Первое произведение Бэзила Коппера в жанре хоррор — "Паук" ("The Spider") — было напечатано в 1964 году в "Пятой панораме ужасов" ("Vie Fifth Pan Book of Horror Stories"), и с тех пор его рассказы и повести регулярно публикуются во многих антологиях, перерабатываются для радио и телепостановок. Малая проза автора представлена в сборниках "Еще не в сумерках" ("Not After Nightfall"), "Здесь водятся демоны" ("Неге Be Daemons"), "У изголовья зла" ("From Evil's Pillow"), "Дальнейшее — тьма" ("And Afterward, the Dark"), "Голос рока" ("Voices of Doom"), "Под эхо шагов" ("When Footsteps Echo"), "Ночные шепоты" ("Whispers in the Night"), "Холодная длань у меня на плече" ("Cold Hand on My Shoulder") и "Нож в спину" ("Knife in the Back).

Помимо двух документальных работ, посвященных легендам о вампирах и оборотнях, перу Коппера принадлежат романы "Огромное белое пространство" ("The Great White Space"), "Проклятие насмешников" ("The Curse of the Fleers"), "Некрополь" ("Necropolis"), "Черная смерть" ("The Black Death") и "Волчий дом" ("The House of the Wolf"). Кроме того, он создал более пятидесяти триллеров о частном сыщике из Лос-Анджелеса Майке Фарадее, а также продолжение приключений Солара Понса, сыщика а-ля Шерлок Холмс, придуманного Августом Дерлетом. Этому персонажу Коппер посвятил несколько сборников рассказов и роман "Солар Понс против Когтя Дьявола" ("Solar Pons versus The Devil's Claw"), написанный в 1980 году, но изданный лишь в 2004 году.

Американский литературовед и преподаватель Эдвард Вагенкнехт, ныне покойный, сказал следующее о представленной ниже повести: "В "Хлюпперах" мы в конце концов узнаем, что является причиной жутких событий, но на протяжении почти всего повествования (при этом ужас всегда имеет конкретное обличье) пытаемся догадаться о ней и в результате приходим к выводу, что разложению подверглась сама природа и это гораздо страшнее, чем любое частное воплощение зла".

I

Этот остров не понравился мне с самого начала. Я прибыл сюда с материка и добирался из столицы по извилистой, каменистой прибрежной дороге, которая петляла, огибая скалы, скудно поросшие елями и соснами. В баке моего "свитцера" уже заканчивалось горючее, когда в сумерках показалась паромная переправа. Похожий на язык лавы бутовый берег выдавался далеко в маслянистое заиленное море, и на грязно-желтой поверхности воды то и дело появлялись и лопались зловонные пенистые пузыри.

Когда мой вездеход въехал на металлическое покрытие причала, я заметил, что перила на пристани покрыты ржавым налетом. На берегу бесформенной кучей валялись отжившие свой век бочки из-под горючего, напоминая одновременно кожуру гигантского фрукта и панцирь чудовищного песчаного краба.

Поднимался ветер, гоня из открытого моря холодные клочья ядовито-зловонной пены, и испещренная резко очерченными желтыми, бурыми и черными полосами громада острова маячила в двух милях от берега. Я посигналил, но никто так и не вышел из покрытой пылью стеклянно-стальной конторы, которая явно нуждалась в уборке и покраске.

Я немного подождал и снова нажал на клаксон "свитцера"; резкий звук вспугнул эхо, и стайка птиц с подбитыми крыльями, ковыляя, кинулась врассыпную. Я просигналил еще раз и сдался: не стоило зря сажать аккумуляторы.

На причале меня должен был встретить Рорт. Перед выездом я воспользовался видеосвязью и сообщил, что приеду около шести. Шел уже восьмой час, и народ на острове наверняка начал волноваться. Мне сказали, что в ближайшие две недели условия для проведения эксперимента будут просто идеальные, и я горел желанием поскорее начать. В бухте было пока спокойно, а вдали на поверхности уже возникали белесые буруны среди желтой ряби; плескалась о берег зловонная вода, и ветер шуршал по растрескавшейся деревянной обшивке причала; на несколько мгновений донеслось ленивое жужжание метеовертолета, летевшего в южном направлении.

Я и не ожидал, что будет работать паром, это было бы уже чересчур; однако Рорт сообщил, что у них есть мощный катер, на нем-то меня и доставят вместе со всем оборудованием и пожитками. Придется рискнуть и оставить "свитцер" на пристани под брезентом; стаи прожорливых грызунов, расплодившихся в последнее время на побережье, могли, конечно, напасть на машину, но я сильно сомневался, что они справятся с его колесно-гусеничной частью, единственной неметаллической деталью, которая может показаться съедобной. Тем не менее я снял с машины все, что можно. С топливом, по-видимому, тоже могла возникнуть проблема.

Сумерки заметно сгущались; скалы и отдаленный остров постепенно поглощала тьма; причал сотрясался от напора волн снизу; со свалки сбоку от пристани доносился писк и скрежет, что меня отнюдь не радовало. Ходили слухи о том, что гигантские крысы нередко нападали на людей, да и песчаные крабы в последнее время становились все более опасными.

Я прошел в конец причала и посигналил фонариком в сторону моря, потом выгрузил ящики с оборудованием и личными вещами. Закрепляя прорезиненный брезент вокруг "свитцера", я услышал пронзительный рев мотора и немного спустя разглядел смутные очертания турбокатера, приближавшегося со стороны острова. Должно быть, это Рорт.

Шум ветра усилился, и волны выплескивались на грязный берег, закручиваясь водоворотиками среди хлама и мусора, скопившегося вдоль кромки воды. Да, печальное наследство мы получили, подумал я, не мир, а развалюха: последствия всеобщей агрессии долго и с натугой придется исправлять тяжким трудом нескольких упорных и самоотверженных мужчин и женщин, вынужденных обходиться примитивными и изношенными инструментами.

В темноте послышался хруст, и я направил туда луч фонарика, выхватив из тьмы серую пасть, исходившую слюной от вожделения, глаза с белыми зрачками, обведенными красной каймой, и нос с длинными щелями ноздрей; все это принадлежало карикатурному подобию зайца" и это кошмарное существо, клацая когтями, прыгало среди консервных банок. Я направился к "свитцеру" и спугнул там еще какую-то тварь. На траках виднелись следы острых зубов в тех местах, где грызуны пытались сорвать покрытие. Я опрыскал все пространство вокруг вездехода сильнодействующим ядом, найденным на складе, надеясь, что он отпугнет по крайней мере большую часть вредителей. За исключением самых голодных и настырных.

К тому моменту, когда я закончил с опрыскиванием, шум мотора заполнил все пространство бухты и тут же затих: кто-то приглушил движок, сбавив обороты. Я подошел к краю пристани и разглядел знакомый катер Министерства, покрытый облупившейся серой краской и помеченный знаком Центрального Комитета. Из рулевой рубки вышел Рорт.

— Прости, что заставил ждать. Я вышел пораньше, но пришлось вернуться. Они начинают беспокоиться, если меня долго нет. Это единственное транспортное средство на острове, которое связывает его с внешним миром, и только Грядущее знает, какие твари таятся в море.

Рорт, высокий, худой человек, заросший неопрятной щетиной, был исследователем в одной из бесчисленных групп, созданных Центральным Комитетом, и его отобрали для выполнения спецзаданий. Он всегда отличался нервозностью, но теперь, перетаскивая с его помощью мое оборудование на катер, я заметил, что он нервничает сильнее обычного. Я приписал это удаленному расположению острова и гнетущей атмосфере в этой части побережья.

Еще до отправления он успел мне кое-что поведать. Вокруг вспухала маслянистая жидкость, которая прежде, когда землю и воду еще не пропитали ядохимикаты, была бы белыми барашками на волнах. Как только мы отчалили, я уселся рядом с ним в штурманской рубке. Рорт явно был не в себе, но в ответ на мои расспросы только пожимал плечами, как будто ему нечего было сказать. Все же об одном происшествии он мне рассказал, и оно, видимо, являлось причиной его беспокойства. Несколько недель назад, разгружая оборудование, привезенное одной из групп, он поскользнулся на сходнях, и ящик с аккумуляторами для радио ушел на дно — а это был весь их запас.

Это означало, что придется беречь энергию и предельно ограничить передачу данных эксперимента. Да и горючее для катера было на исходе. Спасательный вертолет появится не раньше чем через месяц; значит, через неделю-другую возникнут проблемы со связью. Я принялся расспрашивать Рорта об острове. Он нехотя откашлялся, что у него служили признаком неудовольствия, насколько мне было известно, потом поразил меня рассказом о чем-то вроде поселка, образованного на месте старой деревни, на берегу бухты со стороны открытого моря. Поселок располагался у дальнего отрога горы, которая увеличивалась в размерах по мере нашего приближения к острову.

Рорт сообщил, что там живет человек шестьдесят: пятьдесят мужчин и несколько особей женского пола; они влачат жалкое существование, выращивая овощи на привозной, незараженной почве и занимаясь рыболовством, для чего приходится выбираться как можно дальше в море. Разумеется, до стерильной чистоты там далеко, но они разработали вполне сносную систему мер безопасности. Их рацион время от времени пополняется стараниями Центрального Комитета, и я, вспоминая виденное раньше, подумал, что их опыт можно было бы рекомендовать во многих местах.

Во всяком случае, они охотно приветствовали появление исследовательской группы и жаждали помочь рабочей силой и материалами из своих скудных запасов. Им казалось, что исследования, хотя и рассчитанные на короткий период и с ограниченными возможностями, немедленно изменят их жизнь к лучшему; впрочем, если посмотреть на положение с точки зрения долгосрочной перспективы, их ожидания были не вполне беспочвенны. Исследовательские группы, организованные Центральным Комитетом, передвигались с места на место вслед за ходом тучи, и, несмотря на то что результаты не приносили ничего нового, все же оставалась надежда на перемены к лучшему еще при жизни одного поколения.

Но все это само по себе не могло служить причиной беспокойства. Не было оно вызвано и плачевным состоянием окружающей среды, к которой приближал нас каждый новый оборот двигателя. Когда я сформулировал эту мысль более или менее четко, Рорт ответил не сразу. Потом он распрямил плечи, стоя за рулем.

— Не знаю, — сказал он. — По-моему, в самом воздухе здесь таится смертельная опасность. Можешь смеяться сколько угодно, но ведь ты не жил с нами все эти бесконечные недели. Погоди, ты еще поймешь, что я имею в виду.

Я все еще переваривал этот невразумительный ответ, а мы уже подходили к причалу. Галька на берегу была черной и губчатой, как вулканический пепел, и катер противно проскрежетал по ней днищем, когда Рорт выключил мотор и позволил волне медленно вынести нас на берег. Он выровнял судно, ухватившись за покрытый ржавчиной поручень, свисавший с бетонированного эллинга. Мы сгрузили оборудование и втащили катер еще дальше на берег.

Едва мы отошли от кромки моря, как на нас внезапно обрушился ветер, как будто ринулся с вершины горы, скрытой в густеющих сумерках над нашими головами. Мы скользили и спотыкались, продвигаясь вперед по желтой глинистой тропе, петлявшей между скользкими черными валунами, покрытыми отвратительно пахнувшим налетом, а один раз прямо у нас из-под ног выскочила желто-черная светящаяся тварь, похожая на жабу, и неуклюже запрыгала вниз по склону, оставляя за собой след красной слизи.

Я запыхался задолго до того, как мы поднялись на нижний уступ горы; ветер здесь вроде утих, и, глядя вниз, я различил смутные очертания катера возле причала, а дальше — беспокойное серое море, как обычно постепенно менявшее цвет на призрачно-зеленый но мере того, как сгущались сумерки. К моему громадному облегчению, Рорт внезапно свернул с тропы в сторону и направился между двумя влажными камнями направо.

Я неохотно двинулся за ним; местечко было еще то: под ногами хлюпало, вокруг щетинились угрюмые камни, источавшие влагу, а над головой нависали скалы, все теснее смыкаясь до тех пор, пока не образовали арку, один вид которой вызывал головокружение. Вначале мы освещали дорогу фонариками, но вскоре скалы расступились, и мы вышли на холмистое плато, поросшее желтым, красным и черным лишайником, порой достигавшим трех-четырех футов в диаметре. Мы пересекли овраг, снова поднялись вверх по склону, и Рорт наконец остановился. Он жестом указал на проход между чахлыми, низкорослыми деревьями. Передо мной открылась исследовательская станция К-4.

II

Станцию К-4 построили года два назад, когда стремление к экономии и необходимость в сети наблюдательных станций пришли в полное противоречие друг с другом; в результате последовал компромисс между расходами и потребностями. В Центральном Комитете решили, что потребность науки в таких станциях превышает потребность ученых в удобстве, и станция К-4 представляла собой скопление бетонных коробок наподобие старых складов, весьма далеких от герметичности, что вело к постепенной порче дорогого сверхточного оборудования, поскольку в таких помещениях невозможно было обеспечить надлежащее содержание и техническое обслуживание.

