Феномен Фулканелли. Тайна алхимика XX века

Джонсон Кеннет Райнер

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ТАЙНОЕ ИСКУССТВО ГЕРМЕСА

 

 

 

Глава первая

«Чёрный» — значит «мудрый»

Считается, что слово «алхимия» произошло от арабского названия Египта — аль хем, «чёрная земля». По всей видимости, термин служил аллюзией на плодородную, чёрную, аллювиальную почву долины Нила. По прямой ассоциации, видимо, имеет смысл рассматривать алхимию как «Чёрное Искусство», хотя она никогда не вызывала у современников такого трепета, как другие, более устрашающие ветви оккультизма — магия, колдовство, сатанизм, демонология и некромантия.

Арабский язык устроен таким образом, что у простого трёхбуквенного корня и его вариантов может быть множество самых разных значений. Так, писатель и последователь восточной эзотерической традиции сейид Идрис Шах доказал, что вместо «чёрный» на самом деле следует читать «мудрый». Ошибка проистекает от смешения двух корней FHM и FHHM, которые произносятся как фехам и фахам и означают соответственно «чёрный» и «мудрый».

В зависимости от контекста и произношения корень FHM может также означать «знание» или «понимание».

Таким образом, так называемое Чёрное Искусство Египта свидетельствует вовсе не о богатой почве долины Нила, равно как и не о злых деяниях чёрных магов, а о мудрости древних египтян.

Поскольку в развитии культуры Древний Египет значительно обогнал все современные ему цивилизации и поскольку алхимия уходит корнями в самое далёкое прошлое, было совершенно естественно предположить, что именно этой стране обязано своим происхождением Искусство. И действительно, самые ранние упоминания рассматриваемого термина встречаются именно в египетских источниках. Наиболее древний известный нам труд по алхимии — «Физика и мистика» — был написан около 200 года до н. э. Болосом Мендесским.

Научным доказательством того, что родиной алхимии был именно Египет, стало исследование так называемого Лейденского папируса, датируемого III веком н. э. и обнаруженного в Фивах в XIX веке. Его провёл Пьер Эжен Марселей Бертело. Египетские ремесленники достигли значительных успехов в выплавке и обработке металлов, создав сплавы серебра и меди, которые по внешнему виду были неотличимы от золота (см. ил. 1).

Ил. 1. Древнеегипетский металлург за работой

Лейденский папирус содержит сведения о том, как можно изменить цвет металлических сплавов, чтобы они выглядели как золото или серебро. Согласно тексту источника, эти методы настолько надёжны, что никакой эксперт не сможет определить истинную природу сплава.

Всё это, однако, свидетельствует лишь о том, что данная концепция происхождения алхимии неточна и носит сугубо внешний, профанный характер.

Традиционно создателем алхимии считают Гермеса Трисмегиста. Таково греческое имя легендарного египетского адепта, правителя и бога Тота, или Тахути, отца знаний (см. ил. 2). Вплоть до наших дней химическая терминология находится под влиянием этой древней традиции — о чём говорит, например, устойчивое словосочетание «герметично закрытый». Согласно Зосиме Панополитанскому, жившему в III веке н. э., когда Египет был римской провинцией, тайны Божественного Гермеса считались эзотерическим искусством, ведомым только священной касте царей-жрецов и их ученикам.

Ил. 2. Гермес Трисмегист — Тот — Тахути

Кто же такой Тот-Гермес? Он был древнеегипетским богом мудрости и Божественным писцом, изобретателем письменности и предполагаемым автором Книги мёртвых. Его часто изображали с головой ибиса, что символизировало его интеллектуальные и духовные достижения, а также с тростниковым стилом и палитрой писца в руках. Именно он записывал все поступки человека в течение его жизни, которые затем оглашались в зале загробного суда перед троном Осириса, и он же заносил в свиток приговор, выносимый после взвешивания сердца усопшего в сравнении с его земными деяниями. Наконец, он провожал души мёртвых в загробное царство и служил посланником богов; эта роль получила особенно яркое развитие у его греческой и римской ипостасей — Гермеса и Меркурия.

По данным сэра Уоллиса Баджа, «само мироздание обрело бытие через произнесённое Тотом слово», — концепция, весьма напоминающая еврейскую версию сотворения мира посредством изречённого повеления.

Арабский путешественник Ибн-Баттута утверждал, что при помощи астрологии Тот-Гермес предсказал Всемирный потоп и построил пирамиды Гизы, чтобы сохранить свою науку и знания.

Хотя его могущество распространялось на весь Египет, столицей Тота считался Бехдет (позднее, при греках, переименованный в Гермополис), расположенный в устье Нила. Но что важнее всего, Тот-Гермес был нитью, связующей человечество и Вселенский Разум, и источником мистического откровения, скрытым в самом сердце Герметических мистерий.

Благодаря легендам, а быть может, и очевидным фактам фигуры вроде Моисея стали восприниматься как Адепты Герметического искусства. То, что Моисей прошёл в Египте жреческое посвящение, был магом и прожил очень долгую жизнь, способствовало предположению, что он был также и алхимиком. Это подтверждают и фрагменты Ветхого Завета:

«…и взял тельца, которого они сделали, и сжёг его в огне, и стёр в прах, и рассыпал по воде, и дал её пить сынам Израилевым».
Исход, 32:20

Возможно, и Аарон, чьё имя предположительно является египетским и означает «прорицатель», тоже был алхимиком:

«И я сказал им: у кого есть золото, снимите с себя. И отдали мне; я оросил его в огонь и вышел этот телец».
Исход, 32:24

Как бы ни обстояло дело в действительности, алхимиками со временем стали считать и многих других исторических и полулегендарных личностей: Клеопатру, поскольку она растворила жемчужину в вине и ей ошибочно приписывается авторство некоторых алхимических рукописей; Демокрита, родившегося около 470 года до н. э., которого стали отождествлять с Болосом Мендесским и который, как полагали, написал целый трактат о способах обработки золота, серебра, драгоценных камней, а также получения пурпурной краски; даже безумного римского императора Калигулу (12–41 годов н. э.), по свидетельству Плиния пытавшегося получить золото из аурипигмента (серного мышьяка).

Оставляя в стороне эти сомнительные измышления и гипотезы о происхождении образа Гермеса от какого-то реального исторического прототипа, невозможно не согласиться с тем, что в далёкой древности некто основал систему эзотерического знания, со временем породившую обширный корпус источников, которые могут называться алхимическими. И хотя в этих текстах временами используется профессиональная металлургическая терминология, к древнеегипетским мастерам, подделывающих золото, они не имеют на деле никакого отношения.

Если египтян можно считать родоначальниками алхимии, то не кто иной, как евреи и арабы (в особенности суфии) сохранили герметическую мудрость в самой чистой её форме и передали последующим поколениям. Именно в этой традиции можно найти живые свидетельства того, что между Древним Египтом и мудрецами-суфиями, заключившими алхимическое учение в тщательно разработанные аллегорические образы, существовала линия преемственности — передачи тайного знания от учителя посвящённому ученику.

Что же такое суфизм? Как и алхимия, он не поддаётся удовлетворительному определению в словах: постижение этой традиции требует непосредственного участия и личного опыта. Роберт Грейвз описывает суфизм как «древнее духовное движение, истоки которого так никогда не удалось определить или датировать», и добавляет, что «характерные черты суфизма можно отыскать в литературных памятниках, распространённых весьма широко по меньшей мере со второго тысячелетия до нашей эры».

Сейид Идрис Шах определяет суфия как человека, который ищет свободы, вырабатывая у себя иное восприятие жизни и собственной личности, а также развивая непривязанность. Подобно каббалистам и магам, суфий верит, что может войти в контакт и слиться с самой сущностью бытия, но при этом продолжает жить нормальной жизнью в миру, не отрекаясь от общества.

В суфизме, как и в системе каббалистической философии, человек считается частью Великого Целого, в которое рано или поздно вернётся всё, что существует на свете. Как писал известный каббалист Моше де Леон: «Человек есть совокупность всех духовных сил, которые приняли участие в Творении». Задача жизни суфия — подготовиться к воссоединению с Вечным Единым, и он достигает этого при помощи самоочищения, самоконтроля и правильного обращения со своей душой и телом. Результатом этих практик становится Совершенный Человек.

«Дабы следовать по пути суфия, ищущий должен осознать, что он по большей части представляет собой клубок различного рода обусловленностей, как их сейчас называют, — навязчивых идей, предубеждений, автоматических реакций, возникающих вследствие общения с другими людьми. Человек далеко не так свободен, как ему хочется думать. В качестве первого шага он должен перестать думать, что всё понимает, и действительно понять». [26]

Суфии представляют собой одновременно организованное и неорганизованное движение. Наряду с полувоенными-полумонашескими суфийскими орденами, от которых произошли многие средневековые христианские братства, существуют также индивидуальные искатели и учителя, разбросанные по всему миру. Суфий не обязан путешествовать из страны в страну, сравнивая религии и теологические системы и принимая из каждой лишь то, что созвучно его личной философии. Его Путь может быть и сугубо внутренним. Но при этом он не должен отворачиваться от нормальной мирской повседневной жизни.

«Человеку предначертано жить общественной жизнью, — говорится в персидской рукописи XVII века „Тасаввуф-и Азии“ Акбар-Хана. — Он должен быть с другими людьми. Служа суфизму, он служит Бесконечному, себе и обществу. Он не может отказаться ни от одного из этих обязательств и стать или остаться при этом суфием. Единственные заслуги, имеющие хоть какое-то значение, обретаются лишь в пучине искушений. Человек, который, подобно отшельнику, отвергает мир и изгоняет из своей жизни все соблазны и отвлечения, никогда не обретёт силы. Ибо силу добывают лишь из слабости и неуверенности. Аскеза и монашеская жизнь суть прискорбнейший самообман».

Что же это за сила, которую стремятся обрести суфии? Среди прочих суфийских школ следует особо отметить ордена дервишей и факиров. (Последних не следует путать с уличными фокусниками и жонглёрами: в буквальном смысле «факир» означает «смиренный».)

Смирение превозносится как главная цель любого истинного искателя: он должен воздерживаться от привычных оценок и взглядов, пока не поймёт, кто он такой и какова его роль в жизни.

«Одно другому не противоречит, — подчёркивает Идрис Шах, — ибо человек может с полным правом наслаждаться мирскими благами, при условии что научился смирению в их использовании».

Всемерное применение этой философии на практике приводит к столь совершенному контролю над своим разумом, что человеку постороннему может показаться, будто дервиш или факир обладают сверхъестественными силами. К наиболее впечатляющим способностям факиров, на протяжении веков неоднократно подтверждённым достойными полного доверия свидетельствами, можно отнести хождение по воде, левитацию, биолокацию, мгновенное перемещение на громадные расстояния и даже умение управлять временем.

Вот что говорит Идрис Шах об этих необычайных феноменах: «Здесь необходимо отметить… что данные явления могут на самом деле быть манифестацией тайных сил природы, которые пока не до конца понимает ортодоксальная наука».

Суфийские ордена известны как тарики, или Пути. Считается, что все они восходят по меньшей мере к пророку Мухаммеду, а то и ко временам более отдалённым. Происхождение самого слова «суфий» не вполне ясно, хотя, согласно общепринятой этимологии, его возводят к арабским словам суф — «шерсть», из которой делалась их одежды, или сафа — «чистота». Основные современные ордена — Накшбандийя, Чиштийя, Кадырийя и Сухравардийя; можно найти и другие — везде, куда распространилось влияние ислама. Доступ в ордена осуществляется через денежные пожертвования и посвящение.

Подобно концепции Великого Белого Братства, популярной в западном оккультизме, в суфизме тоже существует понятие незримого водительства, глава которого именуется Кутуб. Считается, что он достиг высшего просветления — степени Васл, или «Единства с Бесконечностью». Кто он, известно лишь немногим избранным; этот великий Адепт поддерживает связь с главами других орденов при помощи телепатии или способности управлять временем и пространством.

Продвижение по ступеням ордена — как и в искусстве алхимии как таковом — отнюдь не обязательно. Предполагается, что оно происходит спонтанно, как только человек будет готов или должным образом подготовлен.

Среди прочих удивительных достижений, приписываемых суфиям, следует отметить, что:

«…почти за тысячу лет до Эйнштейна дервиш Худжвири [30] обсуждал в технической литературе тождество времени и пространства, на которое указывал прикладной суфийский опыт».

«Они… сформулировали теорию эволюции за шестьсот лет до Дарвина».

«Юнгианская теория архетипов была придумана отнюдь не Юнгом, а суфийским Учителем Ибн Эль-Араби [31] …». [32]

Идрис Шах полагает, что в 1964 году, когда он писал свою книгу, от двадцати до сорока миллионов человек по всему миру либо были членами суфийских школ, либо поддерживали с ними какую-то связь, и это число постоянно увеличивалось. Среди всемирно известных исторических лиц, испытавших прямое влияние суфизма, он называет Раймонда Луллия, И. -В. Гёте, сэра Ричарда Бартона, президента Франции де Голля и Дага Хаммаршельда.

Многие положения суфийской философии в аллегорическом виде отражены в алхимических текстах. В IV–V веках появилось огромное количество сочинений по алхимии. В то время в школах Александрии изучение умозрительной, или духовной, алхимии достигло расцвета.

Среди авторов и толкователей искусства этого периода следует отметить следующих: Синезий, епископ Птолемаиды с 401 года н. э., чьему перу принадлежат труды по алхимии, толкованию снов и переселению душ; Олимпиодор, указывавший в качестве источников своего вдохновения Синезия и Марию Еврейку; Эней из Газы, который писал о бессмертии и воскресении около 480 года и Стефан Александрийский, работавший при дворе византийского императора Ираклия (ум. 641) и писавший о трансформационных процессах в царстве растений и минералов.

Расцвет ислама, последовавший за смертью пророка Мухаммеда в 632 году, казалось бы, не обещал немедленного подъёма наук и искусств. Однако на более глубоких уровнях философии, литературы, теологии, метафизики и даже архитектуры мусульманские школы разработали весьма впечатляющие эзотерические доктрины. Они свели воедино разные направления древней мудрости — традицию ханифов, герметическую, каббалистическую, неоплатоническую системы наряду с элементами коптского, гностического и несторианского учений христианства. Среди ранних алхимических авторов, чьи имена дошли до нас, было очень много арабских, персидских и еврейских учителей, вышедших из этих школ.

Самым известным из них был Джабир ибн Хайян, более известный на Западе под именем Гебер. Именно из-за его имени и очевидной трудности алхимических писаний для неподготовленного восприятия в речевой обиход и вошло английское слово gibberish, означающее тарабарщину, лишнюю информацию или просто невнятную речь. Джабира также называли эль-Суфи — Суфием, а в Средние века алхимия в целом получила наименование софического — суфийского — искусства.

Учителем Джабира был имам Джафар Садик (700–765), «великий суфийский наставник, чьё имя фигурирует почти во всех линиях преемственности суфийского знания, которое само по себе именуется алхимией у таких влиятельных авторов, как Руми и Газали» (курсив К. Р. Джонсона).

Джабир, «арабский князь и философ», жил около 721–776 годов н. э. Оставшиеся после него письменные свидетельства говорят о том, что он проводил алхимические эксперименты. Он верил, что планеты оказывают влияние на образование металлов в толще земли, и ввёл в обиход теорию, согласно которой для этого процесса необходимо слияние серы и ртути, хотя со всей очевидностью и не имел в виду эти вещества в буквальном смысле. Серу он считал носителем сухого и горячего начала, а ртуть — холодного и влажного. В сочетании с материей эти качества дают четыре стихии: Огонь — горячий и сухой; Воздух — горячий и влажный; Воду — холодную и влажную и Землю — холодную и сухую. Также он утверждал, что, основываясь на этих принципах, смог создать золото.

Его учитель, Джафар Садик, был шестым имамом, или духовным лидером, «потомком Мухаммеда по линии Фатимы, и, как многие верили, представителем прямой линии передачи сокровенного исламского учения, вверенного ему лично Пророком и именуемого суфизмом».

Согласно суфийской традиции, тайны алхимии принёс из Египта в IX веке Дху'л-Нун, египетский фараон и Повелитель Рыб, один из знаменитейших классических суфийских учителей и основатель дервишского ордена строителей.

Несмотря на то что вплоть до XIV века работы Джабира не были широко известны на Западе, несколько ростков алхимического знания проникли туда задолго до указанного периода. Среди его приверженцев были даже христианские иерархи. Папа Лев III (находился на престоле св. Петра с 795 по 816 год), короновавший Карла Великого, по слухам, изучал алхимию и даже передал императору некий магический трактат под названием «Энхиридион». Письма Карла Великого подтверждают, что папа обладал властью «отвращать опасности, исходящие от человека или животного». В числе духовных вождей, отдававших, судя по всему, должное алхимии, был также Никифор, патриарх Константинопольский (правил с 806 по 815 год).

Ещё один суфийский алхимик, почти столь же известный, как Джабир, — Разес, или Закария Аль-Рази, родившийся в 864 году в Персии. Это был блестящий философ, врач и человек энциклопедических знаний, писавший о великом множестве предметов — философии, алхимии, математике, логике, этике, метафизике, религии, грамматике, музыке, а также о шахматах и шашках. В своих алхимических трактатах он описывает используемое им оборудование: атанор (печь), перегонные кубы, ступки и пестики, — а также упоминает о приготовлении золотого и серебряного эликсиров. Но когда эмир Альмансур, правитель родной страны Разеса, потребовал, чтобы ему показали, как делают золото, тот не смог удовлетворить его желание. Говорят, что в качестве наказания его ударили по голове одним из написанных им увесистых томов, что впоследствии повлекло за собой слепоту, хотя с большей вероятностью она стала результатом развившейся у него катаракты. Умер он в возрасте около 60 лет примерно в 923 году.

Авиценна (980-1037) — ещё одно имя, хорошо знакомое людям Запада, изучающим алхимию. Известный в арабском мире как Ибн Сина, он был знаменитым философом и писал труды по теории алхимии, хотя и отрицал при этом возможность создания золота.

* * *

Среди других заметных учёных этой эпохи, изучавших алхимию и писавших о ней, были Аль-Маджрати (Маслама ибн Ахмад) и Мухаммед ибн Умайл, создавший несколько работ под любопытными заглавиями — например, «Серебряная вода и звёздная земля» и «Послание солнца к месяцу». Оба они жили в Испанском халифате в правление Аль-Хакама II (961–976). Также следует упомянуть Абу Мансура Муфаллу из Персии, сделавшего множество открытий в области химии, в том числе установившего различие между углекислым натрием (содой) и углекислым калием. Кроме того, он писал об использовании в хирургии пластырей из яичного белка и гипса. И наконец, следует упомянуть о Герберте, впоследствии прославившемся как папа Сильвестр II (940-1003), — признанном маге, который также изучал алхимию.

Как и египтяне, греки и евреи, арабы тоже почитали Гермеса Трисмегиста (которого они называли Идрисом) в качестве основателя алхимии. Идрис Шах делает интересное замечание, что эпитет «Триждывеличайший» (Трисмегист) может на самом деле говорить о том, что под этим именем скрывались три разных учителя. Он также цитирует арабского историка испанского происхождения Саида Толедского, умершего в 1069 году, который писал, что все науки возникли ещё до потопа и родоначальником их был Гермес, живший в Саиде, в Верхнем Египте, и известный евреям под именем Еноха.

Византийский лексикон, или энциклопедический словарь, датируемый примерно 1000 годом и называемый «Суда», упоминает, что Гермес жил в Египте в додинастический период, примерно за 400 лет до Моисея.

Вот что говорит по этому поводу Саид из Толедо: «Он был первым, кто заговорил о материях высшего мира и о движении планет. Он строил храмы, чтобы в них поклонялись Богу… занятиями его были медицина и поэзия… (Он) предупредил о пришествии огня и вод ещё до потопа… После потопа же, в правление более известного Гермеса II, науки, включая алхимию и магию, были перенесены в Мемфис».

Идрис Шах, наделявший Гермеса качествами, близкими к суфийскому идеалу, писал, что тот «передвигался, подобно Ртути, своему равнозначному подобию, с невероятной скоростью, презрев законы времени и пространства, так, как способно только внутреннее ощущение. Он — атлет, человек, достигший полного развития, и потому подобен „совершенному человеку“ суфиев во внешнем его проявлении. Ранние статуи изображают его в виде зрелого мужа, богатого летами и мудростью, что считалось верным следствием правильного развития. Он изобрёл лиру и, подобно суфиям и не только им, вводил слушателей в изменённое состояние сознания посредством музыки…

В тройном воплощении — египетском, греческом и римском — его ипостаси были уравнены друг с другом. Он связан с понятием мудрости, переданной человеку свыше, из Божественного источника, и связь эта остаётся неизменной. В таком виде она выглядит куда более понятной, чем в алхимических аллегориях, соотнесённых с нею позднее».

Когда сарацинские войска вторглись в Испанию, с ними пришли и посвящённые из тайных эзотерических суфийских школ, которые, наряду с каббалистами и иудейскими рабби, основали новые центры своего учения.

Нам известно местоположение некоторых из этих школ и имена их наставников: Ибн Массарра из Кордовы, Ибн Барраджан из Севильи, Абу Бакр из Гранады (родился он на Майорке) и Ибн Кази из Агарабиса, что в Португалии. Примерно с IX века эзотерические учения этих школ начали проникать в Европу через различные научные и аллегорические системы, которые мы более подробно рассмотрим в следующей главе.

Нельзя не отметить то огромное влияние, которое оказал на этот процесс в XII веке философ Аделард из Бата, который перевёл с арабского «Начала» Евклида и привёз в Англию «Трактаты братьев чистоты и друзей верности», написанные членами «Ихван ас-Сафа».

Именно этот источник положил начало каббале — известнейшей иудейской мистическо-магической системе. «Трактаты» были привезены в Испанию примерно в X или в начале XI века Эль-Маджритти из Кордовы или его учеником Эль-Кармани. В них содержалась концепция восьми начал Бога, которая в XI веке получила дальнейшее развитие в виде десяти сефирот каббалистического Древа Жизни.

Вот что пишет по этому поводу Идрис Шах:

«Кабала [47] распространялась из ареала влияния „Братьев чистоты“ сразу в двух направлениях — в Италию и в Испанию. Её система манипуляций со словами и буквами, скорее всего, произошла из аналогичного и более древнего иудейского учения, но основана она на арабской грамматике… Нет сомнений, что в основе каббалистического использования слов в мистических целях лежит именно арабская система грамматики и значений слов. Строй арабского языка послужил моделью для языка еврейского. Первая грамматика была написана Саади (ум. 942) на арабском — как и более ранние подобные труды… Лишь в середине XII века евреи начали изучать свою грамматику на еврейском языке». [48]

Ещё одной исторической фигурой, сыгравшей, несомненно, свою роль в привлечении в Испанию различных мыслителей и философов, которые стали, в свою очередь, посредниками в деле передачи Тайного Искусства остальной части Европы, оказался Роберт Честерский. Англичанин по рождению, в XI веке он уехал в Испанию и стал там настоятелем монастыря. Он переводил с арабского на латынь различные книги, в том числе труды по астрологии, Коран и «Алгебру» Аль-Хорезми, положив тем самым начало развитию нового направления математики. К 1144 году он перевёл также и труд по алхимии, в котором описывается успешная трансмутация, осуществлённая в присутствии сына халифа Язида I.

Всё больше и больше учёных прибывало в испанские центры традиции, очевидно, зная, что там происходит что-то весьма интересное. Некоторые из них проходили посвящение и возвращались домой, чтобы передать учение достойнейшим. Так примерно с 1200 года алхимия стала главным увлечением Европы — и её влияние на умы современников продлилось без малого пятьсот лет.

Обычно её считали неким таинственным методом получения золота. Но на самом деле это было нечто большее. Гораздо большее.

 

Глава вторая

В тигле культуры

Алхимия не умерла. Она до сих пор жива. В укромных уголках мира, среди небольших групп избранных, тихо занимающихся своим делом в Британии, в Штатах, на Востоке, и, возможно, активнее, чем где бы то ни было — на Западе, на континенте под названием Европа.

Среди тех, кто «немного читал кое-что по теме», бытует странное убеждение, что к алхимии невозможно относиться серьёзно, что её тайны раскрыты и давно выброшены на помойку истории.

Есть два главных аргумента в пользу этого положения, и сформулировать их можно так:

1) в древние времена алхимия была всего лишь увлечением кучки запутавшихся в своих фантазиях, обманутых анахоретов, которые, потея над жаровнями и вперяя взор в тёмные склянки с жуткими зельями, окончательно теряли способность отличать миф от реальности, духовное от физического, иллюзии от науки. Путём неустанных усилий и бесконечных проб и ошибок некоторым из них удалось достичь невероятных результатов — не взлететь на воздух вместе со своими лабораториями. Остальные окончили свои дни в домах призрения, истощив и без того небогатые средства в бесплодных и бесславных трудах. А кто-то умирал сломленным — телом и духом — в тюрьме или под пытками, когда князья и монархи тщились вырвать у него секрет изготовления золота. И лишь немногочисленное меньшинство — по чистой случайности, как убеждает нас наука, — умудрялось обрести какие-то практические знания в области прикладной химии. Иными словами, алхимия была всего лишь бедной и слабосильной сестрой современной химической науки;

2) алхимия — это просто примитивная интуитивная форма психоанализа, перемешанного с религиозными и визионерскими фантазиями. Физическая сторона процесса была просто тщательно продуманной ширмой; истинной целью алхимиков являлась трансмутация внутреннего, или высшего «я», а вовсе не низменных металлов. Это направление мысли основывалось прежде всего на неправильном понимании того, о чём великий психоаналитик доктор К. Г. Юнг пытался рассказать в своих масштабных — и очень ценных — работах по алхимии.

