический привет» — шутливый намек на электрошоковую терапию, а «Немочь» — прозвище, которое, с типичным для нее дурным вкусом, она придумала для меня. Кто такая «пациентка Б.», объяснять, надеюсь, не нужно. В остальном же никаких кодов нет. Скажите, чем я могу помочь?

Кавана вздыхает:

— Поезжайте домой и ждите. Если она опять с вами свяжется, позвоните по этому номеру. — Вручает мне визитку. — А если по каким-то причинам вам понадобится уехать из Хедпорта, предупредите меня заранее и сообщите, где вас искать. Если она объявится, вас могут срочно вызвать.

За дверью в мою квартиру звонит телефон. Ответить я не успеваю, но это уже десятый пропущенный звонок, все с одного номера, из чего можно заключить: чье-то больное воображение разыгралось не на шутку. Но чье? Не проходит и минуты, как звонят снова. Джой, вне себя от тревоги. Узнала о похищении Бетани. Вернее, о «побеге», как называет его она.

— Если это ваших рук дело, знайте: вы сами не догадываетесь, что натворили. Я же вас предупреждала!

— Я тут ни при чем.

— Неужели вы не понимаете: теперь весь мир в опасности? Неужто до вас не дошло? — Ее волнение почти осязаемо. — Когда-то и я была такой же наивной. Не верила в людское зло. А теперь верю. Дай ей волю, она уничтожит всю планету. — Упорство, с которым Джой цепляется за абстрактное понятие, лишь бы исключить любую случайность, вызывает во мне скучающее сочувствие. Вот только я ничем не могу ей помочь. — Если вы знаете, где она прячется…

— К сожалению, нет, — раздраженно обрываю я. — Вынуждена вас разочаровать.

На том конце слышен мужской голос, который сердито ее увещевает. В следующую секунду раздается вопль Джой: «Пусти!» — потом какое-то громыхание, как будто телефон уронили на пол. Я все еще слышу ее бешеные крики.

— Алло? — говорит мужчина. Муж. — С кем я разговариваю?

— Я Габриэль Фокс. Мы виделись в ресторане.

— О боже. Я должен перед вами извиниться за свою жену. Эти ее лекарства…

На прощание желаю ему удачи. Она ему будет ой как нужна.

После того как моя жизнь полетела кувырком вместе с машиной, во мне возникла уверенность, что теперь мои мысли будут вечно вращаться вокруг последствий травмы, что никакой внешний фактор не сдвинет меня с позиции вынужденного солипсизма, и эта утомительная поглощенность собой будет тянуться, нудно, нескончаемо, будто тихий звон в ушах, до умопомрачения, пока я не умру. И каждое божие утро я буду просыпаться с сознанием, что моя жизнь кончена. Теперь же…

Меня подхватил поток времени. Волна абсурда несет меня с такой скоростью, что иногда я на целые минуты забываю о том, в какую развалину превратилась, а вспомнив, никого не виню. В тот миг, когда мои приготовления ко сну прерывает писк мобильного телефона, я уже знаю, что подсознательно этого ждала. Номер, с которого пришло сообщение, не определился.

«СТАНЦИЯ ТОРНХИЛЛ ПАРКОВКА ЗАВТРА УТРОМ ДЕСЯТЬ НОЛЬ-НОЛЬ. НИ СЛОВА ПОЛИЦИИ. ВВГ».

Кто этот «ВВГ»? Усталая, встревоженная, но странно окрыленная, собираю большой чемодан: одежда, косметика, зубная щетка, всякие медицинские и колясочные принадлежности, обезболивающее, шампунь. Наверное, я сошла с ума.

Я даже не пытаюсь остановиться.

Если звучит голос крови, логике остается помалкивать. Зато надежда пусть говорит. Столь яростных велений сердца я не чувствовала уже давно.

Наконец я засыпаю, и мне снятся кружащие в воздухе черные птицы.