Жизнь на станции протекала в условиях крайнего дискомфорта и гнетущей изоляции. Днем приходилось проводить бесконечные замеры состояния почвы, воздуха и воды вокруг острова, а вечера уходили на составление отчетов, проведение экспериментов посреди беспрерывно щелкающих счетчиков Гейгера в высоком, похожем на старинный маяк строении, обращенном фасадом к скалистому побережью, а также на весьма ограниченное общение с коллегами.

Некоторые из них стоят того, чтобы рассказать о них немного подробнее. Доктор Фритьоф, швед, потерявший руку при проведении ядерных экспериментов., директор станции, высокий, импозантный, красиво седеющий человек лет под пятьдесят, трезвомыслящий, расчетливый и доброжелательный — работать с ним одно удовольствие. Профессор Локспайзер, молодой австралиец с рыжеватой бородкой, автор потрясающих работ о распаде атомных структур и причинах бесплодия пораженных радиацией самок. Поллок, несмотря на европейское имя, физик из Западной Индии. И наконец, особь женского пола, официально зарегистрированная под номером С2147, хотя мы ее зовем Карла.

Эта высокая белокурая девушка с весьма зрелыми и даже пышными формами значилась якобы лаборантом, но на самом деле жила при одном из физиков, Фицуильямсе, и была от него беременна. Это обстоятельство, однако, отнюдь не меняло заведенного в тех неблагоприятных условиях порядка, согласно которому предполагалось, что она будет исполнять свой долг и по отношению к другим обитателям станции, чем она и занималась с похвальным рвением. На третью или четвертую ночь после прибытия наступила моя очередь развлекаться с ней, и я получил большое удовольствие, ибо, как я уже говорил, женщина она весьма пылкая, в теле, темпераментная и изобретательная, к тому же у нее хорошие зубы и приятная улыбка. По-моему, она полька. Мы все завидовали Фицуильямсу, поскольку он имел на нее законное право; он показал мне документ, в котором специально упоминалась С2147. Документ был подлинный, и я видел у нее соответствующее клеймо на положенном месте, как у всех особей ее разряда.

Я привожу все эти подробности, поскольку в той скучной и монотонной жизни, которую мы вели, такие редкие минуты удовольствия по эмоциональной силе можно сравнить с внезапным прозрением слепого от рождения человека; впечатление от этих мгновений растягивалось на несколько дней, и потому наличие Карлы и те радости, которые она доставляла нам, безусловно, скрашивали существование нашего маленького отряда.

Прошла неделя с тех пор, как я приехал, когда случилось первое из той цепи событий, взаимосвязь и значимость которых проявились лишь впоследствии. В тот день разразился настоящий шторм; дождь со страшной силой хлестал по смотровым иллюминаторам башни, едва ли не заглушая недовольное урчание аппаратуры.

После обеда, как только позволила погода, я выбрался наружу, чтобы отвести воду от плантации любопытной разновидности лишайника, весьма интересовавшего нас, и, возвращаясь с контейнерами, полными образцов и срезов, обогнул скалу. Вдруг меня поразила мысль о том, что за все это время я практически почти не видел острова. Над ним все еще низко нависали тучи, а грохот валов, бившихся о голые скалы, создавал не самый приятный звуковой фон, но внезапно среди облаков мелькнул слабый, неотчетливый "солнечный луч" — я использую этот архаический термин, потому что другого не имеется, — высветив в сумеречном пространстве тропинку, ведущую по направлению к морю, и я увидел ажурные конструкции причала и кучку каких-то строений.

Я сообразил, что это и есть тот поселок, о котором рассказывал Рорт, и, поскольку время у меня было, решил взглянуть на него поближе, но после часа ходьбы вдоль берега по грязным валунам и полным воды промоинам понял, что вряд ли сумею вернуться на станцию до наступления темноты. Уже начинало смеркаться, когда я вышел на тропинку и оказался вблизи строений. Зеленоватые сумерки и отблески волн на прибрежной гальке придавали всему месту несколько жутковатый вид, хотя вряд ли я тогда обратил на это особое внимание, поскольку сгорал от любопытства и желания увидеть деревню.

Я называю это деревней, хотя оно больше походило на небольшое примитивное поселение, стиснутое между двумя скалами, образовавшими нечто вроде навеса или ущелья над черным песком. Поднялся ветер и донес до меня гнилостный запах. Отработанное топливо и клочья ядовитой пены покрывали прибрежную полосу.

Прозрачная зелень моря отражалась на всем прибрежном пространстве бледным, призрачным светом, хотя еще не достигла пика свечения, который наступит вместе с полной темнотой. У меня возникло ощущение, что я постепенно растворяюсь в тумане и скитаюсь, словно затерянная душа, в современном аду. Это напомнило мне репродукцию старинного рисунка — разумеется, увиденную в видеоустройстве; по-моему, это было ка-кое-то изображение на целлулоидной пленке. Оно было связано с легендой о вампире, и сцена изображала человека в плаще и широкополой шляпе, бредущего в тумане по жуткой местности, совсем как я сейчас, навстречу опасным приключениям, о которых мне гак и не довелось узнать, потому что на этом месте пленка обрывалась и дальнейшая ее часть не подлежала восстановлению.

Наиболее жуткое впечатление производила какая-то безжизненность этого места: фигура, мячик, гудок — хотелось, чтобы хоть что-нибудь нарушило безмолвную пустоту. Я уже шел посреди куполообразных жилищ, в которых ютились обитатели, и похожие на наросты выпуклые входные отверстия служили, как я предположил, чем-то вроде отсека, где люди оставляли грязную, промокшую одежду, прежде чем пройти внутрь дома.

Мне пришло в голову, что они постарались сделать свое безрадостное существование хоть немного терпимым. Ведь если не жить под землей, то все остальные места на поверхности ничем не отличались друг от друга. Почти полностью стемнело, и, обойдя все поселение и не увидев ни малейших признаков жизни, я решил вернуться той же дорогой вдоль берега, которой добрался сюда. Повернув назад и перехватив свои контейнеры левой рукой, чтобы дать отдых занемевшим пальцам, я краем глаза уловил почти незаметное движение какой-то тени, которая, казалось, проплыла в тусклом, фосфоресцирующем пространстве и притаилась за валуном.

Я отнюдь не отличаюсь храбростью, но любопытство возобладало. Я ведь прошел такой длинный путь, чтобы взглянуть на жителей этого поселка, и, хотя я не намеревался заходить к ним в дом — официальный визит занял бы слишком много времени, — мне хотелось бы установить с ними контакт, чтобы вернуться сюда еще раз в другое, более подходящее время.

Над валунами витало зловоние, а отвесные скалы и свисающий мох придавали месту и вовсе мрачный вид. Я уже начал раскаиваться в своем намерении, но все равно надо было идти, потому что я не надеялся найти обратную дорогу, к тому же пришлось бы долго карабкаться наверх. Место напоминало туннель, и я надеялся, что оно выведет меня к морю.

Позади послышался легкий скрип, как будто металлические подковки на обуви скребли камень, но распознать звук было трудно. Я остановился, но звук больше не повторялся. Я забеспокоился. Проход все больше сужался, к тому же скалы разделились на множество ответвлений и расщелин, и непонятно было, куда двигаться дальше.

Озадаченный, я остановился, чтобы отдышаться, и почувствовал, как у меня по спине пробежали мурашки — снова послышался звук, словно кто-то украдкой передвигался позади меня. Потом раздался шум, который мне и вовсе не понравился. Словно что-то скользило и скреблось о камни, и я невольно сравнил себя со слепым. Я стоял в узкой расщелине сбоку от дороги — настоящая ловушка. Нельзя было терять ни минуты.

Кто бы это ни был — или что бы это ни было, — находился метрах в десяти от меня. Я опустился на землю и в панике отполз метра на два к следующему повороту, стараясь двигаться как можно тише. Я замер в нескольких шагах от бокового хода; теперь у меня, по крайней мере, была возможность отступить. Некоторое время ничего не происходило, и я уже начал подумывать, что мое воображение слишком разыгралось.

Но вот скребущий звук послышался снова, теперь уже городе ближе. Остановка, еще несколько шагов, остановка, еще шаг. Недолго поколебавшись, существо остановилось у входа в мое убежище, где я скорчился на земле, выхватив из кармана фонарик.

Он мог послужить двояко: осветить того или то, что стояло у входа, и одновременно оказаться весьма эффективным оружием. Прошло несколько мгновений, и я решился. Не теряя больше времени, я хотя и несколько надтреснутым голосом, но громко заорал, вызвав в этом тесном пространстве оглуши тельное эхо, выскочил на главную дорогу и нажал на кнопку фонаря.

На камни упала огромная тень, в ответ на мой крик раздался не менее оглушительный визг, и я в панике, наткнувшись на мягкую, податливую фигуру, повалился вместе с ней на землю. Поистине спасением для нас обоих оказался фонарик, ровно и ярко осветив наши лица. Не могу сказать, кто из нас напугался больше. Это была женская особь репродуктивного возраста из деревни. Как потом выяснилось, она заметила, что я направился сюда, и решила полюбопытствовать, в чем дело, приняв меня за жителя деревни.

Мы с облегчением рассмеялись, и она предложила вывести меня на дорогу, радуясь возможности выбраться из этого мрачного ущелья в надежной компании. Первый раз в жизни она видела человека из внешнего мира и, обуреваемая любопытством, без устали расспрашивала меня. Центральный Комитет и научные работники представлялись ей единственной надеждой человечества на выживание и источником рабочих мест, и она взяла с меня слово, что я обязательно приду еще раз в деревню, но уже днем, и посмотрю, чем им можно помочь.

Я охотно согласился и записал ее номер. Посещение деревни и дополнительные исследования внесут некоторое разнообразие в рутину жизни на острове, к тому же мне хотелось поближе познакомиться с этими людьми, почти без всякой поддержки ведущими упорную и тяжкую борьбу за выживание. Эта девочка — ей было не больше девятнадцати — была довольно привлекательна, но уже с волосами, тронутыми сединой, и явными признаками крайнего истощения. Несколько раз по дороге она споткнулась, но упорно отвергала мою помощь. Когда мы выбрались на открытое место, она еле держалась на ногах, и я еще немного поболтал с ней, прежде чем отправиться домой, и даже предложил проводить ее до деревни, но она и слышать об этом не захотела.

В ее темных глазах отражался печальный жизненный опыт; она настороженно озиралась, и я приписал это не только жутковатой атмосфере этого места, но и суровой жизни, которую ей приходилось вести. Я попрощался с ней и направился домой по каменистой прибрежной троне, но она снова окликнула меня. Слабый голосок, сам не знаю почему, встревожил меня, и я вернулся к ней; она крепко зажмурилась, и даже тени под глазами свидетельствовали о невыносимой боли.

Она подвела меня поближе к морю, где зловещее свечение выхватывало из мрака темный песок и обесцвеченные солью валуны прибрежной полосы. Пока мы выбирались из ущелья, я успел кое-что рассказать ей о своей специальности, но вначале не понял, чего она от меня хочет. В конце концов она сумела, хотя и с трудом, объяснить мне, в чем дело.

Не успел я остановить ее, как она расстегнула свой комбинезон до пояса. За свои тридцать пять лет я много чего повидал и привык к самым невообразимым зрелищам, которые, впрочем, стали чем-то совершенно обычным в наше время. Но тут и я не смог удержаться от восклицания.

В нормальных условиях фигура девушки вызвала бы восхищение. Но ее живот и грудь были покрыты какой-то невообразимой коростой из зеленою лишайника; в некоторых местах из-под лишайника слабо светилась кожа, исполосованная шрамами и порезами. Короста казалась живой — впрочем, это мог быть обман зрения, обусловленный темнотой и специфическим освещением; вся эта зеленая масса шевелилась, корчилась, вроде даже увеличивалась в размерах, то выпячиваясь, то опадая, — или это было просто движение грудной клетки в такт дыханию?

Я в ужасе уставился на это зрелище. В тот момент я ничем не мог помочь бедной девочке, но, пока она застегивалась, пообещал сделать все, что в моих силах. В следующий раз я принесу лекарства, инструменты, все необходимое… Может, помогут инъекции. По-моему, это отчасти ее успокоило, и она на мгновение стиснула мое плечо, словно я уже был ее благодетелем и исцелителем.

Она не сумела или не захотела объяснить, каким образом заразилась этой гадостью, но из ее рассказа я понял, что это не единственный в деревне случай. Я не хотел долее задерживаться: обстоятельства встречи с этой девушкой, мрачная атмосфера острова да еще этот шок подействовали на меня самым угнетающим образом, и мне хотелось поскорее уйти. По дороге назад меня то и дело подмывало пуститься бегом. Во всем этом было нечто такое, что не поддавалось никаким доводам рассудка и вызывало во мне самые дурные предчувствия. Когда я осматривал девушку, пытаясь поставить диагноз тому, что явно выходило за пределы моего опыта, я уловил странный аромат, исходящий от ее тела.