Как и большинство ошибочных точек зрения, обе эти концепции содержат зерно истины.

Алхимия действительно стала предшественницей классической химии; она действительно имела непосредственное отношение к высшему пониманию и классификации материи, а кроме того, требовала обширной осведомлённости в естествознании, медицине, гомеопатии, травничестве и целом ряде прочих вспомогательных дисциплин. Но главное заключается в том, что она продолжала цвести и развиваться и ПОСЛЕ того, как были заложены и утвердились основы чистой химии.

И разумеется, алхимия действительно предполагала внутренний поиск, попытку противопоставить повседневному мирскому сознанию тайные и непредсказуемые силы бессознательного, а возможно, даже более глубокие уровни человеческой психики, не известные пока ни психологии, не неврологии. В некотором смысле алхимия представляла в аллегорической форме тот процесс, который Юнг назвал «индивидуацией» или «интеграцией личности». И конечно же, алхимия действительно сплела в единый изысканный аллегорический узор образы христианства и дохристианских религий. Как и в случае с химией, алхимия возникла до первобытных и организованных религиозных систем, равно как и позднейшей психологической науки, и продолжала существовать впоследствии наряду с ними.

Как и в случае с химией, алхимия возникла до первобытных и организованных религиозных систем, равно как и позднейшей психологической науки, и продолжала существовать впоследствии наряду с ними.

Корни проблем современного, свойственного двадцатому веку отношения к алхимии следует искать в научном восприятии мира века девятнадцатого, влиянию которого мы все до некоторой степени подвержены: для него характерна убеждённость в том, что наука уже всё открыла и всё поняла, осталось лишь добавить несколько незначительных деталей и завершающих штрихов к уже имеющимся «фактам» устоявшегося «знания», чтобы картина мира стала полной и абсолютной. Мы страдаем беспредельным технологическим самодовольством, маскирующим недостаток понимания. Мы несём на себе груз прошлых ошибок и отказываемся видеть колоссальную прореху в ткани нашего так называемого научного знания — всё, что касается скрытых потенциалов человеческого духа как в индивидуальном, так и в коллективном понимании этого слова. Мы покорили внешнее пространство, но внутреннее — тот миниатюрный личный космос, о котором так хорошо знали древние и который скрыт в глубинах каждого человеческого существа, — остаётся для большинства из нас тайной, неизведанной территорией. Эти края беспорядочно, наобум исследуют оккультисты и психологи, и, возможно, с большими затратами, но и с большей эффективностью — тайно ото всех — Посвящённые и Адепты древней мудрости. Материалисты высмеивают или отвергают саму идею Тайной доктрины, оставленной нам в наследство предыдущими культурами и цивилизациями, и доселе хранимой немногими избранными. Но нынешнее ментальное состояние человечества — как в стенах психиатрических учреждений, так и вне их — показывает, что нам очень не хватает чего-то в таком роде.

Сбросив с корабля истории символические учения древних халдеев и египтян, наряду с такими очевидно нелепыми концепциями прошлого, как геоцентрическая теория мироздания или теория о плоской Земле, современная наука выплеснула вместе с водой и младенца.

Этот прискорбный взгляд на вещи в настоящее время постепенно пересматривается благодаря немногочисленным прогрессивно мыслящим учёным с достаточно открытым сознанием. Но в общем и целом превалирует куда более осторожное отношение к данному вопросу: цивилизации древности не могут научить нас ничему новому, ибо являются носителями систем, представляющих ныне лишь археологический или же социологический интерес. Если бы в них было что-то действительно ценное, они бы выжили — таков обычный психологический non sequitur, который редко высказывается, но почти всегда подразумевается.

Некоторые просвещённые мыслители пытались опровергнуть эту весьма недалёкую точку зрения, и среди них Юнг, полагавший, что в таких символических системах, как алхимия, И Цзин, каббала и другие направления восточного мистицизма, зашифровано глубочайшее знание человеческого бессознательного. Но знание это по большей части было либо совершенно неправильно понято, либо огульно отвергнуто, либо зёрна его пали на совершенно невосприимчивую почву.

С точки зрения строгой науки такое знание, полученное путём тысяч лет медитации и глубокого внутреннего самопознания и передаваемое в устной или письменной традиции, крайне недостоверно и его нельзя продемонстрировать и доказать экспериментально в идеальных — то есть лабораторных — условиях. Следовательно, такое знание не обладает никакой ценностью.

Получается, что изучение человеческого сознания с аналитической точки зрения оказывается бесконечно трудным, поскольку люди отличаются друг от друга по более глубоким внутренним характеристикам, нежели личностные и физические. И тем не менее, даже современная физика допускает, что в любом эксперименте наличие наблюдателя играет очень важную роль и оказывает непосредственное влияние на результат.

Сам Юнг полностью отдавал себе отчёт в наличии этой проблемы: «Любая попытка определить природу бессознательного сталкивается с теми же трудностями, что и эксперименты в области ядерной физики: сам акт наблюдения изменяет наблюдаемый объект».

За много лет до него суфийский Учитель Пир-и-Ду-Сара говорил о том же самом парадоксе: «Можете ли вы представить себе разум, осознающий себя целиком — если бы он всецело был погружён в созерцание себя, то что бы он созерцал? Если бы он всецело был погружён в бытие разумом, то что осуществляло бы созерцание? Созерцание себя имеет место только в силу того, что есть „я“ и „не-я“…».

Главное следствие отказа или неспособности понять важность самопознания и внутренних исследований состоит в том, что, как более двадцати лет назад предупреждал Юнг, человек теряет духовность; отмирание распространяется изнутри наружу как на индивидуальном, так и на коллективном плане.

Юнг был полностью согласен с Олдосом Хаксли, который в 1943 году писал в эссе «Серое Преосвященство»:

«К концу семнадцатого столетия мистицизм утратил своё былое значение для христианства и почти наполовину умер. Нас могут спросить: „Ну и что с того? Почему ему не должно умирать? Что нам за польза от того, что он жив?“ Ответ на эти вопросы таков: „Там, где нет видения, люди гибнут; и потому, если те, кто есть соль земли, потеряют свой вкус, ничто больше не сможет сохранить эту землю в целости, ничто не спасёт её от полного разрушения. Мистики — это каналы, через которые толика знания о природе реальности струится в наш человеческий мир, полный невежества и иллюзий. Мир, полностью лишённый мистики, — мир совершенно слепой и безумный “». (Курсив К. Р. Джонсона.)

Собственное юнговское понимание этой опаснейшей — если не фатальной — тенденции было изложено в одном из трёх его больших трудов по алхимии, «Mysterium coniunctionis»:

«Человек понимающий знает и чувствует, что сознание его обеспокоено утратой чего-то такого, что было жизненно важно для его предков. Непонимающий не ощущает никакой утраты, и лишь впоследствии обнаруживает в газетах (подчас уже слишком поздно) тревожные симптомы, успевшие обрести реальность во внешнем мире, ибо не были своевременно замечены до того, внутри, в себе…

Когда симптомы эти обрели внешнее проявление в форме того или иного социально-политического безумия, оказывается уже невозможно убедить кого бы то ни было, что корни конфликта кроются в психике индивидуума, ибо все уже видят врага вовне. И тогда конфликт, который для человека понимающего остаётся явлением интрапсихическим, выходит на уровень проекций и принимает форму политического напряжения или же эскалации самого жестокого насилия». [53]

Далее Юнг продолжает, что такое положение дел есть результат некой формы промывания мозгов — процесса, при котором индивидуума убеждают, что единственная цель его жизни — быть членом общества, а его собственная психика и всё, что в ней происходит, не имеют никакого значения и ценности. Единственная надежда на спасение лежит вовне — в «общности».

Как только этот результат достигнут, говорит Юнг, манипулировать деперсонализированным субъектом становится не сложнее, чем ребёнком, — ибо в этой среде всё приходит извне. В таком состоянии человек существует, а не живёт. Он полностью полагается на других или же, в более общем смысле, на внешние факторы, — и если что-то идёт не так, ему всегда есть кого или что винить.

«Когда он более не знает, на чём зиждется его душа, бессознательное набирает силу и берёт бразды правления. Его обуревают желания и иллюзорные цели… жажда растёт с каждым днём. Хищное чудовище овладевает им и вскоре заставляет забыть свою человеческую природу. Животные страсти подавляют любую рефлексию, которая могла бы стать на пути инфантильного стремления к удовлетворению желаний, и наполняют его радостью новообретённого права на жизнь и пьянящим вожделением богатства и крови». [54]

Исследователь мифов Джозеф Кэмпбелл видел проблему в том же свете — и признавал безусловную ценность мистицизма:

«В рассматриваемом нами предмете [мифологии и религии] есть один закон, раз за разом доказывающий свою состоятельность — он заключается в следующем: там, где ортодоксия разделяет, мистический путь, напротив, объединяет. Ортодоксальные системы озабочены в первую очередь поддержанием некоего социального порядка, в рамках которого индивидууму должно функционировать. В его интересах внедрить в психику каждого своего члена определённую „систему мышления и поведения“; и в целях защиты этой системы все отклонения от неё должны неизбежно быть изменены, исправлены или просто уничтожены. Мистический же способ мировосприятия, напротив, обращён внутрь, к тем нервным центрам, которые совершенно одинаковы у всех, кто принадлежит к человеческой расе, и представляют собой источники и вместилища самой жизни и всего её опыта». [55]

В свете этого становится ясно, почему суфии настаивали на двойном подходе к самосовершенствованию — одновременной работе с проблемами «внутреннего пути и поиска» и трудностями и неурядицами повседневной жизни в миру. Если это равновесие удаётся обрести и удержать, субъект может с полным правом чувствовать себя цельным человеком, готовым подняться на следующую ступень лестницы эволюции — ступень духовных достижений.

Юнг предлагает более или менее сходное решение дилеммы. Индивидуум, считает он, должен осознать свой внутренний конфликт как источник возможных благ, а не как повод для конфликта с окружающими:

«…если судьбе угодно взыскать с него долг в форме чувства вины, то долг этот — лишь перед ним самим. Тогда он осознает ценность своей психики, ибо никто не может быть должен пустоте. Но утратив свои собственные ценности, он превращается в голодного грабителя, в волка, в льва или иную рыщущую в поисках добычи тварь, которая для алхимика символизирует жажду, что вырывается на волю, когда чёрные воды хаоса — то есть бессознательных проекций — поглощают тонущего короля». [56]

Юнг, разумеется, пишет для тех, кто обладает базовым знанием психологии, и потому его рассуждения могут быть не совсем ясны человеку неподготовленному. В целом ход его мысли можно было бы обобщить следующим образом.

Отсутствие или недостаток понимания индивидуальных психических процессов и явлений проявляется вовне и на коллективном уровне в виде насилия, хаоса и беспорядков, которые мы каждый день видим вокруг. Другими словами, конфликты, раздирающие общество, на самом деле начинаются внутри индивидуальной психики. Человек, не осознающий этого, позволяет деструктивным элементам бессознательного управлять собой и своими действиями. Вместо того чтобы попустительствовать этому, нам следует воспринимать свои внутренние конфликты как возможность больше узнать о природе своего истинного «я» и лучше войти в контакт с ним, вместо того чтобы проецировать свои фрустрации на окружающих людей и винить в своих несчастьях внешние и, по сути дела, вторичные последствия, а не причины происходящего.

Юнг считал это своё объяснение частью более масштабного процесса, который пытались осуществить алхимики, — в конфронтации поверхностного эго с силами бессознательного. Если Юнг использовал для его описания термины «индивидуация» и «интеграция», то мистик объяснил бы всё в куда более простых словах: «Как можешь ты знать что-либо о жизни и об окружающем тебя мире, если ты ничего не знаешь о своём истинном „я“?»

Это и есть, по сути дела, главная цель суфиев и алхимиков. Это первый шаг к тому процессу, который в конце концов приведёт к полной и окончательной трансформации личности — к процессу возвышения духа до состояния Высшего Просветления. En route этот переход символически отображался — на уровне практической алхимии — в изменениях, происходивших в тигле, перегонном кубе или Философском яйце.

* * *

Суфии верят, что путь развития человечества устремлён к определённой цели и что каждый индивидуум — осознанно или нет — принимает участие в этом процессе. Вот что говорит по этому поводу Идрис Шах: «Человеческий род, согласно суфийскому учению, обладает бесконечными способностями к совершенствованию. Совершенство достигается посредством обретения единства со всей полнотой бытия. Физическое и духовное смыкаются, но только в том случае, если находятся в идеальном равновесии».

Также он замечает: «Суфии полагают, что все индивидуумы, осуществившие определённые действия, по сути своей становятся одним целым».

Суфийский Учитель Джелаладдин Руми, основатель ордена крутящихся дервишей — умер он в 1273 году — говорил, что органы физического тела эволюционировали вследствие жизненной необходимости. Шах продолжает эту мысль, утверждая, что в настоящее время для человека существует настоятельная необходимость выхода за рамки времени и пространства, по каковой причине в скором времени возможно появление у него соответствующих органов.

«То, что обычные люди считают спорадическими и случайными всплесками телепатических или пророческих сил, — говорит он, — суфии рассматривали как первые проявления активности этих органов». [60]

Шах роняет неясные, но интригующие намёки на то, как можно намеренно развить эти органы и стимулировать их деятельность. Развиваются они при помощи суфийских техник, и понять, что это действительно происходит, можно только через непосредственный опыт. Суфийская система предусматривает последовательность стадий, для каждой из которых характерны «непередаваемые, но несомненные переживания, которые ни с чем не спутаешь». Именно прохождение этих стадий стимулирует развитие таинственных органов, которые, в свою очередь, снимают необходимость в дальнейшем восхождении и накоплении энергии. Эффект прохождения каждой стадии носит перманентный, а не преходящий характер. Идрис Шах уподобляет этот процесс фотографии: чтобы получить готовый фотоснимок, нужно осуществить строгую последовательность манипуляций. Переживания «закрепляют» опыт достигнутого.

Он утверждает, что в этом-то и заключается истинный смысл мистического опыта. Однако если он получен случайно или без должной подготовки — то есть не в гармонии с эволюцией — эффект его будет временным, сродни мимолётному экстазу или даже эйфории, вызванной приёмом галлюциногенных средств, которая, увы, со временем проходит.

Считается, что различные суфийские упражнения создают и интенсифицируют некую таинственную силу притяжения, способную привлечь извне сходную по природе силу. Именно так, пишет Идрис Шах, суфийские учителя получают «телепатические» послания с просьбами помочь восстановить «силу», которой недостаёт в том или ином месте.

«Как и многое другое в суфизме, это трудно объяснить в формальных терминах», — говорит он. Не следует считать это умышленной мистификацией со стороны суфиев, хотя в целом их движение следует считать тайным. Судя по всему, их теории действительно невозможно изложить и объяснить обыденным рациональным языком. Может быть, конечно, суфии выбрали для себя такой образ действий ввиду того, что, как показывает история, все открытые и организованные попытки пришпорить духовное развитие человечества оказались по большому счёту безуспешными.

Кроме того, в истории, безусловно, случались периоды, когда осторожность была жизненно необходима. Чтобы выжить, рассказывает Идрис Шах, суфийская литература самым тщательным образом маскировалась под ортодоксальную или, вследствие многочисленных аллегорий, становилась совершенно причудливой и замысловатой.

«Дабы затемнить значение ритуальных моментов… они оставили рукописи, подлинный суфийский смысл которых могли постичь только те, кто обладал необходимой для этого подготовкой… За границами суфийского круга были доступны лишь те суфийские книги, которые имели самую респектабельную религиозную форму».

Теперь, когда мы хотя бы в общих чертах познакомились с целями, идеалами и достижениями суфиев, давайте рассмотрим внешние свидетельства их влияния — в особенности в области алхимии.

Забудьте на мгновение о «горшках и сковородках» физической алхимии — о горнах, ретортах, дистилляторах и тиглях. Попробуйте представить алхимию как духовное течение, имеющее те же цели, что и суфизм — индивидуальное стремление стать Совершенным Человеком и возможная духовная трансформация человечества в целом. Дабы явиться в своём полном и истинном свете, алхимия должна рассматриваться как тотальная наука и искусство, функционирующие на множестве разных уровней. Точно так же, к примеру, и другие искусства не ограничиваются и не определяются полностью ручкой и бумагой писателя, или резцом скульптора, или кругом гончара, или красками и палитрой художника. Представьте на мгновение, как искусство самопорождается и распространяется по миру в виде активной творческой энергии в бесчисленных формах школ, стилей и направлений. Поэзия, балет, театр, опера, симфоническая музыка — всё это суть проявления человеческого духа, извергающиеся из одного и того же творческого вулкана и влияющие на людей самых разных культур и образов жизни одновременно на многих уровнях. И всё же их воздействие, с какой стороны ни глянь, остаётся незримым.

То же самое можно сказать и о подлинной алхимии.

Сэр Бернард Лоуэлл и его команда астрономов из Джодрел-Бэнк, не так давно нацелили свой 250-футовый радиотелескоп в просторы Вселенной и поймали последнее, трепещущее эхо Большого взрыва, с которого, как говорят, и началось Творение. Слабый радиосигнал, который они записали, позволил им определить примерный возраст мироздания — около 10 000 миллионов лет. Они поймали самый хвостик реального космического взрыва, который описывается в первых строках Книги Бытия: «Вначале создал Бог небо и землю…» Или, как более метафизично сформулировал то же самое святой Иоанн: «Вначале было Слово…»

И тем не менее, это удивительное открытие — возможно, самое главное из всех, какие когда-либо совершали, по крайней мере, по мнению самого сэра Бернарда, вызвало лавину ещё более трудных вопросов.

«Оно позволило нам дать ответ на величайший вопрос о начале Вселенной, — сказал сэр Бернард в интервью лондонской „Дэйли мэйл“. — Незадача в том, что с ответом у нас теперь ещё больше проблем, чем было с вопросом…»

Корреспондент Энгус Макферсон спросил: «Человеку, возможно, всего несколько миллионов лет — в то время как Вселенной — десять тысяч миллионов. Но в первые же три минуты творения, может быть, даже в первую же секунду стало ясно, что Человек — или, по крайней мере, кто-то очень похожий на него — непременно должен появиться».

На что сэр Бернард ответил ему: «Шансы, что это было простое совпадение, стремятся к нулю. Это весьма экстраординарное событие, и причины его нам пока не ясны».

И какое же отношение, можете поинтересоваться вы, всё это имеет к алхимии?

Самое прямое.

В своём введении к английскому изданию первой потрясающей воображение книги Фулканелли «Тайна соборов» Уолтер Лэнг пишет:

«Когда Абсолют дифференцирует первичную субстанцию, производя из неё феноменальный мир, он тем самым осуществляет алхимическое деяние. Создание галактической материи из энергии и энергии — из материи есть алхимия. Бог явно был алхимиком ».

Далее он добавляет:

«Распад ядра радия с высвобождением радиоактивной энергии тоже есть алхимия. Природа сама — величайший алхимик .

Взрыв ядерной бомбы — это тоже алхимия. Сегодня учёный стал алхимиком ». (Курсив К. Р. Джонсона.)

К сожалению, уравнение это не всегда работает в обе стороны. Иными словами, оно не означает, что если человек смог осуществить в своём мелком масштабе действие, подобное тому, которое в большом масштабе осуществил Бог, то он сам стал подобным Богу. Ключевой элемент — а именно вдохновение духовности и разума — здесь отсутствует.

Алхимики же попытались предусмотреть в своей формуле всё. Традиционно они рассматривали космос (от греческого kosmos — «порядок») как результат колоссальной алхимической операции, произведённой некой Высшей Силой. Они всегда подозревали то, что только сейчас начинает обосновывать академическая наука — что человек не есть случайный каприз природы или результат произвольного столкновения космических сил.

Как полагает сэр Бернард и замечает Уолтер Лэнг, со статистической точки зрения «эволюция просто не могла иметь место». И тем не менее, это произошло. И поскольку это так, и мы — живое тому доказательство, рассуждали алхимики, стоит попробовать разобраться, как и почему всё случилось.

Допуская, что мы — и все прочие формы жизни — есть результат, или, скорее, один из этапов некоего вселенского лабораторного опыта, было бы естественно предположить, что какие-нибудь избранные индивидуумы, обладающие суперразвитым интеллектом, могли бы попытаться хотя бы частично понять природу этого эксперимента. Возможно даже, что кто-то действительно поставил перед собой такую цель и обрёл это знание ради неких надмирных, неведомых нам целей.

Именно это, согласно Высшей Оккультной традиции, происходит с добившимися успеха мастерами алхимии, получившими Философский камень и поднявшимися до состояния Высшего Просветления — то есть до уровня Адепта.

На первый взгляд это может звучать абсурдно. Но по зрелом размышлении это куда менее абсурдно, чем многие попытки сформулировать более-менее приемлемую теорию космо- и антропогенеза с религиозной или философской точки зрения. Такая версия событий не более невероятна, чем лабораторные опыты с обезьянками или крысами, которые поднимаются над своими менее сообразительными соплеменниками, быстро научившись добывать пищу путём нажатия на правильную кнопку. Опытный образец может даже заподозрить, что им управляют некие внешние сверхъестественные силы, — и попытаться сбежать.

С точки зрения алхимиков, многочисленные основатели различных религиозных направлений и школ светской философии были такими потенциальными «эскапистами». Алхимики считали все эти системы весьма несовершенными и приблизительными, основанными на шатких концепциях и неправильно развивающимися. Важнее всего для них был непосредственный личный опыт, а не мудрёное теоретизирование. Подлинный алхимик не испытывает ни малейшего желания «сбежать», но лишь хочет знать, понять и принять участие.

Снова процитируем Лэнга:

«В широком смысле слова, эволюция и её конечный продукт, человек, были изобретены силами, не принадлежащими к системе (в данном случае к биосфере), в которой это произошло. Подобная операция, подразумевающая сознательное манипулирование энергией на разных уровнях, может восприниматься как алхимический эксперимент.

Был ли „художник“, осуществивший этот великий труд, одиночным Разумом или то был консорциум Разумов, уже представляется несущественным; однако мифы и классические предания о полубогах выглядят до крайности убедительными».

Если человек действительно есть одна из промежуточных стадий некоего колоссального космического эксперимента, тогда, возможно, путём управляемого использования ментальных процессов (ритуальной магии?) или даже путём намеренного восстановления унаследованных от предков воспоминаний (возрождённый атавизм?) он может получить информацию о своём собственном создании, которой на генетическом уровне изначально обладает. Если это так — а большинство мифов о Творении это подтверждают, тогда прозрения, откровения и видения различных мистиков, созерцателей, визионеров, видящих и алхимиков, приобретают куда большую значимость.

Алхимики утверждают, что это уже произошло. И, как и в случае с искусством, действительная работа придерживающихся такого образа мыслей алхимических школ, или, если угодно, цепочки посвящённых, уходящей в глубину веков, заключается в распространении ростков этого знания — незримо для несведущих.

Есть ли какие-то свидетельства этого?

Как я уже говорил, алхимия взращивалась в Египте — и, возможно, одновременно в Китае. И ещё до того, как эти великие цивилизации склонились к упадку и исказили свою исконную культуру, знание пустило корни, и ростки тайного учения об Искусстве были вывезены за их пределы. Тщательно охраняемой мудрости причастились Иудея, Аравия, Персия, Индия и Греция. Подобно библейским семенам, знание это иногда падало на неплодородную почву. К примеру, Греция и позднее Рим не смогли правильно взрастить доставшиеся им зёрна алхимии. Как и в случае с математикой, Греция производит ложное в своей основе впечатление — упрямо сохраняющееся и по сей день, — что именно она была источником и колыбелью всей науки и философии. На самом же деле она лишь взлелеяла и передала дальше неполное и частично утраченное знание, которое её учёные мужи вынесли из храмов Египта.

В куда более чистой форме Герметическая наука сохранялась и развивалась в Аравии и Иудее, чьи учёные прошли посвящение в Египте. Две эти ветви окончательно переплелись, когда учителя той и другой встретились в сарацинской Испании. Именно там, а в особенности в Севилье, Гранаде, Толедо, Кордове и других центрах, еврейские и суфийские учителя произвели мощный «подпольный» алхимический эксперимент, волны от которого, как от брошенного в воду камня, ещё долго расходились по всей Европе.

Как и общее влияние Искусства на умы человечества, которое по сей день остаётся незримым, воздействие этого масштабного и длительного эксперимента вряд ли возможно в полной мере оценить по достоинству.

