Вознесение

Дженсен Лиз

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

 

 

Глава пятнадцатая

В дорожной сутолоке Норфолка мы заурядны, а значит — невидимы: серый «ниссан-гибрид», в котором средних лет мужчина, не превышая дозволенной скорости, по не слишком живописному шоссе везет свое маленькое псевдосемейство в Лондон. Слева от нас тянется хмурое стальное море; справа — однообразие голых полей, среди которых нет-нет да мелькнет случайный островок урбанизма: промзона, кемпинг, офисный городок или придорожная забегаловка с рекламой кофе, хот-догов, кока-колы и беспроводного Интернета. Навигатор, которому я задала условие избегать главных трасс, доведет нас до Ярмута, потом направит вдоль побережья — через Лоустофт, Олдборо и Феликстоу, а затем, параллельно устью Темзы, — на запад, к Олимпийскому стадиону. Как пройдет наше спонтанное путешествие на деле — предсказать невозможно, поскольку фактор неизвестности в лице малолетней психопатки способен сорвать любой план. Пока она послушно играет свою роль. Когда Фрейзер Мелвиль заехал на заправку — запастись провизией и, по настоянию Бетани, огромным пакетом попкорна, — она проскользнула в туалет с пригоршней тюбиков и вынырнула в обличье размалеванной готической стервы. Ни на нее, ни на нас осо бого внимания никто не обратил. И все же доверять ей нельзя. Вот она — разлеглась на заднем сиденье в россыпи взорванных зерен, стреляет глазами по сторонам, вертит головой в жутковатом шлеме щетины — цепной зверь, который ждет своего часа. Время от времени она писклявым голоском Мардж Симпсон читает надписи на рекламных щитах: «Нужен кредит? Звоните по номеру 0870-101101! Горячие завтраки! Ешь сколько влезет!» За исключением этих тирад путешествие проходит в молчании. Каждый из нас блуждает в своих мыслях.

Мои — тревожны. Я опускаю стекло, и в ноздри тут же ударяет зловоние — как будто луна ненароком сгнила и над океаном разносится ее смрадное дыхание, которое некстати напоминает мне, что остров — тюрьма. Если случится чудо и мы доберемся-таки до надежного убежища — что нас там ждет? Какое существование уготовано мне в душном, затопленном, разоренном мире, с разрушенными коммуникациями, нехваткой ресурсов и отсутствием легких способов добывать пищу? Придется ли нам грабить супермаркеты, чтобы разжиться водой в бутылках, сахаром и рыбными консервами? Сажать капусту? А если нам понадобится оружие, кто из него будет стрелять и в кого? Ясно одно: если я в чем-то и уверена, так это в том, что катастрофы не будет. А если она случится, то мы все умрем, быстро и безболезненно. Просто нажмем на внутреннюю кнопку «стереть» и мгновенно прекратим свое существование. Раньше мысль о смерти меня не пугала — наверное, потому, что я уже целовалась с костлявой. Теперь же, когда за пирамидами облаков маячит призрак угрозы, я вдруг понимаю: возобновить это знакомство я не готова. Хотя бы потому, что, как любой нормальный человек, боюсь боли.

Что за люди живут в этих экообщинах? — спрашиваю я полушепотом. Все мои попытки мысленно нарисовать подобное место сводятся к тому, что перед глазами встают фотографии из журналов: ряды горбатых, облепленных солнечными панелями домишек; вьющиеся растения на внутренних стенах; ветряки; засеянные пенькой и свеклой поля; пруд, в котором разводят рыбу; чумазые малыши в резиновых сапожках. Это плюс усвоенное из лекции Модака о незавидных перспективах гомо сапиенс как вида — вот и все мои скудные познания.

— Фермеры, доктора, инженеры, — отвечает Фрейзер Мелвиль, не сводя глаз с дороги. Счастливчик: ему есть чем занять голову. — Нужные люди.

— Физики, палеонтологи, старые хрычи-пессимисты, климатологи-педерасты, психологи-неудачники, — подхватывает Бетани. — И тинейджеры. На развод.

Наверное, после этой реплики я должна бы плакать, но меня почему-то разбирает смех. Чуточку истеричный, но все же.

— Я как-то побывал в одной из таких общин. В Канаде, — говорит Фрейзер Мелвиль. — Там приходится полностью перестраивать мышление. Изменять весь ход своих мыслей.

— В какую сторону? В плохую или хорошую?

Физик пожимает плечами:

— В правильную. — И, взглянув на экран навигатора, добавляет: — До стадиона осталось два часа.

Напряженно-сосредоточенное, его лицо похоже на маску.

— Производственная травма? — вопрошает Мардж Симпсон. — Какая вам положена компенсация? Обращайтесь к нашим специалистам! «Профи-консалт» — новое слово в финансовом планировании!

Какое-то время назад звонил Нед. Мы договорились, что встретимся в центре стадиона, а пока будем держать связь по телефону. Он посоветовал следить за новостями и быть начеку: если имя Бетани свяжут с готовящимися событиями, дело может принять скверный оборот.

Можно подумать, сейчас у нас все в порядке.

Когда я очнулась после аварии, в моей жизни воцарился принцип: «день прошел, и слава богу». Правда, бывало, что счет шел не на дни, а на минуты, а если боль становилась невыносимой — на отрезки секунд по десять. Лекарства помогали, но остальное зависело от моего некогда презираемого умения обманывать себя. Теперь, когда обозримое будущее съежилось до нескольких часов, этот принцип снова обрел актуальность. Во время войны в бомбоубежищах творились настоящие оргии. И теперь я с кристальной ясностью понимаю почему.

Мы въехали в джунгли дешевых многоэтажек, закусочных и автосвалок, погребенных под остовами разобранных на запчасти машин. Я снова приоткрываю окно. Бетани вопит «Офигела?», а Фрейзер Мелвиль протестующе кашляет. У вони появился новый оттенок — ржавчины. Сдерживая вулканический рвотный позыв, жму на кнопку стеклоподъемника и думаю, что отсюда начинается новая, неизведанная территория сознания.

Надо бы попросить бейджик.

С каждым километром запах становится все сильнее. Почему — выясняется, когда в одиннадцать часов мы включаем телевизор. В Британии, Скандинавии и Северной Европе побережья завалены разлагающимися трупиками медуз. На снимках из космоса видно, как они тучами наплывают на сушу. Кадры с земли показывают плавучие армады, собравшиеся вокруг берегов студенистыми концентрическими кругами — как будто некий безумный великан решил украсить пляжи гирляндами из пузырчатой пленки. Фрейзер Мелвиль стискивает руль.

— Почуяли неладное, — говорит он.

Через пару минут дорога выводит нас к берегу, и нам представляется шанс увидеть это зрелище наяву. Освещенный осколком солнца, пляж блестит и переливается. Какое-то время мы немо взираем на сияющую потусторонним светом склизкую массу. Затем физик показывает на небо, где кружит черная стая. Вскоре птиц собирается столько, что они заслоняют полнеба.

— Тоже решили убраться, пока не поздно.

Куда? — спрашиваю я. — Ну куда они могут лететь?

— Туда же, куда и мы, — отзывается тихий, надтреснутый голос. С заднего сиденья доносится издевательский хохот. Оборачиваюсь. Карандашные обводы вокруг ее глаз потекли. Металлический кружок — имитация пирсинга, — который она прилепила над верхней губой, отклеился и вот-вот упадет, а черная помада поблекла, и губы Бетани приобрели мертвенно-серый оттенок киношных зомби.

В следующем репортаже говорится о странностях в поведении дельфинов и птиц вдоль восточного побережья Британии и дальше, в водах Ла-Манша. Изображение Британских островов разрастается, и теперь на карте виден весь регион вокруг Северного моря. Серия интерактивных диаграмм показывает направление массового бегства животных — от берегов Норвегии. Местные биологи не исключают, что миграция как-то связана с «Погребенной надеждой». Бетани, которая слушает со скучающим видом, протяжно зевает и с клацаньем закрывает рот.

— Между тем Хэриш Модак, ученый-эколог, чья группа признала ответственность за утренние геохудожества, пригласил журналистов на пресс-конференцию — сегодня, в час дня, — пообещав раскрыть причины, побудившие его привлечь внимание общественности к деятельности концерна «Траксорак».

Пытаюсь представить эту картину — Хэриш, Нед и Кристин на сцене гостиничного конференц-зала, перед толпой слетевшихся со всего мира журналистов. Вспышки фотокамер, гроздья направленных на них микрофонов. И то, что за этим споследует: дорожное безумие, рев клаксонов, драки, мародерство, грубое, жестокое бегство. На окраине Лоустофта физик тормозит перед светофором, а я смотрю в окно и представляю разруху и хаос. Женщина, что вытаскивает из багажника тяжелые пакеты, и пухлая девчушка в фиолетовой футболке с надписью «Крутая стерва», с массой тугих косичек на голове; мужчина в костюме, который брезгливо соскребает с подошвы прилипшую жвачку; девушка в окне парикмахерской, листающая модный журнал тщательно наманикюренными пальцами; персонал вон того автосалона, обещающего невероятно выгодные кредиты на один год… Перекормленный ребенок из Лоустофта в футболке с надписью «Крутая стерва» не увеличивает славу человеческого рода. Но и не умаляет. Она просто живет, не претендуя ни на что, кроме права быть собой. Как и я, когда сижу в машине, потягиваю минеральную воду и старательно себя пугаю. Новости сменил очередной прогноз погоды. Выезжаем из города. Пролившись над Шотландией, грозовые тучи стремительно движутся на юг. Пока идет реклама — страхование жизни, клиники для похудения, — небо мрачнеет, отравленный воздух наполняется неживым холодом, и на меня накатывает удушье. Ощущение такое, будто мы провалились на дно зловонной ямы.

— Останови, пожалуйста, — говорю я, сжав бедро физика. — Меня сейчас самым неромантичным образом стошнит.

Считается, что к определенному возрасту женщины утрачивают интерес к безделушкам, сувенирам и прочему сентиментальному хламу. Как выяснилось, я до этой стадии еще не доросла, потому что в суматохе перед отъездом я забыла свою любимую книгу о Фриде Кало, и теперь, когда содержимое моего желудка отправилось за окно, а мое чувство собственного достоинства кое-как восстановлено, мысль о том, что она осталась лежать там, на столе в норфолкском доме, не дает мне покоя. Такое чувство, будто я предала близкое мне существо и никогда не смогу искупить свою вину. В надежде утихомирить расцветающую пышным цветом паранойю рассматриваю самый утешительный из доступных мне объектов: скулу, которую мне нравится покусывать, когда мы занимаемся любовью. Мужественный нос. Отросшую щетину цвета окисленной почвы. Он вытер мне рот, он дал мне попить, он обнял меня и целовал мое лицо, ничуть не смущаясь тем фактом, что меня только что вырвало. Возвращаю ладонь на законное место — на его ногу, — и он накрывает ее своей. Меня переполняет благодарность. Страх все равно находит лазейку и возвращается с новой силой. Жаль, сейчас не время для эскапистских фантазий: в другой ситуации я перенесла бы нас на берег реки. Была бы поздняя весна: стрекозы, лодки, длинные, ленивые нити водорослей. Маки и лютики на лугу позади нас.

Может, телепатии между нами хватит, чтобы невысказанное могло таким и остаться.

— Назови первую реку, какая придет в голову.

Он натянуто улыбается:

— Нил.

«Ответ неверный. Мы все умрем».

— А чем тебе Северн не угодил?

— Да ничем. Просто мне вспомнился Нил. Теперь моя очередь пороть чушь. Назови озеро.

— Титикака.

— Не угадала. Озеро Пауэлл. Которое, как известно, расположено на границе между Ютой и Аризоной.

Мне — не известно. Первый раз о нем слышу. «Ну вот, теперь нам точно конец».

— Наверняка люди и раньше думали, что грядет Армаггедон, — говорю я с напускной беспечностью в голосе. — Вспомни Карфаген. Великую чуму. Лиссабонское землетрясение в тысяча семьсот каком-то. Хиросиму.

Всемирный потоп. Положивший начало всем движениям за выживание. Наглядный урок предусмотрительности. — Его голос звучит так же фальшиво, как мой. Он мне подыгрывает. Хорошо это или плохо? — Исаак Ньютон считал, что конец света наступит в 2060 году. Когда мы говорим «конец света», то подразумеваем наш свет, наш мир. — Да, он следит за голосом. Делает вид, что все в порядке. Впрочем, как и у меня, у него тоже выходит неубедительно. — Мир, каким мы его знаем. С точки зрения геологии ничего из ряда вон выходящего не произойдет. Одна эра закончится, биосферу полихорадит, а потом наступит новая эра.

— Царство Антихриста, — выплевывает Бетани. — Владычество зверя.

Гроза начинается с перестука капель на ветровом стекле и с ледяного порыва, насыщенного зловещим органическим смрадом — набросившиеся на протеины энзимы, рыбьи потроха, водоросли, ил, морская трава. Из-за горизонта надвигаются свинцовые тучи. Море подернулось нервной зыбью; вдали небо вспарывает бело-желтая молния, очертив контуры радиовышек, телеграфных столбов и призрачные скелеты деревьев. Через несколько секунд раздается раскатистый грохот. Мы где-то на севере Феликстоу, в спальном районе, вдоль улиц которого растут стриженые платаны — будто кулаки артритика. До Лондона еще километров сто с лишним. Дождевые капли щелкают в ветровое стекло, стекают по сторонам. Открыв окно, Бетани высовывает голову, вдыхает густую вонь, которая тут же забирается в машину, будто живое существо.

— Я чую электричество! — кричит она, задрав голову к небу. — Эй! Поддай-ка жару!

— Закрой окно! — рычит Фрейзер Мелвиль.

Не обращая на него внимания, Бетани начинает раскачиваться, громко мыча с открытым ртом — будто младенец, решивший проверить свой голос на пригодность к будущим ссорам: эксперимент по производству шума.

Гроза ее возбуждает, — говорю я, вспомнив Оксмит. — Давай припаркуемся и попробуем ее успокоить.