Разумеется, мне не в новинку любые запахи, издаваемые человеческим телом при различных заболеваниях и расстройствах, но слово "аромат" я употребляю в прямом смысле. Я не мог определить, исходил ли он от ее тела или от этой штуки на ее теле. Я даже остановился на этом пустынном берегу, и и моей памяти один за другим: проносились отрывочные образы: полузабытое лицо девушки, с которой я когда-то был знаком; мелодия, которую я когда-то слышал, — какое-то драгоценное впечатление из прошлой жизни, старинные инструменты, ансамбль: что это было? Скрипки — вот что, скрипки; и этот аромат каким-то образом был связан с ними, а также с невыразимым отчаянием и горем.

Хуже того, мной овладело непереносимое желание приникнуть к источнику этого аромата; в нем таилось неизъяснимое наслаждение, и я поймал себя на стремлении зарыться лицом в эту омерзительную опухоль, пожирающую тело девушки. Сознание вернулось, как струя холодного воздуха, когда порыв ночного ветра запорошил мне глаза песком, а вместе с сознанием вернулся и страх. Теперь-то я понял, что имел в виду Рорт. На этом острове существовала какая-то дьявольщина, нечто такое, что нам, ученым, необходимо было обнаружить. Я понял также, что мне предстоит снова отправиться в эту деревню и выяснить, что бы это могло быть.

Но пока что меня трепал ветер, и я карабкался вверх по склону, стремясь выйти на дорогу, ведущую в долину к станции К-4, забыв обо всем на свете, кроме только что пережитого ужаса. Потом мной овладел жуткий страх, и я побежал, скользя и спотыкаясь по торфяным кочкам, к единственному убежищу, где можно было обрести покой, — к крошечной искорке света от смотровой башни К-4, которая освещала путь, словно факел в кромешной тьме.

III

К стыду своему, я должен признаться, что прошло почти три недели, прежде чем я смог заставить себя снова отправиться в деревню, да и то ранним утром, чтобы наверняка вернуться до наступления темноты. Большая часть времени была потрачена на исследование малоизученных свойств излучения, и мои коллеги по К-4 мало чем могли помочь. В ту ночь, когда я ввалился на станцию, тяжело дыша, весь в грязи, уронив контейнеры с образцами в какую-то промоину, наиболее трезвомыслящие обитатели во всеуслышание обсмеяли меня, но я заметил, что Рорт заметно побледнел, выслушав мой рассказ.

Особенно насмехался надо мной коренастый крепыш Фицуильямс; он распушил рыжие усы и, надрываясь от смеха и стуча кулаком по столу, упражнялся в остроумии.

— Клянусь Грядущим, это нечто! — бессвязно выкрикивал он (Фицуильямс не пользовался словом "Бог", поскольку наука раскрыла природу сущего) и дальше изливал на всех плоды своего воображения, изукрашенные вульгарными и возмутительными подробностями. Помню, что за ужином смеялись все, и это был едва ли не единственный случай за последнее время, когда мы вообще смеялись, — слабое, но оправдание. Вспоминая эту историю, я понимаю, что смеяться было над чем. Взрослый человек, вне себя от страха, растеряв по дороге все свои материалы, несется по кочкам к спасительным дверям К-4.

Я был готов признать, что обстоятельства моего знакомства с девушкой выглядят нелепо, не говоря уже о дурацких фантазиях насчет деревни и ущелья или о паническом бегстве на обратном пути. Но болезнь девушки отнюдь не вымысел; это было дело серьезное и могло коснуться нас всех, если причиной послужило состояние атмосферы на острове. Я вовсе не был склонен шутить по этому поводу. Боюсь, что меня порядком раздосадовали шутки коллег в тот вечер. Но по крайней мере один человек вовсе не разделял всеобщего веселья.

— Что ты думаешь об этом, Рорт? — спросил я.

Он ответил не сразу, а когда ответил, то как-то странно, в совсем не свойственной ему манере. Он нервно постукивал по столу худыми, заостренными пальцами в несмываемых пятнах и шрамах, как и у большинства из нас, и избегал смотреть мне в глаза.

— В данный момент я предпочитаю вообще об этом не думать, — тихо сказал он, а потом поднялся и торопливо покинул развеселую кают-компанию.

Впрочем, я не прав, по крайней мере, в одном. Нашелся еще один человек, который отнесся к моему приключению с полной серьезностью. Это был коммандер Мастерс, человек весьма высококвалифицированный, вполне способный что-нибудь предпринять в этой связи. Дня через два он вызвал меня к себе. С ним я чувствовал себя раскованнее; он мне нравился, и я доверял ему. Глядя на меня поверх блестящей металлической поверхности стола, Мастерс смотрелся даже внушительнее, чем обычно; его седая шевелюра отливала серебром в теплом свете настенных ламп, придавая ему сходство с древними святыми, чьи изображения я видел в печатных книгах, хранившихся в музее.

— Вы полагаете, что это может оказаться новой мутацией, которая нам пока не известна? — спросил он.

Я пожал плечами. Мало ли чем это может оказаться.

— Не знаю. Надо как следует обследовать девушку, прежде чем делать какие-то выводы. Я бы предпочел поместить ее здесь, чтобы иметь возможность провести лабораторные анализы, но это опасно.

Мастерс сощурился и беспокойно поерзал в кресле.

— Вы имеете в виду?..

— Я имею в виду, что мы не знаем, с чем имеем дело, сэр. Ее заболевание — на данный момент это неизвестно — может оказаться индивидуальной особенностью организма; оно может носить или не носить злокачественный характер. Оно может быть вызвано состоянием окружающей среды, а может иметь инфекционную природу.

— Гм. — Мастерс нахмурился и откинулся на спинку кресла, положив руки перед собой на столе и разглядывая ногти, как мне показалось, несколько минут. — Какое вам нужно оборудование и помощь, чтобы в этом разобраться?

— Ничего особенного. Понадобится лабораторное оборудование, конечно; несколько дней, чтобы меня не отвлекали, и кто-нибудь в качестве помощника. Может, окажется, что это ложная тревога, но в любом случае на выяснение природы заболевания много времени не понадобится.

Мастерс выпрямился за столом:

— Скажите Фицуильямсу, чтобы выдал вам из лаборатории все, что вам нужно. Оформите обычный заказ на материалы для сверхпланового исследования. Я не знаю, кого вы предпочтете взять в помощники.

Он снова нахмурился и обратился к встроенной в стол панели, на которую выводились подробные данные по всем сотрудникам станции, включая расписание дежурств, отдыха и прочую информацию. Он, похмыкивая, бегло просматривал столбцы, а я терпеливо ожидал, размышляя над проблемой, которая возникла в связи с этой девушкой, и чувствуя себя слегка пристыженным из-за той паники, что охватила меня всего каких-нибудь два дня назад. Вполне возможно, Мастерс про себя посмеивался над моим приключением и рассматривал это сверхплановое задание как способ выяснить степень моей профессиональной пригодности в стрессовой ситуации.

Возможно, все обстоит иначе. Он прекрасно понимал, как влияет на нас безлюдье и странная обстановка тех удаленных мест, в которых мы работаем; была также вероятность того, что он изначально не допускал мысли о возможном фиаско и знал, что увлеченность собственной работой перевесит возможные опасности, которые встретятся на моем пути.

— Так… — Он производил какие-то подсчеты, высвечивая то одно, то другое имя. — Я не могу обойтись без Поллока… — тут он перечислил еще ряд имен, — значит, у нас остаются Ченнинг, Синклер и Рорт. Вам придется самому выяснить, кто из них захочет отдохнуть несколько дней.

Мастерс едва заметно ухмыльнулся, так как он не хуже меня понимал, что "отдых" может оказаться весьма и весьма малоприятным. Он поднялся из-за стола стремительным, резким движением, которое так часто поражало сотрудников, и вежливым, но решительным жестом дал мне понять, что прием окончен.

— Сообщите мне перед уходом. И обращайтесь ко мне, если вам что-нибудь понадобится. Там может обнаружиться что-нибудь, с чем мы не сталкивались прежде, и трудно будет помочь, если мы не будем в курсе событий.

Когда я вернулся к себе в комнату, эти обнадеживающие слова еще долго звучали у меня в памяти.

IV

Когда я утрясал вопрос о лабораторном оборудовании с Фицуильямсом, тот отнесся ко всей авантюре явно скептически; даже кончики его усов насмешливо топорщились, но, узнав, что задание исходит от Мастерса, он тут же весьма расторопно принялся помогать мне.

— Что вы надеетесь обнаружить? — спросил он, посмеиваясь, хотя в его глазах оставалось сомнение.

Этот вопрос мне задавали все в течение последующих суток, и именно этот вопрос я не был склонен задавать самому себе. Похоже, единственным человеком, кто принял все близко к сердцу, была Карла; в конце концов, она ведь тоже была женщиной; в любом случае мое красноречивое описание несчастной девушки с морского побережья вызвало у нее безотчетный ужас. Когда мы день-два спустя вернулись к обсуждению этого случая, я снова ощутил знакомую тревогу.

Мы сидели в смотровой башне, и я только что закончил отчет о дежурстве. В тот вечер Карла принимала участие в эксперименте, поочередно выполняя функции ассистента и предмета исследования. У нас был примерно час свободного времени, и мы остались в башне, лениво болтая, пока наши сменщики готовились к работе.

Мы сидели на стульях с металлическими спинками в нише у одного из иллюминаторов башни, глядя на унылые пустоши, еще более неприветливые в сумерках, с редкими озерцами, в стальном блеске которых отражались багровые отсветы туч, заменявших здесь небо. Вдали, как обычно в сумерках, угрюмо и зловеще мерцало зеленое свечение моря.

Карла молчала, подавленная этим слишком привычным пейзажем, который действовал нам всем на нервы, несмотря на то что нас специально обучали сдерживать эмоции. Но вот она положила руку мне на плечо, и в глазах ее плескалась тревога.

— Эта девушка… Она умрет?

— Не знаю, — честно ответил я, да и что еще можно было ответить?

Еще более расстроенная, она снова отвернулась к окну, сквозь которое виднелся ландшафт в багрово-зеленых тонах. Завихрения тумана уже появились там и сям, как всегда возвещая наступление ночи — похожей на все предыдущие.

— Жуткое место, — сказала Карла, и ее даже передернуло.

Ее слова поразили меня, так как она была девушкой весьма выдержанной и здравомыслящей, каковые качества и обеспечили ей место в нашей группе.

— Береги себя, — попросила она, когда мы спускались по лестнице. — У меня странное предчувствие, что это как-то скажется на мне.

Она стиснула мою руку перед тем, как уйти к себе, и на какую-то долю секунды я против воли поддался тревоге, отраженной на се лице.

Но тут же рассмеялся.

— Не говори глупостей, — велел я и ласково подтолкнул ее к галерее, ведущей в ее собственную каюту.

Это были едва ли не единственные серьезные слова, с которыми Карла обратилась ко мне за все время, и, как показали дальнейшие события, мне не следовало забывать о них.

К моему огромному облегчению, когда я обратился к Рорту с предложением стать моим партнером, он не только не отказал, но, напротив, согласился с большим воодушевлением. Его хмурое лицо прояснилось при мысли о том, что он может заняться чем-то более осязаемым, нежели обработка статистических данных, над которыми он корпел в настоящее время. Более того, он весьма оживленно, что вообще ему было несвойственно, участвовал в подготовке и упаковке оборудования и инструментов, которыми нас щедро наделили благодаря распоряжению Мастерса.

Я пришел к мысли, что для нас лучше всего будет остановиться не в деревне, а на небольшом блокпосту, расположенном на скале примерно в двух милях от нее, чтобы у нас было убежище в случае чего. Оттуда во все стороны просматривалась местность, что давало нам большое преимущество: там пас не застигнут врасплох ни жители деревни, ни звери, ни что бы то ни было.

Хотя блокпост, который мы называли пост № 1, находился на солидном расстоянии от К-4, у нас была беспроводная связь, а позади него простиралась равнина, что позволяло нам в случае опасности беспрепятственно отступить на базу. За несколько дней до нашего выхода Мастерс послал к блокпосту людей с запасом продуктов и оборудования, так что нам предстояло отправиться туда налегке. Мы должны были докладывать дважды в день, утром и вечером, между визитами в деревню. Я не знал, сколько нам потребуется времени на исследования, но надеялся, что мы уложимся за неделю.

Рорт выглядел гораздо оживленнее, чем за все время, что прошло с моего прибытия на остров, но я объяснял это тем, что нам предстояло поиграть в собственное маленькое приключение. Он относился к интровертному типу, а долгие часы, проведенные в лаборатории, и еще более долгие — в уединении временного жилища, отрицательно сказались на его нервной системе. Так что я был изрядно удивлен, когда увидел, как в ночь перед уходом он тщательно упаковывает устрашающего вида огнемет в тяжелый толстый чехол. В предстоящей нам эпопее эта тщательность сыграла очень важную роль.