Вот что говорит по этому поводу Идрис Шах:

«Количество и разнообразие учителей в суфизме воистину не знает границ, поскольку они считают себя неотъемлемой частью органического процесса. Это означает, что их воздействие на человечество может иметь место без всякого сознательного усилия или даже ведома со стороны человечества». [64]

Уолтер Лэнг в ответ на это замечает:

«Природу этой ноуменальной структуры невозможно постичь с первого взгляда, а её основы, лежащие в высших измерениях, даже трудно себе представить. Она проявляется во внешнем мире в виде множества компонентов культурного характера, в совокупности составляющих большую часть западной цивилизации».

Тем не менее, именно по этим «компонентам культурного характера» можно хоть в какой-то мере судить о степени и объёме суфийского и алхимического влияния, длившегося, следует заметить, веками.

Давайте рассмотрим некоторые из них и попытаемся оценить их значимость, предположив в чисто исследовательских целях, что они чётко различимы и дифференцируемы, ибо на самом деле они прочно вплетены в ткань нашей культуры и комплементарны друг другу.

Рыцарство и геральдика

Считается, что первый исламский рыцарский орден был основан в VII веке самим пророком Мухаммедом для защиты великих караванных путей и прежде всего переправлявшихся по ним женщин и товаров. Точно так же три века спустя Гуго де Пейн и Годфруа де Сент-Омер в 1118 году основали орден рыцарей Храма, чтобы взять под защиту пути паломничества в Святую землю.

Арабское слово для обозначения рыцарства — ахдар, означающее также «прекрасных женщин» и происходящее от корня KHDR. От него берёт начало и множество других слов, в том числе Хидр — святой покровитель суфийских групп, именуемых халка, или круг тринадцати. Хидр идентичен святому Георгию, пришедшему из Персии и ставшему около 1350 года святым покровителем имитативного псевдорыцарского ордена Подвязки, основанного английским королём Эдуардом III. На арабском слово, обозначающее подвязку, символизирует мистическую связь между отдельными халка.

Рыцарство и его символическая система идентификации — геральдика — породили собственный тайный язык, который ныне известен только халка и который в униженной и умалённой форме стал достоянием западной геральдической науки, занимающейся родовыми и государственными гербами. Однако важно, что стандартный голубой шерстяной плащ с капюшоном и символические голубой и золотой цвета, означающие связь между телом и духом, земным и небесным, остались неизменными и у позднейшего британского ордена Подвязки.

Имя суфийского святого — Хидр — означало также и «Тот, кто зелен», а зелёный цвет у суфиев традиционно символизировал посвящение. Здесь стоит вспомнить, что соратники легендарного Робина Гуда, которого иногда рассматривают как главу тайного рыцарского или, наоборот, гражданского наблюдательного союза, а иногда — как руководителя языческой ведьмовской общины, одевались всегда в ярко-зелёное. Связь ордена Подвязки с колдовством могла, как рассуждает Идрис Шах, оказаться и результатом попытки замаскировать прерванный ритуальный (дервишский) танец. Вспомним, что популярная версия истории возникновения этого ордена такова: король Эдуард III подобрал подвязку, которую уронила во время танца Джоанна, графиня Солсбери, и, возвращая её даме, приподнял край своего одеяния, чтобы продемонстрировать, что и у него такая есть. Считается также, что специально для других гостей король сказал — поскольку при этом предположительно присутствовали непосвящённые: «Позор тому, кто дурно об этом подумает». Эти слова сейчас написаны на знаке кавалера ордена Подвязки.

Девизом суфийских халка остаётся тайное арабское изречение, содержащее намёк на некоего «хранителя чаши». Но Идрис Шах указывает, что перевод этой фразы на персидский язык звучит с фонетической точки зрения почти идентично средневековому французскому девизу рассматриваемого ордена: «Honi soit qui mal y pense». (См. ил. 3)

Ил. 3. Эмблема Мистической розы в нагрудном знаке кавалера ордена Подвязки

Символизм «хранителя чаши» даёт основание провести параллель между рыцарской традицией и так называемым артурианским циклом легенд с его поисками Чаши, впоследствии идентифицированной христианством как Святой Грааль. В свете того, что идеалом суфизма является Совершенный Человек, эта чаша, передаваемая от одного посвящённого к другому, символизирует тайные методы достижения этого состояния. Христос, являвшийся, без сомнения, Совершенным Человеком, и был подлинным объектом поисков Святого Грааля, символического сосуда, по преданию использованного во время Тайной вечери и затем ставшего вместилищем его святой крови во время распятия. Грааль в данном случае был лишь идеограммой самого процесса передачи знания. Иосиф Аримафейский, позаботившийся о теле Христа после распятия, согласно преданию, отвёз чашу в Англию и спрятал где-то в районе Гластонбери. Поиски, предпринятые рыцарями Круглого стола короля Артура, были на самом деле символическим путешествием, призванным повторить путь самого Христа и сделать из рыцаря Совершенного Человека. В легендах доступ к Граалю и понимание этого феномена обретал лишь тот, кто задавал правильные вопросы, что в действительности было отражением техники вопросов и ответов, используемой в разных формах в суфийском учении.

Возвышение женщин, начало которому положили защитные функции основанного Мухаммедом рыцарства, развилось в их идеализацию как воплощения Тайны — загадочного и непостижимого духа Природы. Позднее эта тенденция нашла выражение в любовной поэзии трубадуров — странствующих менестрелей и сказителей, чья традиция, пришедшая, разумеется, из сарацинской Испании, расцвела на юге Франции и в Италии между XI и XIV веками.

Трубадуры, миннезингеры и куртуазность

Слово «трубадур» происходит от арабского корня TRB, означающего среди всего прочего того, кто играет на лютне. Лютня и виола были традиционными инструментами бродячих менестрелей. Однако есть и ещё одно значение этого слова — «тот, кто ищет скрытое», от французского trouver — «искать» или «находить», и trouvere — изобретатель, первооткрыватель. Подобно рыцарям Святого Грааля, трубадуры тоже искали и стремились к просветлению.

Этот поиск был тщательно замаскирован образом идеальной Женщины, нашедшим выражение в культе куртуазности и теме странствующего рыцаря, столь характерных для средневековой Европы, и прославленном такими авторами, как Жан де Мен («Роман о розе») и Данте Алигьери («Новая жизнь» и «Божественная комедия»). Это были аллегории суфийского идеала. Как объяснил Данте в своём «Пире», таинственная женщина, которую искали и которой возносили свои поэтические хвалы художники того времени, была не кто иная, как «Дама Филососфия, дочь Властелина Вселенной». Иными словами это была персонификация Пути к самопознанию и очищению — темы, достигшей у Данте своего наивысшего выражения в «Божественной комедии».

Отцы церкви поступили с этой концепцией точно так же, как и со всеми прочими, которые они не вполне понимали, но которые были широко распространены и обладали значительным влиянием на умы, вожделенным для них самих — они включили её в доктрину христианской церкви, превратив в культ Девы Марии.

В труде «Наследие ислама» — антологии, изданной Альфредом Гийомом, — писатель Д. Б. Тренд говорит:

«Один из аспектов любовной поэзии, возникшей в сарацинской Испании — а именно возвеличивание женского начала, — был немедленно подхвачен церковью, превратившей его, как неоднократно отмечали историки, в культ, идеализирующий Деву Марию». [67]

Профессор П. К. Хитти в своей «Истории арабов» подтверждает:

«Восхваление Девы Марии есть логическое развитие излюбленной трубадурами темы идеализации Дамы — хозяйки замка; нельзя не отметить, что поэзия трубадуров с точки зрения предмета, формы и стиля была непосредственно связана с арабским идеализмом и арабской же поэзией, пришедшей из Испании». [68]

Чёрная Дева

Подлинное происхождение безымянной дамы поэзии трубадуров и рыцарских романов указывают статуи так называемой Чёрной Девы, или Черноликой Мадонны, обнаруженные во многих церквах и соборах средневековой Европы. Как будет показано позднее, Фулканелли не только привлекает внимание читателей к этому образу, но и вполне понимает его подлинное, эзотерическое значение. Смешение арабских слов фехам (чёрный) и фахам (мудрый), о котором мы уже говорили, привело к тому, что лики этих статуй, изображавших Мудрую Деву, были выкрашены в чёрный цвет. И разумеется, между нею и Девой позднейшей христианской догмы, матерью Христа, было довольно мало общего. Она была гораздо, гораздо древнее.

Мэнли П. Холл, посвятивший целую жизнь изучению древних мистерий посвящения, утверждает: «Только посвящённые знали, что эта дама была не кто иная, как Исида Саисская, София гностиков и Диана эфесцев».

Несмотря на то что Холл ни словом не обмолвился о суфийском влиянии на трубадуров и родственные им течения, он всё же отмечает, что во Франции трубадуры пользовались поддержкой сходно мысливших альбигойцев. Эта дуалистическая секта, подобно рыцарям храма и катарам, была уничтожена христианской церковью по обвинению в ереси. (См. ил. 4 и 5.) (На самом деле они просто отказывались принимать догматы искажённого церковью учения и предпочитали придерживаться древних, более традиционных идеалов.) Однако традиция трубадуров выжила и сохранилась у миннезингеров, а позднее у мейстерзингеров Германии, куда попала из Прованса, одного из последних форпостов как трубадуров, так и альбигойцев.

Ил. 4. Жак де Молэ, последний Великий Магистр ордена тамплиеров, казнённый через сожжение 18–19 марта 1314 года в Париже

Термином Minnesange, от немецкого minne — «любовь», называли песню или стихотворение, написанное рыцарем в подтверждение его любви и преданности Таинственной Даме. Начало позднейшей традиции мейстерзингеров, музыкантов бюргерской Германии, положила, по преданию, гильдия, состоявшая из двенадцати поэтов, которых вдохновляли трубадуры и миннезингеры. О духовной преемственности этого нового ордена говорит число двенадцать — обычно именно столько было членов внутреннего круга: двенадцать олимпийских богов, двенадцать патриархов, двенадцать апостолов и так далее. Вместе с духовным наставником это давало тринадцать, что, в свою очередь, отражено в образах Христа и его апостолов, количестве кавалеров ордена Подвязки, количестве членов языческой общины и во многих других производных.

Ил. 5. Печать ордена тамплиеров

Франкмасонство

Современное франкмасонство представляет собой умозрительную систему, берущую начало от средневековых ремесленных гильдий, строго хранивших секреты своего мастерства и защищавших их сложной системой паролей, условных знаков, рукопожатий и ритуалов. Эти вольные каменщики, как их ещё называют, зашифровали своё тайное знание в геометрических пропорциях и алхимическом символизме готической архитектуры.

Некоторые черты сходства в структуре, а также использование во франкмасонской традиции определённых слов и символов говорят о том, что его подлинные корни через пресловутые ремесленные гильдии восходят к суфийскому ордену, именовавшемуся «Строители» и основанному Дху'л-Нуном в X веке.

Сами же франкмасоны считают, что их традиция берёт своё начало от времён строительства храма Соломона, а может быть, даже от Древнего Египта. Если принимать во внимание, что Дху'л-Нун, согласно легенде, вынес суфийскую мудрость — в том числе алхимию и тайны землеизмерения — из Египта, можно считать, что это отчасти правда.

К сожалению, у нас нет возможности подробно рассказать здесь о весьма значимых параллелях между суфийским и масонским учением. (Большая часть последнего всё ещё используется на практике и считается очень важной для инициации в обеих традициях.) И всё же, опираясь на указания Идриса Шаха, мы можем совершить некий общий экскурс.

Во франкмасонстве, в том числе в Великих Ложах Англии и Шотландии, существует тридцать три степени посвящения. В арабской нумерологии записанное одними согласными имя пророка Мухаммеда — MHMMD — также даёт число тридцать три:

М Н М М D

40 + 8 + 40 + 40 + 4 = 132(32 + 1 = 33)

Роберт Грейвз в достаточно категоричной манере утверждает, что франкмасонство зародилось как «суфийское общество, достигло Англии в правление короля Этельстана (924–939) и укоренились в Шотландии под видом ремесленной гильдии в начале XIV века при несомненном посредстве тамплиеров».

Далее он добавляет: «Реформа франкмасонства, проведённая в начале XVIII века в Лондоне группой протестантских мудрецов, ошибочно принявших сарацинские термины за еврейские, в конечном счёте исказила многое из его первоначальной традиции». В примечании Грейвз указывает: «Тот факт, что продвижение по степеням означало действительно прохождение через определённый духовный опыт, в аллегорической форме представленный в их ритуалах, представляется не столь очевидным».

Далее он соглашается с Идрис Шахом, утверждая, что три внешних символа масонского ремесла первоначально представляли три молитвенные позы. Именно их обозначали, как считает Шах, три арабские буквы, форма которых напоминала итоговые масонские символы: алиф, преклонение коленей (квадрат); ба, простирание ниц (уровень), и лам, «верёвка, связывающая всё в одно целое», действительно имеющая форму куска верёвки, загнутого с одного конца.

Система франкмасонства — в его оригинальной суфийской форме — была нацелена на взращивание высшего духовного существа из теперешнего несовершенного состояния. Эту цель символизировал призыв восстановить Иерусалимский храм, который суфии, кстати говоря, вовсе не считали храмом Соломона.

Вот что пишет по этому поводу Роберт Грейвз:

«„Буиз“ или „Боаз“ и „Соломон, сын Давидов“, почитаемые франкмасонами в качестве строителей храма Соломона в Иерусалиме, не имели никакого отношения ни к Соломону, царю израильскому, ни даже к финикийцам, как предполагают некоторые. На самом деле это были суфийские архитекторы халифа Абдель-Малика, построившие на руинах Соломонова храма Купол Скалы, [73] а также их предшественники. Их настоящие имена были таковы: Тубан Абдель Фаиз (Изз) и его праправнук Мааруф, сын (или ученик) Давида из Тая. Тайное суфийское имя Мааруфа было как раз Соломон, поскольку его отца звали Давидом. Все архитектурные пропорции этого храма, как и Каабы в Мекке, были нумерологически эквивалентны определённым арабским корням, имеющим Божественное значение; каждая часть здания относилась к остальным в определённой пропорции». [74]

Кааба, храм в Мекке, имеющий форму куба, — рассказывает Идрис Шах, — была перестроена в 608 году из тридцати одного ряда дерева и камня. «С Небом и Землёй получается тридцать три», — добавляют суфии. И снова перед нами количество степеней посвящения в английском масонстве и нумерологическая сумма имени МухаммеД. Около 691 года, продолжает он, сарацины восстановили храм Соломона на месте, именуемом «Купол Скалы». «Именно он, а не какой-нибудь более ранний, и был тем храмом, которому служили тамплиеры, рыцари Храма, обвинённые в пособничестве сарацинам. И потому неудивительно, что после уничтожения ордена тамплиеров их знамя подняли франкмасоны».

И наконец, опять-таки «чёрный» кубический камень Купола Скалы — имеющий, как многие верят, небесное или метеоритное происхождение — обладает в арабском языке ещё одним значением: хаджар аль-фехм, или «камень мудрых» — так алхимики называли свой Философский камень. Это указывает, что Великая Тайна может открыться человеку только с Божественной помощью.

Другие аспекты

Многие отрасли каббалистического и иного тайного знания, испытавшего влияние суфизма, ведут своё происхождение из средневековой сарацинской Испании, и мы, увы, просто не в состоянии подробно рассказать обо всех них в рамках данной работы. Тем не менее, нельзя не упомянуть следующие:

— теософская философия Альберта Великого и его ученика, святого Фомы Аквинского (о котором мы ещё поговорим немного позднее);

— космология Роджера Бэкона;

— мистические системы святого Франциска Ассизского, святого Иоанна от Креста, святой Терезы Авильской;

— иммунологическая, химическая и гомеопатическая медицина Парацельса;

— прообраз кибернетики Раймонда Луллия.

Более непосредственное влияние «открытого университета» Испании проявилось, например, в появлении особых танцев, получивших название моресок, или мавританских плясок. По всей видимости, их источником послужили ритуальные движения и упражнения дервишских орденов (разумеется, без использования специальных техник произвольного погружения в экстатическое состояние). И, безусловно, тайный смысл средневековых мистерий, разыгрывавшихся бродячими актёрами и циркачами, также восходил к суфийскому учению и практикам.

Арлекин

Одинокий бродячий суфийский Учитель — вспомним, он с равным успехом мог быть иудеем, христианином или даже буддистом, поскольку суфии воспринимали сущность любой религии, — нередко был одет в лоскутное одеяние и нёс в руке посох. Речь свою он пересыпал парадоксальными сентенциями, которые непосвящённым могли показаться простой буффонадой и шутовством. На самом же деле они должны были направить мысль в ином направлении, задать новый ассоциативный ряд, подобно, казалось бы, лишённым всякой логики коанам дзен-буддизма.

Сшитое из лоскутов одеяние и деревянный посох со временем эволюционировали в разделённый на четыре четверти разноцветный костюм и жезл с привязанным к нему пузырём — атрибуты шута и арлекина. Само по себе слово «арлекин» происходит от арабской игры слов, означающей либо «великую дверь», либо «сбивчивую речь». Это aglaq, во множественном числе — aghlaqin, которое произносится как «арпакин». Арабский эквивалент слова «путь» также происходит от корня, имеющего следующие альтернативные переводы: в форме арк'а — «дурак», в форме ракуа' — «безумный» и в форме ру'ат — шахматная доска. Это последнее значение очень важно в связи с шахматным рисунком полов в некоторых местах собраний дервишей, а также в масонских храмах.

Подлинное значение арлекина как учителя можно проследить в христианских рождественских мистериях, до сих пор не утративших своей популярности. Во многих из них он превратился в Шута или в Лекаря, у которого, как правило, бывает множество помощников с чёрными («мудрыми») лицами. Они символизируют тайное общество, главой которого он является. Сюжет пьески обычно включает символическую смерть Шута, необходимую для того, чтобы люди могли выжить в период зимней «смерти солнца». Убивают его чаще всего помощники, они же сыновья. Далее он нисходит в загробное царство, забирая с собою беды и печали прошедших двенадцати месяцев, но лишь затем, чтобы вернуться возрождённым и обновлённым. Аналогия с алхимическим процессом совершенно очевидна.

Искусства стрельбы из лука и соколиной охоты и тайный символизм испанских садов с их лабиринтами стали дальнейшим выражением тайного учения испанских суфийских школ: то были внешние аспекты Великого Делания, вершившегося незримо. И лишь в одном из аспектов — химической алхимии — использовалась терминология, которую даже непосвящённые идентифицировали непосредственно с этой дисциплиной.

Вышивки, иллюстрированные рукописи и готическая архитектура стали следующими средствами передачи учения в закодированной форме. В своём фотоисследовании готического искусства «Окна-розы» Пэйнтон Коуэн пишет:

«Генри Адамс и аббат Булто подсчитали, что в период с 1170 по 1270 год было начато строительство около восьмидесяти соборов и пятисот церквей размера, приближающегося к собору; многие из них были почти закончены в указанный период. Судя по всему, на это строительство ушла по меньшей мере третья часть того, что в наши дни назвали бы валовым национальным продуктом. Этот феномен так никто никогда и не смог объяснить…»

В другом месте он цитирует Огюста Родена: «Если бы мы только смогли постичь готическое искусство, нас бы неотвратимо увлекло назад, к истине».

Как мы увидим позднее, Фулканелли «постиг» готическое искусство именно через алхимическое Великое Делание и добился действительно глубокого понимания этих внешних аспектов тайной традиции.

Одну из самых очевидных причин строгой секретности, окружавшей всех, кому посчастливилось испить от этого неисчерпаемого источника мудрости, можно увидеть в истории альбигойцев, катаров и тамплиеров, стёртых с лица земли фанатичным христианским большинством. Догмат о гневном боге и обещание адского пламени и вечного проклятия всем, кто отказывается в него верить, помогал держать простых людей в повиновении, причиной которого был страх. Люди понимающие и просветлённые были вынуждены следовать своим собственным, чистым путём втайне.

Считается, что, дабы избежать преследований за отказ принять иерархическую машину Церкви и подчиниться ей, многие альбигойские Посвящённые высшего ранга тайно рассеялись по всей Европе. Эти люди, известные как Совершенные, осели в ранних центрах бумажного производства — искусства, принесённого с Ближнего Востока маврами и возвращавшимися из походов крестоносцами. Сами печатники, будучи членами тайных ремесленных гильдий, способствовали дальнейшему распространению учения, зашифрованного в знаках и символах. Только таким тайным сообщничеством между альбигойцами, с одной стороны, и печатниками, переплётчиками, гравёрами и наборщиками — с другой, можно объяснить расширение оборота эзотерических писаний под самым носом у фанатичных церковных иерархов. Эти книги и документы, часто изданные анонимно или под псевдонимом, могли распознать только посвящённые по таким ключам, как символические иллюстрации, криптограммы, анаграммы и водяные знаки.

Волна преследований и обвинений в ереси коснулась и многих средневековых алхимиков несмотря на то, что их писания всегда предварялись самыми благочестивыми воззваниями к Всевышнему с просьбой ниспослать смиренному Его слуге успех в действиях. Иных из них захватывали в плен и сажали под замок местные феодалы, надеявшиеся выведать их секреты в целях личного обогащения.

Легко можно себе представить реакцию современных дельцов и финансовых воротил на известие о том, что алхимия действительно работала и что в результате алхимических операций можно было в самом деле добиться физической трансмутации металла. Стоит только получить Философский камень, утверждали алхимики, и можно будет приумножать его до бесконечности и получать неограниченные количества золота. Эффект, произведённый подобным событием на мировые рынки драгоценных металлов, имел бы невообразимо далеко идущие последствия.

И потому даже сегодня практикующий алхимик, написавший книгу «В поисках золота», был вынужден спрятаться за псевдонимом Лапидус.

Время от времени в истории алхимии случались любопытные события, открывавшие самые удивительные и волнующие возможности. Одним из таких событий стало внезапное отозвание и сожжение на лужайке перед Бери-Хауз, что в Госпорте, графство Хэмпшир, в 1850 году почти полного тиража книги Мэри Энн Этвуд «Знаменательное исследование Герметической тайны». Что бы ни стояло за этим странным действием, оно так никогда и не получило полного и удовлетворительного объяснения.

Другое столь же таинственное событие случилось не далее как в 1919 году — то есть в тот период, когда Фулканелли всё ещё работал над Камнем и не успел ещё опубликовать две свои работы.

Мадам Ирен Ийель-Эрланже, дочь известного французского банкира, финансировала публикацию анонимного романа под названием «Путешествие в калейдоскопе». С поверхностной точки зрения сюжет произведения казался довольно расплывчатым, но на деле это был замаскированный алхимический трактат.

Согласно весьма информированным оккультным источникам в Париже, книга содержала некоторые строжайше охраняемые тайны алхимического искусства, в том числе название prima materia, первовещества, без которого невозможно начать алхимический процесс, а также подробности тщательно разработанной процедуры нагревания, долженствующей применяться так называемым «влажным» путём. Мне рассказывали, что эта информация была зашифрована (впрочем, совершенно ясным для посвящённых образом) с помощью эзотерических символов, использованных в оформлении обложки книги, а также формулировок в некоторых частях текста.

Накануне публикации анонимный автор этого труда собрал нескольких ближайших знакомых на праздничный приём. На следующий день он внезапно заболел и умер. Впоследствии заключили, что он отужинал испорченными или же намеренно отравленными устрицами. В течение следующей недели практически весь тираж был выкуплен и пущен на переработку неким неизвестным лицом или лицами. Книга даже не была официально зарегистрирована в каталоге Национальной библиотеки, и, насколько я могу судить, сохранилось только два её экземпляра — оба в частных коллекциях современных оккультистов.

Странно, но один из этих экземпляров финансовый гарант издания Ирен Ийель-Эрланже посвятила одной даме из лаборатории Рон-Пуленк (Ron Poulenk), изучавшей в том числе и алхимию. Эта дама, имя которой было Луиза Барб, произвела в лабораторных условиях некое вещество, которое сама искренне считала питьевым золотом (пользовалась ли она при этом зашифрованными в «Путешествии в калейдоскопе» инструкциями, установить не представляется возможным), приняла его и, разумеется, умерла.

В то время как официально смерть Луизы Барб объяснялась химическим отравлением, а убийцами анонимного алхимика — автора книги — были признаны испорченные устрицы, альтернативное объяснение событий лежало на поверхности и было озвучено ещё во времена рассматриваемых событий. Вопреки официальной точке зрения был пущен слух, что группа международных дельцов, контролировавших оборот золота и испуганных возможным эффектом, который могло произвести на многомиллиардный мировой рынок обнародование подобного алхимического знания, изъяла весь тираж и прекратила распространение книги.