Смрад почти осязаем. Я чувствую его мерзкий вкус. Обернувшись, вижу в глазах Бетани мрачный огонь, как будто она смотрит видимое ей одной экстремальное шоу. В следующий миг она снова высовывается в окно и кричит в пелену дождя:

— И сделается шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра! И сделается электричество! И вознесены будут праведники в сретение Господу на воздухе!

— Эй, Бетани! Закрой окно! Некоторые, между прочим, пытаются тут машину вести! — взрывается физик.

Струйка пота ползет по его щеке, стекает под воротник рубашки. Оборачиваюсь. Наша подопечная сражается с защелкой ремня безопасности.

— На обочину, быстро! Бетани, не волнуйся. Все будет в порядке.

Может быть. Но только не для нее. Выдернув ремень, она распахивает дверцу и с победным воплем вываливается наружу.

Фрейзер Мелвиль выворачивает руль; машина летит к тротуару и, взобравшись одним боком на бордюр, застывает. Наверное, я кричала, потому что мой рот широко разинут. В открытую заднюю дверцу хлещет дождь, по сиденью растекаются темные пятна. Из шарахающихся от нас машин несутся яростные гудки. Никаких признаков Бетани. И тут, в боковом зеркале, я вижу силуэт, и что-то стискивает мне горло. Раскинув руки, она лежит на тротуаре позади нас и не шевелится.

Четко, с анатомической ясностью я вижу ее сломанный хребет. Вижу треснувший позвонок. В грудном отделе. Третий. Может, четвертый. Мой давний кошмар стремительно обретает плоть. Сердце захлебывается кровью.

В следующий миг Бетани как ни в чем не бывало вскакивает на ноги и проносится мимо нас. Фигурка в развевающейся черной футболке перебегает улицу и, повернув налево, исчезает в каком-то переулке. В первые секунды я ничего не соображаю от облегчения. Потом тупо раздумываю: позвонил кто-нибудь в полицию или нет? И если нет — наверное, в данных обстоятельствах это и к лучшему? Прямо перед нами небо расчерчивает раздвоенная молния, и тут же, без всякой паузы, раздается оглушительный грохот. Мы в самом центре грозы.

— Я за ней, — бормочет Фрейзер Мелвиль перед тем, как распахнуть дверцу навстречу новому шквалу гудков. Секунда, и его уже нет. Кричу ему вслед, но физик растворился в грозовой мгле.

В распахнутую заднюю дверцу по-прежнему хлещет дождь. Сиденье залито водой. Дотянувшись до приборной доски, включаю аварийную сигнализацию. Какой-то парень, обругав меня на урду, поддает газу и уносится прочь. Кресло мне не достать, а без него я беспомощна, даже заднюю дверцу закрыть не могу. Влажный воздух клубится, как зловонное варево. В левом окне виднеется почти неразличимая черная фигурка. Сзади бежит физик. Они успели свернуть на другую улицу — ряды платанов по обе стороны, троица шлепающих по лужам малышей. Под навесом у одного из домов чинит машину светловолосый мужчина — наверное, отец ребятишек. Выпрямившись, блондин смотрит на летящего на всех парах бритоголового подростка в готическом прикиде, за которым с дикими воплями мчится высокий дядька в промокшей насквозь рубашке.

И вдруг я вижу цель, к которой стремится Бетани. В этом есть своя жуткая логика.

Дорога упирается в пустырь, в центре которого торчит высоковольтная вышка высотой с восьмиэтажное здание.

Опускаю стекло и жму на клаксон до тех пор, пока блондин не оборачивается. На вид ему лет тридцать. Над воротом испачканной маслом футболки видны волоски на груди.

Пожалуйста, подойдите! Мне нужна ваша помощь! — зову я, пытаясь перекричать вой ветра. Он сердито ко сится сначала на меня, потом на бегунов, которые уже на полпути к башне, и окликает детей на каком-то — похоже, славянском — языке. Они пропускают его слова мимо ушей. Он повторяет, уже строже, и малыши бегут в дом. Очередная вспышка рассекает небо пополам. Жестами пытаюсь объяснить, что не могу ходить, и улыбаюсь с отчаянием загнанного в угол животного. Наконец он, пригнувшись, нехотя ныряет в дождь и подбегает к машине. Новый раскат грома распадается на серию отдельных ударов — будто кто-то швыряет в стену посуду.

— Проблема какая-нибудь? — кричит он сквозь затихающее эхо.

— Мое кресло в багажнике! Я не могу ходить! Мне нужна ваша помощь! — Приблизившись, он скептически рассматривает мои ноги. — Я парализована, — настаиваю я. — Я не могу передвигаться. Иначе не просила бы вашей помощи.

Крестик на шее. Светлые, недоверчивые глаза.

— Понимаете, наша дочь — она будто с ума сошла. Она наркоманка, мы везем ее в клинику. Мы думали, сегодня она в порядке. Но она где-то раздобыла дозу и теперь хочет покончить с собой. — Он выглядит настороженным. — Она сидит на игле, понимаете? Мы чуть в аварию не попали.

Дождь хлещет по лицу, по плечам, стекает на колени.

— У нас спокойный район, — говорит блондин. Узнаю акцент: русский. — В полицию звоните. Это по их части.

Под прилипшей к телу футболкой перекатываются мощные, твердые мускулы — не тренажерные, а настоящие, рабоче-крестьянские. Мне срочно, позарез нужно их позаимствовать. Вспышка зарницы превращает его лицо в моментальный снимок. И снова грохочет — с оттяжкой, будто кто-то рвет толстый брезент.

— Они не успеют. Прошу вас, садитесь за руль. Ее нужно остановить. Она опасна.

Русский поджимает губы и, поиграв желваками, стискивает зубы. Внезапно на меня накатывают усталость, голод и — безумный гнев.

— Слушайте, вы!.. — ору я в его тупую, упрямую физиономию.

— Эй, миссис! Полегче!

— Моя дочь сейчас влезет на эту железяку и поджарит себя! А вы тут стоите как истукан! Ее надо остановить. Ну же! Садитесь за руль. Ключ в замке зажигания. Господи, да поезжайте же!

До подножия башни мы добираемся в тот самый момент, когда на нее с разбегу бросается Бетани. Русский останавливается и выпрыгивает из машины, не выключив мотор. Дворники елозят по запотевшему стеклу. Напрягаю зрение. Бетани обхватывает опорную стойку, задирает голову и, прикинув высоту, начинает с ловкостью насекомого взбираться вверх. Фрейзер Мелвиль что-то выкрикивает на бегу.

— Помогите ему! — кричу я в спину русскому, который несется за физиком.

Бесстрашная Бетани уже в пяти метрах от земли — балансирует на нижней перекладине и, вытянувшись в струнку, пытается дотянуться до следующей. Ветер мотает черную фигурку из стороны в сторону. Глядя, как она оскальзывается на мокром металле, я проклинаю свои бесполезные ноги.

Фрейзер Мелвиль сворачивает к центральной опоре, подпрыгивает с разбегу и повисает, ухватившись одной рукой за поперечную балку. Секунду он растерянно болтается в воздухе, затем подтягивается и, осторожно переступая, движется в сторону Бетани, которая уже оставила сбои попытки и сидит, съежившись в комочек. Сквозь шум дождя до меня доносится ее вопль: «Пошел на…!» Фрейзер Мелвиль жестом показывает русскому, чтобы тот встал прямо под нахохлившейся фигуркой — надеется ее как-то спустить? Стоит физику подобраться поближе, Бетани выбрасывает руку и вцепляется ему в лицо. Он вскрикивает, хватает ее за предплечье, тянет, но ее ноги сцеплены под перекладиной так, что не оторвать.

— Один он не справится! — кричу я русскому, хотя прекрасно понимаю, что услышать меня он не может.

Еще пару минут блондин топчется на месте. Наконец, решившись, обхватывает ближайшую стойку и начинает взбираться. Оскальзывается раз, два, потом приноравливается. Бетани сидит к нему спиной и не видит его приближения. Физик не выпускает ее руки, хотя сам с трудом удерживает равновесие. Подобравшись вплотную, русский хватает Бетани за правую ногу. Она вопит, пытается его пнуть, однако тот, не обращая внимания, понемногу отжимает ее ногу от перекладины. Теперь ее держат двое, с обеих сторон, а она сопротивляется изо всех сил и визжит как резаная. Мужчины что-то орут в ответ. Первым теряет равновесие физик, но Бетани он так и не отпускает. С другой стороны ее крепко держит русский.

Еще мгновение три сцепившихся в клубок тела обреченно висят над пустотой, а затем, не прекращая борьбы, отрываются от узкой полоски в пяти метрах над землей и летят вниз.

Дыхание Бетани понемногу выровнялось. Через весь лоб тянется глубокая рана, сквозь грязные бинты на руках сочится кровь. Лицо Фрейзера Мелвиля, измазанное в крови и ржавчине, украшает длинная царапина. Неудачно приземлившийся русский приволакивает ногу. Вся троица промокла насквозь, а дождь и не думает утихать. Обе задние дверцы распахнуты настежь. Русский прижимает Бетани к сиденью, в то время как физик стягивает ей запястья за спиной шарфом, который нашелся у меня в сумке.

Когда-то этот шарф принадлежал моей матери. «Она купила его в “Либерти”», — вспоминаю я, и от этой посторонней, случайной мысли на меня вдруг накатывает безумная тоска, и кажется, что мама здесь, с нами — смотрит на меня с ужасом и тревогой.

— Будет пожар, — хрипит Бетани. Ее глаза в черных потеках устремлены на русского, но взгляд их то и дело уплывает в сторону. Дышит она как-то странно. — Слышите? Мы все утонем. Будет огромная волна. Море вспыхнет. Все умрут. Вы тоже.

— Не знаю, как вас и благодарить, — говорит Фрейзер Мелвиль, протягивая русскому пачку банкнот. Тот смотрит на деньги, кивает и сует их в задний карман:

— Да ладно, старик. Все путем.

Из раны на его локте хлещет кровь.

— Никакой он мне не отец, — выдавливает Бетани. Проводит рукой по лбу и завороженно смотрит на побагровевшую ладонь. — И она мне не мать. Хотя трахаются они, как кролики, это правда.

Русский брезгливо косится на виновницу свалившегося на его голову приключения, хлопает дверцей и поворачивается, готовый уйти.

— Послушайте, — поспешно окликаю я. — То, что она сказала про цунами, — правда. Официально о нем еще не объявили. Вам лучше уехать — сейчас, пока не началось столпотворение.

— У вас есть фора, — подтверждает физик, поворачивая ключ зажигания. — Берите семью и уезжайте как можно дальше от побережья. В горы, чем выше, тем лучше. Или же, если у кого-нибудь из ваших знакомых есть лодка…

В глазах русского вспыхивает сразу тысяча вопросов, но у нас нет времени на них отвечать. Фрейзер Мелвиль врубает скорость, выворачивает руль, и через секунду наш «ниссан» резко срывается с места.

Раскаиваться Бетани и не думает. Ей нужна подзарядка, заявляет она. Подумаешь, какая-то башня. Ничего бы с ней не случилось. Да там один воздух чего стоит. Сплошной кайф. Вокруг раны у нее на лбу наливается желтый кровоподтек. В бардачке обнаруживается аптечка. Первым делом я обрабатываю глубокую царапину на лице физика. Затем, после долгих препирательств, Бетани соглашается наклониться вперед. Неловко повернувшись, стираю с ее лица остатки боевой раскраски, промываю рану, нисколько не заботясь об ощущениях пациентки. Мазок антисептика — и готово. Ее руки по-прежнему связаны шарфом моей матери, но ни я, ни физик не торопимся освободить беглянку.

Гроза утихла и к тому моменту, когда мы въезжаем в Лондон, напоминает о себе только частой дробью дождя. На крышах складов и офисных зданий играют бледные, ломкие, как слюда, блики. Будто ожив на солнышке, Бетани уже не мычит под нос, а с чувством, во все горло распевает какой-то бесконечный гимн о «невинном агнце Божьем». Давление подскочило, от напряжения меня чуть ли не выворачивает наизнанку. Пытаюсь глубоко дышать — безрезультатно. Попадись мне этот барашек, удавила б скотину голыми руками. Фрейзер Мелвиль, обуздав все еще клокочущий в нем гнев, смиренно просит певицу замолчать. Спроси он меня, я бы ему объяснила, что у него столько же шансов до нее достучаться, как допрыгнуть до звезды. Бетани хохочет и переключается на другой гимн, о «силе в крови».

— Напомни мне, какой черт нас дернул взять ее с собой, — говорю я сквозь зубы. До стадиона еще километров сорок, не меньше.

— Был один такой, очень совестливый. Жалеешь? — Физик бросает взгляд на часы. — Почти два. Давай-ка включим телевизор. Должны бы уже объявить нашу новость.

Включаю Би-би-си. Колонки взрываются бравурной заставкой к новостям. Крошечный экран заполняет изображение «Погребенной надежды», и Фрейзер Мелвиль победно хлопает по рулю.

По сообщениям ученых, Европе грозит стихийное бедствие. — В кадре возникает другой снимок: на возвышении посреди набитого журналистами зала сидят Хэриш Модак, Нед Раппапорт и Кристин Йонсдоттир. — Согласно заявлению, прозвучавшему на недавно завершившейся пресс-конференции, катаклизм в Северном море способен вызвать катастрофу глобального масштаба…

Теперь, когда главное сказано, копившееся во мне напряжение уступает место блаженной, долгожданной, как доза морфия, пустоте. Бетани же как пела, так и поет. В попытке заглушить кошачий концерт прибавляю громкость.

— По словам Хэриша Модака, одного из ведущих экологов страны, цунами, которое начнется в ближайшие часы, приведет к значительным разрушениям в Северной Европе и вызовет наводнение, в результате которого большая часть Великобритании окажется под водой. Ученый утверждает, что причиной этих событий станет авария, которая произойдет на буровой вышке под названием «Погребенная надежда», где ведется разработка крупного месторождения метана.

Гре-е-ешен ли ты? Сбился с пути-и-и? — с чувством выводит Бетани. — Хо-о-очешь ли зло навсегда превзойти? Великая сила в крови Христа![12]Перевод А. Скобина.