V

Незадолго до нашего с Рортом перехода на блокпост № 1 я однажды ранним утром отправился в деревню, чтобы предупредить их о нашем появлении. Клубы рваных облаков, гонимые буйным ветром над горной равниной, придавали дню особую диковатую красоту, а внизу подернутые желтой пеной валы выглядели очень романтично, если отвлечься от отвратительной вони, которая отравляла побережье, стоило только спуститься поближе. По дороге я не заметил ничего — ничего живого, я имею в виду, — за исключением огромной, похожей на ястреба птицы, устремившейся в заросли прибрежного кустарника, после чего послышался отчаянный, но короткий писк какой-то несчастной жертвы.

Вышло так, что мне не пришлось заходить в деревню, так как мили за две до нее на ухабистой дороге я встретил изможденного человека по имени Мак-Ивер. Он собирал обломки досок и грузил их на некое подобие волокуши. Это был дикого вида рыжебородый мужчина с пронзительным взглядом — как выяснилось, предводитель местной общины (в прежние незапамятные времена его назвали бы вождем). Я объяснил ему положение, и он тут же предложил свои услуги. Я рассказал ему о девушке и о возможной опасности для общины, и он заверил меня, что подготовит все, что нужно, к нашему приходу в конце недели.

Он был так взволнован и благодарен нам за предложенную помощь, что бросил свои доски и заспешил в деревню со всей скоростью, какую только позволяли ему ноги и каменистая тропа. Я же направился на блокпост № 1, чтобы проверить, все ли там в порядке. Блокпост занимал удобное положение в некотором отдалении от берега, обеспечивая превосходную возможность наблюдения из каменно-металлической смотровой башни. Вскоре после того, как я добрался туда, я обратил внимание на нечто необычное.

Приведя в порядок свою поклажу, я решил подняться на башню и посмотреть, какой вид открывается оттуда, а заодно прикинуть, что еще нам может понадобиться из снаряжения. Мои шаги по укрепленной металлическими пластинами лестнице отдавались жутковатым эхом. Смотровые отверстия пропускали тусклый свет, и я сначала увидел извилистую каменную тропу, а затем последовательно обозрел панораму местности с востока на запад вдоль скалистого обрыва и прибрежной полосы.

Блокпост был расположен очень продуманно и составлял важное звено в цепи пунктов наблюдения. Раздвижная дверь на верхней площадке потребовала некоторых усилий, потому что крепежные детали покрылись налетом ржавчины, зато я с удовлетворением отметил, что оборудование, укрытое плотным прозрачным чехлом, почти не пострадало. Это было небольшое помещение, свободное посредине и оборудованное стульями и механизмами по окружности стены. Большие, вытянутые на манер амбразур окна потускнели от соленого налета морской пены и нуждались в чистке, но обзор давали превосходный. Даже в бинокль я не мог разглядеть на юго-востоке К-4, но было приятно сознавать, что тамошняя смотровая башня находится в пределах досягаемости за холмистой грядой, огибающей равнину.

Уже собираясь спуститься, я заметил на горизонте темное пятно. Это оказалась огромная стая морских птиц, устремившихся к какому-то месту на прибрежной полосе. Не знаю даже, что заставило меня взять бинокль, потому что на острове зрелище стаи птиц не представляло собой ничего необычного. Вначале я разглядывал птиц, затем навел бинокль на поверхность берега и увидел, что именно привлекло такую стаю. Было, конечно, далековато, и я не мог разобрать детали даже с биноклем, да еще со всеми этими валунами, но у меня создалось твердое впечатление, что по черному песку что-то ползет.

Нечто небольшое отчетливо выделялось на фоне тусклого мерцания моря, а за ним тянулась бесформенная, извилистая светящаяся масса; впрочем, это мог быть оптический обман, вызванный морским свечением. Но в целом это производило отталкивающее впечатление и напомнило мне о том светящемся наросте, что я видел на теле девушки.

Что бы это ни было, оно быстро скрылось за отрогом скалы, явно спасаясь от надвигавшегося прилива, и остались только птицы. Несколько встревоженный, я спустился по лестнице и повернул назад к уютной и понятной действительности К-4.

VI

На станции я ни с кем не поделился своей озабоченностью, потому что и так уже выставил себя на посмешище, но, последовав примеру Рорта, дополнил свою поклажу самым мощным огнеметом. Парочка коллег еще посмеивалась над нашей вылазкой, но большинство отнеслись к ней достаточно серьезно и, подозреваю, не без зависти к нашему с Рортом независимому заданию.

Мастерс выдал нам последние наставления, и у меня сложилось впечатление, что за последние несколько лет он посылал множество таких экспедиций, как наша, исследовать новые мутации, паразитические образования, непривычно искаженные формы существ, то и дело появлявшихся в окрестностях, — все это были последствия радиации, которые ставили перед ним и другими учеными все новые и новые проблемы. Ничто не указывало на то, что за его спокойным, доброжелательным обращением скрывалось крайнее нервное напряжение; это был человек волевой и целеустремленный, из тех, на кого можно положиться, и я был рад, что именно он руководит станцией К-4.

Все, кто в тот день дежурил на смотровой башне, столкнулись у окон и махали нам с Рортом на прощание, когда мы выходили, нагруженные поклажей, а несколько человек, свободных от дежурства, даже провожали нас милю-другую, прежде чем пошутить напоследок и вернуться назад. Когда мы остановились, чтобы отдышаться после первого подъема, я оглянулся и увидел бледное, встревоженное лицо Карлы, пристально смотревшей нам вслед из окна своей комнаты. Ее тревога странным образом противоречила моему собственному настроению, и я несколько раз бодро помахал ей рукой, но она не ответила и даже виду не подала, что заметила мой жест.

Мы шагали в молчании, слегка подавленные непередаваемо странной атмосферой, жутковатой даже для этого выморочного острова при таких печальных обстоятельствах. Рорт предоставил мне руководить нашей "экспедицией", но я знал, что, несмотря на угнетенное состояние, это был человек, на которого можно положиться в самой сложной ситуации, — почему я, собственно, и выбрал его. К тому же он отличался молчаливостью — неоценимое благо для тех стесненных условий, в которых нам придется сосуществовать бок о бок некоторое время на блокпосту № 1.

Нам пришлось сделать довольно солидный крюк, огибая болото, в котором то и дело кто-то погибал, хотя жители деревни по возможности обходили его стороной. Мы шли вдоль болота, и от зеленоватой стоячей воды исходили ядовитые испарения, переливавшиеся фиолетовым, зеленым и красным цветом, создавая своего рода декорации, от которых бросало в дрожь.

Я предполагал, что мы задержимся на блокпосту № 1 на одну, максимум две недели, потому что к тому времени должно было прибыть пополнение, и мне совсем по-детски хотелось оказаться на станции, когда появятся новые люди и вести из большого мира и хоть немного порадуют нас. К тому же анализы займут всего несколько дней. Я смогу примости женскую особь на блокпост для медосмотра, поскольку у меня был ее номер, а Мак-Ивер пообещал обеспечить все остальное.

Я думал об этом и о многом другом, в частности о растущей напряженности на К-4, судя по тревожному состоянию Карлы и Рорта. А тем временем мы, спотыкаясь и оступаясь, с трудом продвигались вперед, преодолевая подъем от болота в гору, потом снова спустились на плато и наконец добрались до блокпоста.

Все выглядело так же, как во время моего краткого визита. Запасы уложены, смотровая башня светила то красным, то зеленым глазом на восток и на запад, освещая неприветливый ландшафт. Мы направились к ней. Рорт вошел первым, а я немного задержался у входа, чтобы бросить взгляд на сумрачный пейзаж с зубчатыми скалами и бледно-зеленым морем, который неизменно находил отклик в моей душе. В пределах видимости ничего не бросалось в глаза, не было видно никаких признаков деревни за прибрежной полосой, даже дыма не было.

Я направился по ровной дорожке к входной двери и внезапно поскользнулся, так что только оградительные перила спасли меня от более крупной неприятности. А так я только ударился о стену и ушиб голень. Я громко выругался, и Рорт тут Же выскочил наружу. Я всмотрелся в поверхность дорожки и увидел, что поскользнулся на какой-то желеобразной массе. Я пригляделся и заметил другие похожие следы. Вообще вся дорожка была запачкана комьями слизи. В свой прошлый визит я не заметил ничего подобного, и теперь я не знал, что и подумать. К тому же в воздухе чувствовался неприятно едкий, удушливый запах. Рорт нахмурился, когда я рассказал ему о своих наблюдениях. Он промолчал, но настороженно всмотрелся в густевший сумрак и через несколько минут вышел с портативным огнеметом и тщательно обработал пламенем дорожку. Слизь на глазах съеживалась, превращаясь в споры, и они, кружась словно в танце, неслись в сторону моря. Ветер усилился.

Внутри блокпоста было чисто и уютно, и вскоре я уже установил с помощью передатчика связь с Мастерсом. Его спокойный голос, прилетевший из-за темного гребня холмов всего в нескольких милях от нас, как-то разрядил обстановку и дал нам ту поддержку, в которой мы, отрезанные от всего мира, так нуждались. Я доложил ему о прибытии согласно установленному порядку и не стал упоминать о слизи. В любом случае я и сам еще не во всем разобрался, и не стоило давать ему повод сожалеть о том, что он предоставил мне такую самостоятельность.

Я выключил радиопередатчик — мы собирались установить видеосвязь позднее, когда Рорт разберется с аппаратурой. Проголодавшиеся после тяжелого перехода, мы с Рортом набросились на ужин. Ветер, постепенно нараставший, теперь уже с грохотом обрушивался на зеркальные стекла смотровых отверстий. Гостиная и наши спальни располагались на втором этаже, довольно высоко над землей, а нижний этаж отводился под склад — это обстоятельство впоследствии сыграло свою роль.

Вскоре после ужина Рорт молча вышел из комнаты, и я услышал звук его шагов по металлическим ступеням, хотя не мог определить, направился он вниз или наверх. После небольшой паузы раздался лязг массивных запоров на главной двери, что вела в помещение блокпоста, — весьма разумная предосторожность, и я подосадовал, что мне самому не пришло это в голову. Он вернулся с кривой ухмылкой — пояснений не требовалось. Мы убрали остатки ужина, а потом Рорт распаковал и собрал большой огнемет и, прихватив его с собой, отправился наверх инспектировать смотровую площадку.

Он присвистнул при виде состояния некоторых приборов и протер стекла смотровых отверстий, и теперь мы смогли более четко разглядеть зеленоватую, волнистую громаду моря. На юге, востоке и западе нас окружала непроглядная тьма, но слабое свечение моря исчезало только в дождь или густой туман.

Заняться нам больше было нечем, но мы не торопились уходить со смотровой площадки. И дело было не только в зловещих звуках ветра, которые господствовали над скалами и башней. Дело было в нас самих: так настораживает тень, мельком увиденная краем глаза, от которой почему-то волосы встают дыбом, — болезнь, распространенная среди исследователей. Мы вглядывались в сторону моря и в горную долину, но так ничего и не заметили. Было уже поздно, и мы спустились вниз, сварили кофе и отправились спать. Ночью ничего не случилось, и мы прекрасно выспались.

VII

К утру похолодало, и мы с Рортом потратили часа два, налаживая систему отопления, что потребовало значительных усилий, так что мы едва не пропустили сеанс утренней связи с К-4. Я особенно торопился обустроиться в помещении блокпоста, чтобы незамедлительно приступить к работе; когда все системы будут установлены, Рорт сможет присматривать за ними, поскольку он великодушно согласился оставить на время свои собственные исследовательские проекты и сопровождать меня в качестве исполнительного ассистента, считая, что пара недель более подвижной деятельности ему не повредит.

Что до меня, то я получил неизгладимое впечатление от зрелища опухоли на теле женской особи во время нашей встречи на берегу. За всю свою практику я не сталкивался ни с чем подобным, и, хотя выглядело это противоестественно, я смутно ощущал, что всему этому должно найтись вполне естественное объяснение — медицинское, экологическое или их сочетание.

Мы поздно позавтракали и отправились наверх, чтобы расчехлить некоторые приборы и проверить их рабочее состояние. Среди них был, в частности, мощный телескоп на гироскопическом штативе, который мне особенно хотелось привести в действие. Он очень пригодится для наблюдения в обоих направлениях, а его инфракрасный собрат надежно защитит от ночных сюрпризов.