Оставим, однако, в стороне производство золота (которое на самом деле есть лишь проверка качества полученного Философского камня) и примем во внимание, что алхимик, преуспевший в своём Делании, окажется в очень и очень уязвимом положении, если воротилы большого бизнеса возжаждут овладеть его тинктурами и эликсирами. Вспомните одну только одержимость долголетием, свойственную нашим современникам, которая, по сути, есть погоня за вечной юностью, и вы осознаете последствия подобного открытия. Увлечение криогеникой, разнообразными культами, связанными с перерождением и переселением душ, натуропатией, гомеопатией, хатха-йогой, гормональной терапией и фитнесом — всё это служит отражением бессознательной жажды получить эликсир вечной жизни. Место средневековых монархов, пытавших алхимиков и бросавших их в тюрьму, заняли могущественные международные косметические концерны и монополисты химической промышленности.

Однако больше всего в алхимии — в правильно понятом значении этого слова — утешает то, что, судя по всему, у неё есть некий встроенный защитный механизм, действующий даже на самом элементарном уровне. Попробуйте, например, поведать о тайнах Искусства своим более материалистически настроенным друзьям, и вас, без сомнения, поднимут на смех.

Но кому больше пристало смеяться? Помешанным на здоровой пище завсегдатаям салонов красоты и массажных кабинетов? Невротикам, страдающим лишним весом, одержимым диетами и трансплантацией волос? Или человеку, который просто знает, — алхимику?

Прежде чем пытаться ниспровергнуть само понятие практической алхимии как мистическую, псевдонаучную концепцию, следует поставить вопрос: зачем было тысячам мужчин — и нескольким женщинам — известным своими блистательными успехами в совершенно других областях, посвящать свою жизнь химерической и опасной науке с недостижимыми целями?

Вот как описывает Уолтер Лэнг тот самый встроенный защитный механизм алхимии:

«На всём протяжении письменной истории европейской алхимии её ревностные приверженцы придерживались определённых правил секретности, которые на самом деле можно с тем же успехом применить к Адептам Делания всех эпох. Создаётся впечатление, что за этими правилами скрывались некие указания, долженствующие, подобно нити Ариадны, помочь тем, кто придёт следом, отыскать путь к истине. Указания должны были быть зашифрованы, а шифр — обладать системой самоблокировки; то есть искатель, не владеющий первым секретом, автоматически и неизбежно лишался возможности узнать второй. „Лишь тому, кто обладает…“ — это старое правило лучше всего иллюстрирует попытки изучения алхимических текстов.

Если искателю известен первый секрет, упорные поиски и непрестанный труд помогут ему вычленить из шифра следующий шаг, однако он должен неуклонно продвигаться вперёд в личном самосовершенствовании, чтобы иметь возможность этот шаг осуществить. Так тайна защищает себя сама». [88]

 

Глава третья

Посвящение и посвящённые

У всякого, кто незнаком с древними школами мысли и с линиями преемственности знания, возникает естественный вопрос: что такое посвящение? И потому, прежде чем вплотную заняться изучением жизни и деяний главных действующих лиц этого процесса, давайте попробуем постичь природу так называемой инициации.

Жрецы-философы древних, канувших в прошлое цивилизаций, таких, например, как халдейская или египетская, рассматривали человека как часть некой вселенской гармонии, которую они видели в окружающей природе и в мироздании в целом. Дабы постичь живой изменчивый дух этой гармонии, они разработали детально продуманные и зачастую весьма сложные системы, подразумевавшие персонификацию — или, для непосвящённых, даже обожествление — различных стихий и сил природы, Вселенной и в конечном итоге человека. Так Солнце, великое жизнетворное светило, рождающееся, восходящее во славе, умирающее и воскресающее каждый день в неизменном цикле, рассматривалось как величайший духовный принцип, отражение или один из аспектов Бога, непознаваемого владыки космоса. Луна и планеты были другими проявлениями той же самой неизреченной силы — манифестациями высшего Божества. Древние волхвы и мудрецы пришли к заключению, что и человек есть не что иное, как меньшее проявление или же эманирующая частица вечного ритма Вселенной, вне которого он существовать не может. Тем не менее считалось, что он всё же в силах подняться до единения с высшими уровнями бытия, принять участие в космическом цикле на принципиально иных позициях и таким путём добиться слияния с Божественным началом мироздания. Каждый человек есть малое отражение всей Вселенной, или же микрокосм, и, следовательно, содержит в себе какую-то частицу сущности Создателя. Если эту частицу выделить, очистить и сконцентрировать, рассуждали древние жрецы, человек сможет возвыситься духовно — почувствовать себя ближе к Божеству, ничтожно малое отражение которого он собою представляет и из которого первоначально эманировал.

С появлением организованных религий, в особенности христианства, и последующих искажений первоначального учения Иисуса была развязана кампания по уничтожению этой научно-философской системы, которая увенчалась определённым успехом — на внешнем плане. До некоторой степени действия церкви были оправданны, поскольку большая часть тайного учения волхвов обесценилась в массовом восприятии. Солнце, Луну, планеты и силы природы стали считать скорее богами, а не духовными символами, зримыми аспектами Божественного присутствия в мире. Астрология — главная наука додинастического Египта и Вавилона — пала почти до уровня банального предсказания судьбы.

Пока христиане пытались насадить свои праздники и дни почитания святых на место прежних, так называемых языческих, остатки эзотерического жречества удалились в тайные убежища и там сберегали древнее учение. Когда астрономические праздники годового круга были заменены христианскими, волхвы продолжали хранить их подлинный природный смысл. То был точнейший математически выстроенный космический цикл, отражённый в биологических ритмах и ментальных процессах человека. Четыре основные точки дневного пути солнца — восход, полдень, закат и полночь — предназначались для тайных молитв, приветствий высшим силам и медитаций. Подобно тому, как христиане двигались от Пасхи к Троице и затем к Рождеству, природные «язычники» тайно почитали последовательную смену времён года как рождение, смерть и возрождение своего солнечного божества, отражённые в равноденствиях, солнцестояниях, Йоле, кануне Майского дня, Ламмасе и Белтэйне.

Именно в эти мистерии — канву которых намечали вышеперечисленные праздники — получали посвящение от выживших блюстителей древних школ мудрости те, кто внешне принял христианство, а на самом деле искал более глубоких и значительных духовных переживаний и прозрений.

Представление о динамичной Вселенной, неразрывно связанной с человеком, лежало в самой сердцевине древних культов — Элевсинских мистерий, вакхических и дионисийских празднеств, митраистских обрядов, мистерий Исиды-Осириса-Гора, а также религий древних индийцев и персов. На Востоке под эгидой даосизма и тантризма образовались сходные системы, также основанные на концепции циклических ритмов, чьим отражением были, к примеру, великие принципы Инь и Ян, а также «пути дракона» — линии энергетической сетки Земли, таинственным образом испытывающие влияние основных небесных тел Солнечной системы. В теле человека той же цели служили меридианы акупунктуры или чакры — центры тонкой энергии, приблизительно соответствующие железам внутренней секреции.

Эти мистериальные культы сохранились в самом сердце северных саг, в древних кельтских легендах и обрядах друидов. Их концепции нашли отражение в принципах астрономии и землеизмерения, которыми пользовались строители солярных и лунарных мегалитических храмов древней Британии, а также в утончённой науке форм, измерений и пропорций, по которой возводились христианские памятники архитектуры, в особенности в эпоху готики, и которая получила наименование священной геометрии. В этой последней, как мы увидим несколько позднее, были зашифрованы также и тайны алхимической науки, хитроумно замаскированные под христианский и ветхозаветный символизм. Эзотерические интерпретации Торы, Талмуда и каббалистическая книга «Зогар» несли то же самое древнее учение, но в несколько иной форме — в виде символического отображения последовательных эманации Безграничного (Айн Соф) как сефирот Древа Жизни.

Так посвящённые оказались хранителями обширного корпуса знаний, мирских и духовных, зародившихся задолго до возникновения основных мировых религиозных систем. Пользуясь этим знанием, посвящённый мог совершить попытку возвыситься духовно, а если хотел, то и физически. Он мог подняться на другие планы бытия, или, если угодно, на иные уровни сознания, и обрести более глубокое понимание природы человека и его взаимоотношений с Богом и Вселенной. Он мог попытаться выделить жизнетворный дух из органической материи, и, в случае успеха, синтезировать и концентрировать его с помощью, как он искренне верил, самого Бога и Природы. Этот путь и получил название поисков Философского камня.

Для внешнего наблюдателя эти практики, штудии, упражнения в самодисциплине и медитации выглядели как занятия магией — алхимия, прорицания, гадание на магическом кристалле, геомантия, ясновидение, общение с духами, некромантия и колдовство. По мере того как такое восприятие эзотерической работы укрепляло свои позиции, необходимость в секретности и маскировке истинного знания посредством аллегорий становилась всё более и более насущной. Одни предпочитали работать в полном одиночестве, другие — группами, как Франциск Ассизский, Фома Аквинский, святой Иаков де Компостелла и другие христианские святые, мирно практиковавшие Делание под респектабельным покровом монастырской жизни. Время от времени информация о подлинной внутренней духовной работе этих мистиков просачивалась во внешний мир, приводя к тому, что многих учёных, вроде Роджера Бэкона, Корнелия Агриппы и Альберта Великого, начинали клеймить причастностью к дьявольщине, колдовству и Чёрным («мудрым») искусствам. Как уже говорилось, эти тайные занятия достигли своих вершин в школах сарацинской Испании, испытавших влияние суфизма и каббалы, а оттуда распространялись по всей остальной Европе в течение четырёх или пяти сотен лет.

Теперь давайте рассмотрим несколько исторических личностей, сыгравших ключевые роли в этом процессе, начало которому положили суфийские и каббалистические учителя, получившие алхимическое искусство в наследство от египтян. И хотя у нас нет возможности неопровержимо доказать, что каждый из этих адептов был звеном тщательно организованной и оберегаемой цепи передачи знания, мы постараемся, где представится такая возможность, показать, что каждый из них прямо или косвенно поддерживал контакт с основными школами и учителями Испании. В этой части своей книги я утверждаю, что именно этот процесс — в чём-то похожий на передачу эстафеты — привёл к появлению в наше время людей, подобных Фулканелли, словно по святому обету несущих факел традиционного алхимического искусства.

Современная западная цепь преемственности, судя по всему, началась с Майкла Скотта, родившегося между 1175 и 1180 годами в Файфе, в Шотландии, и являвшегося, по преданию, потомком семейства Болуэри.

Образование он получил в Роксбургской школе, в Соборной школе в Дареме и в Оксфорде. Затем он вступил в орден цистерцианцев и получил степень доктора теологии в Париже. Между 1200 и 1213 годами он отправился на Сицилию, чтобы занять там место личного наставника принца Фредерика, впоследствии ставшего королём Фредериком II. В то время Сицилия всё ещё непосредственно соприкасалась с исламским миром, и поэтому Скотт быстро научился там арабскому языку. Он прочёл работы Разеса и Аверроэса, а в 1209 году по случаю брака четырнадцатилетнего Фредерика и Констанции, дочери короля Арагонского, двадцатичетырёхлетней вдовы короля Венгрии, написал в качестве свадебного подарка работу под названием «Физиономия». В своей работе, посвящённой Скотту, преподобный Д. В. Браун отмечает очевидное влияние Разеса на этот трактат, посвящённый вопросам продолжения рода, анатомии и физиогномики.

По восшествии на престол молодого короля Фредерика Скотт стал его придворным астрологом. Он изучал алхимические тексты арабских авторов и сам написал два труда по этой теме — «Liber Luminis Luminum» и «Об алхимии». И Скотт, и его царственный ученик страстно интересовались природой жизни и часто экспериментировали с живыми растениями и животными, что в дальнейшем, без сомнения, укрепило репутацию Скотта как волшебника. Сэр Вальтер Скотт ссылается на него как на «волшебника из Болуэри» в своей «Песни последнего менестреля». Упоминает его и Данте в «Божественной комедии» («Ад», песнь XX, 115–117):

А следующий, этот худобокой, Звался Микеле Скотто и большим В волшебных плутнях почитался докой. [97]

Когда на Сицилии разразилась чума, король Фредерик со свитой покинули двор и перебрались в Чефалу, что по дороге в Мессину и Катанию, а Скотт уплыл в Испанию, где около 1210 года присоединился к Толедской школе эзотерических исследований. То были остатки великой еврейской школы Кордовы X века, те немногие, кто выжил после изгнания евреев Абд-аль-Мумином около 1150 года и сожжения великой библиотеки халифа Хакима, насчитывавшей 400 000 томов. Известно почти наверняка, что во время своего пребывания в Толедо Скотт совершил паломничество в Кордову к могиле Аверроэса.

Около 1220 года король Фредерик и Майкл Скотт, его друг и наставник, вернулись на Сицилию. Как и великий Парацельс впоследствии, они весьма интересовались медициной и способами врачевания. В анонимной рукописи того времени говорится, что Скотт нашёл способы лечения проказы, подагры и водянки, а также написал два текста медицинской тематики — «О моче» и «Pillulae Magistri Michaelis Scoti».

Факты жизни Майкла Скотта со временем опутала паутина легенд, которые при буквальном восприятии кажутся полной фантастикой. При более близком изучении они, однако, наводят на мысль о возможности суфийского влияния.

Особенно интересна одна из них — она либо намекает на чисто суфийскую способность выходить за границы времени, либо свидетельствует о гипнотических талантах высочайшего уровня.

По преданию, это произошло в Палермо в ноябре 1220 года на приеме в честь годовщины коронации короля Фредерика. Пажи как раз обносили гостей кувшинами и чашами с ароматной водой для омовения рук и вышитыми полотенцами, когда в пиршественный зал вошли Скотт со спутником, оба в восточных нарядах. Погода была ужасно жаркая, и король попросил Скота вызвать дождь, чтобы как-то сбить жару. Скотт немедленно вызвал грозу и ливень, которые затем прекратились так же быстро, как и начались. Когда король спросил Скотта, какую награду тот желает получить, маг и астролог попросил позволить ему выбрать одного из присутствующих сеньоров в качестве своего защитника в битве против неких врагов. Выбрал он некого немецкого барона по имени Ульфо. Как показалось Ульфо, они немедля отправились в путь на двух судах и в сопровождении целого войска. Они поплыли на запад по Средиземному морю в неведомые края, не нанесённые на карты, пока не приплыли к некой земле, где их встретили весьма странные люди, которые присоединились к армии под командованием Ульфо. Во время успешной осады Ульфо убил местного короля, женился на его дочери и воссел на трон, а Скотт и его одетый по-восточному спутник тем временем отправились на поиски новых приключений. Ульфо и его жена счастливо прожили двадцать лет, растя детей в мире и согласии, пока в один прекрасный день не явился Скотт со спутником и не спросил, не желает ли Ульфо посетить родные пенаты. Тот согласился и внезапно обнаружил себя в пиршественном зале, где всё было точно так же, как перед его отъездом, Пажи всё ещё сновали среди гостей с чашами для воды. Скотт и его спутник исчезли, а Ульфо провёл остаток жизни, оплакивая потерю своих детей и прекрасной жены, с которой прожил двадцать лет.

История эта похожа на волшебную сказку из «Тысячи и одной ночи». Однако у неё есть кое-какие параллели с рассказами о невероятной способности суфиев играть с восприятием времени и пространства. Идрис Шах в своей «Восточной магии» рассказывает почти идентичную историю. Она повествует о том, как правителя Египта убеждают опустить голову в бочку с водой на глазах у придворных. Сделав это, он немедленно оказывается на берегу чужой земли, словно выброшенный туда после кораблекрушения. Поклявшись отомстить шейху Шахаб аль-Дину, волшебнику, ввергнувшему его в такую беду, правитель встречает местных жителей, которые отводят его в ближайший город и продают в рабство. Через несколько лет он получает свободу, женится и открывает собственное дело. В один прекрасный день, оказавшись на берегу моря, он решает искупаться, и, погрузившись под воду, в тот же миг оказывается в своём каирском дворце в окружении придворных.

И хотя ему казалось, что прожил долгие годы, на самом деле прошло лишь несколько секунд.

Интересно, что в обеих историях фигурируют сосуды, наполненные водой. Возможно ли, что, сосредоточив внимание субъекта на отражающей поверхности, волшебники мгновенно вызывали у него транс и далее внушали своим подопытным определённые картины и переживания? По крайней мере, это единственное имеющееся в нашем распоряжении правдоподобное объяснение.

В любом случае во время пребывания на Сицилии и в Испании Майкл Скотт почти наверняка испытал определённое суфийское влияние.

И упоминание в «Божественной комедии» служит тому прямым подтверждением. Сам Данте, судя по некоторым признакам, тоже испытал влияние суфиев. Он выучил язык Прованса, унаследовавшего от испанцев и сарацин предрасположенность к шифрованной поэзии и куртуазным романам. Кроме того, Данте некоторое время был членом флорентийской гильдии врачей и аптекарей, а в 1304 году отправился в добровольное изгнание и двадцать лет путешествовал, подобно бродячим дервишам. Интерес к «вульгарной речи» — впоследствии известной как langue verte, «зелёный язык» Франции (а зелёный, позволю себе напомнить, — это суфийский цвет посвящения) — побудил его отказаться от идеи написать «Божественную комедию» на латыни.

Очередное свидетельство гипнотической силы Скотта даёт некий флорентиец в комментариях к «Божественной комедии». Согласно этому автору, как-то раз пришедшие к нему гости попросили Скотта продемонстрировать им одно какое-нибудь чудо. Стоял январь, но по мановению волшебника на столе появился виноград. Скотт велел своим гостям выбрать себе по веточке, но запретил брать их, пока он не даст сигнал. Затем, по слову «давайте!», весь виноград исчез, а несостоявшиеся едоки обнаружили, что сидят, вцепившись руками в рукава своих соседей.

Альберт Великий, о котором мы поговорим немного позднее, тоже, согласно легенде, творил подобные чудеса — например, давал посреди зимы обеды в укрытом снегом саду, который, стоило гостям сесть, вдруг оказывался цветущим и залитым солнцем.

Какими бы методами ни пользовался Скотт, чтобы внушить свидетелям иное видение реальности, совершенно очевидно, что он был хорошо знаком с применением сосудов с водой в гадательных целях. Он ссылается на эту технику в одной из своих работ и замечает, что для получения наилучших результатов следует использовать в качестве медиума (подобно тому как известный маг елизаветинских времён Джон Ди использовал Эдварда Келли) ребёнка пяти-семи лет от роду, а также принимать в расчёт астрологические факторы и применять заклинания и призывания духов.

О его близком знакомстве с каббалистической концепцией отражения макрокосма в микрокосме свидетельствует «Введение в астрологию», в котором он приводит длинный список аналогий между природными объектами, звёздами, членами человеческого тела, музыкальными тонами, восемью частями речи в грамматике, восемью благословениями в теологии и многими другими явлениями. В одной своей работе он даже использует каббалистическую технику нотарикон для составления акростиха, в котором первые буквы восьми грехов вкупе раскрывают свою истинную природу: Desperatio, Invidia, Avaritia, Blasphemia, Odium, Luxuria, Ventris ingluvies, Superbia —DIABOLUS.

Об алхимии Скотт говорит: «Алхимия как таковая превосходит самые небеса, ибо силою духов стремится трансмутировать неблагородный металл в золото либо же серебро, а из них произвести воду со свойствами великими и разнообразными».

В знак признания его учёных заслуг Скотту был предложен сан архиепископа Клонмельского в Типперери (Ирландия), но он отклонил эту высокую честь, поскольку не знал гэльского языка и полагал, что не сможет достаточно хорошо общаться с местными жителями, — признак весьма благочестивого смирения, тем более неожиданного, что в те времена церковные синекуры были делом обыденным и никого не смущали.

Когда и где закончился земной путь Скотта, неизвестно. Легенда гласит, что он предсказал свою собственную смерть: камень свалится с церковной колокольни и убьёт его на месте. Так или иначе, считается, что он умер между 1230 и 1235 годами и похоронен в Мэлроузском аббатстве.

* * *

Об Артефии — средневековом адепте, которого очень высоко ценили современные алхимики Эжен Канселье и Лапидус, — известно мало: только то, что он был еврейским философом-герметистом и умер в XII веке. Однако дошедшие до нас работы этого учёного свидетельствуют, что он достиг определённых успехов в практической алхимии. Его классический труд «О продлении жизни» был написан, согласно утверждению самого автора, когда ему было уже по меньшей мере 1000 лет — и всё благодаря эликсиру жизни. Вот его собственные слова:

«Я, Артефий, постигший всё искусство из книги Гермеса, некогда был, подобно другим, исполнен зависти, но, прожив к теперешнему дню на свете одну тысячу лет и ли около того (каковая тысяча лет прошла со времени моего появления на свет единственно милостию Господа нашего и благодаря использованию этой благословенной эссенции), видел я на протяжении всего этого долгого времени, что люди оказались неспособны к осуществлению того же деяния, что и я, и причина тому — в темноте речений философов; и вот, движимый жалостью и добрым намерением, я решил посвятить эти мои последние дни преданию сего гласности со всей прямотою и откровенностию, дабы людям нечего было более желать, приступая к этой работе».

Артефий писал и об астрологии, предсказаниях и таинственном «языке птиц» — по этой причине мы и включили его в наш реестр. Именно последняя тема связывает его напрямую с суфизмом. «Язык птиц», впоследствии ассоциировавшийся, прежде всего, с предполагаемой способностью святого Франциска Ассизского общаться со зверями и птицами, уходит корнями в классическую аллегорическую работу суфийского писателя Фаридуддина Аттара (по прозванию Химик) «Парламент птиц». Автор её умер в 1220 году, по слухам, в возрасте 110 лет. «Парламент птиц» был самой выдающейся из всех его 114 книг, а в качестве аллегории внутреннего развития стал предтечей «Пути паломника» и чосеровских «Кентерберийских рассказов». Персидское слово си-мург, используемое в названии книги, буквально означает «тридцать птиц», что символизирует человеческий род; Чосер же, в свою очередь, ввёл в сюжет своей книги тридцать паломников. «Рассказ продавца индульгенций» Чосера тоже был позаимствован у Аттара. Его влияние можно обнаружить и в «Романе о розе», являющемся частью наследия культуры трубадуров и куртуазных романов, а также в уже упоминавшемся ордене Хидра, святого покровителя суфизма. Идрис Шах утверждает, что в ордене по сей день цитируют целые фрагменты из «Парламента птиц», а также приводит следующий отчёт о части церемонии посвящения:

«Море спросили, почему оно одето в голубой, цвет скорби, и почему оно бурлит, словно бы огонь вскипятил его. Море отвечало, что этот голубой есть знак печали, причина которой — разлука с Любимым, „и что от пламени любви вскипело оно“. Жёлтый, продолжает ритуал, есть цвет золота — алхимии Совершенного Человека, очищенного до такой степени, что он становится подобен золоту. Одеяния суфийского посвящения состоят из голубой мантии с капюшоном, окаймлённой жёлтой полосой. Вместе в смешении эти два цвета дают зелёный, цвет инициации и природы, истины и бессмертия». [103]

Также Идрис Шах отмечает, что «Парламент птиц» Аттара был написан примерно за 170 лет до возникновения ордена Подвязки (св. Георгия-Хидра), основанного в 1348 году и использующего те же самые цвета в своих регалиях.

Ко времени Фулканелли, как мы увидим позднее, понятие «языка птиц» обрело более широкое толкование, хотя осознание его ценности для тайного посвятительного процесса свидетельствует о неослабевающем, хотя и скрытом суфийском влиянии.

* * *

Прозвище Альберта Великого — вовсе не свидетельство его величия как мыслителя, а просто латинизированная версия его собственной фамилии — де Гроот. Он родился в 1205 году в Швабии, в Лауингене, что на берегах Дуная. В юности его считали необычайно глупым, но затем с ним, видимо, произошло что-то вроде спонтанного просветления, связанного с образом Девы Марии. В результате он со временем стал великим богословом и поэтом. Он со всей очевидностью верил в возможность алхимической трансмутации, но придавал огромное значение порядку процессов, вкупе составляющих Делание. Согласно Михаэлю Майеру, алхимику XVI века, Альберт был посвящён учениками св. Доминика и впоследствии передал секрет Философского камня своему ученику, Фоме Аквинскому. Последний, судя по всему, считал достижение цели алхимии возможным, но крайне затруднительным. Тем не менее, в своём «Алхимическом тезаурусе», посвящённом другу, аббату Регинальду, он открыто пишет о тех успехах, которых удалось добиться ему самому и его Учителю. «Металлы можно трансмутировать одни в другие, — пишет он, — ибо они все — одной и той же природы». Тщательно изучив работы обоих авторов, можно обнаружить несомненные признаки суфийского влияния. Альберт, обладатель энциклопедических знаний, особенно подчёркивал важность самопознания, достигаемого исключительно через личный опыт. Фома в своей «Сумме теологии» (1273) признавался: «Всё, что я написал, кажется такими пустяками в сравнении с тем, что я видел и что открылось мне». Тот факт, что оба мыслителя принадлежали к нищенствующему, бродячему ордену, давал им широкие возможности повстречаться с суфийскими учителями. Альберт, помимо всего прочего, ещё и изучал арабский язык.