— Напомним, что группа профессора Модака взяла на себя ответственность за граффити в Гренландии, привлекшее внимание к деятельности концерна «Траксорак». Ученый утверждает, что серия массивных оползней…

Бетани обрывает песню на полуслове.

— Голова болит, — объявляет она.

На экране телевизора появляется другой снимок «Погребенной надежды» — стрела желтого крана, зависшая под углом в сорок пять градусов.

— Представители Североморского энергетического альянса решительно отвергли заявления профессора. Между тем необычное поведение морских обитателей вызывает множество вопросов…

На интерактивной карте Северного моря оживает целый рой стрелочек, обозначающих массовые перемещения морской фауны. Следующий кадр: Хэриш Модак, Нед и Кристин на фоне карты океанического дна и каких-то диаграмм — очевидно, это и есть пресловутый «сейсмический каротаж». Наши друзья из норфолкского дома на холме преобразились до неузнаваемости. Нед облачился в костюм, сбрил щетину и сменил свои неформальные кудри на строгую стрижку а-ля «корпоративный юрист». Кристин тоже почистила перышки: темно-зеленый пиджак, кремовая рубашка, на голове — элегантный узел. Что до профессора, на экране он выглядит совсем иначе, чем во плоти: подтянутый, энергичный, он словно сбросил десяток лет. Если Кристин и нервничает, излагая научные факты, внешне это никак не проявляется — ее объяснения немногословны и в то же время исчерпывающи. Глаза Фрейзера Мелвиля возбужденно горят, пальцы то разжимаются, то стискивают руль. Следующим выступает Нед. Он отлично подготовился.

— На практике это означает следующее: если вы живете ближе чем в десяти километрах от побережья, немедленно уезжайте. Возьмите запас воды, пищи, медикаментов и постарайтесь подняться как можно выше над уровнем моря, — подытоживает он.

Если британская публика хоть в чем-то похожа на меня прежнюю, новость дойдет до нее не сразу. Поначалу люди просто не поверят, потом начнут бестолково метаться по дому в страхе забыть зубную щетку, собачий корм или еще какую-нибудь ерунду. Когда настает черед Хэриша Модака, он смотрит в камеру со скорбным видом взрослого, которому предстоит разочаровать ребенка.

— Самым страшным последствием надвигающейся катастрофы станет резкое глобальное потепление. Средняя температура вырастет как минимум на четыре градусе. В далеком прошлом Земли такое случалось дважды. Теперь у нас есть все основания верить, что история повторяется. Боюсь, на этот раз события начнутся у нас, в Европе, и до их начала остались считанные часы.

Голос профессора тонет в гуле взволнованных восклицаний. А перед моими глазами встает дом престарелых.

Отец… Когда стена воды со скоростью реактивного самолета врезается в скалы — сразу они рушатся или нет? И сколько времени нужно соленой жидкости, чтобы заполнить легкие старика?

Выдержав паузу, Хэриш Модак продолжает:

— Верить нам или нет — решение за вами. Я и мои коллеги убеждены: каждый человек имеет право знать. Мы предупредили людей, и теперь они вольны поступить так, как считают правильным. Пожелаем им удачи.

Запись пресс-конференции уплывает на задний план, и на фоне беззвучно разевающих рты журналистов возникает лицо ведущей.

— Руководство «Траксорака» решительно опровергло заявления профессора Модака, заявив, что вокруг «Погребенной надежды» не происходит ничего необычного. Власти же назвали предупреждение экологов абсолютно не обоснованным, а доказательства — неубедительными, и приказали общественность сохранять спокойствие. Пока мы ждем заключения нашего главного научного эксперта, ряд видных ученых — Каспар Блатт, Акира Камочи, Валид Хабиби и Ванс Озек — изучили данные, предоставленные группой профессора Модака, и высказались в поддержку массовой эвакуации. По их словам, необъяснимое поведение морских обитателей, наблюдаемое, в частности, у побережья Норвегии, косвенно доказывает тот факт, что нестабильность морского дна может вскоре достичь критической точки.

Бетани, устав от песнопений, тупо смотрит в окно. Впереди уже виднеется ломаная неряшливая линия лондонского предместья. Через мгновение глаза девочки сонно смыкаются.

На спутниковом снимке, который мы рассматривали в доме на холме, Юго-Восточная Англия — выгнутые горбом Норфолк и Суффолк, серо-коричневые кляксы городских агломераций, четкие линии дорог, извилистая кишка Темзы — казалась мифической страной, а ее исчезновение представлялось виртуальным сценарием, сфабрикованным на досуге. Словно попалась кому-то такая вот программа и он подумал: «А сотру-ка я что-нибудь с лица земли». Но теперь, когда мы видим ту же местность в реальном масштабе, сквозь марево, про зрачное и густое, как дрожащее желе; когда мы едем сквозь лес ее высоток, и махины кранов, и торговые центры с облупившимися стенами, — сейчас грядущее бедствие предстает во всей своей непристойности, в сочных голливудских красках: иссеченное дерево, плачущий ребенок, разбитый в щепки дорожный знак. И трупы — болтаются на воде, раздутые, как картофелины. В стародавние времена, думаю я, короли сажали дубовые леса, чтобы через сотню лет превратить их в корабли и уничтожить врагов. Правители знали, что на своем веку не увидят будущей армады, но это их не заботило. Их вела мечта, вера в будущее. А мы? Почему мы, создатели устройств, которые способны пересечь океан, долететь до другой планеты, добраться до центра Земли и убить издалека; мы, расщепившие атом, открывшие антибиотики, научившиеся создавать компьютерные модели, вживлять искусственные сердца, выращивать генно-модифицированные культуры и кататься на лыжах в Дубае, — почему мы не смогли разглядеть даже то, что случится через пять минут после нас?

Гроза промыла воздух, но вонь гниющего белка осталась. Пригрезилось или к этому приторно-трупному букету прибавилась еще одна нота — тухлых яиц?

— «Если меня тут нет, значит, я уже на небе», — читает физик, показывая на бампер машины впереди нас. Слева от нас плещется почерневшая Темза в белых перьях пены. — Включи-ка «Христианский канал», — задумчиво добавляет он.

Набрасываю на Бетани плед и переключаю каналы, пока не набредаю на теледебаты «Богословского клуба». Судя по тому, какими взглядами сверлят друг друга гости программы, речь идет о последних новостях, причем страсти разгорелись нешуточные. Какой-то полный мужчина в хорошо скроенном костюме размахивает Библией перед носом соседа — поджарого проповедника с обветренным, загорелым лицом бродяги.

— Вот где ответ! В этой книге! Здесь все подробно расписано! При всем уважении, Марлон — а я ценю вашу искренность и не сомневаюсь в вашей любви к Иисусу, — вот что я вам отвечу: нужно изучать Слово Божье, серьезно и внимательно, в том виде, в каком оно записано в Библии! Сейчас не время для домыслов! Давайте придерживаться источников и не кидаться очертя голову в теоретические споры — до тех пор, пока не выясним в точности, что говорит нам Писание! А для этого нужно время…

— Которого у нас нет! — всплескивает руками молодая негритянка. — Не знаю, как ваши, а мои часы тикают, да так, что хоть уши затыкай!

В спор вмешивается другой гость, постарше. Говорит он неторопливо и взвешенно:

— Мы с вами забыли одну вещь. Никаких предвестий не будет. «День Господень так придет, как тать ночью», — сказал Иисус. И в том вся соль вознесения, Кристин. Когда именно оно произойдет, не знает никто. Ибо нам знать не дано. Не дано!

— Ваша правда, Джерри, — соглашается человек с изборожденным морщинами лицом. Он тоже сжимает в руках Библию. — Но как же наши братья и сестры? Помочь им спастись — наш христианский долг. Если то, что было сказано в сегодняшних новостях, — правда…

— Кем сказано? Планетаристами! Безбожниками! — возмущается Марлон.

— Приведенные ими факты подтверждают и другие ученые, никак с планетаристами не связанные. В том числе Каспар Блатт — Божий человек, к которому я отношусь с большим уважением. Признаться, Марлон, я не представляю, какое знамение указывало бы на грядущий конец времен яснее, чем то, что нам было явлено давным-давно. Я говорю о войне на Ближнем Востоке. Куда уж яснее! Разве что ядерная война разразится! Эта новость — сигнал к действию. Ведь речь идет не просто о цунами в Северном море. Нет, друзья мои, мы говорим о внезапном глобальном потеплении — на четыре, а то и на все шесть градусов! С вашего позволения процитирую Книгу пророка Захарии, глава четырнадцатая, стих двенадцатый: «У каждого исчахнет тело его, когда он еще стоит на своих ногах, и глаза у него истают в яминах своих, и язык его иссохнет во рту у него». Пора нам перейти от слов к делу, скажу я вам. Подумайте о своих близких, которые еще не пришли к Иисусу! Приведите их к Господу, пока не поздно, чтобы и они вместе с нами вознесены были на облаках в сретение Господу!

Негритянка простирает руки, словно пытаясь обнять всю студию:

— Да! Ликовать — вот что мы должны делать! Собрать людей и достойно встретить это событие. Ибо час близок! — Ее лицо сияет улыбкой, в глазах стоят слезы. — Да что с вами, люди? Всю свою жизнь я ждала этого дня! Какое же это счастье! Какая благодать!

Ну что ж, — вклинивается ведущий, — существует по крайней мере одна конгрегация, которая разделяет это чувство. В живом эфире — Бирмингем, где братья и сестры — из «Храма Господня» уже определили свою позицию.

В кадре возникает молодой проповедник, который обращается к толпе прихожан. В двери льется поток вновь прибывающих. За спиной оратора пританцовывает хор в длинных голубых облачениях.

— Мы празднуем, люди! — надсадно кричит он, потрясая кулаком в воздухе. — Мы готовимся вовсю! — Толпа взрывается ревом аплодисментов. Слышен свист, выкрики одобрения. — Мы приветствуем благую весть, которую разъяснили нам наши старейшины! Мы празднуем триумф «Жажды веры» и близость вознесения! Долго же мы ждали этого дня! Но теперь, хвала Господу, наш час близок! Так давайте же, люди, идите в свою церковь, как это сделали мы! — Собравшиеся радостно улюлюкают. — Знаете, что мы сделаем во имя Господа? Мы останемся здесь и будем молиться! Присоединяйтесь! Молитесь с нами, оставайтесь с нами, готовьтесь вместе с праведниками! — Поворачивается к камере. — Ведите своих близких к Богу. Скажите им, что еще не поздно спастись. Придите и причаститесь благодати, вверьте свою душу Спасителю, и вас ждет вознесение!

— Хватит, — роняет физик. — Общее представление мы получили.

Выключаю телевизор. Движение замедлилось, машины перед нами еле ползут.

На заднем сиденье мирно посапывает Бетани. В новостях сообщают, что правительство вновь опровергло сообщение «циничных мистификаторов, задавшихся целью нарушить жизнедеятельность страны». Министр внутренних дел призывает сохранять спокойствие. Премьер-министр вот-вот выступит с обращением к нации. Ходят слухи, что в ближайший час будет объявлено чрезвычайное положение. Мэр Лондона заявил: «терять голову» он не намерен и своего рабочего места не покинет. А тем временем в Норвегии, где и власти, и население отнеслись к предупреждению серьезно, эвакуация приморских районов идет полным ходом. Целые деревни снимаются с места и перебираются в горы. Дания, север Германии, Бельгия, Нидерланды и атлантическое побережье Франции парализованы многокилометровыми пробками. Продолжаем двигаться на восток, мимо приземистых торговых центров, чахлых деревьев и разграбленных супермаркетов. Повсюду — пустеющие дома. С экранов телевизоров льется поток разрозненных фактов. Некоторые кадры повторяют то, что мы видим из окон машины, другие отражают диаграмму хаоса, которую нарисовал Нед в доме на холме: переполненные аэропорты, кровавые стычки, аресты, обезлюдевшие города, заторы на дорогах, угнанные яхты, изменившие курс паромы и самолеты. Мое дыхание учащается. Нужно собраться, не дать себе впасть в панику. К сожалению, все мои усилия ни к чему не приводят: все то время, что мы пробираемся сквозь густеющий поток транспорта, во мне копит силы новый страх, будто готовый проснуться гейзер.

— Ты уже подумал то, что подумала я? — спрашиваю я физика, глядя на окружающие нас машины.

Он тоскливо кивает и крепче стискивает руль. На бледном лице застыло напряженное выражение.

Включаю телевизор и щелкаю каналы. И вдруг с экрана на меня смотрит улыбающаяся Бетани. Узнаю семейный снимок из истории болезни: улыбка до ушей, полный рот скобок. Камера отъезжает, и в кадре появляются родители.

В деле Бетани Кролл возникло новое обстоятельство. Как выяснилось, между похищенной девочкой и группой профессора Модака существует связь. — Наткнувшись на тоскливо-обреченный взгляд физика, оборачиваюсь: закутанная в плед, «жертва похищения» спит сном младенца. — Преподобный Леонард Кролл, отец девочки, и Джой Маккоуни, ее бывший лечащий врач, заявили, что катастрофа, которая, по словам профессора Модака, разразится в ближайшие часы, была предсказана Бетани. И психотерапевт, и отец девочки предупреждают: она крайне опасна. Любому, кто ее увидит, следует соблюдать крайнюю осторожность. Сограждан просят оказать посильную помощь в поисках похитителей: доктора Фрейзера Мелвиля, ученого-физика, и Габриэль Фокс, которая до недавнего времени работала в учреждении строгого режима, где содержалась Бетани Кролл.

Внезапно экран заполняют наши лица — нелестные паспортные фотографии.

— В истории шестнадцатилетней Бетани Кролл многое остается неясным, — говорит молодая репортерша. За ее спиной виднеются белые стены Оксмита. Гребной тренажер Шелдон-Грея, разбитый Ньютоном глобус, выжженная казенная лужайка, полосатый воздушный шар — творение Месута, — свисающий с потолка студии… Мысленные снимки из прошлой жизни. — На первом месте стоит следующий вопрос: возможно ли, что юная преступница, которая до недавнего времени содержалась в этих стенах, стала вдохновительницей розыгрыша беспрецедентного, мирового масштаба? Некоторые религиозные деятели полагают, что она предсказала глобальное бедствие, информацию о котором обнародовала группа Хэриша Модака. При этом ее отец, преподобный Леонард Кролл, убежден, что его дочь — дьявол во плоти. Если верить Джой Маккоуни, бывшему врачу Бетани, предыдущие «пророчества» девочки оказались на редкость достоверными. Но можно ли назвать этого подростка с неуравновешенной психикой новым Нострадамусом? На чем основаны ее заявления? И где она сейчас, эта девочка, зверски убившая мать?