Вокруг все было спокойно, и мы не заметили ничего необычного, обозревая местность сквозь смотровые отверстия: только волновалось море да изредка пролетала какая-нибудь птица. Мы не выходили наружу до полудня, и дверь все это время оставалась запертой. Затем мы предприняли небольшой обход местности по каменистой тропе к востоку, где я не бывал раньше, но не обнаружили там ничего любопытного: все тот же суровый пейзаж, черный песок, валуны и хмурое, маслянистое море. Мы вернулись примерно через час, и я с неудовольствием снова увидел комья слизи на земле возле входной двери.

Я высказал Рорту все, что думал по этому поводу, и уже собирался войти, но он остановил меня, схватив за руку. И тогда я заметил такие же слизистые следы на металлической обшивке двери. Большая дверь рабочей башни была старомодного образца. Руководство строго соблюдало меры безопасности против возможного вторжения местных обитателей и опечатывало двери, но, приступая к работе, мы сняли специальную пломбу.

Вместо этого дверь открывалась поворотом металлического кольца, отпирающего обычную простецкую защелку. Теперь дверь оказалась приоткрыта. Неправдоподобно стремительным движением Рорт выхватил из чехла ружье и прицелился. Я едва успел рассмотреть следы слизи на дверном кольце, как Рорт пинком распахнул скрипнувшую в петлях дверь и перескочил через порог. Запыхавшись, я бежал за ним, и наши торопливые шаги бухали по металлическим ступеням, отдаваясь ненужно громким эхом, когда мы неслись вверх, перепрыгивая через две ступеньки. В складском помещении ничего не было, кроме следов слизи; такие же следы покрывали ступени.

Следы тянулись вплоть до бетонированного настила перед входом на смотровую площадку и заканчивались комом большего размера, издававшим все тот же тошнотворный запах, который я уловил накануне. На смотровой площадке никого — точнее, ничего — не было, в других помещениях тоже. Я намеренно употребил слово "ничего", поскольку мы ощущали, что незваные гости не принадлежали к человеческой породе, во всяком случае в нашем представлении.

Мы переглянулись, и Рорт обвел взглядом безрадостный ландшафт острова. После этого он высказал соображение, которое застряло у меня в голове на целый день.

— Что бы это ни было, — сказал он, — оно, должно быть, увидело, как мы возвращаемся, и сбежало прямо перед нашим приходом.

За обедом кусок не лез нам в горло, а большая дверь была крепко заперта среди бела дня…

VIII

После обеда мы спустились вниз и отправились в деревню. Большую часть времени в тот день мы провели, устанавливая оборудование, и под конец блокпост № 1 был вполне готов к работе, во всяком случае на мой взгляд. Рорт тщательно обработал специальным химическим составом все комья слизи, оставленные нашим посетителем, и мы больше ни словом не упоминали об утреннем происшествии. Не сообщили мы об этом и на К-4. Пока не было нужды поднимать тревогу, а но время вечернего сеанса связи мы собирались произвести подробный отчет о событиях дня.

Поход оказался интересным для нас обоих. Рорт не забирался так далеко вглубь острова с самого приезда, а я не видел деревню при дневном свете. Погода немного улучшилась, а может, нам только показалось, когда мы подошли по неровной, ухабистой дороге к этому странному клочку земли, стиснутому между небом и морем. У меня навсегда осталось странное впечатление от этого места как от чего-то древнего, давно исчезнувшего — от стойбища эскимосов, которые существовали когда-то давным-давно, и вот они снова здесь, эти иглу, бочкообразные жилища, пузатые и горбатые, только вместо ледяных блоков использованы бетонные, призрачно белесые, как бы обесцвеченные воздействием окружающей среды.

Кроме того, их, словно опухоль, покрывали грибовидные наросты и чешуйчатые зеленые пятна, что придавало поверхности бетона вовсе гротескный вид. Я предположил (как оказалось, вполне верно), что эти здания построило правительство, потому что обитателям деревни такие сложные технические действия были явно не по плечу. Входом в эти бочки служили раздвижные двери, за которыми шел короткий коридор с двумя внутренними дверьми, герметично запертыми. В коридоре снималась и оставлялась верхняя одежда, которая затем автоматически обрабатывалась химикалиями.

Я ожидал, что уж днем-то в деревне будет хоть какое-нибудь движение, но и теперь место казалось пустынным. Кричали морские птицы, неумолчно рокотало море между массивными отрогами скал, да желто-зеленая пена с шипением лизала черный песок — и больше никакой жизни. Мы направились к самому большому зданию, возможно местной ратуше. Войти в него оказалось проще простого — как и повсюду, достаточно было вставить палец или любой другой предмет в металлическое отверстие, чтобы сработал электромагнит, и дверь сдвигалась.

Тот же способ действовал и во внутренних дверях с единственной разницей: их можно было запереть изнутри, чтобы никто не смог проникнуть в помещение. На этот раз нам не повезло, и нам не удалось войти в комнату, хотя телеэкран, установленный возле двери, свидетельствовал, что там никого нет. Это означало, что люди ушли и заперли дверь снаружи. Способ отпирания двери был известен только им самим, и у нас не было ни малейшего шанса обнаружить его. Да и какой смысл пробираться внутрь, нам ведь нужно было не помещение, а жители деревни, и мы не могли заняться обследованием, пока не потолкуем с ними.

Мы с Рортом молча вернулись на крыльцо, и тут он жестом указал в сторону моря. Тогда и я разглядел, что привлекло его внимание. Похоже, все население деревни собралось на прибрежной полосе. Несколько человек группками толпились на берегу, другие тянулись в восточном направлении, постепенно скрываясь за выступом скалы, образующим нечто вроде мыса, выдающегося в море. Видимо, там и находились все остальные деревенские жители.

Пока мы, спотыкаясь, пробирались по гальке до прибрежного песка, я праздно размышлял над возможной причиной массового исхода жителей на берег в такое время дня. Они явно вышли не на рыбную ловлю, потому что их лодки, неуклюжие металлические посудины с нарисованными краской номерами на бортах, либо стояли на стапелях на берегу, либо болтались в воде у матово-красной стенки причала, составлявшей отчетливый контраст со светящейся желто-зеленой водой.

Вначале мое внимание привлекла именно пристань, поскольку довольно много народу сновало туда-сюда по настилу, часть двигалась по металлическим трапам, спускавшимся к воде, но больше всего людей сгрудилось возле лодок. Они не трогали причальных тросов, но заглядывали под брезентовые чехлы или пробирались в двери суденышек побольше. Однако, подойдя ближе к берегу, мы, не задумываясь, повернули на восток. Вначале нас никто не замечал, но теперь многие заторопились нам навстречу с приветственными возгласами и пошли вместе с нами.

Там, на дальнем конце берега, народу было еще больше. Люди мелькали среди черных скал, между которыми волновался и вспухал угрюмый прибой, и видно было, как мужчины и женщины бесцельно тыкали в воду длинными палками с крюками на концах, иногда поскальзываясь на камнях, но застревая у расщелины или иного препятствия, что спасало их от падения в воду. Центром всеобщего внимания служило место, где черный песок и валуны образовали нечто вроде узкого клина, с одной стороны ограниченного морем, а с другой — почти отвесной скалой.

Там, где можно было предположить конец узкой тропинки, упиравшейся в скалу, на самом деле оказался сводчатый проход в скальной породе в сотню футов шириной, под которым пролегала уводящая вглубь и покрытая черным песком тропа, уже размываемая морем, огибавшим восточную оконечность скал. Это место было словно обведено незримой чертой, и группки обитателей деревни держались в четверти мили от арки, напряженно вглядываясь в песчаную полосу. Подойдя ближе, мы увидели Мак-Ивера в окружении других мужчин, которые, по-видимому, и распоряжались всем происходящим.

Надо сказать, что в этой части берега было нечто еще более отвратительное и зловещее, чем в других местах. Ветер разносил зловонный запах, не имевший ничего общего с ясным и резким запахом морской соли, а по песку тянулись странные полосы до самой каменной арки, заметно изъеденной морской водой. Как я вскоре сообразил, эту территорию затопляло во время прилива.

Мак-Ивер подошел к нам тотчас же, как только узнал о нашем приходе, и на его тяжелом, хмуром лице отражалось явное беспокойство. Стоя в сумерках на этом жутком берегу в окружении таких же, как он, странно одетых и экзотически выглядевших людей, он своей рыжей бородой и диким видом напоминал мне какого-то языческого идола древнего мира.

Пока мы с Рортом торопливо подходили к ним, Мак-Ивер махнул рукой в сторону гигантской арки, и его спутники слегка подались назад, уступая надвигавшемуся приливу. Наше присутствие придало им мужества, хотя непонятно почему: ведь мы с Рортом были такие же простые смертные, как и они. Видимо, этим несчастным людям мы казались воплощением силы и власти Центрального Комитета, который олицетворял собой в те мрачные дни закон и надежду для всех, кто, подобно им, так долго прожил на грани неведомого.

По дороге к границе прилива Мак-Ивер объяснил нам, что вся деревня встревожилась из-за исчезновения одной из женщин. Ее следы привели на этот безлюдный берег. Место считалось нечистым, и жители деревни держались подальше от него. Мы начали расспрашивать его, и Мак-Ивер покачал головой: он опасался самого худшего. Женщина — точнее, почти девочка — оставила следы на песке. Было и еще кое-что, но Мак-Ивер не стал вдаваться в подробности.

Вскоре мы с Рортом поняли, что он имеет в виду. На песке был отчетливо виден причудливый и непонятный рисунок отпечатков — я не могу сказать следов, потому что они больше походили на полосы, — девичьих ног, а по краям тянулись широкие борозды. Мне не хотелось бы давать волю воображению, но больше всего эти борозды напоминали след гигантского слизня. Поверхность песка поблескивала в свете угасающего дня, и в одном месте мы отчетливо разглядели следы той же вонючей слизи, что обнаружили на блокпосту. Поднимался ветер, и мы с Рортом и Мак-Ивером продрогли до костей, стоя на черном песке и вглядываясь в очертания арочного свода огромной пещеры, у входа в которую уже плескалась приливная волна.

Следы исчезали под темной водой. Бесполезно было идти дальше, да я и сам не пошел бы туда, даже если бы за моей спиной стоял весь Центральный Комитет. Прежде чем я задал очередной вопрос Мак-Иверу, я уже знал ответ. Я, конечно, сравнил номер женской особи в своей записной книжке с тем, что дал мне Мак-Ивер, но нисколько не удивился, узнав, что это та самая девушка, которую я встретил на дороге при таких необычных обстоятельствах. Девушка с зеленым лишайником на груди. Та самая, по просьбе которой мы с Рортом и предприняли вылазку на пост № 1.

Глядя на темный зев пещеры, я понял, что она унесла с собой тайну своего заболевания, скорее всего, навсегда и что нам теперь не удастся не только осуществить гуманитарную помощь, но и провести весьма перспективное исследование. Рорт разразился проклятиями, а Мак-Ивер опустил голову, когда я высказал им свои соображения. Я объяснил ему, что придется провести поголовный медицинский осмотр жителей деревни, и попросил подготовить людей. Мне хотелось проверить, нет ли у кого-нибудь еще признаков этого необычного заболевания. Тем временем мы с Рортом проведем сеанс радиосвязи с К-4, чтобы представить полный отчет за день. Я знал, что придает этому большое значение.

Я предупредил Мак-Ивера о необходимости проверить систему безопасности на ночь и посоветовал ему по возможности выставить дозорных. С трогательной верой в наше всемогущество Мак-Ивер пообещал принять все возможные и необходимые меры. Я попросил у него послать с нами кого-нибудь на блокпост за портативным радиопередатчиком, чтобы иметь возможность связаться с деревней после наступления темноты. Идея показалась нам весьма полезной: после двух вторжений на блокпост и исчезновения девушки стало очевидно, что на острове дело обстоит нечисто. Мак-Ивер ушел отдавать распоряжения. Еще немного посмотрев на черный зев негостеприимной пещеры, мы с Рортом и с одним из местных жителей отправились к блокпосту. Не сговариваясь, мы знали, что нам хочется оказаться за крепкими запорами внутри блокпоста задолго до наступления ночи.

IX

Той ночыо я долго сидел в смотровой башне блокпоста, вглядываясь в призрачно-зеленоватое свечение океана, олицетворявшее период полураспада, который переживало человечество. Рорт связался с К-4 немедленно после нашего возвращения, и Мастерс приказал нести вахту всю ночь как на блокпосту, так и на главной станции. По словам Рорта, коммандер счел наше сообщение чрезвычайно важным и отреагировал, как всегда, энергично. Я легко представил себе, что сейчас происходит на К-4. Мастерс одобрил снабжение деревни радиопередатчиком, а Мак-Ивер уже опробовал его, связавшись с нами.

Докладывать было нечего, но я попросил его на будущее связываться с нами регулярно три раза в день. Рорт в гостиной возился со специальным оборудованием. Я должен был нести вахту первым, а в полночь Рорту предстояло меня сменить. Налет соленой пены замутнил стекла, а ветер гулко завывал вокруг ржавеющей антенны старого блокпоста. Мы с Рортом радовались толстым стенам и прочным засовам на двери. Следы студенистого вещества, дважды оставленные непрошеными гостями, пробудили в нас дурные предчувствия.