Есть одна весьма популярная легенда, возможно, подтверждающая их знакомство с суфийскими практиками. Рассказывают, что Альберт Великий тридцать лет потратил на то, чтобы изготовить не то медную, не то бронзовую голову, которая обладала бы способностями оракула. Некоторые одарённые богатым воображением авторы предполагают, что это могло быть что-то вроде автомата, робота или даже компьютера. Его ученик Фома вскоре так устал от непрестанной болтовни волшебной головы, привлекавшей к себе внимание случайных прохожих, что в конце концов взял молот и разбил её вдребезги.

Существует, однако же, и эзотерическая интерпретация этой легенды, и снова я обращаюсь за её истолкованием к сейиду Идрис Шаху. Он рассказывает, что арабское слово, обозначающее медь или латунь, а вместе с ними жёлтый цвет и само золото, произносится как «СУФР».

«Золотая голова (сар-и-тилаи), — говорит он, — есть суфийский эвфемизм, долженствующий обозначать человека, чьё внутреннее сознание „трансмутировало в золото“ посредством суфийского знания и практик, природу которых мне не дозволено раскрывать тут».

В этом контексте Шах утверждает, что для дервишей выражение «я делаю голову» означает, что говорящий занимается тайными упражнениями, с которыми вполне мог быть знаком и Альберт Великий. Люди посторонние, воспринимающие его буквально, ничего не поймут. Весьма показательно, что Альберт не только изучал суфийскую философию, но и читал в Париже лекции о работах Аль-Фараби, Ибн Сины (Авиценны) и Газали — причём делал он это одетый в арабское платье.

Шах также указывает, что точно такая же ошибка в арабской фразе привела к обвинению тамплиеров в поклонении идолу, или голове по имени Бафомет. Скорее всего, говорит он, это было искажение арабского слова abufihamat (произносимого примерно как «буфихимат»), которое означает «отец» или «источник знания».

Любопытно, что сходная интерпретация слова «бафомет» была предложена в своё время и магом Элифасом Леви, который — впрочем, как и многие после него, — описывал Бафомета как двуполого идола с головой козла, ассоциируемого в популярной литературе с сатанизмом. По крайней мере, его интерпретация свидетельствует о гибкости ума, воспитанного на каббалистических играх со словами и их тайным смыслом. Согласно Леви, имя Бафомет следует трактовать в обратном написании и разделив на слоги — TEM. OHP. AB. — что означает «Templi omnium hominum pacis abbas» — «Отец храма вселенского мира между людьми».

В свете этой информации вполне возможно, что Фома Аквинский намеренно пустил слух, будто разбил колдовскую голову, чтобы отвести от себя и своего учителя подозрения в занятиях тёмными искусствами.

Ещё один интересный момент в этой истории: так называемый Бафомет, представляющий Совершенного Человека, с помощью тамплиеров проник в систему геральдических символов и до сих пор сохранился в ней в виде головы негра, турка или просто чёрной головы, которую часто можно видёть на вывесках английских пабов. И снова мы возвращаемся к совершенно очевидной замене прилагательного «мудрый» на прилагательное «чёрный». Гуго де Пейн, основатель ордена рыцарей Храма, включил в свой герб три сарацинские головы; неподготовленный зритель счёл бы их головами побеждённых в битве врагов, но для посвящённых ордена они говорили о том, что хозяин герба чувствует себя глубоко обязанным «мудрому» учению суфиев.

* * *

Роджер Бэкон, великий учёный-первопроходец, родился неподалёку от Илчестера, что в Сомерсете, в 1214 году. Помимо всего прочего он обладал значительными визионерскими талантами. Он не только совершил ряд научных открытий и исследований, среди которых стоило бы упомянуть ахроматические линзы, очки, принципы работы телескопа и химическую роль воздуха в воспламенении пороха, но ещё и предвидел принципы динамики подъёмного крана, конструкцию подвесного моста, аппарата для подводного погружения, самоходного средства передвижения, безвёсельного судна и даже летательной машины. При этом он утверждал, что большая часть этих чудес была прекрасно известна древним цивилизациям, а затем утрачена.

Бэкон почитал Артефия своим наставником в алхимии. Он безоговорочно верил в необычайное долголетие Артефия и писал, что «экспериментальная наука в состоянии произвести золото не только двадцать четвёртой, но и тридцатой, сороковой и более высокой, если будет на то желание, пробы».

В своей «Книге шести наук» он описывает таинственное зеркало, которое именует Алмучефи. С его помощью, утверждает Бэкон, человек может предсказывать будущее. Зеркало должно быть изготовлено в соответствии с определёнными законами перспективы и астрологическими влияниями, и ни в коем случае не ранее, чем «тело индивидуума будет преображено посредством алхимии».

Читая лекции в Оксфорде, Бэкон использовал в качестве источников суфийские и дервишские тексты, в том числе «Секреты просветлённого видения» Ибн Сабина, а также неоднократно повторял утверждение Сухраварди, сделанное в его «Мудрости просветления», что так называемая «Тайная доктрина» просветления была общей у всех эзотерических учений древнего мира. Она была известна Ною и Аврааму, халдейским и египетским учителям, Гермесу, Зороастру, греческим философам Пифагору, Анаксагору и Сократу — а также, разумеется, суфиям.

Причисление Бэкона к розенкрейцерам служит ещё одним доводом в пользу суфийского происхождения его эзотерического учения. Арабское слово вирд, означающее дервишское упражнение, встречается в суфийских произведениях в поэтическом искажении вард, что значит «роза». Вкупе с корнем SLB, означающим «выделять сущность, получать квинтэссенцию», словосочетание целиком означает постижение внутренней сущности упражнения. Кроме того, SLB означает также и «крест», так что WARD SLB было транслитерировано западными основателями розенкрейцерского движения как Роза-Крест. Первоначально символ розы использовался в поэтическом ключе дервишами ордена Абдул-Кадир аль-Джилани, чей основатель был известен как «роза из Багдада». (За более полной информацией о розенкрейцерском движении и его происхождении обратитесь к книгам: Фрэнсис Йейтс «Розенкрейцерское просвещение» или А. Э. Уэйт «Подлинная история розенкрейцеров» и «Братство Розы и Креста» (Frances A. Yates: The Rosicrucian Enlightenment; A. E. Waite: Real History of the Rosicrucians и The Brotherhood of the Rosy Cross).

Итак, Тайная доктрина древних учителей, содержащаяся в зашифрованном виде в алхимическом искусстве, была идентична тайному учению суфиев.

Алхимические труды Бэкона были не менее загадочны, чем у многих его коллег по цеху, но он совершенно определённо верил: «экспериментальным путём было доказано», что «посредством тайного опыта» можно значительно увеличить продолжительность жизни, а также что «травы, камни, металлы и прочие вещи» обладают поистине чудесными силами, если учёный знает, как этими силами управлять.

* * *

Подобно Альберту Великому и Фоме Аквинскому, Арнольд из Виллановы был доминиканцем. Большую часть своей жизни он провёл в качестве странствующего проповедника. Родился он около 1235 года, умер в 1311-м, изучал медицину в Неаполе под руководством Иоанна Каламиды и за время своих странствий написал многочисленные работы по медицине, магии и алхимии. Одни из них были созданы в Валенсии, другие в Барселоне, в Неаполе, во французской Гаскони, в Пьемонте, в Болонье и Риме, а некоторые — даже в Африке. Репутация врача нередко приводила его к одру болезни пап и монархов, а Пётр III Арагонский даже подарил ему специально для учёных штудий замок в Таррагоне.

Среди алхимических работ Арнольда следует отметить «Словарь словарей», «Философский цветник» и «Совершенный магистерий».

Его интерес к каббале получил отражение в отдельном трактате, посвящённом значению священного имени Тетраграмматон на иврите и латыни и опубликованном в 1292 году.

После периода обучения в Париже Арнольд путешествовал по Италии и заезжал в Испанию, но узнав, что его друг и коллега-алхимик Пётр Абанский попал в лапы инквизиции, обратился за покровительством к королю Неаполя и Сицилии Фредерику. Что было весьма дальновидно, ибо Пётр Абанский умер на дыбе.

Исследуя химические процессы, Арнольд обнаружил, что угарный газ ядовит, а тухлое мясо становится токсичным. Считается, что он первым начал использовать алкоголь для приготовления тинктур. В своих алхимических трудах он описывает все стадии Великого Делания, хотя и не совсем в правильном порядке, — приём, использованный многими алхимиками, чтобы скрыть от непосвящённых подлинную тайну Философского камня.

Хотя самому Арнольду и удалось избежать застенков инквизиции, многие его работы пострадали от её преследований. Его книги жгли в Париже и Таррагоне по обвинению в ереси. (Он, в частности, утверждал, что добрые дела в глазах Бога более достойны, нежели служение святой мессы, нападал на продажное духовенство и предсказывал явление Антихриста.) Несколько раз он даже попадал в тюрьму за свои выступления, но всякий раз умудрялся отстоять свою невиновность и добиться освобождения.

Во время одного из нескольких своих визитов в Рим Арнольд, по легенде, продемонстрировал алхимический опыт и превратил железные болванки в золото.

С 1285 года и на всём протяжении первого десятилетия XIV века он преподавал на прославленном медицинском факультете университета в Монпелье, который, как мы увидим в дальнейшем, был важнейшим центром распространения академических знаний в XIII и XIV столетиях.

* * *

Говорят, что Раймонд Луллий повстречал Арнольда из Виллановы в Неаполе, а потом учился у него в Монпелье. Жизнеописание этого алхимика настолько полно противоречий, что, возможно, на самом деле под именем Луллия скрывались два человека. В результате христиане считают его самоотверженным проповедником, жаждавшим обратить исламскую Европу в русло истинной веры, а оккультисты — адептом алхимии и мистиком, в то время как его собственные работы свидетельствуют о суфийском влиянии. У всего этого, однако, может быть и рациональное объяснение, а именно: философское и религиозное мировоззрение Луллия прошло через несколько последовательных трансформаций, и вышеприведённые мнения о нём формировались в различные периоды его жизни.

Известно, например, что Луллий, родившийся в 1229 году в Пальме, на Майорке, действительно пытался проповедовать Евангелие Христа магометанам. Для этого он, в частности, потратил несколько лет на изучение исламских источников и даже научился бегло говорить по-арабски. Он неизбежно должен был познакомиться с деятельностью суфийских учителей сарацинской Испании — и вступить на суфийский путь сам. Как мы уже говорили, неправильное понимание целей и идеалов суфийского учения вне их родного контекста приводило к тому, что западных его последователей часто обвиняли в колдовстве и оккультизме.

Каббалист и маг XIX века Элифас Леви считал Раймонда Луллия «великим и возвышенным адептом Герметической науки». Это прекрасно согласовывалось с суфийским учением, включавшим в себя, как мы уже выяснили, идеалы алхимии.

Великим вкладом Луллия в сокровищницу средневекового знания стало изобретение подвижного стола в виде системы концентрических кругов с нанесёнными на них общими понятиями или основными категориями всего сущего, с помощью которых можно было проводить перекрёстные аналогии и создавать новые комбинации истин.

В своей «Истории магии и экспериментальной науки» Линн Торндайк описывает его как «логическую машину, служившую для любого схоластического диспута в средневековом университете таким же эргономическим приспособлением, как, например, калькулятор — для любого современного банка или делового центра».

Машина Луллия включала в себя символическое древо и пересекающиеся треугольники, подобные каббалистическому Древу Жизни и триадам его сефирот, а также концентрические круги, разделённые на сегменты. Один из них вращался, подобно поясу планет астролябии, в то время как другие оставались неподвижными, как её фиксированные звёзды.

Стол Луллия с его перекрёстными аналогиями можно было использовать для логического построения различных умозаключений, например, в области теологии: круг представлял Бога, а шестнадцать подразделений — человеческие качества; или в медицине, когда ветви символического древа обозначали стихии, внешние признаки, темпераменты, органы и так далее, а разделённое на четверти колесо являло возрасты, цвета, формы и два пола. Эту комплексную механико-графическую систему можно считать одним из самых ранних приложений кибернетики — науки о системах. Для современников её точность и логичность выглядели не менее убедительно, чем компьютерные данные — для современного бизнес-служащего.

Рассказывают, что примерно после 1311 года — и за четыре года до гибели в Северной Африке в результате побивания камнями — Луллий приезжал в Англию по просьбе короля Эдуарда II и во время своего не совсем добровольного пребывания в лондонском Тауэре сотворил золото. Однако А. Э. Уэйт доказал, что Луллий с Майорки никогда не был в Англии, а также что из множества приписываемых ему работ ни одна не имела ничего общего с алхимией.

Согласно Уэйту, в своём «Искусстве великой науки» Луллий достаточно категорично утверждает, что один вид металла невозможно превратить в другой и что алхимическое «золото» напоминает благородный металл только внешне.

С другой стороны, известно, что в Монпелье Луллий учился у Арнольда из Виллановы и что под его именем вышло несколько алхимических трудов, в том числе знаменитый трактат «Clavicula» («Ключ»). Линн Торндайк предполагает, что они могли быть написаны неким Раймондом из Тарреги, еврейским каббалистом, жившим примерно в тот же исторический период. Луллий-алхимик — кем бы он ни был на самом деле — пишет, что для трансмутации металлов необходимо прежде всего перевести их в состояние «летучей формы ртути», а единственные металлы, которые можно перевести в эту самую форму, суть золото и серебро.

А в «Последней воле Раймонда Луллия», где говорится о его предполагаемой алхимической работе в лондонском Тауэре, автор замечает: «Мне удалось превратить пятьдесят тысяч фунтов ртути, свинца и олова в золото».

«Более того, — продолжает Уэйт, — алхимик, называющий себя Раймондом Луллием, был прекрасно знаком с азотной кислотой и с её способностью растворять металлы. Он мог произвести aqua regia, добавив хлорид аммония (нашатырь) к азотной кислоте, и знал, что полученная жидкость обладает способностью растворять золото».

Также он явно знал, как готовить растительные тинктуры, усиливая спиртовую составляющую вина порошком соли углекислого калия; как коагулировать летучие щёлочи спиртом; как получать алюминиевые квасцы и как при помощи воды дистиллировать розмарин для получения масла.

Разумеется, возможно, что оба Луллия — религиозный мистик и алхимик — в действительности были одним и тем же лицом, а всё вышеописанное — намеренной и типичной по схеме мистификацией, предпринятой защиты ради. Жак Садуль придерживается именно этой теории и считает, что Раймонд Луллий предпочёл разделить свою теологическую и алхимическую деятельность, сделав так, что результаты последней были преданы гласности лишь после его смерти — а это ещё одна популярная стратегия алхимиков.

Я склонен согласиться с этой гипотезой, и вот почему. Известно, что Луллий предпринимал паломничество к гробнице апостола Иакова в Сантьяго-де-Компостелла — инициатическое путешествие, совершённое и несколькими другими выдающимися алхимиками, — а впоследствии, во время уединения на горе Ранда на родной Майорке, пережил религиозное просветление. Одна из легенд гласит, что оно имело форму алхимического видения, во время которого листья ближайшего мастикового дерева уподобились буквам алфавитов разных языков, на которых ему было суждено впоследствии преподавать Герметическое искусство. (Известно, что Луллий убедил короля Арагона основать на Майорке школу изучения арабской культуры, а папу Римского во время Венского совета 1311 года — организовать кафедры греческого, еврейского, халдейского и арабского языков в Риме, Париже, Оксфорде, Болонье и Саламанке.)

Вдобавок Луллий признавался, что составил своё стихотворение «Книга о любящем и возлюбленном» (1283) по образцам суфийской поэзии. Наконец, и это, возможно, самое важное: особый интерес вызывает период его обучения, а затем и преподавания в Монпелье, где он пошёл по стопам предшественников — Альберта Великого, Фомы Аквинского, Роджера Бэкона и своего собственного учителя — Арнольда из Виллановы. Этот факт имеет для нас первоочередное значение не только потому, что всех этих адептов объединяло общее место обучения, но и потому, что влияние суфиев и каббалистов в Монпелье было особенно сильно.

По этому поводу доктор Д. Кэмпбелл пишет в своей «Арабской медицине» (Лондон, 1926 год):

«Период, в течение которого пальму литературного первенства удерживала Франция, совпал с возвышением и развитием арабской школы в Монпелье под непосредственным влиянием арабизированных евреев из Испании. Монпелье, благодаря своим географическим связям с Андалусией, с одной стороны, а также с Сицилией и Итальянским полуостровом — с другой, привлекал со всего Латинского Запада огромное множество студентов, которые, испив из доступных в то время арабских источников, вновь рассеивались по всей Европе, сообщая роскошной ткани европейской средневековой культуры блеск арабской эрудиции. Учение выпускников университета Монпелье, оказавших решающее влияние на медицинскую литературу на континенте и в Англии, — одно из самых выдающихся явлений в истории Средних веков. Новый развивающийся жанр романа вкупе с постоянным поступлением из Южной Испании арабских работ, по большей части переведённых на равнодушную латынь, стимулировал развитие языка и науки, особенно восприимчивых к арабскому влиянию». [114]

Интересно использование доктором Кэмпбеллом глагола «рассеиваться» в вышеприведённом пассаже. Знал он о масштабах суфийского влияния в сарацинской Испании или нет, но существует суфийская традиция распространения знаний, известная именно как техника «рассеивания» (по-арабски нашр) В Испании она была популяризирована Ибн Эль-Араби, мурсийцем, родившимся в 1164 году. Арабский корень NSHR, от которого произошло это слово, подразумевает различные варианты значения, в том числе «расширяться», «распространяться», «рассеиваться», «показывать», «размножать», «возвращать к жизни», «разгонять», а также «зеленеть после дождя (или посвящения)».

Сложно себе представить, как могло получиться, что Луллий, обучаясь в Монпелье и тем более под руководством Арнольда из Виллановы, не оказался бы причастным алхимическому искусству. Некоторые авторы утверждают, что во время своего предполагаемого визита в Англию Луллий обеспечил Эдуарду II дополнительные средства для Крестовых походов вовсе не трансмутацией золота, а предложением ввести новый налог на шерсть.

Соприкоснуться с исследуемой мною цепью преемственности Луллий мог ещё во время обучения в Сорбонне — перед тем, как поступить в университет Монпелье. Луллий и Дуне Скотт во время одной из лекций, прочитанных последним в Сорбонне, как-то схлестнулись в ожесточённом споре. Но Луллий был столь красноречив и убедителен в защите своей теологической точки зрения, что в результате эти двое стали друзьями.

Родившийся, подобно Бэкону, в Шотландии философ Иоанн Дунс Скотт (около 1265 или 1274–1308) был видным членом ордена францисканцев и испытал значительное влияние суфийской мысли. Он учил, что никто не в силах обрести чистое теологическое знание одними лишь средствами разума и что необходимым элементом такого познания должно быть откровение. Эти взгляды, безусловно, разделяли все практикующие алхимики.

На истинно суфийский подход Дунса Скотта — а этот аспект, как мне кажется, до сих пор не особенно принимался во внимание, — намекает тот факт, что из-за неортодоксальных методов преподавания этого джентльмена и его сторонников, его имя вошло в сленг в виде слова «Dunce». Чтобы понять всю значимость этого явления, следует помнить, что, подобно учителям дзен-буддизма с их загадочными и на первый взгляд глупыми речениями, суфийские мастера нередко использовали нелепые анекдоты и юмористические притчи на уровне мюзик-холла. Дунс Скотт отнюдь не был исключением, и многие современники считали его форменным клоуном на учёной кафедре.

Внутренняя логика и смысл историй суфийского типа может открыться ученику либо через размышления и личный опыт, либо (что более правильно) через внезапное озарение, причиной которого становится психологический шок от столкновения с вопиющей нелогичностью происходящего. Многие комментаторы соглашались, что так называемые суфийские шутки, по сути дела, шутками как раз и не являются. Однако это зависит от того, с какой стороны на них посмотреть. Их истинная цель — не в том, чтобы заставить аудиторию смеяться; их истинная суть не очевидна для восприятия непосвящённых.

Одна такая суфийская история обнаружилась в репертуаре западных комиков — буквально несколько лет назад я услышал её по телевизору, хотя и в несколько переработанном виде. Там она фигурировала как весьма бородатый анекдот, хотя на самом деле ведёт своё происхождение от муллы Насреддина, легендарного персонажа суфийского фольклора, действующего лица всевозможных «педагогических» историй, призванных проиллюстрировать те или иные философские идеи на нескольких уровнях сразу. Как-то раз лунной ночью один его друг застал Насреддина на улице за поисками какой-то потерянной вещицы.

— Где ты её потерял? — спросил его друг.

— Дома, — ответствовал Насреддин.

— Тогда почему ты ищешь её тут, на улице? — спросил пораженный друг.

— Потому что тут светлее, — невозмутимо ответил ему Насреддин.

Урок, зашифрованный в этой, казалось бы, совершенно ребяческой истории, гласит, что с духовной точки зрения искать лучше на свету мысли, чем во тьме очевидного и обыденного. Такое осознанно глупое поведение, содержащее, тем не менее, глубокий философский смысл, насквозь пронизывает весь суфийский фольклор и литературу и нередко бралось на вооружение странствующими «арлекинами», о которых у нас шла речь выше. Оно нашло себе применение и в алхимических текстах в форме намеренных лакун, двойных ходов, парадоксов, аллегорий и словесных игр.

 

Глава четвёртая

Фламель, Юнг, Блаватская и Тайные Учителя

Следующий алхимик, о котором мне хотелось бы вам рассказать, занимает весьма почётное место в нашем параде учителей, ибо принадлежит к когорте тех, кто представил весомые и убедительные доказательства возможности физической трансмутации. На самом деле доказательства существования Философского камня куда более серьёзны и надёжны, чем те, с помощью которых выигрывается большинство наших современных судебных процессов. Он представляет для нас особый интерес ещё и потому, что идеально соответствует некой интуитивной психологической модели, практически неразличимой при обычном поверхностном исследовании жизней алхимиков, но обретающей странную и захватывающую значимость по мере более глубокого погружения в предмет.

Как и все отрасли науки, имеющие ценность и существующие достаточно долгое время, за почти три тысячи лет своей истории алхимия породила множество шарлатанов, обманщиков, мошенников, жуликов и самозванцев. И возможно, именно столь огромное их количество — образовавшееся за многие века бесчестных обманов и подделок — привело к тому, что великое Герметическое искусство оказалось низведено до нелепых басен и волшебных сказок. С другой стороны, вся эта софистика была, возможно, на руку подлинным алхимикам, работающим в полном одиночестве и заботящимся о сохранении тайны.

Но если уж мы взяли на себя труд совершить путешествие сквозь историю алхимии и изучить жизнь её великих деятелей и их писания, было бы грешно не воспользоваться возможностью и не отделить подлинных искателей и адептов от souffleurs, или надувателей. (Этим последним словом алхимики пренебрежительно называли неумелых любителей из-за их слишком буквального подхода к практической работе и, как следствие, слишком рьяного использования мехов.)

У нас есть также возможность тщательно изучить несколько имеющихся в нашем распоряжении впечатляющих примеров подлинной трансмутации. Среди наиболее хорошо документированных случаев — эксперименты, произведённые в Париже Никола Фламелем. Фламель — возможно, один из самых необычных средневековых алхимиков, хотя бы потому, что с ним связано очень мало тайн. О его жизненном пути уже писали несколько авторов, но мне всё равно хотелось бы обратить здесь внимание читателей на некоторые важные детали и связи, которые до сих пор не получали должного освещения.

Никола Фламель родился около 1330 года неподалёку от Понтуаза в более чем скромной семье. Несмотря на это, ему удалось получить прекрасное по тем временам образование. Он сам откровенно описывал не только как пришёл к алхимии, но и как после двадцати четырёх лет тайных трудов с помощью своей супруги Пернеллы в конце концов открыл секрет создания золота. Всё это время и даже после своего ошеломляющего успеха Фламель скромно работал писцом и продавцом книг (См. ил 6).

Ил. 6. Никола Фламель (с портрета Тета, помещённого в издании: A. Poisson «Nicolas Flamel, sa vie, ses foundations, ses oeuvres»)

В отличие от многих своих коллег-алхимиков, Фламель никогда не пытался ни спрятаться за латинизированным псевдонимом, ни скрыть источник своего богатства.

Ортодоксальные историки — или, возможно, как раз неортодоксальные ввиду их склонности отрицать очевидные факты — пытались выставить Фламеля просто успешным предпринимателем, сделавшим себе состояние на ростовщичестве, а потом расточившим его на церковные дела и благотворительность, чтобы искупить свои грехи.

Однако эта точка зрения выглядит неубедительно по многим причинам.

Другие специалисты, знающие тайну Фламеля, или, по крайней мере, подозревающие о её существовании, признают, что единственный возможный источник его состояния — Философский камень.

Фламель начал свою карьеру писца в крошечной, снятой внаём хибарке всего тридцати дюймов в поперечнике на улице Писателей в Париже напротив церкви Сен-Жак-де-ла-Бушри. Он иллюстрировал рукописи, оформлял сделки и составлял официальные документы. От своих покойных родителей он унаследовал только небольшой домик неподалёку, напротив врат Мариво вышеуказанной церкви. После женитьбы на Пернелле, дважды вдове и к тому же старше его, он на её скромное приданое смог арендовать ещё одну деревянную хибарку для своих копиистов и подмастерьев. (Сохранившийся до наших дней документ, подписанный Фламелем через несколько лет после заключения брака и постоянно цитируемый французскими авторами, свидетельствует, что они с супругой к тому времени владели немногим больше, чем обычно бывает в собственности у средней женатой пары.)