Пробка вокруг нас продолжает расти. Странно. По логике вещей должно быть все наоборот: ведь мы движемся в город, а не из него. Тут появляется сам преподобный — стоит перед огромным уличным экраном, на котором мигает надпись: «А ты готов к вознесению?»

Как христианин, я молюсь за Бетани, — говорит человек, вытряхнувший меня из кресла и бросивший на парковке за церковью. — Но я еще и отец. Я люблю свое дитя. И Бога я тоже люблю. И когда одна огромная любовь вступает в противоречие с другой… — Губы преподобного дрожат, глаза сверкают. Часть моего сознания лихорадочно пытается понять: почему столько народу едет в том же направлении, что и мы? — Если старейшины нашей церкви правы в своем убеждении и это событие возвещает конец времен, я молю Господа, чтобы Он восхитил и ее, — продолжает Кролл. — Боюсь, все выйдет иначе. — Он мотает головой, будто его душат эмоции, затем берет себя в руки. — Моя дочь выбрала другой путь. — И почему у этих машин нет ни прицепов, ни боксов на крышах? Ничего похожего на багаж? Почему сидящие внутри семьи не сходят с ума от страха, а как будто бы даже радуются жизни? — Будь Бетани здесь, с нами, я сказал бы ей: перестань быть пособницей дьявола, вернись к своей истинной семье — к сестрам и братьям во Христе. Вместе с тысячами других я буду молиться за нее в этот день, в ожидании часа нашей славы.

И почему на каждом втором бампере — религиозная наклейка?

Камера отъезжает назад, и мы видим, где именно собрался молиться Кролл. Фрейзер Мелвиль тихо произносит:

— Емкая оценка. И главное, справедливая.

Отвожу глаза от экрана и часто-часто моргаю. Не может быть!

Как выяснилось, может. Олимпийский стадион превратился в огромный, наспех оборудованный храм.

Резко оборачиваюсь. Бетани спит. Знала она или нет? А может, она сама все и подстроила?

— Оставь ее. Что от этого изменится? Найдем другое место, — говорит физик. — Звони Неду. Надо срочно сообщить ему новость.

Лихорадочно тыкаю в кнопки. Нет сигнала. Набираю снова. И еще раз. Линия заблокирована.

— Если правительство объявило чрезвычайное положение, то все телефоны отключены, — говорит Фрейзер Мелвиль.

Он заметил мой страх и, наверное, его разделяет, хотя внешне абсолютно спокоен. Внутри меня вылетает какая-то затычка, и в образовавшуюся дыру утекает последняя надежда.

По приборной доске ползет паучок. Коричневый и совсем крохотный. В детстве я иногда давила насекомых — отчасти из садистского любопытства, отчасти от нечего делать. Теперь, наблюдая за трудным восхождением членистоногого альпиниста, я перебираю доступные мне способы изменить ход его микроскопической, ни о чем не подозревающей жизни и вдруг осознаю, как глубоко заблуждалась, приняв на веру грандиозную идею о том, будто случившееся с нашей планетой ниспослано нам в наказание. Будто все, к чему мы стремились и что сотворили ради, оскорбляет некий невидимый моральный принцип. Природа не добра и не мстительна. Она не наказывает, не опекает, не холит и не лелеет. Ей нет до нас никакого дела. Для нее мы — такая же биомасса, как баобаб или полярный медведь.

— До пункта назначения один километр, — объявляет навигатор.

— Ты знала, что на стадионе будет твой отец? — спрашиваю я как можно спокойнее у проснувшейся Бетани. Потное лицо блестит, как пластик. Вид у нее такой безмятежный, словно — связанная и покрытая синяками — она проспала не несколько минут, а несколько часов. Вдохнув поглубже, она медленно выдыхает: можно подумать, за время пути она успела пройти курс йоги и с ее помощью отдохнула и телом, и душой.

— Конечно, — улыбается она. Голос задумчивый и чуть ли не мечтательный. — И не я одна. Тысячи людей, и все ждут не дождутся вознесения. Я их видела.

Меня захлестывает гнев. Весь красный, физик рывком оборачивается.

— И ты намеренно, целенаправленно, привела нас в место, хуже которого и не придумаешь! — кричит он. — И мы даже не можем переиграть планы, потому что с Недом теперь не связаться!

Он с размаху бьет по рулю.

— Вертолет сядет там, — тихо говорю я. Во рту пересохло, и мне приходится проталкивать слова мимо языка. — В самой гуще. И нам не остается ничего, как ехать туда. Это ты тоже видела?

— Ага. В львиное логово, — говорит Бетани с милой улыбкой.

В памяти всплывает мое катастрофическое знакомство с преподобным Кроллом. Паранойя похожа на быстрорастущий кристалл: стоит моргнуть — и вот уже новый отросток. «Вас водят за нос, мисс Фокс, — сказал он. — А вы этого даже не видите».

— Эй, вон он! — вопит Бетани, показывая вперед. Лицо ее возбужденно сияет. Невинное дитя — почти. — Придите, верные, с весельем, потому что Сам Господь при возвещении сойдет с неба. Аминь, вашу мать!

Смотрю, не в силах оторваться.

Мираж, наваждение.

Посреди рукотворного острова вздымается исполинский зиккурат. Под обрывом его сверкающей внешней стены кишат муравьиные толпы — переливаются через пешеходные переходы и просачиваются сквозь пористую поверхность его бока.

Приехали.

 

Глава шестнадцатая

Я и забыла, каким эпическим размахом, каким сплавом помпезности и целесообразности, какой безграничной способностью к поглощению обладает это сооружение. Стадион — оболочка, обретающая и форму, и жизнь только тогда, когда ее заполняют люди. Попытка осознать этот сложный, не умещающийся в голове механизм, который я наблюдала во время Параолимпийских игр в компании других пациентов (все — спинальники, все — в трауре, каждый по своей утрате), стала одним из тех потрясений, что выдернули меня из беспросветной тоски. Нейропатическая боль, раздиравшая поясницу и отнявшиеся ноги, толкала меня в пропасть, и в какой-то момент я отчетливо поняла, что если не возьму себя в руки, то однажды боль победит. В сочетании с незажившим ощущением утраты — Алекса, Макса, моих ног — картина получалась столь убедительная, что каждый новый день превращался в безмолвную конференцию на тему самоубийства. Однако в те несколько часов, что я провела, наблюдая за колясочниками, которые мчались по беговой дорожке, будто сияющие хромом снаряды, что-то во мне щелкнуло, и я перестала думать о боли. Потом снова нахлынуло непереваренное страдание, а после него наступило медленное возвращение к рутине дней. Но душевный подъем, испытанный во время Параолимпиады, оставил свою печать. Спортсмены подарили нам надежду, цель, к которой можно стремиться, реальное доказательство того, что невозможное достижимо, а жизнь способна в любой момент проложить себе новое русло. Что дух иногда торжествует. Мне хватило ума ухватиться за этот подарок как за спасательный круг.

В тот день что-то во мне изменилось.

А сегодня…

Если бы я верила в Бога, то сейчас просила бы Его о помощи.

Когда мы въезжаем на восточную парковку, сквозь тучи пробиваются ниточки света, рассыпаясь по крышам и капотам сотен машин калейдоскопом цветных бликов. Из чрева стадиона, отраженные освещающими его гигантскими экранами, расходятся упругие волны религиозной музыки. К широким пешеходным мостикам, которые тянутся над окружающей остров водой, оживленно переговариваясь, спешат вереницы нарядных людей. Улыбки, перемигивания, радостные возгласы, напутствия: такое впечатление, что эта благодушная, праздничная толпа собралась на дружеский матч. Миловидная женщина в желтой форме с синими эполетами на плечах жестом показывает, чтобы мы следовали за длинным хвостом машин в дальний конец парковки, и кричит нам вслед: «Благослови вас Бог!»

Физик въезжает на свободное место. Оглядываюсь на экран, установленный на площади перед стадионом: ярусы заполняются на глазах, а на установленной в стороне от центра сцене слаженно репетирует группка из пяти-шести одетых в белое проповедников. На соседнем экране под заголовком «Страна в хаосе» мелькают кадры из новостей Би-би-си, которые повторяет наш миниатюрный телевизор. Протягиваю Фрейзеру Мелвилю бутылку воды. Тот отпивает глоток и возвращает ее мне.

— Придется войти внутрь. С вертолета нас здесь не увидят, — говорю я. Ощущение, что вокруг меня смыкаются стены, стало почти нестерпимым. Нужно поскорее выбраться на открытое пространство, иначе эта медленная пытка меня доконает. Судя по бледному лицу физика, путешествие далось нелегко и ему.

— Мы же прославились на всю страну. Твое кресло плюс размеры здешних экранов — мы и ста метров пройти не успеем…

— Правильно, давайте останемся тут и сдохнем! — радостно предлагает Бетани. — Потонем все вместе, как дружная семья!

Хватаю мобильник:

— Попробую еще раз. Если прозвонимся, то хоть узнаем, где они сейчас находятся. И скажем, что мы тут. По идее, пресс-конференция должна бы уже закончиться, ведь правда?

Физик кивает. Набираю номер телефона Неда, но линия молчит.

Вокруг нас снуют люди в желтых формах, направляя вновь прибывших к мостику и дальше, к широкой площади перед стадионом. Пока я перенабираю цифры, по телевизору показывают новые сцены сумятицы, царящей на дорогах и в воздухе, после чего включается живое вещание с «Погребенной надежды». В непроглядном мраке дня залитая светом вышка возвышается среди волн, будто заколдованная крепость. Главный инженер Ларе Аксельсен отвечает на вопросы журналистов, слетевшихся на наспех организованный брифинг. Судя по тому, как они дрожат в своих дождевиках, на платформе стоит жуткий холод. Далеко внизу ворочается мрачное море. Снова набираю Неда, и снова безуспешно. Аксельсен и еще кто-то из начальства «Траксорака» заявляют: ни на поверхности дна, ни в самой скважине никаких необычных процессов не наблюдается. Следующий вопрос. Приглушаю звук и вжимаю молчащий телефон в ухо. Признать поражение я не готова. Ларе Аксельсен демонстрирует репортерам подводного робота и сделанные им снимки скважины, из которых явствует, что никаких аномалий там нет.

Я снова принимаюсь терзать телефон, и вдруг сзади раздается судорожный вздох. Оборачиваюсь. Глаза Бетани округлись, ноздри трепещут, ее всю трясет.

— Вот оно! — шепчет она. — Началось! Я чувствую! Что-то случилось с ее дыханием: она хрипит, ловит ртом воздух и вдруг складывается пополам, как будто от удара в живот.

— Бетани? — Но она далеко. Корчится в судорогах, обхватив голову по-прежнему связанными руками, словно прячется от невидимой опасности. — О боже. Бетани, ради бога, только не сейчас.

— Погоди, — говорит физик и выпрыгивает из машины.

Как на пружине, голова Бетани откидывается назад, и она издает пронзительный, нечеловеческий вопль, похожий на свист кипящего чайника, закатывает налитые кровью глаза, потом снова сгибается пополам и бьется в конвульсиях такой силы, что машина ходит ходуном. Фрейзер Мелвиль распахивает заднюю дверцу и пытается прижать извивающееся тело к сиденью.

Краем глаза замечаю, что один из парковщиков смотрит в нашу сторону. Помахав коллеге, он показывает на странно раскачивающийся автомобиль и решительным шагом направляется к нам. Мосластый и тощий, как новорожденный жеребенок, парень без труда протискивается между бамперами припаркованных машин, срезая путь. Пока я смотрела в окно, физик изловчился и спихнул ноги Бетани на пол, после чего рывком подтянул ее в сидячее положение, забрался на сиденье рядом с ней и захлопнул дверь, оказавшись таким образом в заточении.

— Руки! Скорее развязывай! — подгоняю я.

Желтая куртка уже в двух шагах. Физик торопливо распутывает узел шарфа.

Прищурившись, парковщик заглядывает в салон:

— У вас все в порядке?

Бетани уже не беснуется, но ее все еще колотит. Широко раскрыв рот, она делает огромный глоток воздуха.

— Конечно, — говорю я, приспустив стекло. — Волнуется девочка, вот и все. Еще бы!

Похоже, парковщик что-то заподозрил. Может, узнал нас по фотографиям из новостей?

Посиневшие губы Бетани кривятся. Она пытается что-то сказать. Кашляет.

— Все, уже началось. Я чувствую, — выдавливает она. Голос у нее глухой и слабый — голос призрака.

Взгляд физика устремлен на один из огромных уличных экранов перед входом в стадион.

— Она права, — говорит он — рассеянно, как будто в ответ на какую-то свою мысль. — Смотрите.

Журналисты на «Погребенной надежде» в панике вскакивают. Что-то их напутало.

— Меня зовут Калум. Я тут работаю, — говорит желтокурточник. Уходить он явно не собирается. — Может, врача вызвать?

— Нет, спасибо, с ней все в порядке. Мы просто смотрим новости, — неуверенно говорю я, показывая на экран. — Там что-то происходит.

И это чистая правда. Изображение вдруг начинает дергаться. Ларе Аксельсен хватается за стул, пытаясь удержаться на ногах, но в следующий миг его отбрасывает в противоположную сторону, и он вылетает из кадра, будто брошенная подушка. Камера едет назад, беспорядочно подпрыгивает, а затем вдруг описывает окружность. Наверное, ее уронили. На экране видны перевернутые, бегущие ноги. Слышны бессвязные выкрики.

Потом раздается глухой удар.

Калум ошеломленно распахивает глаза.

— Первый толчок, — шепчет Фрейзер Мелвиль.