С другой стороны, так легко можно поддаться мрачным раздумьям. Именно поэтому Центральный Комитет распорядился ежегодно менять состав полевых исследователей, особенно в таких местах, как наш остров. Впрочем, на некоторых из наших коллег эта атмосфера не действует. Я знал, что Мастерс может получить назначение хоть в преисподнюю, рассматривая ее как объект научного исследования.

Крутым парнем был и австралиец Локспейзер; трезвый, лишенный воображения, он мог работать на К-4 годами, не обращая внимания на "атмосферу". На Фритьофа тоже можно было положиться. А вот насчет других я не был так уверен. Но хотя нервы Рорта несколько сдали в последнее время — он прошел через такое, что и супермену не выдержать, — все же мало кого я предпочел бы ему в сложной ситуации.

С такими мыслями я выпил кофе, приготовленный Рортом, и, убаюканный слабым шорохом ветра вокруг стен башни, задремал на несколько минут. Проснулся я около одиннадцати. Зевая, поднялся со стула, так как собирался провести наблюдения. Я вышел на покрытую ржавчиной стальную платформу, опоясывающую верхний этаж башни, как на старинных маяках. Пару дней назад раздвижная дверь поддавалась с трудом, но теперь, хорошо смазанная, она легко заскользила под нажимом руки.

Я стоял, поглядывая на зеленые блики в темных тучах — отражение моря. Зеленое небо и зеленое море сливались в пейзаж, таинственный для тех, кто видит его впервые, но для нас, старых вояк, ничего таинственного в нем не было, и я обращал внимание на другие подробности. Я сделал несколько записей, проверил уровни регистрации на высокоточных приборах, расположенных в свинцовых корпусах по периметру галереи, и вернулся в смотровую комнату. Дверь я снова тщательно запер. Несомненно, это спасло мне жизнь.

Примерно в четверть двенадцатого я услышал звук. Он доносился даже сквозь слабое бормотание прибоя и шорохи ветра. Это был какой-то сосущий звук: в нем сочетались бульканье пузырей на болоте, шлепанье пены и отвратительное хлюпанье разложения. А вместе со звуком повеяло и тошнотворным запахом, уже знакомым мне, и я пришел в себя. Я схватил огнемет и позвал Рорта. Он уже расслышал это хлюпанье.

— Главная дверь заперта! — заорал он, и я услышал грохот его башмаков по металлическим ступеням.

Снаружи послышался пронзительный вопль, леденящий душу, лишая способности двигаться, парализуя волю. За окном появилось искаженное девичье лицо; устрашающий взгляд был устремлен на нас; волосы развевались по ветру. Это было что-то совершенно невозможное — разве что она обладала способностью в полутьме вскарабкаться но отвесной сорокафутовой стене, мокрой от морских брызг. Я узнал ее: это была девушка, которую я встретил на дороге среди скал и которая, как мы считали, утонула в пещере во время прилива.

Она снова завопила, и Рорт кинулся к раздвижной двери на платформу, по я успел схватить его. Мы боролись молча, а воздух наполнялся тошнотворной вонью. Стекла смотровых щелей залила фиолетовая жижа, похожая на защитную жидкость осьминога; на ветру раскачивались чудовищные щупальца. Уродливая губчатая морда, источая зловоние, уставилась на нас; девушка исчезла.

— Спаси нас Грядущее! — выкрикнул Рорт.

Он прыгнул к рычагу управления ракетами, и ночь взорвалась огнем, осветив, как днем, все пространство вокруг башни вплоть до земли, на которой ворочались, извивались и содрогались червеобразные чудовища. Рорт взвизгнул, как женщина, и мы кинулись вниз по ступеням. Внизу входная дверь уже выпучилась внутрь под напором. Запах тления просачивался через панели. В этот критический миг разум вернулся к нам; дерево затлело, металл раскалился добела, а студенистая, хлюпающая масса мяукнула, как кошка, когда Рорт выстрелил по двери из огнемета. Напрягая жилы, мы наваливали к пролому в двери бочки, металлические ящики — вообще все, что поувесистее, уворачиваясь от мяукающей, подыхающей твари, которая корчилась у порога. Я схватил моток веревки. Наверху, на центральной смотровой площадке, окна тряслись, словно настал Судный день. Приборы со стуком падали на пол. Рорт с порога пальнул по окнам. Снова пронзительное блеянье и тошнотворная вонь. Я открыл дверь на галерею со стороны, обращенной к внутренней части острова, закрепил веревку и сбросил конец во тьму. Про себя я молился, чтобы с этой стороны не оказалось никого из этих тварей. Я позвал Рорта и соскользнул по веревке вниз, держа за плечом огнемет. В кустах что-то шуршало, шелестели листья на ветру. На башне и у входной двери творилось что-то невообразимое. Рорт догнал меня; он что-то кричал задыхаясь. Он врезал из огнемета по кустам, и какая-то тварь суетливо метнулась прочь. И вот мы уже выбрались из кустарника и понеслись изо всех сил, скользя, спотыкаясь, падая и снова вскакивая, пока под ногами не захлюпало опасное, но такое понятное болото.

Рорт всхлипывал.

— Клянусь Грядущим! — еле выговорил он. — Ты видел их глаза? У них есть глаза?

Весь в ноту, прижав локти к бокам, я задыхался и не мог ответить. Надрывая легкие, мы понеслись к спасительной станции К-4.

X

Мастерс выглядел весьма решительно. Вновь серебряный отблеск в его волосах при свете ламп напомнил мне о древних святых. Все, кто не был занят на дежурстве по работе со сверхмощными излучателями, сидели полукругом и слушали его распоряжения. Нас собралось человек десять, и мы слушали его очень внимательно, поскольку понимали, что, возможно, от этого зависит, выживем мы или нет. Мак-Ивера предупредили, Центральному Комитету сообщили. Но на помощь извне нам уповать не приходилось.

Мастерс подробно расспросил нас с Рортом, сначала наедине сразу после возвращения, когда мы довольно бессвязно рассказали о том, что произошло, а потом в присутствии собравшихся коллег.

— Что это за твари, которые могут карабкаться по отвесным стенам и в то же время настолько тяжелы, что способны проломить массивные двери? — спросил Фицуильямс с тем насмешливым скепсисом, который довел меня до белого каления. В течение часа он уже в четвертый раз задавал этот вопрос.

Рорт резко обернулся к нему. Голос его дрожал от ярости.

— Почему бы вам не пойти туда и не получить ответ из первых рук? — тихо спросил он.

Фицуильямс с шумом выдохнул воздух. В глазах у него появилось беспокойство. Он отвернулся и промолчал.

— Господа, вот что мы имеем, — лаконично начал Мастерс. Все примолкли. — Природа существ — неизвестна. Появление девушки в окне в нормальных обстоятельствах невозможно. Обстоятельства ненормальные. Оставим это пока. Возможный источник явлений — пещера рядом с деревней. Так?

Он повернулся ко мне. Я кивнул. Мастерс поднялся и подошел к расписанию дежурств.

— Общее положение — чрезвычайное, дама и господа. — использовал единственное число обращения к женщине из любезности в присутствии Карлы. — Насколько мы можем судить, К-четыре застрахована от возможных нападений. Два приоритетных условия. Первое. Укрепление постов номер один и номер два. Это означает оборудование их мощными излучателями. Второе. Исследование, поиск и уничтожение этих существ. Вы с Рортом останетесь после совещания.

Собрание продолжалось в привычной для Мастерса энергичной, неподражаемой манере. Сидя здесь, при ярком свете, мы с Рортом впервые почувствовали себя спокойнее после того, как прошлой ночью выбрались из болота.

XI

Прошла неделя, и ничего не произошло. Наутро после собрания мы с Рортом в составе усиленной группы отправились на разведку к блокпосту № 1. Разбитая дверь, расколотые окна, поврежденные приборы, но самое главное — характерные следы среди обломков оказались достаточными, чтобы утихомирить самых упорных скептиков. Я со злорадством отметил, что Фицуильямс не вызвался сопровождать группу разведки.

Впереди ехал тягач с погруженным на него излучателем. До тех пор пока хватит энергии, этого оружия будет достаточно, чтобы противостоять любой опасности. Группу, направленную на охрану поста № 1 в чрезвычайных обстоятельствах, вызвался возглавить Фритьоф. Как и мы с Рортом, он выглядел разочарованным отсутствием осязаемых свидетельств природы нападавших. Правда, стояло невыносимое зловоние, а на ступенях, перед дверью и в наблюдательном пункте сохранились следы слизи. Но от той твари, которую Рорт, несомненно, прикончил, не осталось ни фрагмента, ни даже чешуйки.

Частично проблема была решена после тщательного осмотра стен башни. Они, как чешуей, были покрыты чем-то вроде присосок. Фритьоф курил трубку и молча размышлял. С вершины скалы на его сильное квадратное лицо падал серый отсвет. Пустой рукав, приколотый спереди к кожаной куртке, хлопал на ветру.

Он хмыкнул.

— Похоже, мы имеем дело с летучими осьминогами, — пошутил он и решительно направился в башню.

Его шутка разрядила напряжение, и остальные последовали за ним уже с некоторым облегчением.

Несколько дней ушло на приведение в порядок обоих постов и организацию мер безопасности в деревне. Пост № 2 располагался в дальнем конце острова и обеспечивал обзор во всех направлениях как внутренней части острова, так и побережья. Мастерс настоял на необходимости привести оба поста в полную рабочую готовность: мы не знали, с чем нам придется столкнуться, и в этой ситуации система оповещения становилась важным условием, особенно если нападение затронет саму станцию К-4.

Мастерс провел еще одно совещание несколько дней спустя, где он обратился к добровольцам с просьбой укрепить отряды на блокпостах. Стыдно сказать, но мы с Рортом вздохнули с облегчением, когда Мастерс распорядился, чтобы мы оставались на К-4. Он решил, что мы пережили достаточно, и, возможно, с нашей стороны было проявлением трусости, когда мы молча согласились с ним, но, с другой стороны, он был прав: наша нервная система подверглась такому стрессу, что мы, вполне возможно, оказались бы слабым звеном среди нового, неиспытанного состава группы.

Мастерс решил отправить по четыре человека на каждый блокпост; таким образом, на К-4 оставалось двенадцать человек, вполне достаточно. На каждом посту было по два радиопередатчика, и они должны были выходить на связь через определенные промежутки времени. Тяжелые излучатели устанавливались для охраны входных дверей, а в случае крайней опасности люди могли отступать на тягачах. Понятное дело, каждый из добровольцев был вооружен до зубов. На террасах вверху башни были установлены но два огнемета, чтобы отразить попытку вторжения со стороны этих тварей; кроме того, вокруг зданий были размещены мощные прожекторы.

Поврежденное оборудование было восстановлено, и Мастерс высказал уверенность, что сделано все возможное, чтобы обеспечить безопасность персонала и успех операции. Днем люди Мак-Ивера несли вахту у входа в пещеру, но ничего нового пока не сообщали. Это отнюдь не снимало тревоги: если эти твари умели плавать — судя по всему, этого нельзя было исключить, — они вполне могли выбираться из своего логова во время прилива, когда пещеру затапливало водой.

Командовал отрядом на посту № 2 Локспейзер, а Карла, к моему удивлению, отправилась добровольцем на пост № 1; особенно поразило меня то, что без всяких возражений утвердил ее кандидатуру. Однако, поразмыслив, я пришел к выводу, что он прав: Карла не хуже мужчин умела управляться с огнеметом или излучателем и отличалась бесстрашием, а именно эти качества в первую очередь могли пригодиться на передовых позициях, тогда как работники высокой научной квалификации были необходимы для продолжения исследований на К-4 или в качестве командиров.

Неделя пролетела незаметно, в суете работы, расчетов и тяжелого физического труда, проинспектировал оба блокпоста, проверил радиосвязь и выразил удовлетворение. Был пасмурный день, небо застилали серые тучи, когда обе группы отправились в противоположные концы острова к местам назначения. Члены групп выглядели довольно браво, а некоторые даже подбадривали остальных веселыми прощальными возгласами, хотя сами обстоятельства не внушали оптимизма.

Мы с Рортом сидели в центральной аппаратной К-4 у мощных телескопов и наблюдали, как группа № 2 скрывалась из виду. Потом мы развернули телескопы в противоположном направлении. Немногочисленный отряд Фритьофа уже казался крошечными точками на поверхности плато; Карла шла последней. Наконец они скрылись за перевалом. Ни Рорт, ни я даже не подозревали, что видим наших коллег в последний раз.