В этих слегка улучшившихся обстоятельствах Фламель начал продавать и покупать книги. Могу предположить, что переписывание рукописей вкупе с продажей книг дали ему общее представление об алхимических текстах, из которых, возможно, чисто бессознательно, он и почерпнул базовые знания о Герметическом символизме.

Однажды ночью во сне ему явился ангел и показал огромную окованную медью книгу со страницами из тонкой коры, покрытыми странными выгравированными иероглифами.

— Фламель, — сказал ему ангел, — возьми эту книгу, в которой ничего не понимаешь; для многих других, но не для тебя останется она тёмной по смыслу, но настанет день, и ты прочтёшь на её страницах то, чего никто, кроме тебя, не увидит.

Фламель протянул руки, чтобы принять дар, но книга вместе с ангелом растворились в Божественном сиянии. Годами память об этом видении преследовала его, пока в один прекрасный день к нему в домишко не явился некий господин и не предложил купить у него книгу.

К вящему изумлению Фламеля, книга, которую он купил «всего за два флорина», оказалась точно такой же, как в том его сне. Это и стало началом его алхимического пути, который в конце концов привёл Никола Фламеля к обретению легендарного Философского камня.

Однако прежде чем продолжать рассказ о жизни Фламеля, мне хотелось бы обратиться к другим снам, ставшим причиной долгого романа между доктором Карлом Густавом Юнгом и алхимией.

Известно, что ещё в самом начале своих исследований природы и особенностей сновидений Юнг обратил внимание, что многие пациенты, обращавшиеся к нему за психологической помощью, рассказывали о снах с необычайно богатым и разнообразным символизмом. Символизм этот, как отметил Юнг, был зачастую весьма схож с символизмом древних религиозных систем, мифов, народных сказаний, волшебных сказок — и алхимии. Он писал: «Эксперименты показали, что эти символы несли с собой новую жизнь и новую энергию тем, кому являлись».

Но не только его пациенты сообщали об этих любопытных символических параллелях. Сам Юнг тоже обнаружил их в своих сновидениях.

В своём автобиографическом труде «Воспоминания, сны, размышления» он писал:

«Прежде чем состоялось моё знакомство с алхимией, у меня была целая серия сновидений, в которых всё время возникала одна и та же тема. Рядом с моим домом стоял ещё один или это было другое его крыло или пристройка, что казалось мне во сне очень странным. Каждый раз во сне я недоумевал, почему мой дом мне незнаком, хотя он явно стоял тут всегда. В конце концов мне приснилось, что я попал в это другое крыло дома. Там оказалась прекрасная библиотека, книги в которой начинались с XVI и XVII веков. На полках стояли огромные толстые тома, переплетённые в свиную кожу. Среди них было некоторое количество книг, украшенных медными гравировками странного вида и иллюстрациями с изображениями странных символов, подобных которым я никогда не видел. В то время я не имел ни малейшего понятия, что они означают; только значительно позднее я распознал в них алхимические символы. В том сне я осознавал только, что совершенно зачарован и ими, и всей библиотекой в целом…». [118]

Очень легко счесть нелепыми фантазиями и сбросить со счетов сны ремесленника XIV века — столетия, когда в чудеса вроде пророчеств и алхимии верили безоговорочно. Но когда современный учёный вроде профессора Юнга рассказывает о сходном опыте — как личном, так и своих пациентов — данное явление заслуживает более подробного изучения.

Обратите внимание на необычайное сходство сновидений Фламеля и Юнга — книга, медные гравировки, странные символы, иллюстрации и буквы, которые невозможно понять. Оба сна оказались вещими, и это тоже нелегко объяснить.

«Через пятнадцать лет после этого у меня уже была библиотека, во многом напоминавшая ту, из сна», — пишет далее Юнг.

Но и это ещё не всё. У Юнга были и другие сны, которые он интерпретировал как предвестия его будущего интереса к алхимии. Самый важный из них приснился ему в 1926 году. Во сне Юнг после путешествия по Южному Тиролю в запряжённой лошадьми карете с кучером-крестьянином приехал в некую роскошную усадьбу. Карета въехала через ворота на широкий двор, после чего ворота с грохотом захлопнулись за ними. Кучер соскочил с облучка и объяснил Юнгу, что теперь они оба пойманы в семнадцатом столетии. Во сне Юнг смирился с такой перспективой и только подумал: «Ну что ж, так тому и быть. Но что же мы теперь будем делать? Очевидно, мы заперты здесь на долгие годы». Вслед за тем пришла другая, более успокаивающая мысль: «Когда-нибудь, спустя годы, я всё-таки выберусь отсюда».

Задавшись целью истолковать свой сон, Юнг долгие недели и месяцы читал книги по мировой истории, религии и философии в надежде отыскать хоть какие-то ключи.

«Лишь значительно позднее я понял, что сон тот имел отношение к алхимии, ибо эта наука достигла своих вершин именно в семнадцатом столетии», — писал он.

Далее он, правда, пускается в объяснения, что интерес к алхимии появился у него в 1928 году, когда известный учёный-ориенталист Рихард Вильгельм прислал ему свой перевод классического китайского философского и алхимического трактата «Тайна золотого цветка». Юнг, почувствовав вкус к этой теме, заказал своему мюнхенскому книготорговцу все книги по алхимии, какие тот только мог найти. Первой прибыла коллекция алхимических трактатов на латыни под общим названием «Искусство получения золота в двух томах» (1593).

Однако, как признавался потом Юнг: «Два года эти книги пролежали у меня практически нетронутыми. Время от времени я рассматривал картинки и каждый раз думал: „Боже ты мой, что за чушь! Это же просто невозможно понять!“»

А потом что-то снова привлекло пытливое внимание Юнга к алхимическим текстам, и он сел изучать их более пристально. Он обнаружил там довольно странные сентенции, которые, как ему показалось, он понял, и, что более важно, осознал, что алхимики использовали символический язык.

«Однажды ночью, исследуя эти тексты, я вдруг вспомнил свой сон о том, как оказался пойманным в XVII веке. Наконец я понял его значение! „Вот оно! Теперь я обречён изучать алхимию с самого начала!“». [119]

По более близком рассмотрении Юнг обнаружил в алхимических трактатах странные словосочетания — ныне знакомые всем западным учёным, интересующимся алхимией, — solve et coagula, unum vas, prima materia, Mercurium и lapis philosophorum.

Он начал составлять снабжённый перекрёстными ссылками словарь терминов, как если бы был филологом, пытающимся расшифровать неизвестный язык. За этим занятием он провёл более десяти лет, заполняя сотни записных книжек выдержками из текстов.

Он писал:

«Вскоре я обнаружил, что аналитическая психология прелюбопытнейшим образом совпадает с алхимией. Опыт алхимиков в каком-то смысле был моим опытом, а их мир — моим миром. Это оказалось, разумеется, весьма важным открытием: я обнаружил исторический аналог своей любимой психологии бессознательного».

И далее:

«Психологии сознательного со всей очевидностью достаточно материала, получаемого посредством личного опыта, но, если мы хотим объяснить феномен невроза, нам потребуется анамнез, [121] который проникает глубже, чем это доступно сознанию. И когда в процессе лечения пациента у меня возникает необходимость в необычных решениях, приходят сны, для интерпретации которых требуется нечто большее, чем просто личные воспоминания». [122]

Итак, Юнг полагал, что сделал открытие чрезвычайной важности. И в психологическом смысле это так и было. Но с тем же успехом можно было бы сказать и что это алхимия «открыла» его. Ибо даже допуская, что в человеческом сознании может содержаться информация, выходящая за пределы личного опыта, — знание, возможно наследуемое генетически и уходящее в прошлое на несколько столетий, если не тысячелетий, — мы, тем не менее, не получили никакого объяснения того процесса, посредством которого эта информация «реактивируется». С какой стати подсознание вдруг выбирает из всей имеющейся в наличии информации именно этот её фрагмент и поднимает её на уровень сознания в виде символов или снов? И если психология бессознательного работает именно таким образом, почему оно реактивирует информацию в виде алхимических символов — то есть в максимально архаической форме, недоступной пониманию большинства людей?

Пытаясь дать ответ на эти вопросы, мы вплотную подходим к одной из ключевых как для алхимии, так и для других направлений оккультизма концепций, которую будет трудно принять среднестатистическому человеку, в особенности вооружённому столь характерным для современности застарелым скептицизмом. Это концепция Тайных Учителей или Наставников — полулегендарных духовных сущностей, обладающих высшим разумом, почти бессмертных и вершащих, как верят некоторые, судьбу отдельных индивидуумов или даже оказывающих влияние на весь ход истории человечества в целом. Считается, что достигший успеха алхимик — то есть подлинный Адепт — завершивший свою работу и получивший Философский камень, может присоединиться к этим Тайным Учителям. В этом и кроется цель бессмертия или, по крайней мере, значительного продления жизни — у Учителя должно быть достаточно времени, чтобы обозреть всю обширную картину человеческой эволюции и развития. Не имея такого широкого угла зрения, невозможно определить, какого образа действий следует придерживаться, чтобы оптимальным образом повлиять на прогресс человеческого рода.

В оккультной традиции есть предположение, что в некотором смысле, дабы обрести Камень, нужно самому стать Камнем. Тот, кому удаётся это сделать, обретает подлинное бессмертие, то есть покидает цикл последовательных перерождений. Вместо того чтобы снова и снова возвращаться к земной жизни, чтобы закрыть те или иные кармические долги, Высший Адепт становится един с вечным порядком Вселенной, с великим Единством космической жизни. Однако, как гласит легенда, некоторые Учителя выбирают остаться на земле ради неких неясных целей гуманитарного характера.

В своём «Очерке современного оккультизма» Сирил Скотт утверждает, что эти Учителя образуют Великое Белое Братство, или Иерархию адептов. Именно они и есть «сокровенное правительство нашего мира». На возражение, что мир этот находится в слишком ужасном состоянии, чтобы допустить существование неких заботящихся о нём Учителей, он отвечает, что если бы не их руководство и наставничество, нас с вами тут вообще не было бы. Кроме того, их интересуют не относительно мелкие события и явления человеческой истории, а более масштабные аспекты эволюционного процесса в целом.

«Учителя, — говорит Скотт, — только советуют, направляют и предлагают, но никогда не принуждают».

Некоторые из них путешествуют по всему миру, чтобы учить избранных и давать им посвящение, но большая часть их трудов вершится «на внутренних планах медитативного состояния».

Во главе тайного Белого Братства, штаб-квартира которого располагается в недоступной части Гималаев, стоят трое.

Один из них, Ману, во внешнем своём проявлении китаец. Он возглавляет Коренные расы и ответствен за расовые характеристики и эволюцию; другой, Маха Коган, занимается культурным развитием, а также взлётом и падением цивилизаций. Третий, известный просто как Учитель Мира, ведает эволюцией и религиозным развитием. В прошлых своих воплощениях он приходил на землю как Кришна в Индии и Христос в Палестине, а сейчас, как говорят, действует в Ливане в обличий сирийца. Ещё одной из прошлых его инкарнаций был израильский ветхозаветный вождь Иисус Навин.

Это последнее обстоятельство особенно интересно, поскольку, согласно Библии, Иисус Навин был сыном Нава, а иудейская раввиническая традиция утверждает, что истинный мессия будет «йи-нун», «сыном рыбы». Это приводит на память Дху л'Нуна, египетского адепта алхимии.

Ещё один важный член Белого Братства зовётся Венгерским Учителем, и, согласно Скотту, его миссия Высшего Посвященного сопряжена с непрерывными странствиями по миру. Традиция гласит, что в прошлых своих жизнях он был греческим философом V века Проклом, «великим английским государственным мужем и философом» (возможно, Фрэнсисом Бэконом?) и легендарным графом де Сен-Жерменом, о котором мы ещё поговорим позднее. Приверженцы добровольных перерождений верят также, что апостол Павел ныне родился на Крите и основная его задача — надзирать за развитием спиритуалистического движения.

Сирил Скотт — отнюдь не единственный, кто придерживается таких представлений. Многие оккультисты вплоть до настоящего времени лелеют веру в то, что человечеством руководят свыше через посредство избранных и высокоразвитых индивидуумов.

Мэнли П. Холл, основатель и президент Общества философских исследований Лос-Анджелеса подтвердил, что тоже верит в Братство Тайных Учителей, обитающих в отдалённых районах Гималаев, наставляющих человечество и руководящих им в его духовном развитии.

Он пишет: «Есть множество совершенно неоспоримых доказательств, подтверждающих существование посвящённых философов, обладающих высшим знанием Божественных и природных законов. Имеются также и весьма серьёзные свидетельства того, что эти посвящённые были агентами Мирового Братства Адептов, существующего с самых незапамятных времён. Это сверхбратство называлось Философской Империей, Великой Школой, Колледжем Святого Духа и Незримым Правительством Мира».

В своём введении и комментариях к «Святейшей тринософии», приписываемой графу де Сен-Жермену, Халл утверждает, что Сен-Жермен и Фрэнсис Бэкон «суть два величайших эмиссара, посланных в мир Тайным Братством за последнюю тысячу лет».

Ещё одним защитником гипотезы о существовании Тайных Учителей была известнейшая Елена Петровна Блаватская, сооснователь и ответственный секретарь Теософского общества. Блаватская утверждала, что встретила своего личного наставника, учителя Морию на Всемирной выставке 1851 года в Лондоне. Именно по наущению Мории и ещё одного Учителя по имени Кут Хуми Блаватская и полковник Олькотт основали Теософское общество в Нью-Йорке в 1875 году. Целью этого мероприятия было осуществление миссии, которую возложили на неё её Тайные Учителя. Сам термин «теософия» (мудрость богов) был введён в обиход Аммонием Саккасом из Александрии. Основная задача теософии — возродить эзотерическую мудрость древних и противопоставить её западному материализму.

Чтобы подготовиться к исполнению этой миссии, мадам Блаватская, по её собственному утверждению, прошла посвящение в Тибете, где обитали её наставники. Это заняло два периода по три года каждый. Первый из них окончился в 1856 году, после чего она вновь вернулась в Тибет в 1868-м. Ей преподали принципы древней мудрости человечества, или «Тайной доктрины», как она стала называть это учение. Её врождённые психические и духовные силы получили дальнейшее развитие, чтобы она могла вернуться в мир и в любом месте и в любое время получать от своих учителей наставления и указания. В результате было основано Теософское общество и написаны два её фундаментальных труда «Разоблачённая Изида» и «Тайная доктрина».

Комментируя возможность существования Тайных Учителей известный западный специалист по буддизму, судья Британского Верховного Суда в отставке Кристмас Хамфри замечает:

«Вовсе не трудно допустить, как заявляют все религии, что существуют некие высокоразвитые люди, овладевшие этой общей мудростью, как бы их ни звали, и что вместе в свете своего духовного развития они составляют Братство, без различия рас и цвета кожи». [126]

Сегодня существует весьма распространённое, но неверное представление, что шарлатанство мадам Блаватской — вещь доказанная, что её «учителя» никогда не существовали, кроме как в её воображении и что она сама сфабриковала письма, якобы написанными ими учёному-ориенталисту А. П. Синнетту. Тем не менее, остаётся фактом, что, как показал Кристмас Хамфри, «Письма Махатм к А. П. Синнетту» (опубликованы в Лондоне в 1923 году) действительно были посланы между 1880 и 1884 годами, и Синнетт выпустил две книги, основанные на них — «Оккультный мир и эзотерический буддизм» — за пять лет до того, как Блаватская издала свою «Тайную доктрину» в 1888 году. Кроме того, мадам Блаватская регулярно писала Синнетту между 1880 и 1888 годами, что оставляет возможность сравнения её почерка с почерками Учителей.

Вот как комментирует это мистер Хамфри:

«Как и, что более важно, зачем ей было писать длиннейшие письма изменённым почерком, если фальсифицированные таким образом „Письма Махатм“ впервые увидели свет лишь через тридцать лет после её смерти? Само такое предположение звучит глупо». [127]

По поводу предполагаемого шарлатанства мадам Блаватской мистер Хамфри указывает, что Ричард Ходжсон, специалист Общества психических исследований, свидетельствовавший по этому делу, никогда не видел писем, но признал их фальшивкой, равно как никогда не видел ни одного из «феноменов» Блаватской и, тем не менее, заявил, что всё это жульничество. Кроме того, Общество психических исследований так и не пришло к единому мнению, так что выводы Ходжсона остаются его сугубо личной точкой зрения.

К сожалению, ряд авторов неоправданно «делал Блаватской плохую рекламу», которая сильно испортила её посмертную репутацию, как это произошло и с Алистером Кроули, с чьим именем связано невероятное количество появлявшегося в популярной прессе сенсационного бреда. Да, Кроули мог быть невероятно эгоистичной и извращённой личностью, но, вне всяких сомнений, он не был «чудовищем в человеческом облике» и «самым испорченным человеком на свете», каковым мог бы показаться, если ориентироваться исключительно на самые грязные скандалы того времени. И точно так же тщательное изучение полного приключений жизненного пути Блаватской убеждает в том, что её так называемые шарлатанства были по большей части делом рук четы мошенников по фамилии Хорос, которые пытались прибрать к рукам индийскую штаб-квартиру движения, а также необоснованному заключению представителя Общества психических исследований.

Возможно, самое главное свидетельство в пользу Блаватской исходит из источника, которому придаётся неоправданно мало значения — от тибетского ламы. В своём введении к «Тибетской книге мёртвых» В. И. Эванс-Вентц пишет о её переводчике: «Покойный лама Кази Дава-Самдуп придерживался мнения, что, несмотря на самую враждебную критику, направленную в адрес работ Елены Петровны Блаватской, в них присутствуют все признаки того, что она была самым близким образом знакома с высшими ступенями ламаистского учения, в которые, по её собственному утверждению, она была посвящена».

Юнг, в свою очередь, комментирует, возвращаясь к своим экспериментам: «Это принесло целый ряд неоспоримо значительных результатов, находившихся в самой непосредственной связи с моими собственными мыслительными процессами, и объяснить это себе самому я был совершенно не в силах». К сожалению, признаётся Юнг, он не делал никаких записей об этих «удивительных совпадениях».

Через несколько лет после этих экспериментов — результаты которых получили полное подтверждение впоследствии, когда его пациенты стали с большим успехом пользоваться оракулами в процессе работы — были опубликованы переводы и комментарии Вильгельма. Когда Вильгельм читал лекции в Цюрихе, Юнг познакомился с ним, и два учёных сравнили свои записи.

Оказалось, что старый китайский мудрец по имени Лао Най Сюань познакомил Вильгельма с И Цзином и с китайской йогической философией. Юнг пишет, что, когда была закончена последняя страница вильгельмовского перевода И Цзина — в этой работе мудрец принимал участие — и получен первый экземпляр книги, Лао Най Сюань немедленно умер.

«Как если бы его работа была завершена, и последнее послание древнего умирающего Китая Европе — передано», — писал Юнг. «Вильгельм оказался идеальным учеником, воплощением мечтаний старого мудреца».

В результате того, что он остался в Европе и стал преподавать в Китайском институте Франкфурта-на-Майне, Вильгельм, ранее, по наблюдениям Юнга, полностью поглощённый китайской философией и культурой, начал возвращаться к западным путям мысли и теологической традиции. Всё это было тем более важно, что во время их первой встречи Вильгельм показался ему «совершеннейшим китайцем, как по поведению, так и по манере письма и речи».

Через некоторое время Вильгельм заболел амёбной дизентерией и, вынужденно оставаясь некоторое время дома, признался озабоченному его состоянием Юнгу, что сны его были полны пейзажами Китая, оставшимися в далёком прошлом — словно бы что-то звало его оттуда.

Болезнь Вильгельма затянулась на долгие месяцы, со временем лишь усугубляясь. Юнг писал:

«За несколько недель до смерти, когда у меня в течение некоторого времени не было о нём никаких известий, меня как-то раз в самый момент засыпания пробудило яркое видение. Подле моей постели стоял китаец в тёмно-синем одеянии, пряча скрещённые на груди руки в рукава. Он низко наклонился ко мне, словно пытался передать некое послание. Я знал, что это означает. Видение было необычайно живым и ярким. Я видел не только каждую морщинку на его лице, но и каждую складочку на одеянии». [130]

Юнг не стал подробно рассказывать, что означало послание материализовавшегося Лао, но мы вполне можем понять его смысл по умолчанию. Этот случай подтверждает весьма распространённое представление, разделяемое многими серьёзными оккультистами, что эзотерическая мудрость может быть передана и передаётся напрямую избранным людям. Вильгельм был одним из таких «посланников». Явление Лао Юнгу подтвердило, что миссия Вильгельма на земле подошла к концу.

Как бы там ни было, знакомство Вильгельма и Юнга вдохнуло новую жизнь в психологическую науку и косвенно, через личную заинтересованность Юнга, породило новый, достаточно интересный подход к алхимии. К сожалению, научный материализм принял юнгианскую интерпретацию не как новое направление в исследовании алхимии, которое нуждается в рассмотрении и развитии, но как истину в последней инстанции: «Вот как обстоят дела. Юнг всё нам рассказал: алхимия есть не более чем заблудившаяся психология».

Итак, никто не возразил, что психодуховная интерпретация алхимии не могла стать окончательным решением проблемы. Хотя Юнг очень глубоко проник в психологические мотивации алхимиков, он никоим образом не отрицал физическую сторону искусства. Но необходимо добавить, что он не предложил никакого удовлетворительного объяснения её raison d'etre. И несмотря на бессознательное облегчение, которое, вне всяких сомнений, первоначально испытали те, кто удовлетворился юнговской интерпретацией, в алхимии оставалось ещё слишком много тайн, продолжавших будоражить их воображение.

Кроме того, если физической алхимии не существовало, как следует воспринимать разнообразные химические открытия, оказавшиеся побочным результатом алхимических экспериментов? Мы уже отметили некоторые из них, когда изучали жизнь выдающихся алхимиков прошлого. Вот ещё несколько: Альберт Великий сумел получить едкий калий и первым описал химические свойства киновари, основного карбоната свинца (свинцовых белил) и свинцового сурика; Парацельс ввёл химические средства в медицинский обиход и первым описал цинк; Джамбаттиста делла Порта (1541–1615) произвёл окись олова; Ван Гельмонт (1577–1644) открыл существование газов; Глаубер идентифицировал сернокислый натрий; Хенниг Брандт выделил фосфор; Иоганн Фридрих Бёттгер (1682–1719) стал первым европейцем, сумевшим получить фарфор, а Блез Виньер (1523–1596) открыл бензойную кислоту.

Теперь давайте вернёмся к истории Никола Фламеля — этому вызову скептическому материализму, — в которой нам будет нетрудно обнаружить свидетельства трансмиссионного процесса, протекавшего на тонком уровне. Книга, которая сперва приснилась Фламелю, а затем была им куплена, состояла из двадцати одной страницы из тонкой растительной коры (или папируса?), на которой при помощи некоего металлического инструмента (стилуса?) были нацарапаны знаки. Странные иероглифы на переплёте Фламель расшифровать не смог, хотя далее оказались надписи на знакомой ему латыни.

На фронтисписе значилось: «Авраам Еврей, князь, жрец, левит, астролог и философ племени евреев, гневом Господа рассеянному среди галлов, шлёт пожелания здоровья».

Далее следовала строка могущественных магических проклятий, среди которых было и таинственное слово MARANATHA, угрожающих каждому, кто прочитает эту книгу, «если только он не жрец и не писец». Подходила ли под эту последнюю категорию профессия Фламеля или нет, но факт остаётся фактом — следующий двадцать один год своей жизни он посвятил изучению этой книги. По его собственному признанию, за исключением нескольких общеизвестных алхимических символов — фигуры Меркурия, преследуемого вооружённым косой воплощением Отца-Времени, — текст книги и семь страниц иллюстраций были ему совершенно непонятны. Когда он нарисовал на стенах своего дома пару иллюстраций из книги и показал их знакомым, сообщив, что они взяты из трактата, посвящённого Философскому камню, его подняли на смех.

Единственный человек, кроме Пернеллы, которого захватила идея книги, был врач по имени мастер Ансельм. И даже он, причастный к алхимии, не смог раскрыть тайны фолианта.

Наконец Фламель в отчаянии сделал единственную разумную вещь, чтобы не остаться до конца своих дней одержимым своим сном и загадкой книги. С одобрения и при поддержке Пернеллы он надел одежды нищего, взял посох пилигрима и чашу для подаяния и вместе с копиями текста и иллюстраций отправился в Испанию, где, как он знал, водились учёные раввины. И подобно Раймонду Луллию до него, он пошёл в Сантьяго-де-Компостеллу.