Изображение меняется. Вид сверху — ярко освещенная вышка раскачивается из стороны в сторону и вдруг замирает. В следующую секунду, медленно и как будто задумчиво, все сооружение начинает крениться вбок, зависает под неестественным, невозможным углом, а затем, с почти балетной грацией опускающегося на колени верблюда, огромная башня начинает погружаться в море. Ослепительная оранжевая вспышка, потом — гаснущие один за другим огни. Дальнейшее происходит так быстро, что подробности различить почти невозможно. За какие-нибудь две секунды вышка исчезла, растворилась в пучине волн, как будто ее никогда и не было.

— Я же вам говорила, — шепчет Бетани. — Началось.

Сигнал прервался. Экран идет полосами, потом пустеет. Увидев свой шанс, Бетани хватает Калума за желтый рукав и притягивает так близко, что его ухо оказывается у самых ее губ. Тот отшатывается и пробует высвободить руку, но Бетани держит его цепко.

— Настал твой час! — хрипит она. — Ну что, готов к вознесению?

Тут она заливается мерзким хохотом, а я вижу: он ее узнал. Вырвав рукав, парень срывается с места, бежит, лавируя между машинами, и что-то кричит в переговорное устройство.

— Спасибо тебе, Бетани, — вздыхает физик. — Запасного плана у нас, я так понимаю, нет.

Он прав. Желтые куртки стекаются со всех сторон, но бежать нам некуда. Нечего и пытаться. Тем более человеку, который и ходить-то не может.

— Если это был первый толчок, сколько у нас времени? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. В ногах роятся целые стаи колючих мурашек.

— Никто не знает. Я бы сказал, от силы час. Представь себе реактивный самолет, который летит к нам. — Он говорит так размеренно и тихо, что я почти успокаиваюсь. — Судя по структуре гидратного слоя и того, что под ним, следующий оползень будет из разряда катастрофических. Скорость распространения цунами равна квадратному корню ускорения силы тяжести, умноженному на глубину воды.

Сглатываю. В горле сухо, как в пустыне.

— Это у вас, физиков, такая манера прощаться?

Он зажмуривается и молчит. Внутри меня зарождается протяжный, отчаянный вопль. Не проходит и минуты, как наша машина оказывается в кольце из пяти желтых курток. За их спинами пронзительно, будто воющая сирена, кричит женщина:

— Сюда! В сером «ниссане»! Эта та девочка, которую ищут! Бетани Кролл! Одержимая дьяволом, я по телевизору видела!

Вокруг нас собирается толпа — в основном мужчины, на лицах которых отражается весь спектр эмоций от страха до ярости. Некоторые поливают нас бранью. Поспешно прихлопнув кнопку, запираю все дверцы. Ужас стиснул мне горло; пытаюсь сглотнуть, но не могу. Фрейзер Мелвиль смотрит в пространство перед собой. «Сюда!» — зовет чей-то голос. В машину заглядывают все новые и новые лица, а кто-то даже прижимается носом к лобовому стеклу. По крыше барабанят кулаки, отовсюду несутся требования открыть дверцы.

— Скорее!

— Она здесь, в машине!

— Бетани Кролл!

— Дочка Леонарда Кролла! Ее похитили!

Возникший ниоткуда охранник с широким, приятным лицом жестом просит собравшихся отойти от машины. Толпа нехотя повинуется. Охранник встает, расставив ноги, на незанятом парковочном месте рядом с нами. В нашу сторону он не смотрит — очевидно, ждет подкрепления. Держится он со спокойной уверенностью человека, который знает свое дело и получает от него удовольствие. Бетани даже не замечает его появления — стиснула пальцами голову и раскачивается из стороны в сторону, будто малыш, который отчаянно пытается сбежать из плена своей кроватки. На ее лице и горле выступили бусины пота. Фрейзер Мелвиль обреченно вздыхает.

— Там была яма, — бормочет Бетани, резко распрямляясь, однако не отнимая рук от лица. Мечтательность, с которой она это произносит, заставляет меня насторожиться. — Его бросили вниз, и завалили яму камнем, и залили воском.

— Кого?

— Даниила. Его бросили в ров со львами. А наутро он был еще жив.

Сердце начинает биться быстрее. Слишком быстро. Мне нужно расшифровать услышанное. Пытаясь успокоиться, прижимаю руку к груди.

— Почему, Бетани? Почему львы его не растерзали?

Улыбается — чуть ли не томно.

— Потому что им не хотелось мяса.

Краем глаза вижу, что толпа расступается, пропуская седовласого мужчину в темном костюме. Похоже, кто-то из администрации стадиона, а может, проповедник. За ним шагает эскорт — четверка мужчин помоложе, в строгих костюмах и ярких галстуках, все или чернокожие, или азиаты.

— Почему им не хотелось мяса, Бетани?

— Ну, наверное, им было нужно другое. Не еда.

Продолжаю присматриваться к вновь прибывшему.

Пожалуй, все-таки священник. Выслушав сбивчивый рассказ Калума, он поворачивается к машине и на мгновение замирает. Потом подходит к охраннику и начинает его расспрашивать, то и дело показывая на наш «ниссан».

Впиваюсь взглядом в лицо Бетани:

— А что же им тогда было нужно?

Пожимает плечами:

— Их всех бросили в яму. Не только Даниила — львов тоже. Представь себя на их месте — чего бы хотелось тебе? Львы его не разорвали. Он выжил.

Часто моргая, она начинает кашлять.

— Что ты пытаешься этим сказать? Нужно идти в логово, да?

Она еле заметно кивает.

— В чем дело? — спрашивает физик.

— А в том, что сейчас мы изобразим улыбку, — говорю я, открывая свою дверцу, — и выйдем из машины.

К тому времени, когда, закончив разговор с охранником, священник решительно направляется к нам, я сижу в коляске. Манипуляциями по извлечению, раскладыванию, пересаживанию мне пришлось заниматься на глазах у десятков откровенно пялящихся зевак. Плевать. То, чего хотели львы, теперь нужно мне. И ради этого я готова на все.

С широкой улыбкой качу навстречу седовласому мужчине. Протягиваю руку:

— Габриэль Фокс.

Я его не интересую. Пронзительный взгляд голубых глаз странной треугольной формы устремлен на Бетани, причем он не только не скрывает своего к ней отвращения, а как будто им даже гордится.

— Мы привезли Бетани Кролл.

— Вижу, вижу, — говорит он. — Дитя, о котором мне много рассказывали. О чьем спасении мы молились.

Бетани покаянно вешает голову, а физик отцовским жестом кладет руку ей на плечо.

— В таком случае вы, полагаю, догадываетесь, почему мы ее привезли, — говорю я, не переставая улыбаться. Священник вопросительно поворачивается ко мне. — Как вы, вероятно, знаете, я ее лечащий врач. Между нами состоялась не одна долгая беседа. Моя пациентка много размышляла о своем прошлом. — Он испытующе оглядывает нашу троицу. — Бетани осознала свои поступки.

И хотя она понимает, что назад пути нет, она хотела бы попросить прощения у отца. Мы узнали, что он здесь и молится о дочери, и решили приехать. — Ухоженное лицо священника недоуменно вытягивается. Он открывает рот, но, передумав, сжимает губы. Пользуясь его смятением, гну свою линию дальше: — Она хочет вернуться к Богу. Не так ли, Бетани? — В первое мгновение на ее лице отражается непонимание. Зрачки у нее расширены, взгляд то и дело уплывает в сторону, как будто после недавних судорог у нее что-то случилось с оптическими нервами. Наконец она утвердительно кивает. — Она хочет участвовать в вознесении, — говорю я и, понизив голос, добавляю: — Всего несколько минут назад она пересказывала мне историю о Данииле в логове львов. Девочка нервничает. Правда, Бетани? — Она наклоняет голову, а я растягиваю губы еще шире. — Ее можно понять. Но она храбрая девочка и готова ответить за содеянное. Я ею горжусь.

«Говорю вам тайну: не все мы умрем, но все изменимся», — произносит она торжественно-скорбным тоном. — «Вдруг, во мгновение ока». Я хочу увидеться с отцом.

Священник молчит, хотя я чувствую, что шестеренки в его голове закрутились.

— Вы — человек веры и не вправе ей в этом отказывать, — настаиваю я, повысив голос. — Тем более в такой день.

Глухой ропот, обежав кольцо распорядителей, просачивается в любопытствующую толпу.

— Вы готовы это подтвердить? — спрашивает священник, поворачиваясь к Фрейзеру Мелвилю. Похоже, он твердо решил игнорировать Бетани, как будто общение с ней опасно для его души.

Физик, просчитав ситуацию, отвечает, стараясь — по моему примеру — говорить как можно громче:

— Да. Бетани и Габриэль достигли больших успехов. Продвинулись далеко вперед. — Он выбрал правильный тон — этакая мужская откровенность. — И духовно, и эмоционально. — Помедлив, он кивает, словно обдумал свои слова и убедился в их правильности. — Да. Они несомненно проделали большую духовную работу. Бетани искренне раскаивается. Иначе зачем бы мы, собственно, сюда приехали?

Все взгляды направлены на священника, который все еще не в силах принять решение.

Первой заговаривает Бетани. Обращается она к толпе — точно так же, как сам проповедник:

— Как вы думаете, что означают слова Матфея из главы шестой, стихи четырнадцатый и пятнадцатый? — Услышав, как изменился ее голос, я невольно вздрагиваю. Дочь Леонарда Кролла… — Позвольте вам их напомнить. «Ибо если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный». — Тут она делает паузу. — «А если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших».

И улыбается — непостижимой, чужой улыбкой. Улыбкой другой Бетани Кролл — милой, нормальной девочки, которая когда-то покупала себе модную одежду, вела сетевой дневник, хихикала с подружками в кино и верила всему, что читала в Библии.

— Так что же Матфей хотел этим сказать? Как вы думаете, преподобный?

Нас ведут к стадиону. Впереди идет Бетани с двумя сопровождающими по бокам, за ними, поотстав на несколько метров, следуем мы с Фрейзером Мелвилем и наш эскорт: мужчина в желтой куртке, ростом чуть выше физика, и коренастая женщина с простым, пышущим здоровьем лицом и холкой, как у быка. Оба хранят упорное молчание. Солнце скрылось за чернеющими на горизонте тяжелыми тучами, многослойными, как геологические пласты. Набираю полную грудь воздуха и выдыхаю, радуясь, что выбралась наконец из железной коробки, что снова сжимаю ободья своего кресла, и даже зловещее присутствие охраны не способно отравить мне это удовольствие. Мне встречались парализованные, которые видят в своих колясках не ненавистный символ, а естественное продолжение тела и объект любви. Одной из них я никогда не стану, но в эту минуту перестаю считать их безумцами.

Чем ближе мы подходим к стадиону, тем заметнее становится перемена в настрое бурлящей вокруг нас толпы. Теперь в воздухе витает странная смесь ликования и отчаяния. По мере того как в тысячах голов укладывается новость о рухнувшей вышке и слова «велика опасность цунами», часть собравшихся застывает на месте с ошеломленным, потерянным выражением внезапно разбуженных лунатиков, в то время как другие откровенно ликуют и в окружении весело гомонящих детей шагают к широкому мосту. Горстка молодых полицейских занята безнадежным делом — пытается утихомирить людей, которые хотели бы уехать, однако не могут выбраться из-за встречного потока машин. За мостом, где растет пешеходная пробка, людской поток веером растекается по площади перед стадионом, собираясь в оживленные группки у огромных, овальной формы ларьков. Некоторые бродят с затравленным, как у беженцев, видом, пытаясь выяснить, что происходит. У фонтана, энергично жестикулируя, спорят мужчины, похожие на ветеранов иракской войны. Целые семейства взбираются на круглые крыши магазинчиков, втягивая за собой немудреный скарб. Почуяв бурление гормонов стресса в людской крови, слишком долго просидевшие в машинах собаки исступленно лают. Над всем этим гомоном бьет электрический колокол, сзывая правоверных. У основания внешней стены люди просачиваются сквозь завесу из прозрачных пластиковых лент, отделяющую площадь от входа на стадион. Мусорные баки переполнены; пахнет картошкой фри и жареной рыбой. Повсюду жуют — торопливо и сосредоточенно, словно решив набить желудок перед предстоящим путешествием. Рядом с рябиной в гроздьях ягод стоит, обхватив себя, старушка с застывшим, одухотворенным лицом, мерно раскачиваясь в странном, одиноком танце. На юбке у нее расплылось темное пятно мочи. Неподалеку идет драка — двое квадратных мужчин лупят друг друга с неутомимостью молотобойцев. По краям площади, рядом с каналом, группки взрослых и детей смотрят новости, застыв перед гигантскими экранами.

На какое-то время я теряю Бетани из виду и, когда снова отыскиваю ее взглядом, понимаю, что она попыталась сбежать: теперь сопровождающие шагают рядом с ней и крепко держат ее за локти. Какая-то белобрысая девчонка плюет ей вслед — на футболке Бетани темным пятном растекается пузырящаяся слюна. Во мне вскипает ярость. Ни о чем не подозревая, Бетани шагает дальше, переставляя ноги словно заводная кукла. Такое впечатление, что она старается держать спину как можно прямее. Поравнявшись с белобрысой, я хватаю ее за руку и начинаю самым непрофессиональным образом шипеть ей в лицо:

— Как ты смеешь так себя вести! Бетани шестнадцать. Она всего лишь ребенок. Больной ребенок.

Она убила свою маму, — парирует та. Крестик на ее шее поблескивает перед самым моим носом. — И в том, что теперь происходит, виновата она.

— Нет. Это не так. Она здесь по веской причине.

— Неправда, — говорит девчонка, глядя на меня сверху вниз с таким презрением, на какое только у подростков и хватает наглости.

— С чего ты взяла?

Мои нервы так напряжены, что я чуть не срываюсь на крик.

— Потому что мне тоже шестнадцать. Я видела ее лицо. Она издевается.

— Скорей, — торопит физик. — Давай не будем ее терять.

