Майку не терпелось спуститься с гор. Он предвкушал еду, пиво, сигареты – все, чего был эти дни лишен. Манусос позволил наконец-то нарушить пост и достал из того же пакета несколько черных оливок, каких он отведал в первый день их с пастухом пути в горы. Они обожгли нёбо, как лимон. Спустя несколько минут желудок свела боль.

Пастух отругал его:

– Я же говорил, жуй медленней и дольше. Но ты накинулся на них, как волк.

– Да, – простонал Майк, привязывая скатанный спальный мешок к рюкзаку. – Я набросился, как волк, на пять оливок. Целых пять.

– Иронизируешь? Это ты так иронизируешь? Да, вижу. Поторопись, мы отправляемся.

– Но ты идешь не в ту сторону. Ведь в Камари – сюда.

Манусос собрал отару и погнал ее через перевал к отдаленной долине в глубине острова.

– Камари? Я разве сказал, что мы идем в Камари?

– Нет, но…

– Нет. Мы идем не в Камари. Вперед! Эмброс!

Он ударил одну из овец крюком посоха. Майк, поправляя на ходу лямки рюкзака, пристроился за пастухом. Он не был уверен ни в том, что сможет самостоятельно отыскать дорогу домой, ни в том, хватит ли у него сил на новое путешествие неведомо куда. В голове звенела пустота, он не чувствовал тела – только нестихающую боль в кишках. Он был связан с пастухом и теперь понял, что без него пропадет.

– Но куда, Манусос? Куда мы идем? У меня больше сил не осталось. Я должен знать, куда мы идем.

– Не отставай!

Тут Майк взорвался. Швырнул рюкзак на землю. Заорал в ярости, не выбирая выражений, самым мягким из которых было «дерьмо овечье»:

– Или ты говоришь, куда мы, черт подери, идем…

– Или что?

Майк вдруг, как тогда, на змеиной поляне, увидел себя сверху – нелепую фигурку с побагровевшим лицом, вопящую на пастуха.

– Это хорошо, что ты так злишься. Тебе это пригодится.

Нормальное зрение вернулось к Майку, но подходящих слов, чтобы выразить ярость, он больше не находил.

– Мы идем, – смягчился Манусос, – искать магису [20]Прорицательница (греч.).
.

– Искать что?

– Все, что я до сих пор делал, это просто подготавливал тебя. Но только магиса может указать тебе путь.

– Магиса? Магиса? – Майку было незнакомо это греческое слово. И в то же время он чувствовал, что знает его. – Кто или что это такое?

– Конечно, – сказал Манусос, когда они начали спускаться по крутому склону в долину, – мы не поминаем всуе магису.

– Разумеется. Какой я дурак.

– И пожалуйста, Микалис, Майк, когда мы найдем магису, пожалуйста, не называй ее так. Это будет невежливо.

Манусос больше не касался этой темы, хотя и старался поднять Майку настроение рассказом о местах, где они находились. Видимо, они пересекли некую границу, за которой, как признался Манусос, народ имел несколько странные обычаи.

– Да что ты говоришь!

– Это так, Майк. Верь мне.

Прошагав еще час, они подошли к побеленному домику, приютившемуся на полпути в долину. Непонятным образом он стоял в таком отдалении от ближайшего жилья, что туда можно было добраться только на осле или пешком. Майк увидел перед домом пыльный двор. Курятник и кучу хвороста у стены. К курятнику была привязана большая черная собака; казалось, она спала на высохшем огороде, часть его была занята парником, у которого не хватало половины стекол. Во дворе стояла женщина, вся в черном, держа что-то в руках и глядя на приближавшихся гостей. Дверь домика была распахнута.

– Это магиса, – шепотом проговорил Манусос. Откашлялся и сплюнул.

Если она магиса, тогда это греческое слово означает вдову. Женщина была в традиционном для Средиземноморья черном одеянии вдовы: башмаки, чулки, черные платье и джемпер, черный же платок на голове, закрывавший не только лоб, но и шею, и низ подбородка. В руках она держала поднос, на котором стояло два стакана.