После паломничества туда и по дороге домой в Леоне он встретился с еврейским врачом по имени мастер Канчес, которому показал иллюстрации. Этот таинственный еврей, со знанием дела рассуждавший о каббале, был совершенно ошеломлён. Эти картинки, как он сообщил Фламелю, были из давно утраченного трактата «Эш Мецареф», книги рабби Авраама. Он немедленно предложил отправиться в Париж вместе с Фламелем и попутно начал расшифровывать и объяснять ему смысл текста и иллюстраций таинственной книги. Однако по дороге мастер Канчес заболел и, доехав до Орлеана, умер. Там его и похоронили в церкви Святого Креста.

Фламель в печали вернулся домой к своей жене и попытался претворить полученное от мастера Канчеса знание в практические эксперименты. Три года спустя они увенчались успехом.

В понедельник 17 января 1382 года, около полудня, ему удалось трансмутировать полфунта ртути в чистое серебро, которое было лучше, чем добытое из шахты, как подтвердили пробы, сделанные им самим и многими другими много раз. Затем 20 апреля он в присутствии супруги трансмутировал примерно такое же количество ртути в «почти настолько же чистое золото, гораздо лучшего качества, чем обычное золото, более мягкое и ковкое».

Фламель продолжал время от времени производить трансмутацию и получил достаточно золота, чтобы сделаться миллионером. В том, что Фламель говорил буквально и имел в виду именно физическую трансмутацию, сомневаться не приходится, поскольку за весьма короткое время скромный нотариус и торговец книгами превратился в крупномасштабного застройщика, благотворителя, а также архитектора и владельца многих прекрасных зданий в Париже. Он начал жертвовать деньги на часовни, церкви, кладбища и больницы по всему городу, и подтверждающие это документальные акты до сих пор хранятся в парижских архивах. На свои собственные средства он восстановил кладбище Невинноубиенных младенцев и украсил его аркады алхимическими символами и фресками, описывающими процесс производства Философского камня в последовательности цветов. Кроме того, там можно найти каменные барельефы, изображающие его самого и Пернеллу.

По масштабу это было как если бы уличный торговец из Ист-Энда вдруг взял на себя реставрацию и поддержание в идеальном состоянии всех соборов, аббатств и церквей Лондона.

Интересно провести параллели между, казалось бы, случайным переносом на Запад китайской алхимии и оракула И Цзина через посредство Лао Най Сюаня, Рихарда Вильгельма и Юнга, с одной стороны, и прозрениями Никола Фламеля — с другой. В обоих случаях наблюдаются определённые черты сходства: сон о книге или книгах, переводчик-посредник (мастер Ансельм и Рихард Вильгельм), долгие и трудные поиски и, наконец, явление учителя, тем или иным способом помогающего осуществить успешную передачу знания (Лао Най Сюань и мастер Канчес). Возможно, имеет значение и тот момент, что оба наставника — и китайский мудрец, и еврейский рабби умерли, как только их миссия была завершена.

Слухи о внезапном обогащении Фламеля естественным образом дошли до короля Карла VI, который послал своего налогового инспектора разведать, в чём там дело. Относительно того, какое направление приняла жизнь Фламеля с этого момента, у историков имеются некоторые разногласия. Есть версия, что Фламель подкупил инспектора, потому что с тех пор его благополучно оставили в покое и предоставили наслаждаться внезапно обретённым богатством и добрыми делами. Скорее всего, месье де Крамуази придумал какую-то правдоподобную историю, чтобы прикрыть щедрую благотворительность Фламеля. О том, что он сделал с полученной в качестве взятки порцией порошкообразного Камня, у нас нет никаких данных. Хотя согласно Пьеру Борелю, врачу и советнику короля, порошок этот «хранили в его семье ещё долгие годы».

Относительно того, когда умерли Пернелла и её муж, если это вообще с ними произошло, есть определённые сомнения. По собственному признанию Фламеля, его супруга умерла в 1413 году, ибо он пишет: «В то время, когда я писал этот комментарий в лето одна тысяча четыреста четырнадцатое, исполнился уже почти год после кончины моей верной спутницы…»

Садуль, однако же, утверждает, что она умерла «либо в 1397, либо в 1404 году», хотя и не объясняет, откуда у него такие данные. Пернелла, по его мнению, похоронена на кладбище Невинноубиенных в Париже.

Что до самого Фламеля, то Садуль приводит слова известного французского историка XIX века Вале де Виривиля: «Никола Фламель умер в 1418 году», а до того «купил себе место для погребения в церкви Сен-Жак-де-ла-Бушри». Почему он не захотел покоиться в той же могиле, что и его возлюбленная Пернелла, остаётся неясным.

А. Е. Уэйт, кратко процитировав завещание Фламеля, составленное 22 ноября 1416 года, говорит, что тот прожил ещё три года после этого, то есть до 1419 года.

Ещё более любопытны данные известного английского алхимика XX века Арчибальда Кокрена. В начале главы, посвящённой Фламелю, он указывает даты его жизни как 1330–1418 годы. Затем, в конце той же самой главы, он делает совершенно непоследовательное заявление: «Никола Фламель умер в 1415 году в возрасте ста шестнадцати лет» (курсив К. Р. Джонсона).

Рационального объяснения этой аномалии мне найти не удалось. Вряд ли Кокрен ошибся — редактор или корректор непременно обнаружили бы несоответствие.

Нет никаких сомнений в том, что Фламель был настоящим алхимиком. Его работы явно свидетельствуют о профессиональной алхимической карьере и демонстрируют самое глубокое понимание предмета. Но действительно ли ему удалось создать золото? Внезапное обретение весьма значительного богатства невозможно объяснить по-другому. Многие авторы, весьма скептически относящиеся к возможности физической трансмутации, полагают, что все эти деньги ему принесли занятия книготорговлей и ростовщичеством. Но, как совершенно справедливо замечает Жак Садуль: «последнее утверждение сочтёт абсурдным любой, кто достаточно хорошо знаком с условиями жизни ремесленника в Средние века».

Другие авторы — и среди них необходимо отметить Габриэля Нодэ — утверждают, то Фламель заправлял финансовыми делами богатых евреев, а после изгнания последних из Франции и конфискации их имущества разумно использовал имеющуюся у него информацию. Другими словами, он брал с них взятки за то, что утаивал реальное положение дел от королевских налоговых инспекторов. Однако этот аргумент разбивается о простое историческое свидетельство. Два из трёх изгнаний евреев из Франции имели место ещё до того, как Фламель появился на свет — в 1308 и 1320 годах. Третье — в 1393 году — не предполагало конфискации их денег и имущества. Им просто предложили либо принять христианство, либо убраться из страны. Многие, согласно историку Мезерею, выбрали первый вариант, ограничившись лицемерным изъявлением покорности церкви. Кроме того, чтобы добыть состояние, достаточное для осуществления своей деятельности, Фламель должен был бы контролировать деньги всего еврейского населения Парижа! В любом случае Фламель разбогател за десять лет до третьего изгнания евреев — в 1382 году.

Физические свидетельства работы Фламеля в Париже сохранились на долгие века и изобиловали весьма характерным алхимическим символизмом. Историк Ленгле дю Фреснуа сообщает, что ещё в 1742 году арка с иероглифическими символами благополучно стояла на кладбище Невинноубиенных. В двух нишах на внутренней стороне арки находились статуи святого Иакова и святого Иоанна, а ниже последней располагалась фигура самого Фламеля, читающего книгу, — на пьедестале значились буквы N. F. К сожалению, последовательность цветов, иллюстрирующих стадии алхимического процесса, к тому времени уже была совершенно неразличима. Кроме того, на том же кладбище была общая усыпальница, где находились кости, извлечённые из земли во время рытья новых могил, и на её колоннах имелась надпись:

«Эта усыпальница была построена и пожертвована церкви ради любви к Господу нашему в лето 1399.
N. F.»

Слева от портала Мариво церкви Сен-Жак-де-ла-Бушри был барельеф, изображающий Никола Фламеля, преклонившего колени перед святым Иаковом, а справа — его жену, Пернеллу, воздающую почести святому Иоанну. Они были обозначены, соответственно, буквами «N» и «Р».

На улице Нотр-Дам у портала святой Женевьевы Арденской в нише тоже стояла статуя Фламеля: он был изображён коленопреклонённым перед аналоем и устремившим взор на святого Иакова. Надпись под статуей гласила:

«N. F. Этот портал был возведён в 1402 году на пожертвования многих».

И стену недостроенной больницы на улице кладбища святого Николая-в-полях украшали инициалы Фламеля.

Когда в 1717 году церковь Сен-Жак-де-ла-Бушри была снесена, украшенная надписями плита с могилы Фламеля бесследно исчезла. Кокрен утверждает, что много лет спустя она обнаружилась в зеленной лавке на рю Дез-Ариа, где хозяин ничтоже сумняшеся использовал её гладкую обратную сторону в качестве разделочного стола. Сейчас она хранится в музее Клюни, где я имел случай полюбоваться ею во время моего последнего визита в Париж.

Она украшена барельефом, изображающим Христа, святого Петра и святого Павла, а между ними солнце и луну — алхимические символы серы и ртути, а также золота и серебра. Надпись гласит, что Никола Фламель, бывший нотариус, завещал церкви дома и доходные бумаги, которые приобрёл за время жизни и сделал дары различным церквам и больницам Парижа. Надпись отражает скромность истинного гуманиста и подлинного Философа Герметического искусства.

Но давайте вернёмся к тайне предполагаемой смерти Фламеля. Известный путешественник, писатель, картограф и антиквар XVIII века Поль Люка рассказывает в своей книге «Путешествие по Малой Азии» (Амстердам, 1714 год) следующую любопытную историю:

«Я был в Бронозе, в Натолии, и, отправившись на прогулку с неким человеком, набрёл на небольшую мечеть, окружённую садами и фонтанами, открытыми для доступа публики; нас быстро провели в помещения при ней, где мы увидели четверых дервишей, приветствовавших нас со всей возможной любезностью и пригласивших нас разделить с ними трапезу. Нам сказали, и вскоре мы имели возможность в том убедиться, что это были мужи величайших достоинств и мудрости; один из них, сказавший, что по происхождению он узбекский татарин, был, видимо, более образован, чем остальные, и, казалось, говорил на всех языках мира. Побеседовав со мной немного по-турецки, он спросил, знаю ли я латынь, испанский или итальянский. Я сказал, что, если ему угодно, он может говорить со мной по-итальянски; однако вскоре по моему акценту он догадался, что этот язык для меня не родной, и напрямую спросил, из какой страны я приехал. Узнав, что я родом из Франции, он тут же заговорил со мною на таком превосходном французском, словно вырос в Париже.

— Сколько лет, милостивый государь, — спросил я его, — вы провели во Франции?

Он ответил, что никогда там не был, но очень бы хотел предпринять такое путешествие.

Я сделал всё, что было в моих силах, чтобы укрепить его в этом решении и убедить, что Франция — истинная колыбель учёности, а её король — покровитель всех наук, взявший на себя все расходы по моим путешествиям ради собирания записей о древностях, зарисовок памятников, коллекций монет и рукописей, исправления карт и так далее, самолично дав на то своё высочайшее повеление. Когда наша беседа подошла к концу, дервиши пригласили нас в свой дом, стоявший у подножия горы. Выпив кофе, мы расстались, но хозяева взяли с меня обещание, что я вскорости снова приду, чтобы с ними повидаться.

Десятого числа дервиш, которого мне представили как узбека, пришёл ко мне с визитом. Я показал ему купленные мною рукописи, а он заверил меня, что они обладают огромной ценностью и написаны великими авторами. Это был человек выдающегося образования в самых разных сферах; внешне казалось, что ему лет тридцать, но беседа убедила меня, что ему, должно быть, не менее ста.

Он поведал мне, что у него есть ещё шестеро друзей, и все они путешествуют по миру ради совершенствования своих знаний, а раз в двадцать лет встречаются в заранее условленном месте. Я понял, что Броноза была как раз местом их встречи и что четверо из них уже прибыли. Наша беседа попеременно вращалась вокруг религии и натурфилософии; под конец мы заговорили о химии, алхимии и каббале. Я сказал ему, что люди разумные считают всё это, а в особенности Философский камень, простыми выдумками.

— Это не должно удивлять вас, — сказал он мне в ответ, — мудрец всегда спокойно слушает невежд, но не даёт своему уму пасть на их уровень. Говоря о мудреце, я имею в виду человека, который наблюдает, как всё на свете умирает и возрождается, без особого беспокойства; в его распоряжении больше богатств, чем у самого великого владыки, но живёт он умеренно, выше событий суетного мира.

Здесь я остановил его:

— Но при всех своих максимах мудрец тоже умирает, как и все остальные люди!

— Увы, — ответствовал он, — думаю я, что вы незнакомы с высшим знанием. Человек, которого я вам описал, разумеется, умирает, ибо смерть неизбежна, но он делает это, лишь дойдя до самых отдалённых пределов своего земного существования. Наследственные болезни и слабости сокращают жизнь человека, но мудрец через использование правильных средств умеет избегать всего, что ослабляет животные функции организма или мешает их осуществлению, и делает это в течение тысячелетий.

Я был крайне удивлён услышанным.

— И вы станете убеждать меня, что все, владевшие Философским камнем, жили тысячи лет?

Он же серьёзно ответил:

— Без сомнения, они это могли. Решение зависело исключительно от них.

Наконец, я взял на себя смелость упомянуть знаменитого Никола Фламеля, который, как говорят, получил Философский камень и, тем не менее, определённо умер.

Он улыбнулся моей простоте и спросил весело:

— Вы действительно верите в это? Нет-нет, мой друг, Фламель ещё жив — ни он, ни его жена не умерли. И трёх лет ещё не прошло, как я видел их обоих в Индии; он — один из лучших моих друзей.

Далее он рассказал мне историю Фламеля, которую услышал от него самого и которую я читал в книгах, до того самого момента, когда король Карл VI, правивший в то время, послал месье Крамуази (sic!) и его присных выяснить происхождение внезапного богатства Фламеля и когда последний осознал, в какой опасности он находится.

Временами слава может быть очень неудобной, но мудрый человек избегает её, принимая меры предосторожности. Фламель понял, что его обязательно арестуют, как только поймут, что он получил Философский камень. А поскольку слухи о его щедрости уже ходят по всему Парижу, обвинение в занятиях алхимией не заставит себя ждать. Он избежал преследований, опубликовав известия о своей смерти и смерти жены. По его совету, она притворилась, что заболела, а по прошествии некоторого времени появилось сообщение о её смерти. На самом деле она уехала в Швейцарию и там ждала, когда он к ней присоединится. Вместо неё в могилу опустили бревно, одетое в её платье; а дабы всё было сделано с соответствующими случаю церемониями, в одной из часовен, сооружённых на её деньги, было произведено погребение. Некоторое время спустя Фламель применил ту же тактику и, поскольку деньги значительно облегчают решение многих проблем, врачей и духовенство без труда убедили поспособствовать подлогу. Фламель оставил завещание, в котором выразил желание быть похороненным в той же могиле, что и его жена, и чтобы над усыпальницей непременно возвели пирамиду. И пока живой адепт преспокойно ехал в Швейцарию к жене, в могилу опустили второе бревно. С тех пор Фламель и Пернелла оба вели философскую жизнь то в одной стране, то в другой. Такова истинная история Никола Фламеля, а не то, во что вы верите или во что верят у вас в Париже, где мало кто обладает подлинным знанием».

 

Глава пятая

Прочие создатели золота

Согласно Эжену Канселье, основное влияние на Фулканелли оказал Василий Валентин, явный фаворит среди алхимиков-практиков всех веков. Однако, несмотря на то что исследователи постоянно обращаются к работам Валентина, о подлинной личности адепта известно мало. Его алхимический псевдоним означает «могущественный князь», и, как мы рассмотрим позднее на примере Фулканелли, перед нами классический случай «человека, которого никогда не было».

Неизвестно доподлинно, жил ли Валентин в XII, XIII или XIV веке, но не далее как в 1515 году император Священной Римской империи Максимилиан I приказал произвести тщательные изыскания в бенедиктинских архивах в Риме, но не обнаружил ни следа существования этого таинственного монаха.

Считается, что он родился в 1394 году в Майнце, вступил в орден бенедиктинцев и стал каноником приорства святого Петра в германском городе Эрфурте. Многие специалисты по истории алхимии полагают, что это вымышленная фигура, возможно, символический глава некой отдельно взятой школы алхимической мысли, под чьим именем анонимные экспериментаторы публиковали свои работы. Однако «История Эрфурта» Иоганна Гудемуса, датируемая 1675 годом, утверждает, что к 1413 году Валентин уже был приором, и описывает его как человека, обладающего действительно глубокими знаниями о природе.

С точки зрения алхимии имя Валентина более всего ассоциируется с сурьмой — блестящим, серебристо-белым металлом, встречающимся в природе в виде антимонита, стибнита или сульфида сурьмы, а также в соединении с мышьяком, серебром, никелем и в окислах. Благодаря Валентину, который первым использовал сурьму в медицинских целях, её стали применять как рвотное, отхаркивающее и потогонное средство, хотя в высоких дозах это сильный яд. Кроме того, её с большим успехом использовали для лечения гемоглобинурийной лихорадки и сонной болезни.

Предположение, что Валентин дал сурьме именно такое название (антимоний) из-за сильного раздражающего действия, оказываемого ею на монахов, на которых он её проверял, забавно, но маловероятно. Валентин писал на верхне- и средненемецком языках, и на втором из них сурьма будет speissglas, что не несет никаких фонетических либо интерпретационных коннотаций с французским antimoine, предположительно подразумевающим жестокость по отношению к несчастным монахам.

Тем не менее, самая известная работа Валентина — именно «Триумфальная колесница сурьмы» («Currus Triumphalis Antimonii», Лейпциг, 1604 и 1611). Наряду с «Двенадцатью ключами» она остается его наиболее цитируемым сочинением. Считается, каждая буква и каждое слово «Колесницы» полны глубочайшего смысла — «вплоть до точек и запятых».

Считается, что Валентин смог получить Философский камень — потому что он его описывает: белый или красный, «камень и в то же время едва ли камень; в нём проявляется единая природа». Также он говорит: «Его цвет варьируется от прозрачно-красного до тёмно-коричневого, и от рубинового до гранатового, а ещё он невероятно тяжёлый».

В результате тщательнейших исследований Валентин открыл множество полезных химических реакций, в том числе:

— получение бренди в результате дистилляции вина и пива и последующее его очищение с помощью углекислого калия;

— получение соляной кислоты из морской соли и серной кислоты;

— получение меди из пирита (медного колчедана) путём его превращения сначала в медный купорос (сульфат меди) и последующего погружения куска железа в его жидкий раствор;

— получение сульфоэфира путём дистилляции смеси винного спирта и серной кислоты.

Есть множество историй о том, как писания Валентина увидели свет уже после его смерти. Подобно Раймонду Луллию, он, судя по всему, хотел, чтобы в течение жизни они оставались неопубликованными. «Тайные книги, или Последняя воля» были впервые изданы в Страсбурге в 1645 году, а на титульном листе лондонского издания 1671 года значилось:

«Последняя воля и завещание Василия Валентина, монаха ордена святого Бенедикта, которое он спрятал под мраморной плитой за алтарём кафедрального собора имперского города Эрфорда; оставив его там, дабы его нашёл тот, кого Божий Промысел сочтёт того достойным».

В предисловии Валентин говорит:

«Я не желаю, чтобы оно было похоронено вместе со мной и стало добычей и пищей червей, но пусть будет оставлено на земле и сохранено в тайне от лихих людей, и хочу я, чтобы было оно положено в тайном месте и никто не подошёл бы к нему близко, кроме того, кому Богом предназначено, другие же писания мои увидят свет скорее него».

Другие писания Валентина, гласит легенда, были спрятаны в колонне церкви приорства и обнаружены только спустя несколько лет после его смерти, когда молния ударила в здание и повредила каменную кладку. Правда ли это или нет, но это совпадает с его желанием, выраженным в завещании.

С точки зрения алхимии, Валентин привлёк внимание своих коллег-ищущих к третьему принципу — соли, несмотря на то что некоторые арабские авторы, писавшие до него, уже разрабатывали концепцию ртути, серы и соли как трёх начал алхимического искусства. Он говорил:

«Все вещи состоят из трёх субстанций — ртути, серы и соли… Но знайте, что Камень получают из одного, двух, трёх, четырёх и пяти. Из пяти — квинтэссенция его собственной субстанции, как она есть. Из четырёх мы постигаем четыре стихии. Из трёх — принципы всего сущего. Из одного и это есть первая сущность всего, эманировавшая из первого слова творения».

Знакомые с каббалой тотчас же проведут параллели между Валентиновой системой эманации «первого слова творения» и сефирот Древа Жизни, эманирующими из безграничного и непознаваемого Эйн Соф.

Неизвестно, кто был учителем или инициатором Валентина, но известно, что прежде, чем записать результаты своих исследований, он предпринимал паломничество к гробнице святого Иакова в Сантьяго-де-Компостелла, как Луллий и Фламель до него. В «Триумфальной колеснице» он пишет о своём «многотрудном паломничестве», а также таинственно и многозначительно упоминает, не вдаваясь при этом ни в какие детали, что совершено оно было «во исполнение обета». Обета кому? Возможно, к нему в приорство наведывался некий неизвестный странствующий Учитель, тайно убедивший его сделать это.

Дата смерти Валентина неизвестна, как и его подлинная личность. Но его влияние, которое невозможно отрицать, остаётся значительным и по сей день. Современный алхимик Лапидус подчёркивает огромную важность роли сурьмы в Великом Делании. Он указывает, что первое слово «Тайной книги» Артефия, написанной в XII веке, — именно «сурьма». И поэтому, хотя Валентина по праву считают пионером медицинского применения сурьмы, первым, кто оценил её значение в рамках алхимического процесса, был, разумеется, не он.

Лапидус называет сурьму «металлом, который редко упоминался в алхимической литературе, а когда это всё-таки происходило, оставлялся без должного внимания, как если бы он не имел никакой ценности. Можно проштудировать сотни алхимических трудов и не встретить ни следа металла под названием сурьма. И тем не менее Артефий был настолько откровенен, что в первых же строках своей книги открыл читателям важнейшую тайну — что сурьма жизненно важна для Делания».

Граф Бернард из Тревизо, или Бернард Тревизанский, как его часто называют, был сыном врача и родился в 1406 году в Тревизанской марке, входившей в состав Венецианской республики. История его поисков Философского камня и получения оного вызывает определённое доверие, в особенности по причине удивительной настойчивости, проявленной этим человеком перед лицом непрекращающихся трудностей и отчаяния, сопутствовавших ему довольно долгое время. Он приступил к алхимическим исследованиям в весьма нежном возрасте — в четырнадцать лет — и, по собственному признанию, не добился ни малейшего успеха, пока ему не стукнуло восемьдесят три. И даже тогда ему суждено было купаться в лучах триумфа всего лишь один год.

История Тревизана весьма недвусмысленно подчёркивает, что истинной и окончательной целью алхимических поисков является не трансмутация неблагородных металлов в золото и даже не продлевающий жизнь эликсир. Иначе зачем человеку было так долго стараться — и всё равно радоваться, даже несмотря на то, что успех пришёл к нему в совсем преклонном возрасте? Очевидно, состояние Совершенства или Высшего Просветления, достичь которого позволяет обретение Камня, совершенно невыразимо и превосходит столь профанные соображения как предполагаемая неотвратимость смерти.

Бернард Тревизанский по совету отца изучал Джабира и Аль-Рази в оригинале. Он тратил большие суммы денег на изучение то одной, то другой системы — и всё безрезультатно. Время от времени в процессе поисков он использовал различные вещества в качестве prima materia, но ни одно из них не подошло: ректифицированный спирт, морская соль, серебро и ртуть; скорлупа, белки или желтки яиц; сульфат железа восьмикратно очищенный уксусом; ртуть, серебро, сера и оливковое масло; золото, серебро и ртуть. Пытаясь вычислить правильный метод, он посетил Испанию, Италию, Англию, Шотландию, Голландию, Германию, Францию, Египет, Персию, Палестину, Грецию и Родос, где общался со священнослужителями, философами и просто шарлатанами.

Насколько нам известно, Тревизан не следовал указаниям никакого Учителя, когда, наконец, добыл Философский камень, но полагался лишь на молитву и Божественное руководство, с одной стороны, и на тщательное сравнительное изучение алхимических источников — с другой. Особое внимание он уделял тем местам, в которых разные авторы соглашались друг с другом или их мнения просто совпадали. Самая известная его работа — «Аллегория источника», содержащаяся в его «Трактате о натурфилософии металлов».

Эта «Аллегория» представляет собою подобное сну повествование, напоминающее легенду о Святом Граале, об алхимическом процессе, включающем в себя купание короля в тайном горячем источнике, спрятанном в дубовом дереве и запечатанном круглым белым камнем.

«Кто, прочитав книгу сию, не постигнет Камень сам по себе, — пишет Тревизан, — тот никогда не постигнет нашего Делания, сколь бы много он ни работал. Ибо в этой самой аллегории содержится всё Делание целиком, со своими практиками, сроками, цветами, порядками, способами, расположениями и последовательностями, о которых я поведал, руководствуясь исключительно благочестием, милосердием и состраданием к несчастным искателям этой драгоценнейшей тайны».