Схватив ручки моего кресла, он резко толкает его вперед. Оба наших надзирателя энергично расчищают путь сквозь толпу. Фрейзер Мелвиль мчит меня сквозь людской поток, вливающийся внутрь стадиона через стену прозрачных полосок. Ощущение такое, будто нас затягивает в чрево кита. Окруженная немыслимой массой плоти, я остро чувствую свою незначительность — песчинка в бурлящем море.

— Вон она, впереди, — кричит физик, наклонившись ко мне. — Давай попробуем ее нагнать.

Несмотря на послеолимпийскую реорганизацию, стадион кажется еще огромнее, чем раньше, — бесконечное пространство, в котором теряется взгляд. Дальний край погружен в темноту, и от этого возникает впечатление, будто входишь в мрачную пещеру с узкой полоской света у входа. На ближнем конце, окруженная беговой дорожкой, стоит сцена — залитый светом белый диск, в центре которого возвышается каскад белоснежных лилий. Откуда здесь этот шедевр? Кто организовал его доставку в столь короткий срок? Чуть в стороне, за шеренгой микрофонов, сложены ярусы из огромных белых блоков, приготовленные, очевидно, для хора. Группа поддержки продолжает разогревать публику, хотя, почувствовав перемену в настроении толпы, проповедники рассредоточились по краю сцены и каждый обращается к своей части освещенного пространства.

Остановившись, наши сопровождающие затевают торопливую дискуссию, а я обегаю взглядом ряды кресел, надеясь разглядеть в толпе Бетани. Моя подопечная как сквозь землю провалилась. Со всех сторон нас окружают люди — кто-то сидит, кто-то мнется в широких проходах. Сознавая опасность стай, я даже в доколясочные времена чувствовала себя неуютно в толпе. Во мне поднимается волна дрожи. Физик опускает ладонь мне на плечо и сжимает пальцы. Нуждается ли он во мне так же, как нуждаюсь в нем я? Запрокидываю голову, он наклоняется и крепко целует меня в губы. Кто-то толкает его в спину, Фрейзер Мелвиль резко выпрямляется, и мне остается лишь его вкус.

— Сюда. — Моя охранница провожает нас к ряду кресел у сцены. — Оставайтесь здесь, — говорит она деревянным голосом. — Физик опускается на крайнее сиденье, а я пристраиваюсь рядом, в проходе. Она разговаривает с кем-то по внутренней связи. Напрягаю слух, пытаясь расслышать ее слова. — Да, святой отец. Насколько я понимаю, так и есть… Она цитировала Матфея. Прощение… — Неожиданно на ее грубом лице расцветает поразительной красоты улыбка. — По первому вашему слову… Да, сэр, обязательно… Благослови вас Господь, сэр, и вашу семью тоже! До встречи в Царствии Божием!

Во время этой беседы ее напарник куда-то исчез. Через какое-то время я замечаю его на противоположном конце стадиона направляющим людской поток к ближайшим ярусам кресел. Большинство собравшихся заняло самый нижний уровень, и именно здесь беспокойство ощущается сильнее всего. Оно почти осязаемо. Некоторые из присутствующих, впав в истерику, протискиваются сквозь наплывающую толпу, создавая панический встречный поток. Другие, зажмурившись, стоят на коленях и горячо молятся. Какая-то пергидрольная блондинка в розовом халате вскарабкалась на гигантскую колонку и, беззвучно шевеля губами, — не то сбивчиво, торопливо молится, не то произносит многоэтажное ругательство. В руках у нее сверток, который она держит высоко над головой, словно умоляя о чем-то неряшливые, похожие на цветную капусту тучи, вереницей наплывающие на горизонт. «Триш! Слезай, дура!» — кричит ей муж, но он мог бы с таким же успехом говорить с ней по-китайски.

— Где Бетани? — спрашиваю я у охранницы.

— О ней позаботятся.

— Она хочет видеть отца! Для этого мы и приехали!

— Не волнуйтесь, — говорит она. — Она уже на пути к нему.

Мы с физиком обмениваемся тоскливыми взглядами. Никогда еще я не ощущала свое бессилие так остро, как сейчас.

— Добро пожаловать!

Провожаемый светом прожектора, к краю сцены подскакивает молодой, энергичный проповедник и, воздев руки, застывает. Подсвеченная сзади, его светловолосая голова окружена ореолом. За спиной проповедника расстилается непроглядная тьма.

— Мы стоим на пороге сурового испытания, подобных которому еще не было за всю историю нашей нации. — Его голос искажается эхом, звучит странно и глухо. — И наши старейшины, и Библия сходятся в том, что мы подошли к последним временам.

В толпе раздается несколько радостных возгласов и громких хлопков. К ботинку оратора прилип белый лепесток лилии. Смотрю на него, и почему-то к глазам подступают слезы. Воображение рисует мне огромные оранжереи, в которых вынудили распуститься эти цветы, ряды лотков, слепящий искусственный свет, такой яркий, что персонал не снимает темных очков. Люди с источниками пропитания, страстями, машинами, спортивными костюмами, аллергиями, возлюбленными, детьми, любимыми марками хлопьев.

— Так пусть же на них снизойдет благодать! Пусть они придут к Богу! В том-то и весь смысл вознесения! В спасении! В искуплении! И я искренне в это верю. А вы — верите?

По рядам пробегает волна одобрения: кто-то свистит, кто-то улюлюкает, кто-то кричит «аллилуйя!». Мне в душу закрадывается подозрение — а вдруг они правы? Краем уха слышу крики женщины в розовом, которая, словно дар, протягивает небу свой бесформенный сверток, наклоняет его, и я вдруг вижу, что это младенец.

За нашими спинами по рядам бежит шепоток. «Убийца… дьявол… начало великой скорби». Как и я, физик всматривается в лица, надеясь обнаружить Бетани. Ее по-прежнему нигде не видно. Пожимаю его ладонь. Наши взгляды встречаются, и между нами искрой пробегает нечто глубокое и сокровенное — чувство, в котором нет никаких сомнений; знание, которое в других обстоятельствах заставило бы мое сердце сжаться не от боли, а от восторга. «Куандо те тенго, вида, куанто те кьеро…»

Но мы обречены.

Во время лекции, которую прочитали мне Кристин и Хэриш Модак в норфолкском доме, раскладывая по полочкам механизм внезапной климатической катастрофы, все это звучало слишком отвлеченно и страха не внушало. Теперь же это знание оживает. Тот, первый толчок, от которого рухнула «Погребенная надежда», породит новые конвульсии. Корабли потонут, лопнут проложенные под водой кабели. От второго толчка дно взорвется изнутри, и тонны породы лавиной устремятся дальше, вздымая первую гигантскую волну. Потом — эффект домино: один оползень вызовет следующие и каждый из них высвободит новые тонны погребенных на дне гидратов. Вереница цунами прокатится по смежным океанам. Метан, лежавший под спудом миллионы лет, устремится к поверхности и, соприкоснувшись с воздухом, мгновенно вспыхнет. Из охваченных огнем океанов забьют в небо потоки газа.

Температура воды и воздуха будет расти с каждым днем, высвобождая новые залежи метанового льда, пока пароксизм не охватит всю планету — континент за континентом, море за морем. Этот порочный круг за считанные месяцы превратит мир в раскаленную пустыню. Растают ледники; потеплевшие океаны разольются, затапливая побережья; леса и города, раздавленные массой бурлящей воды, погрузятся в пучину, по поверхности которой будут плавать жалкие остатки человеческой деятельности: бигуди, канистры, презервативы, пластиковые бутылки, Барби в соблазнительных нарядах.

Словно в ответ на растущую во мне панику, в гомон толпы вплетаются звуки чарующей мелодии. Отовсюду на сцену стекаются хористы в белоснежных одеяниях. Широкая ладонь физика ложится мне на плечо, и я прижимаюсь к ней щекой. По обе стороны от нас на гигантских экранах вспыхивает изображение стадиона. Один край тонет во мраке, второй залит пульсирующим светом прожекторов. Мелькают схваченные крупным планом лица паствы, снятые с разных ракурсов хористы, восторженные проповедники в белом. А потом, когда хор занимает свои места, я вдруг замечаю знакомое лицо.

— Смотри, — говорю я, протягивая руку. В сотне метров от нас, в ряду, предназначенном, очевидно, для важных персон, сидит Джой Маккоуни — в струящемся белом платье, с лилией в блестящих светло-рыжих волосах. В руке она держит свечу. Глаза закрыты, словно Джой погружена в молитву или в медитацию. Хрупкое, угасающее существо в белом саване. Я всей душой ей сочувствую. Ни детей, ни мужа рядом с ней не видно.

Повинуясь невидимому сигналу, пятеро проповедников из группы поддержки дружно поворачиваются к хору и начинают отбивать ритм. Вслед за ними начинает хлопать толпа. Мелодия взлетает ввысь, волнами растекается вокруг нас. Затем вступает хор, сначала без слов — низкое гудение мужских голосов сливается с чистыми, светлыми звуками женских. Пение завораживает и успокаивает, будто морфий. На огромных экранах видны глаза и двигающиеся губы певцов. И, только услышав первые строчки, я узнаю тот гимн, который Бетани пела в машине:

Грешен ли ты? Сбился с пути? Его кровь — путеводная звезда. Хочешь ли зло навсегда превзойти? Великая сила в крови Христа [13] .

Рядом с нами пожилая женщина затягивает высокое, дрожащее вибрато, и на меня накатывают воспоминания о службе в Фенитон-парке: чувство сопричастности, единых устремлений, принадлежности к братству хороших людей, их заразительная вера. Хрустальная мелодия течет и переливается, обволакивая, притягивая к себе. Вокруг меня люди раскачиваются, хлопают в ладоши. Мне бы тоже хотелось быть подхваченной на краю пропасти. Или хотя бы верить, что так и будет. Где Бетани? Где вертолет?

«Верь», — говорю я себе.

Пожилая женщина замолкает и резко поворачивается ко мне. Ее глаза горят восторгом.

— Да, милая. Верь! Верь в Него, и войдешь в Его царство!

Господу будешь ли верно служить? Его кровь — путеводная звезда. Его всей душой восхвалять и любить? Великая сила в крови Христа.

Мелодия взлетает в финальном крещендо и обрывается, утонув в овациях. Я улавливаю в несущихся из толпы возгласах новые, нетерпеливые нотки. Головы поворачи ваются к проходу, по которому стремительно движется к сцене фигура в белом. В первое мгновение я его не узнаю. Под крики и улюлюканье Леонард Кролл взбегает на сцену, воздевает к небу длинные руки. Его привлекательное, открытое лицо заполняет все экраны — десять гигантских Леонардов Кроллов, излучающих одинаковую энергию и веру. Если в чьей-то крови и есть сила, сегодня она бежит по венам этого человека.

— Друзья! Добро пожаловать в наш храм славы в этот величайший в нашей жизни день!

Его голос заполняет все огромное пространство, взлетает в чернеющее небо. Паства встречает его восторженными криками и взмахами рук. По рядам проносится гул нетерпения, волна радостного смеха. Я снова чувствую укол зависти. Если бы…

— Слава Иисусу, вознесение близко!

Умение увлечь толпу — редкий дар. У него он есть. Внушительная фигура, уверенность жестов, искрометная энергия, несгибаемая вера. Преданные фанаты продолжают свистеть и аплодировать, однако в толпе нарастает и другая реакция — глухая тревога.

Сегодня радостный день, — объявляет Кролл. — День, которого ждали все истинно верующие, о наступлении которого мы молились. Вспомните, что обещал нам Христос: «И как ты сохранил слово терпения Моего, то и Я сохраню тебя от годины искушения, которая придет на всю вселенную, чтобы испытать живущих на земле». Откровение. «После сего я взглянул, и вот, дверь отверста на небе». — Люди шевелят губами, повторяя слова за ним. — «И прежний голос, который я слышал как бы звук трубы, говоривший со мною, сказал: взойди сюда!» — Зал разражается бурной овацией. Соседка Фрейзера Мелвиля, толстая негритянка в красном платье, раскачивается из стороны в сторону. Ее спутник, мальчик с синдромом Дауна, сидит с закрытыми глазами и мечтательно мычит. — Да, друзья мои! Мы вознесемся на небеса и войдем в двери рая! И я лишь один из многих, кто будет повторять эту весть сегодня. — Кролл замолкает. Его лицо омрачается. — Однако в своей радости мы не должны забывать о родных и близких, которые не пришли к Богу и останутся на земле, обреченные на великую скорбь. Мы печалимся о них и молимся, чтобы Бог дал им силы. А теперь я сообщу вам еще одну новость. — Он вскидывает глаза и медленно поворачивается. Его лицо, повторенное на гигантских экранах, теперь выражает глубокую задумчивость. — Сегодня Господь возложил на нас еще одну задачу. Почетную, трудную задачу. — Он делает глубокий вдох и медленно выдыхает. — И признаюсь вам, друзья, для меня она трудна вдвойне. — По рядам пробегает заинтересованный шепот. Кролл замирает и, выдержав паузу, с легкой улыбкой протягивает руку к дальнему краю стадиона. Фрейзер Мелвиль берет меня за руку и стискивает пальцы. — Да славится имя Божие! — восклицает преподобный. Улыбка на его лице сменяется выражением глубочайшей, безграничной любви.

— Аллилуйя, — выдыхает моя соседка.

— О боже, — стонет физик, кивая на гигантский экран.

Бетани.

Она взбирается на возвышение. Оглядываюсь по сторонам, но самой ее, во плоти и крови, нигде не видно, и я снова перевожу взгляд на ее изображение. Походка у нее по-прежнему дерганая и неуверенная, как будто она не вполне контролирует свое тело. Двое ее охранников остаются стоять у сцены и, прижав микрофоны к ушам, ждут дальнейших указаний. В громадном амфитеатре фигурка девочки кажется совсем крошечной. Изображение начинает расти, и вскоре глаза Бетани — темные и глубокие, с расширенными зрачками — заполняют весь экран.

— Бетани Кролл! — взвизгивает женский голос у меня за спиной. — Это его дочь! Она убила свою мать! Прислужница дьявола!

Отовсюду несутся похожие возгласы тревоги.

— По крайней мере, теперь мы знаем, где она, — говорю я физику вполголоса.

Нет! — раздается слева от нас. Джой Маккоуни стоит, размахивая стиснутым кулаком. — Нет, Лен! Не надо! Это ловушка!