– Где твой греческий? – сказал Манусос. – Она не знает английского. Придется припомнить греческий.

Когда они подошли ближе, собака вскочила и принялась яростно лаять, так сильно натягивая привязь, что даже немного сдвинула курятник. Она прыгала на них – все ради удовольствия вонзить огромные клыки в их мягкую плоть, но, удерживаемая веревкой, падала, перекувырнувшись, наземь.

Манусос поклонился, здороваясь со вдовой. Майк устало повторил за ним поклон. Она невозмутимо смотрела на них, особенно внимательно и довольно неприязненно, как показалось Майку, на него. Лицо у нее было морщинистое и ссохшееся, как старый башмак. Губы, казалось, навсегда застыли в скорбной мине. В ней была какая-то обезвоженность и хрупкость, сухость, как в пыли во дворе. Даже глаза тусклые, без блеска, словно время выпило из них всю влагу, словно тяжкий труд лишил ее последней капли жизнерадостности.

Манусос потянулся к стакану на подносе. Хотя она ничем этого не показала, Майк почувствовал, что второй стакан предназначен ему, и взял его. «Гъя сас! – подняли они стаканы за ее здоровье. Это была ракия. Майк почувствовал, как выпитое обожгло пустой желудок. Даже кожу черепа закололо, как иголками. Она все так же пристально смотрела на него.

Манусос представил его:

– Микалис.

Предупрежденный, что нужно соблюдать местный этикет, Майк сказал на чистом греческом:

– Очень приятно видеть вас в полном здравии.

Во время этой церемонии собака, не переставая, громко лаяла. Когда они поставили пустые стаканы на поднос, старуха что-то крикнула собаке. Та замолчала, растянулась на земле, опустив голову между лап и с сожалением поглядывая на мужчин.

Старуха пошла в дом. Манусос последовал за ней.

– Она как будто ждала нас, – сказал Майк.

Женщина обернулась и погрозила ему пальцем.

– Милате эленика, – сказала она строго. Голос у нее был удивительно энергичный. – Моно эленика.

– Нэ [21]Говори по-гречески… Только по-гречески… – Да (греч.).
, – сказал Манусос, тоже со строгостью, хотя и притворной. – Говори только по-гречески. – Потом кивнул старухе: мол, все улажено, и вошел за ней в дом.

Внутри было чисто подметено и голо. Она провела их на кухню, совмещенную с общей комнатой. Основное место здесь занимала огромная пузатая печь, ненужная летом, но без которой зимой в этих горах не обойтись. Магиса жестом показала, чтобы они устраивались за столом, покрытым клеенкой в многочисленных порезах от ножа. Усевшись, Майк увидел напротив себя на стене большое изображение глаза, такое же, как в церкви Девы Непорочной.

Женщина нарезала несколько помидоров и огурцов и поставила перед ними, добавив по ломтю белого хлеба. Вновь наполняя стаканы ракией, она сказала, обращаясь к Манусосу:

– Глаз его притягивает.

– Он такой же, как в церкви, – сказал Майк на хорошем греческом.

Она холодно взглянула на него:

– Да. Да.

Но Майка больше притягивал поставленный перед ним салат.

– Благодарю вас за гостеприимство! – сказал он.

Женщина коротко кивнула.

После того как они поели, она позвала Манусоса. Они отошли в угол, повернулись к Майку спиной и о чем-то быстро вполголоса заговорили. Поговорив, женщина села рядом с Майком, а Манусос остался стоять.

– Она согласна, – сказал Манусос, – указать тебе путь. Но сперва ей надо посмотреть на тебя.

Старуха протянула руки к Майку. Только теперь он увидел знаки на ее ладонях. Он не мог сказать, это краска или татуировка. Выцветшие черные буквы таинственного алфавита были нанесены на подушечки пальцев. Майк не знал, что это за алфавит, но только не греческий. Она жестом показала ему, чтобы он протянул ладони. Пристально осмотрела их с обеих сторон, недовольно поморщилась, потом взглянула ему в лицо.