XII

Я пробудился от сна без сновидений, потому что в коридорах К-4 звучал сигнал тревоги. Свет в том отсеке, где спали мы с Рортом, включился автоматически, и через минуту-другую мы, натянув рабочие комбинезоны, полагавшиеся во время ночного дежурства, уже бежали к центральному пункту управления станцией. Хотя на К-4 оставалось всего десяток человек, громкое эхо многократно усиливало топот ног по металлическим покрытиям и создавало впечатление укрепленного форта с тысячами солдат.

Мастерс уже находился рядом с инфракрасным перископом в центральной башне, а Фицуильямс настраивал видоискатель. Мы с Рортом уселись у своих панелей и подключились.

— Пост номер два сообщает: ситуация в норме, — вскоре доложил Рорт.

— Мак-Ивер сообщает: ситуация в норме, — доложил я Мастерсу.

Атмосфера в ночи накалялась от статического электричества и напряженных голосов сотрудников, докладывавших по очереди о том, что все в порядке. Операторы тяжелых излучателей с наружной галереи, следившие за внешним пространством, люди, управлявшие радарами и другими приборами, даже охрана с огнеметами — все обязаны были докладывать В другом конце центра управления на контрольной панели засветился красный индикатор, оповещая об аварийной ситуации. Кто-то не ответил на вызов.

— Пост номер один не отвечает, — доложил оператор.

Мы с Рортом обеспокоенно переглянулись.

— Сбой радиосвязи? — предположил кто-то с надеждой.

— На обоих передатчиках? — резко возразил Мастерс приглушенным голосом.

Никто не ответил. Напряженное молчание прерывалось только негромким жужжанием аппаратуры.

Оператор по связи с постом № 1 проверил данные на панели:

— Прошло уже почти полчаса, как они должны были выйти на связь.

Всю эту бесконечную ночь продолжалось то же самое. Работающие передатчики подтверждали, что все в порядке; пост № 1 не выходил на связь. Наступало утро.

Занялся рассвет, окутанный зловещим туманом. Мастерс уже изложил свой план. Он лично возглавит группу из четырех человек, включая меня и Рорта, и отправится к блок-посту. Поразмыслив, он пришел к выводу, что особой опасности при дневном свете ожидать не следует, потому что, судя по предыдущей атаке, предпринятой чудовищами на пост № 1, они никогда не появляются при дневном свете. Поскольку они обитали в пещере на берегу близ деревни, их вторжение в мир людей каким-то образом управляется приливом. Однако в каждом из нас преобладало желание выяснить причину молчания: блокпоста.

Долго ожидать не пришлось. На посту № 1 не было ни единой живой души. Разбитая дверь едва держалась на петлях; излучатель в целости и сохранности валялся рядом с дверью. Приборы и все оборудование блокпоста не пострадали. Но не было ни малейшего признака людей. С отвращением и любопытством принюхался. Все тот же сладковато-едкий запах пропитал атмосферу. Под громыхание башмаков по металлическим ступеням мы осматривали башню. Обнаружили мы только одежду своих коллег, насквозь пропитанную студенистой жижей.

Я подошел к окну наверху башни и посмотрел на тускло-серое море; из всех мест на земле это навсегда останется самым ненавистным для меня. Я отвернулся и в этот момент зацепил что-то башмаком. Я наклонился и поднял специальными щипцами небольшой предмет черного цвета. Это были служебные записи Фритьофа.

Мы вернулись на К-4, и около половины восьмого меня вызвал к себе Мастерс. Я стерилизовал служебный дневник в соответствии с инструкцией и взял его с собой. Ситуация оставалось такой же, как накануне; на К-4 действовало чрезвычайное положение, с поста № 2 и от Мак-Ивера каждый час приходили сообщения о том, что у них все в порядке.

Записи Фритьофа выглядели необычно, но его преданность науке и стальные нервы позволили нам приблизиться к пониманию природы феномена, с которым мы столкнулись. Первые записи в журнале были стандартными и касались в основном технических деталей. По причинам, которые выявились позже, далее следовал длительный перерыв, и следующую запись Фритьоф внес в 23.50.

Мы прочитали следующее: "На нас напали. В 10.02 Фицуильямс сообщил о необычном движении вокруг башни. Я тут же включил прожекторы и приготовил ракетницы. В тот же момент главная дверь была атакована существами, которых я попытаюсь описать далее. Мазель немедленно и с некоторым успехом задействовал излучатель. Убедившись, что дверь находится под защитой, я поспешил к радиопередатчику, но не успел я установить связь с К-4, как меня позвали в центральное помещение башни, где Фицуильямс и Карла отбивались с помощью огнеметов. Пост атаковали десятки беспозвоночных существ семейства осьминогов.

Они очень высокие и по обе стороны того, что можно за неимением более подходящего термина условно назвать телом, снабжены тремя длинными отростками с присосками на концах. Я не увидел ничего похожего на глаза или иные средоточия разума. Но удар, нанесенный по верхушке тела, где у человека располагается голова, похоже, воздействует на их мозговое вещество. Я несколько обеспокоен нашим положением, потому что их становится все больше и больше. Боевой дух у нас на высоте.

12.15. Отбита очередная атака, но я не могу вернуться к радиопередатчику. Снизу по лестнице распространяется непонятный запах. Заглох излучатель. Мазель вскрикнул, но видели, что произошло. Мне приходится оставаться здесь, чтобы оборонять лестницу. На башню снова напали. Фицуильямс и Карла держатся замечательно.

Позднее — по-моему, 1.00. Невозможно поверить в то, что случилось. Я остался один. Я не боюсь, но хочу, чтобы на К-4 стало известно обо всем. Примерно в половине первого я уловил тошнотворный запах, идущий с верхней части башни, а затем раздался крик двух оставшихся коллег. Я разобрал только, что эти твари чем-то обрызгали их. Я выглянул из окна и увидел, как одно из чудовищных созданий плеснуло из мешка наверху туловища темной жидкостью, подобной защитной жидкости спрута. Я глазам своим не поверил, когда увидел, что произошло далее. Карла и Фицуильямс бросили огнеметы и были вынуждены сдирать с себя одежду. Чудовищный мешок вновь плеснул жидкостью; ее запах оказал невероятное действие на моих коллег. Я не смог уловить его в тот момент.

Ясно только, что он явно притягивал их. Оба подошли к краю ограждения и были поглощены студенистой массой, составляющей тело этих существ. У них были счастливые лица!

1.56. Может, я сошел с ума, но не думаю. Мои коллеги не погибли, но были поглощены, не знаю, как еще сформулировать, в виде живых организмов! На основании того, что я наблюдал сегодня и из наших дискуссий на К-4, я предполагаю, что в дальнейшем они сами превратятся в таких же существ… Предупредите Мастерса. Надо уничтожить пещеру — это единственный выход.

Позднее. Не знаю, который час. Да поможет мне Великое Грядущее. Эти существа снова атакуют окна… Я должен идти… Запах тошнотворный.

2.05. Уже скоро… снова… маскирует единственно возможный отв (дальше неразборчиво)… Срочн… сообщите Мастерсу…

На этом журнал заканчивался. Стиснув зубы, коммандер повернулся ко мне.

Помолчав, он высказал, что об этом думает:

— Это выглядит невероятно.

— Согласен, — ответил я. — Но отчет Фритьофа выглядит достаточно веско. Есть и еще одно доказательство.

Я передач ему то, что подобрал с пола на посту № 1. Предмет был весь покрыт застывшей слизью, и после анализа и тщательной обработки лаборанты вернули его мне.

Это был круглый обесцвеченный кусок металла, разъеденный коррозией и покрытый желто-зелеными пятнами. На мой взгляд, это некогда составляло часть тех старомодных наручных часов, что в прошлом веке служили людям для обозначения хода времени.

С обратной стороны читалась надпись: "Чарльз Эвинруд, 1995".

— Вы действительно верите в то, что написали в рапорте? — спросил. Он не то чтобы верил или не верил, он просто анализировал факты.

Я кивнул:

— Это объяснило бы появление лица пропавшей из деревни девушки в окне башни. По моим предположениям, организм этих тварей "переваривает" людей таким образом, что они, как описал Фритьоф, сами становятся такими же организмами и продолжают жить в новой форме, как ни противна нам сама мысль об этом. Эти наручные часы были найдены на одном из чудовищ, убитых излучателем. После смерти само существо полностью растворилось. Он посмотрел в иллюминатор на затянутое зелеными волнистыми тучами небо.

— И Фритьоф с коллегами живы где-то там, — сказал он просто, но весомо. — С трудом верится, что всего через три поколения человечество может деградировать до такого состояния.

— О последствиях продолжительного воздействия радиации на человека мы мало что знаем, сэр, — заметил я. — Длительное близкородственное скрещивание и…

Он прервал меня. Лицо его все еще оставалось бледным.

— Фритьоф прав, — твердо сказал он, снова становясь самим собой. — Надо немедленно приготовиться и приступить к уничтожению этих тварей в их собственном логове.

Он улыбнулся вымученной улыбкой:

— Что же, воспользуемся прозорливостью Фритьофа. Как он пытался нам сказать в конце записей, "маскирует единственно возможный ответ". Разумные меры предосторожности против запаха, источаемого этими созданиями. Позаботьтесь об этом.

XIII

Посудина с квадратным носом, похожая на коробку, болталась в грохочущем прибое, и водопады зеленоватых, фосфоресцирующих брызг то и дело обрушивались на палубу. Дышать в тяжелой маске было трудно; одной рукой я стискивал огнемет, а другой цеплялся за борт, чтобы удержать равновесие. Входное отверстие пещеры то увеличивалось, то совершало причудливый танец в лад с движениями судна на волнах, то отдалялось, заливаемое приливом, то снова приближалось по мере того, как двигатель толкал вперед наше неуклюжее суденышко.

Рорт, неузнаваемый в плотно облегающем черном прорезиненном костюме, ободряюще кивнул мне и похлопал рукой по прозрачной пластине маски, словно передавая мне свою уверенность. Я огляделся по сторонам. Наш карательный флот состоял из шести таких посудин; на желто-зеленой поверхности моря и на черном песке играли тусклые отблески зари. На носу соседнего судна я увидел Мастерса; где-то неразборчиво бормотало радио. Прикрытый брезентом корпус излучателя торчал на носу соседней лодки слева, подобно коровьему рогу, который я однажды видел на рисунке в старинной книге.

На склонах прибрежной скалы мелькали крошечные фигурки людей Мак-Ивера; они ожидали сигнальной ракеты, чтобы начать свои согласованные с нами действия. Всего в акции было задействовано почти восемьдесят человек — почти все население острова. Даже женщины были вовлечены в дело, хотя на лодках их было мало, за исключением наиболее крепких. Большинство располагались на скале, где безопаснее и от них могло быть больше толку.

Сам Мак-Ивер помогал Мастерсу: видимо, именно его коренастую фигуру я и увидел рядом с коммандером на носу лодки. Одежонка на нем была собственная, а маска и специальное снаряжение, предоставленное К-4, не мешали ему выглядеть, как всегда, вполне самобытно. У берега проходило очень сильное течение, и рулевому пришлось пережить весьма беспокойные минуты, когда мы проходили мимо зазубренных скал, закрывавших подход к берегу. Мастерс намеренно выбрал раннее утро и высокий уровень прилива для нападения. Прилив, впрочем, уже шел на убыль.

Таким образом, карательная экспедиция могла подобраться к самому входу в пещеру, а тусклый рассвет способствовал неожиданности нашего появления. Мастерс также учел и то, что в случае неблагоприятного развития событий мы смогли бы сравнительно быстро отступить вместе с отливом, а потом, по необходимости, расположились бы в боевом порядке на песке у кромки отступившей воды. Излучатели следовало установить на флангах в зоне высадки, чтобы контролировать вход в пещеру на случай, если чудовища набросятся на десант, еще не закрепившийся на берегу.

Мы с Рортом входили в первую группу, и перед нами стояла задача прикрывать установку излучателей. Пока мы подходили к берегу, море тяжко билось о борта большой рыбачьей лодки, и над нашей армадой носились клочья пены, поднятой резким, колючим ветром. К счастью, ветер дул с берега, что маскировало шум двигателей. У нас не было ни малейшего представления о том, каким органом слуха, в человеческом понимании слова, обладают эти моллюскообразные существа, но Мастерс, с присущей ему предусмотрительностью, решил исключить всякий ненужный риск.

На мое плечо легла рука Рорта, а секундой позже раздался возглас рулевого, когда лодка царапнула днищем по песку. В утренней дымке очертания берега и скал проступили более отчетливо. И мы с Рортом прыгнули за борт. Холодная вода вначале вызвала неприятные ощущения, но глубина здесь была не более трех футов, и мы вместе с двумя деревенскими жителями в ореоле брызг затопали к берегу. Наш небольшой отряд занял позицию на берегу, расчехлил огнеметы и навел их на входное отверстие пещеры. Вдоль берега со всех неуклюжих суденышек в зеленую пену прибоя спрыгивали люди и закреплялись на черном береговом песке.