Кролл ее как будто не слышит. Цветок выпадает из парика Джой. Она бессильно опускается на сиденье, роняет свечу и прячет лицо в ладонях.

Хористы поднимают руки и запевают строчку из того же гимна: «Сила в крови, в крови Христа…» Собравшиеся в панике поворачиваются к соседям, показывая на Бетани со смесью любопытства и ужаса. Сзади несутся бессвязные возгласы, горячие споры и крики смятения, в которых звучат те же чувства, что и в отчаянном вопле Джой. Передо мной вскакивают две женщины. Раскачиваясь в унисон, они разражаются длинной чередой булькающих звуков, не похожих ни на речь, ни ка пение, и вскидывают руки, словно защищаясь от сил зла. По рядам ползет тревога. Леонард Кролл стоит в гордой позе и по-прежнему улыбается. Наконец он жестом просит тишины.

— Не бойтесь, друзья! Добро пожаловать, моя девочка. Возлюбленное мое дитя.

Бетани улыбается в ответ — чарующей, чистой улыбкой, которая повергает нас всех в изумление. Я и не думала, что ее лицо способно выражать подобное чувство — дочернюю любовь.

Срывающимся голосом она произносит просто:

— Отец.

Секунда тишины, затем — коллективный выдох. Неожиданно зал взрывается голосами разом заговоривших людей.

Кролл повышает голос:

— Да! Это моя дочь, люди. Мое дитя! Моя милая Бетани. Зло разлучило нас. Но теперь, к великой моей радости, она освободилась от власти дьявола и пожелала вернуться к Богу! — И, сияя, он срывается на крик: — Хвала Тебе, Господи!

Возбужденный шепот плещется в стенах амфитеатра, словно виски в стакане, обрастая все новыми нотами. Похоже, не все разделяют радость Кролла — сквозь ли кующие крики пробивается глухой ропот. Улыбаясь еще шире, Бетани поднимает лицо к небу. На гигантских экранах ее лицо выглядит неожиданно прекрасным. Ее глаза сверкают.

— Скажи им, отец. Скажи им, зачем я здесь.

Кролл поднимает ладонь и, дождавшись тишины, глубоко вдыхает.

— Друзья. Многие из вас слышали о борьбе Бетани со злом и с ее собственными демонами. Многие из вас знают, что она сотворила в прошлом. — Он замолкает. — Как знаю, к великому сожалению, и я сам. — В толпе кивают. — Некоторые из вас воспримут эту новость с недоверием. Но у каждого из нас есть близкие, о спасении которых мы молимся. — Эти слова встречают горячее одобрение толпы. — И сегодня сбылось желание отца. — Лицо преподобного озаряется искренней улыбкой. — Моя Бетани готова попросить у Бога прощения! А наш Бог милосерден!

Молитвенно сложив ладони, Бетани падает на колени и склоняет голову. Теперь на экранах видна только ее щетинистая макушка. Наконец она поднимает блестящие от слез глаза и вскидывает руки. По толпе пробегает искра смятения.

— Я слышу голоса скептиков, — продолжает Кролл. — Но позвольте вам напомнить: Бог милостив и прощает даже тех, кто восстает против Него. Моя дочь — живой пример тому, что изгнать дьявола никогда не поздно. «Итак, покайтесь и обратитесь, чтобы загладились грехи ваши, да придут времена отрады от лица Господа!» Бетани, раскаиваешься ли ты в своих грехах перед лицом Господа и всех, кто собрался сегодня в этом зале?

Похоже, они успели увидеться до начала проповеди и отрепетировать разыгрывающуюся сейчас сцену. Интересно, как она убедила его на это публичное «безумие вдвоем»? Хватило ли этой странной, ангельской улыбки, чтобы он ей поверил?

В зале есть люди, которые хотят услышать это из твоих уст. Покинул ли тебя дьявол? Отвечай! — Кролл поднимает руки в воздух. — Скажи им, Бетани! Скажи Богу! Пусть услышат своими ушами!

В амфитеатре раздается рев энтузиазма и несколько предупреждающих возгласов.

Бетани медленно поднимается на ноги и поворачивается к отцу. В ее глазах стоят невысохшие слезы.

— Спасибо тебе, отец, — тихо произносит она, — за то, что согласился меня выслушать. Я знаю, какое горе тебе причинила.

По рядам пробегает сочувственный шепот. Девочка, убившая мать, просит прощения у отца и у Бога, да еще и в такой день, — что это, если не чудо? Стоящий рядом со мной мужчина хмурится и Толкает локтем жену; они обмениваются обеспокоенными взглядами. Зрители начинают смягчаться: две женщины передо мной держатся за руки и тихо перешептываются. Бетани разводит худенькие, покрытые шрамами руки и мед ленно поворачивается, пока ее фигурка не занимает весь освещенный пятачок. Дочь своего отца — теперь это очевидно как никогда. Она унаследовала его дар.

— Да, в меня вселилось нечто ужасное, — говорит она. В ее голосе прорезалась новая, незнакомая интонация. В нем появилась уверенность и что-то, очень похожее на смирение. Энергично покивав, она скорбно вешает голову. Зрители перешептываются. — Нечто настолько уродливое и страшное, что и поверить трудно.

Снова возгласы — смесь любопытства, сомнения, поддержки. Бетани начинает кружить по сцене, грустно поглядывая по сторонам. Ей удалось завладеть вниманием публики.

— Мама с папой пытались меня освободить. Однако, сколько бы они ни молились, оно не хотело меня покидать. Они все испробовали. И с каждым разом старались все больше. Верно, отец?

Лицо Леонарда Кролла все еще сияет, но я вижу мелькнувшую по нему тень. Он неуверенно кивает.

Да, любовь моя. Мы сделали все, что могли, — и я, и твоя мать, упокой Господь ее душу.

— В конце концов им пришлось раздеть меня догола и привязать к лестнице — уже не на пару часов, а на три дня. — Моя соседка потрясенно ахает. — Я вижу, кое-кого из вас это шокирует, но ведь они сделали это ради моего же блага. Да, отец? — Леонард Кролл в ужасе направляется к ней. Бетани жестом его останавливает. — Нет, папочка, позволь мне рассказать им, на что вам пришлось пойти ради моего спасения! Что вы с мамой сделали во имя Господа!

— Да! Давайте дослушаем! — выкрикивает мужской голос.

Теперь Бетани не остановить. Ее голос крепнет, она вышагивает все быстрее, пока не начинает носиться по сцене вприпрыжку.

— Три долгих дня вы держали меня там, в дерьме и моче, не давая мне ни есть, ни спать. Вот как сильна была ваша любовь, и я восхищаюсь вашей твердостью! — Кролл лихорадочно машет звукотехнику, чтобы тот отключил микрофон. Раздается треск, гудение, но Бетани продолжает: — Ты решил изгнать из меня дьявола, потому что дьявол не верит в безвидную и пустую Землю, да во тьму над бездною, да в прочее дерьмо! Только, видишь ли, в чем затык: дьявол верит написанному в учебниках, потому что они не врут — в отличие от тебя!

Публика ахает. Мужской голос выкрикивает что-то бессвязное; стоящий недалеко от меня охранник сжимает кулаки. Разинув рот, Кролл смотрит на дочь:

— Бетани, ты же знаешь, что все было не так!

— Нет, отец, именно так. И…

В микрофоне раздается писк и потрескивание, после чего звук пропадает. Несколько секунд Бетани продолжает беззвучно кричать, а затем стремительно бросается к отцу и сдергивает микрофон с его уха. Оцепеневший, он стоит неподвижно, а она мечется вокруг него, приплясывая, словно под ногами у нее горячие угли, и вопит в зажатый в кулаке микрофон:

— Да-да, так все и было! И ничегошеньки у вас не вышло! — Ее лицо побелело от ярости. — Тогда вы с матерью начали трясти меня за волосы. Помнишь? Ведь именно так изгоняют дьявола, да? Хватают дочь за волосы и трясут изо всех сил, пока ей не покажется, что мозги лезут из ушей. Да только ту пакость вы все равно не выгнали! Она все еще здесь! И знаешь, отец, почему? Потому что никакого дьявола во мне нет и не было. Только я! Я, Бетани! Ни дьявола, ни Бога, одна только я. И все. Я, твою мать!

С сочным хрустом микрофон выдергивают из гнезда. Бетани на миг замирает как вкопанная, потом разворачивается к отцу и устремляет на него вызывающий взгляд. Словно очнувшись, публика разражается гневными криками, которые сменяют вопли отчаяния. В первом ряду вскакивают несколько мужчин. Не зная, что предпринять, они неуверенно озираются, внезапно осознав, что руководить ими некому. Моя соседка яростно обмахивается листком со словами гимна. Наша охранница бросается к толпе коллег в желтых куртках. Как же я не догадалась, что Бетани не устоит перед искушением? Что она готова на все, лишь бы добиться этой стычки. Гляжу, как пятится от дочери Леонард Кролл — с белым, как мел, лицом, на котором читается неспособность осмыслить такое чудовищное предательство, — и понимаю: ей и упрашивать его не пришлось.

Бетани просто сказала отцу те слова, которые он хотел услышать. А он, в своей самовлюбленности, поверил.

Теперь понятна и эта ухмылка на ее лице. Бетани ощутила свою власть, обращенные к ней взгляды тысяч людей, и это дало ей огромный заряд. Я вижу, что сейчас произойдет. И Джой Маккоуни тоже, потому что я слышу ее вопль: «Нет!»

И тут, словно этот возглас освободил их от чар, белые фигуры разом приходят в движение. Трое проповедников подбегают к Кроллу, и между ними завязывается торопливое обсуждение, во время которого они то и дело показывают на улыбающуюся Бетани. По кивку преподобного двое охранников взбегают на сцену и, подхватив Бетани под мышки, словно пушинку, приподнимают ее над полом. Кролл жестом просит ее не уводить. Внезапно моя соседка вскрикивает от неожиданности: Бетани стремительно выворачивается из рук стражей, пускается наутек и, словно сраженная выстрелом, падает и начинает биться в конвульсиях. У нее начался очередной припадок. Через какое-то время она бессильно вытягивается. Оживившись, Кролл хватает микрофон.

— Дьявол еще в ней! — кричит он. — Изгоним же нечистого! Молитесь, люди, молитесь за мою дочь!

Я безотчетно тянусь за «громовым яйцом». Физик перехватывает мою руку и дергает подбородком куда-то вверх, пытаясь привлечь мое внимание. Поднимаю глаза к небу, но ничего не вижу. Зато слышу — далекий рокот пропеллера.

Кролл продолжает вещать постепенно крепнущим голосом. У его ног, словно жертва языческому божку, лежит распростертое тело Бетани. Судороги сменились легкими подергиваниями.

— Отриньте страх, друзья! Страх — оружие дьявола! — Кролл обводит взглядом зал, оценивая настроение толпы. Судя по лицам моих соседей, люди сбиты с толку и, пожалуй, близки к тому, чтобы взбунтоваться. Метастазы недоверия и страха разрастаются на глазах. Трудно же ему придется. — Этот исторический момент, свидетелями которого нам посчастливилось стать, — не что иное, как Судный день! — продолжает он с упорным оптимизмом в голосе. — Мы, люди истинной веры, собравшиеся сегодня на этом стадионе и в церквях по всей стране, — избранники Бога! Он знает о нашей любви и преданности, Он дарует нам спасение! — Бьет кулаком воздух. — «За то проклятие поедает землю, и несут наказание живущие на ней; за то сожжены обитатели земли, и не много осталось людей».

Бетани лежит недвижима.

Мое сердце замирает. В суматохе наши стражи о нас, похоже, забыли. Если мы хотим вовремя добраться до вертолета, медлить больше нельзя.

— Попробуй ее вытащить, — говорю я физику. — Они приземлятся на дальнем конце стадиона. Я вас догоню.

Он кивает:

— Я люблю тебя, Габриэль.

— Я знаю. И я…

Поздно — Фрейзер Мелвиль уже растворился в толпе.

— Да, оставшихся на земле ждет страшная участь! — веско произносит Кролл. — Помолимся же за них, как молимся за мою Бетани. И возрадуемся уготованному нам вечному царству, в которое мы вступим столь скоро! — В ответ на взмах его рук раздаются нестройные аплодисменты, которые заглушаются сердитыми возгласами и криками: «Позор!» — Мы готовы к вознесению, о всемогущий, милостивый Бог и Отец наш! Во имя Иисуса Христа!

Почувствовав враждебность толпы, Кролл поспешно кивает хористам, и через несколько секунд динамики взрываются музыкой. На сцену выходят проповедники, за ними появляется еще одна группа певчих в белых одеждах, вплетая голоса в общий хор. Часть зала поднимается и начинает покачиваться под музыку, распевая во все горло, в то время как другие протискиваются к проходам. Людской водоворот движется к внешней стене стадиона, вытекая сквозь завесу из прозрачных лент, словно вода из дуршлага.

Сжав колеса, я толкаю коляску вперед.

Бетани по-прежнему лежит, растянувшись у подножия цветочного фонтана, который укрывает ее, словно огромный белый зонт. Подобравшись поближе, я пытаюсь до нее докричаться, но мой голос тонет в какофонии музыки, воплей и рева моторов. В любом случае девочка слишком обессилела и не может подняться. Я уже у дальнего края сцены, на пути к неосвещенной части стадиона, над которой кружит вертолет; лопасти сливаются в дрожащий серебряный нимб. Я упорно пробираюсь к нему, преодолевая сопротивление проседающего под колесами покрытия. Притормозив, перевожу дух, оглядываюсь и вижу: физик пробился-таки к Бетани. Держа ее на руках, он стоит на коленях и всматривается в толпу. Машу ему рукой: «Сюда. Быстрее. Шевелись!» Заметил он меня или нет, я не знаю, но он по-прежнему медлит. «Беги!» — кричу я, и он наконец встает, пошатнувшись под весом Бетани. Два охранника кидаются к ним. Мгновение Фрейзер Мелвиль стоит неподвижно, словно не в состоянии двинуться, и вдруг со всей силы пинает подножие цветочного шедевра. Покачнувшись, огромная ваза становится на место, но следующий пинок опрокидывает все сооружение, которое падает на сцену и в фонтане белых соцветий и воды разлетается на куски. Охранники еле успевают увернуться. Один из них спотыкается, хористы с визгом бегут в разные стороны. Воспользовавшись царящей на сцене паникой, физик взваливает Бетани на плечо и несется прочь.