Под взглядом ее сухих глаз он чувствовал себя насекомым, наколотым на булавку. Она долго смотрела ему в зрачки. Потом медленно обвела взглядом лицо, словно искала что-то конкретное, таящееся в мелких морщинках вокруг глаз и рта. Под ее взглядом Майк чувствовал себя как парализованный. Не был уверен, что сможет пошевелиться, если захочет.

Он ощущал какое-то внутреннее сопротивление. Он не знал, что происходит, но ему это не нравилось. Устав подчиняться планам Манусоса, он решил, что пришла пора больше контролировать ситуацию. От старухи пахло не слишком приятно, и он не испытывал особой радости, когда она, приблизив лицо, вглядывалась в глубину его глаз.

Внезапно она отбросила его руку и сильно, резко ударила по лицу. Майк был в шоке. Он схватился за щеку, а женщина громко затараторила, обращаясь к Манусосу.

– Она приносит извинения, но она увидела духа, лезущего на тебя, – сказал пастух. – У нее не было другого выбора, как согнать его. Она говорит, духи не любят, когда им дают оплеуху. Она надеется, что тебе не слишком больно.

Майк не знал, что сказать. Лицо горело. Рука у нее была тяжелая. Женщина снова взяла его ладонь и заглянула в глаза. Майк не сразу пришел в себя. Он был слишком потрясен, чтобы испытывать что-то, кроме удивления. Но теперь в нем начала подниматься злость. Захотелось ответить тем же.

Тут женщина второй раз и с прежней силой ударила его по лицу. И закричала на Манусоса, который переводил:

– Она опять просит прощения, но она говорит, что духи на тебе так и кишат. Духи не дают ей увидеть то, что нужно. Приходится сгонять их с тебя. Она говорит, чтобы ты не принимал это на свой счет.

– Не принимать на свой счет? – переспросил Майк, потирая теперь челюсть, по которой пришелся второй удар.

Женщина, продолжая тараторить по-гречески что-то непонятное, встала, пошла в другой конец комнаты, хлебнула что-то из пластикового стаканчика, снова уселась и подняла ладони Майка.

– Она же не собирается опять бить меня? – закричал Майк.

Женщина взяла его за щеки и сделала движение, словно собираясь поцеловать. Майк вжался в спинку стула.

– Открой рот! – крикнул Манусос.

– Что?

– Открой рот! Делай, что говорю!

Майк разинул рот, и старая карга брызнула ему чем-то в самое горло. Чем-то ужасно жгучим.

– Глотай, Майк! Глотай! – закричал Манусос.

Майк, давясь, вскочил со стула, закашлялся и невзначай проглотил жидкость. Потом перегнулся пополам, продолжая кашлять. Старуха ласково похлопала его по спине и дала стакан ракии. Майк осушил его, чтобы избавиться от горького привкуса во рту.

– Ну все! – завопил Майк, придя в себя. – С меня хватит!

Старуха сказала что-то Манусосу.

– Она знает, что ты сделал в церкви, так она говорит.

Майк застыл на месте.

– Что? Что она такого знает?

– Что ты осквернил церковь. Что ты сделал, Майк? – Пастух смеялся.

– Поцарапал фреску.

Он опустился на стул. Рот у него онемел. Ракия ударила в голову. Язык не слушался.

– Смотри на глаз, – сказала женщина.

Майк понял ее и сосредоточил все внимание на глазе, изображенном на стене. Но изображение расплывалось перед ним. Веки против воли закрывались, и он никак не мог их удержать.

– Не спи! – закричала она. – Это ты!

И Майк почувствовал новый удар по лицу, но боли на сей раз не испытал. Ему стало смешно. Очередной удар по лицу, и ее голос как бы издалека:

– Не спи!