Мы рассыпались полукругом, прикрывая по левому флангу излучатели, которые вытаскивали по сходням тягачи для установки на берегу. Казалось, что здесь собралось много народу, но на самом деле нас было слишком мало, чтобы противостоять опасности, с которой мы столкнулись. Я глянул вправо от пещеры и увидел, как там тоже спускают по сходням тяжелые излучатели. Пока все шло благополучно, и мы заняли удобную позицию для атаки. План сражения предусматривал, что, как только будут установлены излучатели на флангах, передовой отряд подберется к самой пещере, чтобы заблокировать выход для чудовищ, которые там скопились. Такой расклад сил обеспечил бы минимум опасности для пеших стрелков и максимум успеха в уничтожении опасных тварей.

Излучатели предполагалось использовать в том случае, если какая-то часть монстров прорвется сквозь кордон: тогда их следовало отогнать от пещеры и ликвидировать все, что в ней останется. Во всяком случае, таков был план операции. Я заметил Мастерса среди тех, кто высадился на берег, и тут он поднял руку, подавая сигнал. Я бегом кинулся к нему, а остальные командиры групп спрыгивали с лодок и тоже бежали к нам. Мастерс отвел нас в укрытие за изъеденной морем скалой и провел короткое совещание.

Он инструктировал нас, как всегда, лаконично и по существу. Каждый знал, что делать: все, что находится внутри пещеры, должно быть уничтожено, невзирая на наши чувства в связи с получеловеческим происхождением этих существ. Маски не снимать ни под каким видом. Отпустил нас повелительным жестом, и мы побежали занимать свои позиции. Излучатели были уже на месте, установлены на массивных платформах, и операторы склонились над приборными панелями. Взмахом руки они докладывали Мастерсу о готовности. Рорт с двумя другими десантниками поднялись на ноги при моем приближении. Я оглянулся. В холодном свете зари зев пещеры выглядел пустым и зловещим. Затем прогудел клаксон на одной из рыбачьих лодок, махнул рукой, посылая нас вперед, и двадцать четыре пары ног затопали по песку навстречу неведомому.

XIV

После сигнала несколько мгновений было тихо, а затем на берегу раздались встревоженные крики. Один из тяжелых излучателей изрыгнул розовое пламя, и за нашими спинами вскипело море. Раздалось пронзительное, леденящее душу мяуканье, которое нам уже доводилось слышать прежде. Рорт круто развернулся. Мы были уже у входа в пещеру, и на черном песке извивались чудовищные создания. Внизу на берегу гигантская тварь, выползшая из моря, взбивала воду вокруг себя в предсмертных конвульсиях. Предусмотреть это было невозможно. Чудовища возвращались в свое логово, проведя ночь на суше.

Я увидел, как излучатели разворачиваются в сторону моря, а Мастерс пытается перегруппировать силы, чтобы отвести угрозу с тыла. Снова вскипело море, и из воды показалось несколько чудовищных бугров, но нам некогда было наблюдать за ними. Возле пещеры нас было человек десять, и нам предстояло сражаться с чудовищами, пока не подоспеют основные силы.

Огнемет Рорта изрыгнул огонь, и гравий у входа в пещеру раскалился от жара. Мы были уже под арочным навесом. Я лишний раз порадовался тому, что на мне надета защитная маска, когда увидел ту мерзость, что ворочалась и извивалась внутри пещеры. Чудовищная тварь вздымалась в свете угасающего пламени, а позади нее виднелись другие. Рорт снова и снова поливал их огнем, и мы вошли в пещеру, а за нами последовали и двое наших товарищей; языки пламени превратили огромное пространство, куда мы вторгались, в подобие геенны огненной.

Вновь и вновь раздавались мяукающие вопли, и чернила защитной жидкости выплескивались на осклизлые камни. От общей массы отделилась серая складчатая тварь, огромная и бесформенная, словно всплывшая из неведомых подземных глубин, и зашевелилась прямо передо мной. Три длинных, похожих на бичи щупальца с белесыми присосками на концах взрыхлили песок; сквозь кожу просвечивал внутренний огонь, и она поблескивала на свету, словно окутанная слизью. Тварь утробно мяукала, словно похотливая кошка; округлый нарост наверху рассекала длинная щель, которая раздвигалась и сдвигалась, как будто втягивала воздух.

Кто-то опустился рядом со мной на колени и выстрелил из огнемета вглубь пещеры. Вспышка пламени озарила пространство, по размерам сравнимое с кафедральным собором и уводящее в Грядущее знает какие неведомые глубины. Огромная тварь передо мной, раскачиваясь и пульсируя, выплеснула на нас защитную жидкость. Я протер маску и увидел, как Рорт поливает огнем тех, что шевелились позади нее. Мне стало дурно, потому что тварь развернулась, и в глубине ее студенистого тела проглянули очертания человеческой фигуры. Я едва не лишился разума от омерзения и ужаса.

Очистительное пламя моего огнемета устремилось в самое нутро чудовищного урода, и мяуканье сменилось жутким воплем: на моих глазах монстр съежился в пламени и превратился в черный маслянистый дым. Я стрелял без передышки, пока тошнота и ужас не перешли в целительный огонь и от чудовищного порождения тьмы не осталось ничего, кроме крошечных комков слизи, тут же развеянных ветром.

Все новые и новые твари выползали из щелей пещеры; они передвигались с невероятной скоростью, а их отростки, до того пребывавшие в расслабленной неподвижности, теперь рассекали воздух подобно бичам, так что надо было соблюдать крайнюю осторожность. Человек справа от меня внезапно вскрикнул, и, повернувшись, я увидел, как два таких отростка обвились вокруг него: одно обхватило поперек туловища, а другое прижало руку. Его огнемет со стуком вывалился из рук на камни, и щупальца неумолимо затягивали несчастного в пульсирующую студенистую массу. Рорт выстрелом из огнемета уничтожил обоих в милосердном пламени.

Мяуканье сменилось криками, выражавшими тревогу и гнев; пещеру застилал дым, сквозь который мы пробирались уже с трудом. Чудовища метались передо мной во мраке, и возникла угроза того, что мои товарищи могут по ошибке принять друг друга за монстров — с самыми фатальными последствиями. Самый пол этого чудовищного храма в скале, казалось, сотрясался от неуклюжей поступи отвратительных тварей.

Мы останавливались, стреляли, ожидали, пока рассеется дым, и продвигались дальше в кошмарном хаосе среди шума и пронзительных воплей. Множество чудовищ скопилось в узкой части прохода на нашем пути; место было крайне опасное. Монстры были сбиты с толку тем, что их доселе выигрышная тактика завершилась провалом, и не стоило приближаться к ним слишком близко.

Я жестом приказал ближайшим товарищам отступить назад и повернулся, заслышав отчаянный крик: это кричал Рорт. Его борода задралась кверху в свете угасающего пламени, и я заметил, что в падении с него свалилась защитная маска. Его одежда была пропитана темной жидкостью из мешков этих чудовищ; он поднялся, отбросил огнемет и, раскинув руки, двинулся навстречу монстрам, которые протянули к нему свои щупальца. Я видел его лицо перед тем, как погасло пламя: этого зрелища я не забуду до конца своих дней. Рорт сиял от счастья, в то время как студенистая масса обволакивала его.

Я сделал для Рорта то, за что был бы благодарен сам. Вспышка за вспышкой, очистительное пламя превратило в пепел моего старого друга и вместе с ним испепелило студенистый мешок, который переваривал его живьем. Превозмогая тошноту, мы в дыме и пламени отступили из пещеры, заслышав сигнал клаксона. Из нашего отряда осталось в живых человек восемь, и мы выбрались на берег, залитый дневным светом.

Люди под командой Мастерса окружили оставшихся в воде монстров неумолимым кольцом и постепенно истребляли их. Здесь мы явно одержали полную победу, но из пещеры наружу выплеснулась волна серых грибообразных чудовищ, и мы криками привлекли к ним внимание основных сил. Я выбрался на песок и прислонился к валуну; сильная боль пронзила меня, и дневной свет померк перед глазами. Меня поддержали сильные руки, а в это время излучатель ударил по визжащим чудовищам, стиснутым в узком пространстве сводчатого входа в пещеру. В небо взмыла сигнальная ракета, и, пока огнеметы сжигали фунгоидов, тщетно пытавшихся пробраться по песку, наблюдатели на холме подорвали заряды взрывчатки, заложенные за два дня до того, и весь склон горы обрушился на проклятую пещеру, навеки запечатав в ней чудовищных тварей. Я потерял сознание, пока меня несли на судно, а потом, ненадолго придя в себя, в последний раз увидел отдалявшиеся очертания зловещего берега.

XV

Все это произошло много лет назад и уже стало частью истории нашей ужасной эпохи. Впоследствии видеокомментаторы и репортеры окрестили это нашествием беспозвоночных хлюпперов. Продлилось оно недолго, но в это время судьба человечества, да и всего мира, висела на волоске, ибо вторжение чудовищных тварей, поглотивших столько наших товарищей, распространялось не только на наш остров. Здешние монстры составляли лишь часть крупномасштабного наступления, охватившего все побережье океана, и только благодаря организованности добровольческих отрядов и чрезвычайным мерам, предпринятым Центральным Комитетом, с этим удалось справиться.

Но много народу погибло, и прошло несколько месяцев, прежде чем чудовищные порождения морских и подземных глубин были уничтожены или загнаны в те самые глубины, откуда они явились. Кто знает, не предпримут ли выжившие в этой бойне монстры, размножаясь с невероятной быстротой, новую, более успешную атаку на последние бастионы человечества? Откуда они появились, как жили и размножались, зачем захватывали наших товарищей, нам так и не удалось выяснить. Умирая, они превращались в жижу, состав которой не поддавался анализу в условиях наших лабораторий. Ни наши лучшие теоретики, ни исследователи-испытатели не смогли определить, какого рода разум руководил этими существами и каким образом они общались на значительном расстоянии, организуя одновременные наступления по всему побережью.

Прошли годы; я теперь стал руководителем, умудренным и выдержанным благодаря многолетнему опыту принятия решений в различных ситуациях, но мне до сих пор снятся кошмары, напоминая о погибших товарищах.

Особенно часто я вспоминаю Фритьофа, Карлу и Рорта, моего близкого друга, в связи с их ужасной и необъяснимой кончиной. Я подолгу размышлял над этим, но лишь за несколько дней до отъезда с острова собрал воедино разрозненные фрагменты мозаики, воссоздающей тот хаос, в который ввергли нашу хрупкую и шаткую цивилизацию беспозвоночные хлюпперы. Но и по сей день небо над землей все еще затянуто тучами, а болезни и мутации как последствия облучения все еще терзают нас, и я не в силах забыть кошмар, пережитый нами на берегу и в пещере.

По возвращении на К-4 после битвы обнаружилось, что у меня сломаны два ребра, и я еще долго провалялся в лихорадке. Я начал вставать только две недели спустя, по прошло еще две недели, прежде чем я более или менее пришел в себя. Меня часто приглашал к себе Мастерс, и я отвечал на расспросы этого самого доброго и решительного человека из всех, кого я знаю. Часто мы обсуждали подоплеку этого, может быть, самого непонятного события из тех, с которыми сталкивалось человечество, но никак не могли нащупать его логику. Может, оно и к лучшему. С ученым такой вывод, наверное, не вяжется, но для душевного здоровья большинства людей он более приемлем.

И только в последний вечер перед отъездом с острова я поделился с Мастерсом тем, что я увидел в пещере. Дежурное судно должно было прибыть за мной на следующее утро, и вместе с другими я отправлялся назад в столицу, где мне предстояло провести целый год, чтобы хоть отчасти восстановить пошатнувшееся здоровье. Море слабо мерцало зеленоватым светом и беспокойно ворочалось за окнами кабинета коммандера, и легкий ветерок бросал пенные брызги в стекла.

В последнем приступе ярости и ужаса, в свете пламени огнемета, перед тем как уничтожить очередного монстра, я различил в нем лицо Фритьофа, все еще живого, поглощенного и полностью окутанного студенистой массой. Казалось, он одними глазами умолял меня уничтожить то кошмарное существо, в которое он превратился, и на этом лице отразилось умиротворение за миг до того, как последний поцелуй пламени уничтожил его навсегда.

С тех пор и по сей день меня преследует ужасная мысль.

— Предположим, — спросил я Мастерса, — гора не раздавила их, когда обрушилась на пещеру? То есть на этих чудовищ. И тогда Карла и другие все еще живы где-то там, в глубине? Конечно, если это можно назвать жизнью…

Мы оба помолчали. Потом Мастерс постучал пальцами по столу. В этом звуке отразилось все его волнение.

— Лучше не задаваться такими вопросами и не думать об этом, — тихо сказал мой начальник.

Он отвернулся и всмотрелся в призрачно-зеленое свечение моря. Когда он снова заговорил, голос его звучал глухо, как будто издалека.

— Кто знает, друг мой, кто знает? — произнес он.