Я набираю скорость, то и дело врезаясь в чьи-то спины, но мне все равно. «Прочь! Разойдись!» — кричу я во весь голос. С яростным ревом, взметая волны горячего воздуха, вертолет садится на поле, будто гигантская неповоротливая стрекоза. Слева, опередив меня на несколько сотен метров, бежит, спотыкаясь под весом бездыханной Бетани, Фрейзер Мелвиль. Порыв ветра, поднятого лопастями, чуть не сбивает физика с ног. Сияющий, словно маяк, огромный, как дом, стоит вертолет посреди темного поля. В проеме распахнутого люка видно кишащее людьми, заставленное ящиками нутро. Группа мужчин, двое — с оружием в руках, спрыгивают на землю. В одном из них я узнаю Неда. Зову его, чтобы он мне помог. Над его плечом маячит бледное, напряженное лицо Кристин. Понимаю, что в сгустившемся мраке Нед меня не видит, и налегаю на колеса, удерживая его в поле зрения. Подняв Бетани с протянутых рук физика, он с помощью Кристин втягивает ее на борт и передает кому-то у него за спиной. Исландка меня заметила: она показывает в мою сторону и что-то кричит. Я толкаю ободья изо всех сил. Нет, не успеть. За спиной слышен топот нагоняющей меня толпы.

— Сюда! — кричу я.

Мой голос тонет в реве мотора, в грохоте музыки и диких выкриках.

Фрейзер Мелвиль бежит ко мне со всех ног. Напрягая каждый мускул, увязая в неровной траве, качу к нему. Наконец мы врезаемся друг в друга. Что делать дальше, понятно без слов. Физик разворачивается, падает на колени, и я крепко обнимаю его за шею. Подхватив меня, он ныряет под струю воздуха и, спотыкаясь, бежит к вертолету.

Трое из команды на борту втягивают меня внутрь и тут же выпускают. Грохаюсь на пол, смутно сознавая, что обмочилась.

— Кресло! Мое кресло! — Никто не слышит. Фрейзер Мелвиль, задыхаясь, кулем лежит на полу вертолета. Увидев, что он бессильно мотает головой, я горестно взвываю, только теперь сообразив, что иногда нужда и любовь неотделимы: — Кто-нибудь! Пожалуйста, поднимите кресло!

Вертолет вздрагивает. Сквозь разверстый бок я вижу накренившийся стадион и толпу бегущих в нашу сторону людей. Они умоляюще машут руками. Пергидрольная блондинка в розовом халате, с младенцем на руках. Ее муж с измазанным в земле лицом. Под хлесткими ударами поднятого пропеллером ветра они отталкивают друг друга, готовясь забраться внутрь. Увидев свое кресло, я исторгаю безумный вопль.

Нед одним движением втягивает кресло внутрь. Оно подпрыгивает на одном колесе, врезается в какой-то ящик и замирает. Растянувшись на дрожащем полу вертолета, рыдая от облегчения, смотрю на вращающиеся колеса. Я могла бы смотреть на них до скончания века.

Вертолет приходит в движение. «Нет! Подождите!» — визжит женский голос.

Пол подо мной резко кренится. Содрогаясь, наш ковчег поднимается в воздух. Перед моими глазами проплывает лицо блондинки — грубое и круглое, как блин. Я вижу ее ребенка, вижу ужас в ее глазах и понимаю, что это зрелище намертво отпечаталось у меня в памяти. Вертолет резко уходит ввысь, словно его дернула невидимая рука, и странно накренившаяся земля остается далеко внизу. Мы взмыли в небеса. Натужно ревет мотор, мир встает на дыбы, лицо блондинки съеживается, ее крик растворяется в рыке пропеллера.

Помутневшими глазами смотрю на тающий стадион с его утыканной яйцеобразными будками площадью. Пилот делает резкий вираж, и земля исчезает, уступив место сначала сверкающему каналу, затем — темным водам реки.

Следующее, что я вижу, — туго натянутая веревка и пара вцепившихся в ее конец обветренных, жилистых рук. Каким-то образом кто-то успел ее ухватить. Следом появляется локоть. Двое сидящих рядом со мной мужчин вскрикивают и, осторожно подобравшись к люку, втягивают повисшего за бортом. Тот бессильно валится на пол, рыча от боли в вывихнутом плече. И вдруг, нежданно-негаданно, до нас доносятся новые голоса. Вертолет облеплен людьми. Еще трое мужчин, повисших на одной веревке, взбираются внутрь; остальные, срываясь один за другим, летят вниз. Слившийся воедино крик, затем — тишина.

Чрево вертолета набито людьми: на скамьях, на полу между мешками и коробками — всюду сгорбившиеся фигуры. Среди них, положив голову Бетани на колени, сидит Кристин с застывшим, будто маска, лицом. За ее спиной виднеется маленькая, сгорбленная фигурка, которую я в первое мгновение не узнаю. Хэриш Модак сжимает банку с прахом жены. Из угла рта ниточкой свисает серая слюна. Старик трясется всем телом и делает глотательные движения. Пытаюсь поймать его взгляд, но он меня не видит. Подтягивая ноги, я начинаю кое-как пробираться к Кристин. Она смотрит на что-то расширившимися глазами и кричит. Мотор вертолета гудит все так же натужно.

Скрежещет металл. Рядом со мной какого-то мужчину выворачивает наизнанку. Кристин показывает на что-то снаружи. Замираю. Небо почернело и пошло пятнами.

И тут раздается оглушительный, потусторонний гул.

Медленно, как будто спешить ему некуда, звук волной растекается по горизонту — томное, мощное крещендо. Нечто, скрытое глубоко под морским дном, заявило о себе. Внезапно вертолет начинает бешено мотать — сначала из стороны в сторону, потом вниз-вверх. На корпус со всех сторон сыплются удары. Крича, люди вцепляются друг в друга, чтобы не упасть. Пилот чудом выравнивает крен, но мотор едва справляется с нагрузкой.

Перевожу взгляд на открытый люк: за освещенным полумесяцем стадиона море вздыбливается яростным потоком пены, обнажая километры скал и блестящего песка, на котором бьются серебристые существа — дельфины или киты. Вдали, на горизонте, под куполом неба встает дрожащее оранжевое зарево. Наш вертолет пытается набрать высоту. Зарево меняет форму и, опускаясь, разливается по морю.

Сначала мне кажется, будто посреди оголившегося песка выросла стеклянная гора. Но потом я понимаю, что это стена воды, заслонившая все небо. Почти черная у основания, она увенчана танцующими языками белой пены.

Огромная, величавая волна, невообразимо прекрасная и ужасающая, несется прямо на нас.

Со всех сторон раздаются крики и визг — и я с содроганием вижу почему. Мы летим слишком низко. Даже если волна нас не настигнет, вертолет утянет в созданную ею воздушную воронку.

— Попробуй подняться выше! — кричит Нед пилоту.

Натужно завывая, вертолет задирает нос, содрогается под ударами туч песка и камней. Пилот что-то кричит в ответ.

Столкните один из ящиков! — командует Нед, обернувшись к чреву машины. Его слова передают дальше, и десять мужчин — Нед и Фрейзер Мелвиль в их числе — с трудом поднимаются на ноги и налегают на самый большой ящик. Кристин неохотно перекладывает голову Бетани на мешок и присоединяется к мужчинам. Ящик тяжелый, а салон переполнен. Торопливо отскакивая, люди вжимаются в стены. Нужно добраться до Бетани. Пока облепившие ящик люди толкают его к люку, я начинаю ползти к ней.

Словно гигантское колесо, будущее катится на нас со всей своей убийственной мощью.

Я почти добралась. Увидев меня, Бетани часто моргает и с усилием чуть изгибает уголок губ. Подползаю и опускаю голову рядом с ее головой, на вибрирующий пол вертолета. Ее горячее дыхание касается моего лица. Чувствую слабый запах жвачки. С усилием подняв руку, девочка кладет худенькую, как птичья лапка, ладонь мне на живот. Главное — не дать угаснуть ее гневу, фирменному гневу Бетани. Пока в ней жива эта искра, с ней все будет нормально. А значит, и со мной.

— Я думала у нас с тобой прикосновения не приняты, Бетани, — шепчу я ей, прижав губы к ее уху — иначе она меня не услышит.

— Я не тебя касаюсь.

Ее голос звучит сдавленно, как будто она задыхается.

— Как это — не меня?

— Его. Я только что его почувствовала. Маленького. Ну и время ты выбрала!

О чем она? Бросаю взгляд на Фрейзера Мелвиля — побледневший от напряжения, он все еще толкает ящик. И в это мгновение меня осеняет. Конечно. Как я могла забыть, что бывает, когда занимаешься тем, чем занимались мы с физиком? Как же я не подумала?

Боже. Только не сейчас. У меня замирает сердце.

А затем, непонятно почему, начинает петь.

— Знаешь, что вас ждет — тебя и его? — хрипло шепчет Бетани.

Киваю. В этот микроскопический миг я сознаю, что это знание было со мною всегда. Ее губы кривятся. За гримасой боли мне чудится нечто еще — чувство, которое можно принять за ликование. Взгляд Бетани устремлен в зияющую за проемом головокружительную пустоту.

— Берегись! — раздается крик.

Налегая всем телом, мужчины сантиметр за сантиметром подталкивают ящик к краю. Последнее дружное усилие, и огромный прямоугольник, зависнув на мгновение над пустотой, падает в никуда. От резкого толчка вертолет ужасающе кренится. Сжимаю плечо Бетани и зажмуриваюсь.

Наконец я открываю глаза. Вцепившись друг в друга, Хэриш, Фрейзер Мелвиль и Кристин клонятся к далекой стене воды — мутной, пенящейся, черной, кишащей машинами, деревьями, обломками и трупами, — которая приближается со скоростью реактивного самолета. Бешено рванувшись, вертолет отвесно взмывает вверх, и в ту же секунду море вспыхивает. Пламя распространяется с такой скоростью, словно пожирает чистую нефть; с гребня жидкой горы срываются желтые языки, и в небе огненными цветами распускаются взрывы газа. С утробным рычанием волна катится через город, в щепки разнося дома и деревья. Воздушный поток подбрасывает нас вверх, и жуткое зрелище предстает во всей своей зловещей эффектности: бескрайний прозрачный ковер пламени расстилается по земле, взметая по бокам фонтаны обломков, — и твердый, и жидкий, и газообразный одновременно, чудовищный коктейль из элементов, исторгнутых из чрева Земли. Далеко внизу здания плавно складываются, исчезая под толщей воды, и только несколько чудом уцелевших небоскребов гордо высятся среди пылающего моря. Жар нестерпим — такое ощущение, будто само солнце ушло под воду и теперь припекает нас снизу. Дышать почти невозможно. В воздухе разлита едкая вонь горящего дерева, расплавленной пластмассы, вареного мяса и рыбы. На борту зависшего над бурлящей пучиной вертолета пляшут крохотные радужные блики. Ничего ужаснее я еще не видела.

— Волшебно, — шепчет Бетани мне на ухо, зачарованно наблюдая за происходящим внизу. — Ты запомнишь его на всю жизнь. И меня тоже. Я знаю, ты меня не забудешь.

В странном свете ее лицо кажется прозрачным, как рисовая бумага.

— Мы выберемся. Приземлимся в каком-нибудь безопасном месте, и там тебя вылечат, — говорю я. А потом вертолет ложится на бок, меняя курс, и я вдруг осознаю, что неправильно ее поняла. Абсолютно непра…

Бетани!..

Выбрасываю вперед руку, пытаясь ее удержать, но она уже скатывается вниз — медленно и плавно. С продуманным изяществом и спокойствием. Ее глаза широко открыты. Она знает, что делает.

Я кричу, но не слышу ни звука. Кричу снова — голос тонет в реве мотора.

А Бетани катится и катится, до самого края бытия.

И через него.

Гребень гигантского вала унесся дальше, оставив за собой озеро жидкого огня, на котором покачиваются головешки и обугленные тела — мерзкое, булькающее варево из воды и газа. Мой взгляд описывает дугу вслед за падающей в огненное сияние девочкой. Волна взрыва опаляет жаром мое лицо, а я смотрю, как она, кружась, летит сквозь клубы пара. В этом медленном полете есть ужасающее изящество.

Все ниже и ниже. Сначала запятая, потом — песчинка.

А потом — пылающая искра, растворившаяся в бездне.

И наконец — ничто.

Фрейзер Мелвиль внезапно осознает то, чего вовремя не поняла я: желание смерти, которое жило в Бетани все это время и силу которого я столь катастрофически недооценила, — мрачный, тщательно просчитанный план свести счеты с жизнью. Физик что-то кричит Неду, Хэришу и Кристин. Новость достигает слуха людей, и в салоне поднимается суматоха. Преодолев одним прыжком разделяющее нас пространство, Фрейзер Мелвиль прижимает меня к груди, стискивает в объятиях, и из моей груди рвется горестный вой, отзвуки которого будут звучать у меня в ушах до конца моих дней, потому что я уже знаю: в Бетаниленде не будет ни зеленых полей, ни единого уголка, где ребенок мог бы играть в безопасности, — только суровые, обугленные скалы и спекшаяся земля. И вечная охота — за водой, за пищей, за надеждой. Нас ждет край, где каждый день будет отмечен грубой, жестокой борьбой за выживание и сожалениями, которые будут неотвязно преследовать нас среди руин, всего, что мы изобрели и создали, среди остатков измышленных, воплощенных в жизнь и лелеемых нами чудес и банальностей: еды, крова, искусства, красоты, сказаний, удобств, историй, богов, музыки, идей, идеалов, прибежищ.

И Бетани там не будет.

Из железного кольца рук я взираю на новорожденный мир. Мир, в который вскоре войдет дитя.

Мир, принять который я не могу и не хочу.

Чужой и чуждый.