Он улыбнулся и сосредочился на изображении глаза. Но теперь комнату омывал мерцающий белый свет, и он был в ней один. Нет, это была уже не комната старухи, каким-то образом он перенесся в деревню, в Церковь Девы Непорочной, и смотрел на глаз, изображенный над алтарем. Он почувствовал облегчение. Дом близко. Он был измучен, ничего не понимал, но, по крайней мере, можно было идти домой. Он снова посмотрел на глаз и увидел, что его покрывает красная краска. Она блестела, как свежая, еще стекала по стене. Но что-то в ней было не так.

Краска текла не вниз, а вверх по стене, собираясь в одной центральной точке. Здесь она разбивалась на капли, фонтаном отделялась от стены и летела но длинной дуге точно в жестяную банку. Майк захихикал, забавляясь этим фокусом. Все происходило наоборот. Потом он заметил, что банка с краской находится в чьих-то, неведомо чьих, руках. Руки вынесли банку из церкви. Майк пошел следом. Стояла глубокая ночь. На деревенских улицах не было ни души.

Майк, следуя за руками, спустился на берег. Руки остановились у перевернутой лодки, наполовину выкрашенной той же красной краской. Валявшаяся на земле крышка от банки прыгнула прямо в руки, которые плотно закрыли банку. Потом краска вернулась на свое место, под лодку. Руки направились по пляжу к дому Майка. Майк за ними – в дом, а потом в постель. И только улегшись и посмотрев на руки, Майк понял, что они – его собственные. Рядом, в постели, спала его жена.

– Ким! – закричал он. – Ким!

Старуха била его по лицу. Майк снова был в ее доме. Он поднял руку, защищаясь от нового удара. В голове был туман, но видел он опять отчетливо.

– ~ Это я сделал? – спросил он по-гречески. – Это был я?

Старуха не ответила. Она встала и направилась к буфету. Манусос смотрел на него со странным выражением.

– Это наверняка было со мной во сне. Однажды, когда я дома вставал ночью и ходил, не помня себя.

– Она говорит, что тобой овладел дух.

– Манусос, что происходит?

– Успокойся. Делай, как она говорит.

Женщина вернулась с большим листом бумаги и карандашом. Сунула их Майку и сказала:

– Имя. Пиши.

Майка слегка подташнивало. Нужно было собраться с силами и сосредоточиться, чтобы писать. Когда он написал свое имя, женщина выхватила у него бумагу, взглянула, что он написал, и раздраженно скомкала. Сходила за новым листом.

– Дорогая! – закричала она. – Бумага дорогая! – Бумага между тем была обычная, писчая. – Не порть ее, как дурак! Пиши на греческом! На греческом. Я не могу читать всякую чепуху! На греческом.

Майку пришлось сделать усилие, чтобы припомнить греческий алфавит. В голове еще был туман. Он написал:

МΙКАΛΙΣ HANΣON [22]

Она снова взглянула, потеребила кончик носа и, похоже, осталась довольна тем, что он написал.

– Теперь – где ты родился.

Майк написал:

KOBENTPI

Она с трудом произнесла:

– Ковентри. – Потом сказала: – Теперь – место смерти.

Майк ясно расслышал слово – танатос, смерть. Но это было бессмысленно. Он обернулся к Манусосу за помощью.

– Она говорит, – сказал пастух, – что ты знаешь, где умрешь. Она говорит, все это знают, и ты должен минутку подумать.

Майк задумался. Он не представлял, что она имеет в виду. Покачал головой. Женщина сердито вздохнула, и вдруг ни с того ни с сего в голове Майка мелькнуло слово «Манчестер». Его он и написал:

MANZEΣTEP

– Имя отца, – сказала она.

ZOSΣФ [23]

– Имя матери.

ΔЕВОРА [24]

Когда Майк закончил писать, она схватила лист и обвела кружком все слова. Встала, принесла большое блюдо и положила лист туда. Зажгла свечи и ладан. Майк узнал знакомый запах мастики. Поднесла огонь к бумаге. Та вспыхнула каким-то театральным пламенем, языки – в фут высотой. Бумага быстро сгорела, оставив на блюде кучку черного пепла.

Женщина поставила блюдо на стол. Села и стала вглядываться в пепел. Майк беспокойно заерзал на стуле. Она осуждающе взглянула на него и вернулась к пеплу.

Она недолго вглядывалась в него. Не дольше нескольких секунд.

– Трудно, – произнесла она. – Трудно. – Потом встала и начала что-то быстро говорить Манусосу.

– Она сказала, что ты можешь снова соединиться с женой, но духи будут тебе мешать. Она говорит, что в тебе сидит слишком много чуждых духов разного рода. Главный среди них и есть твой враг. Это он возбуждает остальных духов. Она говорит, что ты должен сойтись в поединке со своим врагом-духом и победить его. Другого способа нет. Чтобы сойтись со своим врагом-духом, ты должен выйти на Путь Душ. Она готова указать тебе дорогу. Это опасно, и ты должен делать все точно, как она говорит.

– Что такое Путь Душ?

– Она говорит, Путь Душ начинается в море, проходит у ее передней двери и продолжается до кладбища в деревне Палиохора. Эта деревня находится прямо за долиной; знаешь ее?

– Проезжал как-то.

– Однажды ступив на Путь Душ, ты не должен сходить с него ни на дюйм. Ни на один дюйм. Не должен позволить ничему увести тебя в сторону. На этом пути ты встретишь своего врага-духа.

Старуха заковыляла во двор, и Манусос кивком показал Майку, чтобы он следовал за ней. Она указала на тропу, ведущую дальше в долину, – это, мол, и есть Путь Душ. И в самом деле, Майк увидел что-то вроде тропки, может, не шире козьей, но чудесным образом прямой, как стрела. Она поднималась вверх, на противоположный склон долины, как уверила его старуха, и кончалась на кладбище в Палиохоре. Потом по-гречески, который Майк отлично понял, спросила, кто заплатит ей двадцать пять тысяч драхм.

Майк посмотрел на тропинку, нырявшую вниз, на дно долины, потом на старуху, ожидавшую ответа. В голове шумела ракия. Лица у всех казались перекошенными, расстроенными. Майк вдруг увидел всю восхитительную комичность ситуации, упал на колени, хохоча и восторженно колотя рукой по пыльной земле. Даже собака вскочила и уставилась на него. Майк увидел это и захохотал еще пуще.

– Пятьдесят фунтов! Вы устроили все это, чтобы зашибить по полусотне фунтов!

Манусос тянул его за руку, поднимая, пытался успокоить. Старый пастух был сильно взволнован.

– Майк, сейчас не время смеяться, – настойчиво шептал он ему. – Это очень плохо.

Майк посмотрел на выпученные глаза Манусоса и снова засмеялся. Сзади топталась старуха. Майк увидел, как Манусос кивком подозвал ее, говоря:

– Я, я заплачу. – Потом с невероятно серьезным лицом повернулся к Майку. – Надеюсь, ты дашь мне двадцать пять тысяч драхм, потому что у меня их нет; не то, если я их не принесу, эта старуха устроит нам большие неприятности; дашь, а, Майк?

Майк наконец успокоился и сказал:

– Не волнуйся. Ты их получишь.

– Тебе пора идти, – сказала старуха. – Иди. Времени у тебя мало. Иди по тропе.

– Да, иди, Майк. Иди. Помни, пусть ничто не заставит тебя сойти с этой тропы. Вот, возьми мой посох. Он достался мне от отца. Я буду ждать тебя здесь. Теперь – иди.

Старуха приблизилась к нему.

– Если увидишь на тропе святого, – яростно сказала она, – убей его!

Ее слова на мгновение подействовали на Майка отрезвляюще. Даже произнесенные по-гречески, они отозвались в нем только что пережитым кошмаром. Манусос надевал ему на спину рюкзак, но его не нужно было понукать. Он сам жаждал как можно скорей уйти подальше от этих ненормальных. Он быстрым шагом двинулся по прямой тропинке. Только раз он обернулся, увидел мужчину, женщину и собаку, смотревших ему вслед. Потом тропинка нырнула вниз, и они исчезли из виду.