И хотя было бы сложно указать конкретную личность, просветившую Бернарда Тревизанского и наставившую его на путь к Просветлению, в «Аллегории источника» содержатся весьма важные ключи, свидетельствующие о возможном суфийском влиянии на Тревизана. Дело в последовательности цветов, которые автор аллегорически описывает как цвета одежд короля, купающегося в тайном источнике.

По сюжету Тревизана, король приезжает к источнику и в строжайшем порядке начинает снимать свои облачения, передавая их одно за другим своим слугам, персонифицированным в виде богов или же планетарных духов Сатурна, Юпитера, Марса, Луны и Солнца. Последовательность цветов такова: золотой (верхнее одеяние), чёрный (бархатный дублет), белый (нижняя сорочка) и красный (кроваво-красная плоть короля). В алхимическом процессе это основные стадии работы в произвольно перемешанном порядке. Нормальная их последовательность: нигредо (черный цвет, разложение, смерть); альбедо (белый цвет, регенерация, возрождение); желтый цвет оживляющей ферментации и очищения и, наконец, рубедо (красный цвет, экзальтация и достижение окончательного совершенства).

Этот аллегорический процесс — зачастую намеренно приводимый писавшими об алхимии авторами в неправильном порядке — соответствует суфийской системе активации латаиф, органов высшего восприятия и осознания, о которых мы уже упоминали раньше.

Вот что говорит по этому поводу Идрис Шах:

«Последовательность цветов, приводимая алхимиками в западной литературе, может рассматриваться как система сосредоточения на определённых участках тела, если сравнить её с суфийской литературой, посвящённой духовным упражнениям». [138]

Цветовые соответствия латаиф таковы: желтый — Разум (калб), левая сторона тела; красный — Дух (рух), правая сторона тела; белый — Сознание (сирр), солнечное сплетение; чёрный — Интуиция (хафи), лоб. Если поместить их в обычном западном алхимическом порядке — черный, белый, жёлтый, красный, — то последовательное движение руки по этим четырём точкам даст знак крестного знамения. Разумеется, это не исключительно христианский жест, а куда более древняя мистическая практика, проводящая параллели между символическими цветами и тонкими энергетическими центрами тела, а также традиционными четырьмя стихиями, кардинальными точками и пифагорейским пониманием четвёрки как основы материи. (Термин «пифагорейский» я использую здесь исключительно ради узнавания концепции; я считаю греков не родоначальниками продвинутых математических систем, а лишь продолжателями дела египтян, укравшими у последних знания и славу.)

В любом случае я осмелюсь выдвинуть предположение, что пристальное внимание Тревизана к цветам в его «Аллегории источника» — как и украшения арок Никола Фламеля на кладбище Невинноубиенных — указывает, что на определённом этапе своих странствий и тот и другой прошли посвящение у суфийского Учителя.

Как и в случае с Василием Валентином, о посвящённом по имени Тритемий из Спонхейма, что на Рейне, известно прискорбно мало — только то, что он родился в 1462-м, а умер в 1516 году, изучал гипноз, телепатию, спиритизм, ангелологию, гадания, колдовство и алхимию, а также был весьма почтенным и учёным аббатом. Легенда гласит, что во время снежной бури Иоганн Тритемий нашёл убежище в бенедиктинском монастыре и был так впечатлён покоем, миром и уединением этого места, что решил присоединиться к братии и со временем поднялся до сана настоятеля.

Тритемий оказал самое непосредственное влияние — в неявной, впрочем, форме — на пришедших позднее великих оккультистов, в том числе и на знаменитого астролога, мистика и алхимика Елизаветинской эпохи доктора Джона Ди и его медиума Эдварда Келли. Тритемий, видимо, был не только алхимиком, но и специалистом по криптограммам и шифрам, что имеет первоочередное значение для работы во многих трудных областях оккультной философии — в том числе и каббалистической — и прикладной магии. На самом деле именно благодаря малоизвестной работе Тритемия под названием «Стеганография», обнаруженной Ди в книжной лавке в Антверпене в 1563 году, последний и смог за двенадцать дней завершить свой монументальный труд «Иероглифическая монада», над которым работал в течение семи лет.

«Стеганография» — весьма сложная дисциплина, связывающая числа с системами естественной магии и использующая символы и коды, понять которые, видимо, был в состоянии только сам Ди. Государственный деятель той эпохи сэр Уильям Сесил, с которым Ди вёл переписку, описывал эту книгу как «имеющую невыразимую ценность для безопасности королевства». Без сомнения, она оказалась для Ди значительным подспорьем в разведывательной и шпионской деятельности, осуществляемой им для Ее Величества Елизаветы I.

Современный историк магии Д. П. Уокер охарактеризовал эту работу Тритемия как «частично трактат по криптографии, в котором методы шифрования представлены как демоническая магия…». «Следует также отметить, — добавляет он, — что астрологическая магия Тритемия представляет собой не просто разновидность телепатии; это ещё и средство обретения универсального знания» (курсив К. Р. Джонсона).

Именно благодаря влиянию Тритемия Джон Ди смог разработать собственную сложную систему криптографии, которой до сих пор пользуются современные маги и которая считается очень важным и эффективным магическим средством. Не так давно доктор Доналд С. Лэйкок, старший научный сотрудник отдела лингвистики Института тихоокеанских исследований Австралийского Национального университета издал «Полный Енохианский словарь». Он содержит подробный анализ и алфавитный указатель так называемого ангельского или енохианского языка, полученного Ди и Келли, по их собственному утверждению, при помощи высших сил. У него есть своя грамматика и синтаксис, а кроме того, этот язык опроверг все попытки доказать его искусственную или же сфабрикованную природу.

Тритемий оказал непосредственное влияние ещё на одного оккультиста — самого, возможно, загадочного и знаменитого персонажа истории алхимии и медицины, человека, именовавшего себя Парацельсом. Он родился в Эйнзидельне, в Швейцарии, в 1493 году, рос и воспитывался в Виллахе, в Австрии, где его отец служил врачом, а его полное имя было Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гуггенхайм.

Как и многие его предшественники, Парацельс не верил в книжное обучение и провёл большую часть своей недолгой жизни, путешествуя в поисках знания и опыта из первых рук. «Магия — вот учитель медицины, лучший, чем любые книги», — писал он.

Учился он сначала в Базеле, потом в Вюрцбурге у Тритемия. Свой псевдоним он взял в честь римского врача Цельса (25 г. до н. э. — 50 г. н. э.). Считается, что докторскую степень он защитил в Ферраре, в Италии, около 1515 года, а оставшуюся часть жизни провёл в путешествиях по разным городам и в беседах с простыми людьми об их недугах. Странствия приводили его на Сицилию, в Испанию и Португалию — в страны, испытавшие сильное влияние суфийских и еврейских учителей. Вероятно находясь именно в одном из этих древних центров обучения, он и решил отправиться на Восток, в Турцию. В Константинополе он получил посвящение — Идрис Шах утверждает, что в суфизм; Мэнли П. Холл — что «в высшие тайны алхимии коллегией исламских мудрецов, удостоивших его Высшей Тайны, выраженной в образе Камня Азот, „Философского Огня“ западных адептов».

Парацельс побывал также в Париже и Лондоне (около 1519 года), в Стокгольме, Москве и Греции. На недолгое время он принял пост городского врача и профессора медицины в Базеле, предложенный ему после исцеления одного пациента, которое показалось людям чудом. Когда местные доктора разводили руками и предлагали немедленную ампутацию, Парацельс смог спасти поражённую гангреной правую ногу известного учёного и печатника Иоганна Фробениуса.

На протяжении всей своей карьеры Парацельс вызывал у своих коллег-медиков только ненависть — вероятно, вследствие своей не допускающей возражений прямоты, яростного темперамента и явного презрения к их методам и мнению признанных авторитетов. К вящему их негодованию, Парацельс воздерживался от употребления традиционной для врачебного сословия латыни и предпочитал родной язык.

Говорят, что в Базеле он как-то прочёл лекцию по медицине, а затем перед лицом собравшихся докторов и учёных сжёг в медной жаровне работы наиболее почитаемых классических авторов — таких как Гален и Авиценна. «Знайте же, о врачи, что в моей шапочке больше знаний, чем во всех ваших головах, вместе взятых, а в моей бороде больше опыта, чем во всех ваших академиях», — объявил он. К ужасу окружающих, Парацельс стал ходить чисто выбритым, в отличие от большинства учёных мужей того времени, что дало его врагам повод распускать слухи, что он лишён мужской силы.

В своём труде под названием «Paragranum» он развивал мысль, высказанную в той скандальной хвастливой речи в Базеле: «Авиценна, Гален, Разес, Монтанья и все остальные, не вы надо мною, но я над вами! Вы, люди из Парижа, Монпелье, Швабии, Мейсена и ещё с полдюжины других мест, не вы надо мною, но я над вами! Даже в самом дальнем углу не найдётся среди вас такого, на кого не помочатся собаки. Но я лишь буду королём, а королевство — моим».

Несмотря на позор и осуждение, порождённые его выступлениями, Парацельсу было чем хвалиться. Посещая копи Австрии, Венгрии и Германии, разговаривая с обычными людьми и с цыганами, от которых он многое узнал о лечебных свойствах трав, и действительно фундаментально изучил свойства металлов и руд, особенности металлургического производства, и профессиональные заболевания, широко распространённые в этих промышленных регионах. Парацельса не просто интересовало получение золота алхимическим путём — он искренне хотел избавить человечество от страданий и болезней и пытался найти способ сделать это через полевые исследования, а не сидя покорно в библиотеке и читая древние трактаты. Оставаясь приверженцем Герметической философии, он верил, что только природа может быть настоящим целителем и единственное, что может сделать врач, это запустить или ускорить естественный процесс.

Судя по всему, он обладал подлинным целительским даром. Парацельс полагал, что человек состоит из трёх начал — тела, души и духа, эквивалентами которых служили алхимические соль, сера и ртуть. Он писал:

«Знайте, что все семь металлов рождаются из тройной материи… Ртуть есть дух, Сера — душа, Соль же — тело… душа, которая воистину есть Сера… объединяет эти две противоположности, тело и дух, и превращает их в единое целое…»

Парацельс называл сущность жизни «мумией» и считал, что можно построить «микрокосмический магнит», чтобы притягивать эту сущность, с помощью естественных органических материалов, таких как кровь, пот, волосы, моча, экскременты, поскольку в них сохраняется что-то от этой сущности. Он считал, что, прикладывая эти «магниты» к телу, можно вывести из организма мумию, оказавшуюся испорченной. После использования органический магнит зарывался в землю и на этом месте сажалось растение, в которое и уходила испорченная мумия. Теоретически, когда растение вянет и умирает, вытягивая мумию из магнита, пациент выздоравливает.

Репутация, заработанная у тех, кого он исцелил — в противоположность клеветникам и критикам, — привела к тому, что Парацельс пользовался большим успехом. Везде, куда он приезжал, его сопровождала слава великого целителя.

В некоторых случаях Парацельс работал и с обычными металлическими магнитами — предвосхищая труды Франца Месмера на два века. Он полагал, что магниты могут уравновешивать и регулировать течение «нервной жидкости» в теле. Легенда гласит, что таким образом ему удавалось исцелять истерию и эпилепсию.

Возможно, самое важное, что сделал Парацельс для науки, — начал научное исследование применения металлов в медицинских целях, что послужило естественным развитием экспериментов Валентина с сурьмой. Хотя ранние алхимические авторы и обращали внимание на медицину, он первым на Западе записал свои теории и результаты исследования этих «квинтэссенций», получаемых путём растворения металлов в химических реагентах.

В книге «Парацельс: избранные сочинения» Иоланда Джакоби пишет:

«Сейчас его считают первым современным учёным-медиком, предтечей микрохимии, антибиотиков, хирургии ранений, гомеопатии и целого ряда других ультрасовременных достижений». [143]

Он написал первый подробный трактат о причинах, симптомах и лечении сифилиса; учил, что эпилепсия — не безумие и не одержимость демонами, а обычная болезнь; стал первым, кто идентифицировал бронхиальные недуги шахтёров и горных рабочих как профессиональные заболевания; изучал такие терапевтические меры, как естественные минеральные ванны, свежий воздух и освещение в палатах больных, а также необходимость квалифицированного хирургического вмешательства вместо опасных кровопусканий, используемых цирюльниками-костоправами.

Однако остаётся вопрос: добился ли он успеха в алхимии и удалось ли ему создать Камень?

И кажется, ответ будет «да».

Как утверждает Майкл Ниэндор в книге «Orbis Terrae Partium Succinta Explicatio» (Лейпциг, 1586), Парацельсу действительно удалось осуществить трансмутацию. Ниэндор, современник Парацельса, описывает, как тот сначала нагрел фунт ртути в тигле. Когда металл начал источать дым, он взял кусочек воска, в который была завёрнута частица измельчённого Камня, и бросил его в ртуть. Накрыв тигель, он оставил его на полчаса. Затем спросил Ниэндора, на что похоже получившееся вещество.

«Я ответил, что оно жёлтого цвета и похоже на золото, — пишет Ниэндор. — Я достал его из тигля, и это было золото. Он сказал: „Отнеси его к золотых дел мастеру, который живёт над аптекой, и скажи, чтобы он мне за него заплатил“. Я сделал, как он сказал, и золотых дел мастер взвесил слиток. Там оказался фунт без половины унции. Тогда он пошёл за деньгами…»

Используя то, что он называл Врачебной Тинктурой, Парацельс, по его собственному утверждению, исцелял многие заболевания, в том числе проказу и водянку. Тинктура была не чем иным, как измельчённым в порошок Камнем, основной жизнетворной эссенцией, которую алхимики часто именуют «Азотом». Её символом был алый лев. Парацельс носил с собой некоторое её количество в полом «яблоке» на эфесе своего меча. Говорят, он поднимал больных со смертного одра, просто прописывая им щепотку порошка. Одной женщине он сказал вмешать его в тёплое пиво для своего мужа — и тот исцелился.

В своём труде «О физической тинктуре», опубликованном уже после смерти Парацельса в 1570 году, он писал:

«Это тинктура, посредством которой первые врачи со времён Египта и вплоть до наших дней жили по сто пятьдесят лет. Жизнь многих из них длилась несколько веков, как ясно показывает история, хотя это относится не ко всем; поскольку сила его столь чудесна, что в состоянии озарить тело… и усилить его до такой степени, что оно будет свободно ото всех болезней и, несмотря на урон, причинённый преклонным возрастом, вновь станет как в дни юности. Итак, tincture physicorum есть универсальное лекарственное средство, пожирающее любую болезнь, подобно тому, как огонь пожирает дерево. Количество его ничтожно, но сила необорима».

Чтобы понять взгляд Парацельса на алхимию, нужно попытаться проникнуть за используемую им терминологию и изучить арабские корни и их употребление. Как указывает Идрис Шах: «Из-за Реформации Парацельсу теперь приходилось быть более осторожным, поскольку он придерживался психологической системы, не соответствующей ни католическим, ни протестантским понятиям».

Кроме того, Парацельс был в серьёзной немилости из-за несдержанности в словах и высокомерия. Удивительно ещё, что его реакционные коллеги-обыватели не надумали обвинить его в ереси.

Большой интерес вызывает один аспект жизни Парацельса, который его биографы неизменно находят загадочным — его репутацию горького пьяницы. Обычно людям бывает трудно понять, как человек, которого, согласно, по крайней мере, одному источнику, редко можно застать трезвым, может быть столь блестящим писателем и талантливейшим врачом. Разгадка, скорее всего, лежит в часто используемой суфийской аналогии между «вином» и внутренней мудростью. Когда он ходил по кабакам и толковал о вине, непосвящённые могли всерьёз подумать, что он имеет в виду именно спиртное. Но куда более вероятно, что он говорил о вине в том самом смысле, который подразумевает знаменитый суфийский афоризм: «Прежде чем в мире появились сады, виноград и вино, душа уже была пьяна вином бессмертия» (курсив К. Р. Джонсона). «А в результате его обвиняли в том, что он пьёт», — заключает Идрис Шах.

«Вином», о котором так часто говорил Парацельс, была на самом деле «суть» или «внутренняя реальность» — иначе говоря, «Азот», происходящий от арабского «элъ-дхат» или «эз-зат», означающего то же самое.

Шах пишет:

«Камень в суфизме есть дхат, субстанция, которая столь могущественна, что трансформирует всё, что входит с ней в соприкосновение. Это сущность человека, содержащая частицу того, что мы называем Божественным. Это „сияние“, способное вознести человечество на следующую ступень». [146]

Далее Идрис Шах продолжает развивать интерпретацию алхимических субстанций в категориях суфизма, но нам придётся на некоторое время отвлечься от них. Суть в том, что Парацельс был фактически ещё одним странствующим Посвящённым, Учителем и целителем в правильном суфийском смысле слова. Как и для других подлинных ищущих, получение золота было для него лишь побочным эффектом следования по Пути — точно так же как чудеса Христа имели лишь косвенное отношение к его миссии на Земле.

Как уже говорилось, порошок, используемый в процессе трансмутации, можно также применять в гомеопатических дозах в качестве эликсира. И поскольку Парацельса считают родоначальником гомеопатии и известно, что он всё время носил с собой порошок Камня в полой рукоятке меча, это может пролить свет на обстоятельства его смерти, которые были весьма загадочны. Парацельс умер в 1541 году в возрасте всего сорока семи лет в зальцбургском кабаке «Белая лошадь». Детали кончины довольно неопределённы, но существует предположение, что его могли отравить агенты врагов. Однако весьма вероятной представляется и другая возможность: Парацельс умер от передозировки своей собственной тинктуры.

Суть гомеопатии в том, что проглатываемое пациентом средство — независимо от того, является ли оно природной минеральной солью или металлической тинктурой, вроде питьевого золота, — доводится до очень высокой концентрации, дабы увеличить силу, а затем разводится в огромных количествах воды. Мы уже видели, как Парацельс полагался на «чудодейственную силу» алхимических тинктур, а поскольку он повсюду носил с собой свой красный порошок, весьма вероятно, что он просто ошибся в дозировке — и отравил себя сам. Эта гипотеза, по крайней мере, объясняет, почему смерть пришла к нему так рано, невзирая на его целительский дар и мастерство, и почему она окружена такой тайной и неопределённостью.

«Давайте отринем все церемонии, заклинания, посвящения, — писал Парацельс в своей „Оккультной философии“, — и все прочие, подобные им, заблуждения и отдадим наше сердце, волю и смелость истинному камню… Если мы откажемся от эгоизма, двери распахнутся для нас и таинственное явит себя».

Около 1600 года в истории алхимии наступила точка поворота. Словно некие высшие силы издали примерно такую директиву: «Итак, дамы и господа, принципы Искусства были успешно внедрены в культуру человечества благодаря непрекращающейся цепи Посвящённых. Многие из них до сих пор тайно работают среди людей. А теперь давайте покажем непосвящённым, что мы — не миф и всё это время трудились не зря».

Примерно с того времени практические демонстрации получения золота алхимическими методами стали проводиться повсеместно — словно действительно по приказу свыше, призывавшему дать достойный ответ всем скептикам и критикам Искусства.

Пропагандистская кампания велась в совершенно свободном порядке, хотя посреди всего этого разнообразия и можно подчас обнаружить сходные методологические модели. Во-первых, по целому ряду источников, сам алхимик непременно должен был странствовать по городам и весям, время от времени устраивая публичные демонстрации своего искусства. Алхимик, напомним, это человек, который может изготовить Философский камень, или, как его ещё называли, порошок проекции. Осуществив эту операцию, он, дабы обеспечить себе инкогнито или возможность спокойно и безопасно исчезнуть — что, впрочем, не было обязательной частью сценария, — мог затем передать частицу порошка какому-нибудь постороннему лицу и предоставить ему самостоятельно совершать трансмутации. Или же, не раскрывая секрета изготовления субстанции, он отдавал порошок кому-нибудь из своих преданных учеников и отпускал его нести вести об Искусстве миру.

Истории известно два возможных варианта дальнейшего развития событий. Либо ученик, которому доверили толику драгоценнейшей субстанции, отправлялся в странствия, там и сям превращая горшочек ртути в серебро или тигель свинца — в золото и наслаждаясь при этом покровительством монархов и богатых аристократов. В один прекрасный миг запас порошка у него кончался, и, даже если он никогда не пытался выдать себя за настоящего адепта, невозможность и дальше производить золото по заказу или открывать избранным тайну производства Камня ставила его в крайне неудобное положение.

Кроме того, в исторических анналах время от времени появляются документальные сообщения об осуществлённой там-то и там-то трансмутации, подкреплённые показаниями двух или более достойных всяческого доверия свидетелей. Тщательное изучение обстоятельств дела наводит на мысль, что это результат направленной политики по выведению алхимии из тени — по крайней мере, частично. Иначе объяснить это явление не получается.

Разумеется, не все Адепты удалялись в тайные убежища, дабы в тиши и покое наслаждаться обретённым бессмертием, но некоторым действительно удавалось — как уже в наше время Фулканелли — исчезнуть, не оставив следа. Давайте рассмотрим несколько примеров.

Александр Сетон, судя по всему, полностью отвечает нашим критериям. (Он известен под такими именами, как Suchten, Sethonius, Suthoneus, Suethonius, Seehthonius, Sidon, Sidonius и даже Scottus, — видимо, из-за своего шотландского происхождения.) Считалось, что у Сетона была усадьба на морском побережье Шотландии неподалёку от Эдинбурга, возможно в Порт-Сетоне. В 1601 году о прибрежные скалы разбился голландский корабль, и Сетону удалось спасти кое-кого из команды, в том числе капитана судна Джеймса Хауссена. Сетон дал морякам приют, а затем посодействовал их возвращению на родину. На следующий год он навестил Хауссена у него дома в Эйкхайзене и пробыл у него несколько недель. В это время он подтвердил свою репутацию алхимика и произвёл некоторое количество трансмутаций.

Затем Сетон отправился в Амстердам, а Хауссен рассказал местному врачу по фамилии ван дер Линден о произведённых операциях и даже презентовал кусочек алхимического золота, при изготовлении которого 13 марта 1602 года лично присутствовал. Внук врача, Жан-Антуан ван дер Линден показал это золото своему знакомому Жоржу Морхоффу, который живо интересовался алхимией, а тот, в свою очередь, написал о нём историку аббату Ленге дю Фреснуа. Так Сетон попал в анналы истории. На этом этапе «свидетельства» об успешной трансмутации основываются исключительно на словесных показаниях Хауссена и обоих ван дер Линденов. Однако во время своих путешествий Сетон продолжал совершать трансмутации и каждый раз устраивал дело так, что при этом присутствовали независимые свидётели, в том числе и скептики, которые почти наверняка составят подробный отчёт обо всём, что видели.

Из Голландии Сетон отправился в Италию и Швейцарию, где познакомился с профессором Якобом Цвингером из Базельского университета и профессором Вольфгангом Динхаймом из Фрибурга. Динхайм впоследствии описал «Александра Сетониуса, родом с острова посреди моря» как весьма духовного обликом человека, невысокого и плотного, с красным лицом и бородкой, подстриженной во французском стиле.

И Цвингер, и Динхайм оба крайне скептически относились к алхимии, но Сетон убедил их поучаствовать в демонстрации. Цвингер принёс из дома свинец, тигель позаимствовали у местного ювелира, а серу купили по дороге в дом третьего из участников, где, собственно, и договорились произвести трансмутацию. Таким образом, шанс мошенничества был сведён к нулю. Сетон вообще не прикасался к ингредиентам и только принёс маленький бумажный пакетик, содержавший щепотку порошка проекции.

Когда свинец расплавили в тигле и смешали с серой, Сетон передал одному из учёных пакет с желтоватым порошком и велел высыпать его в смесь. Пятнадцать минут спустя объятые сомнениями профессора с изумлением увидали, как расплавленная масса в тигле превращается в золото. Ювелир, которого пригласили апробировать продукт, признал, что это было «арабское золото превосходной чистоты».

«Где же вы теперь со всей вашей педантичностью? — сказал им Сетон. — Узрите истину в свершившемся факте». После чего он дал своим свидетелям на память по куску полученного золота.

Цвингер и Динхайм впоследствии зафиксировали последовательность операций и изложили её в «Переписке с доктором Шебингером», опубликованной Эммануилом Кёнигом в его «Эфемеридах».

Потом Сетон поехал в Германию и посетил Страсбург, Кёльн и Франкфурт, где обнаружил множество шарлатанов и скептиков и продолжил свои демонстрации, чтобы доказать истинность алхимического искусства. В Оффенбахе, пригороде Франкфурта, ему хватило одного грана порошка, чтобы трансмутировать шесть унций три грамма ртути и поташа в равное количество золота. При этом присутствовало несколько свидетелей, в том числе и местный купец по фамилии Кох. Провизор оценил результаты эксперимента как чистое двадцатитрёхкаратное золото. Отчет об этом событии помещен в труде Теобальда де Хогеланда «Historiae aliquot Transmutationis Mettalicae pro defensione Alchemiae contra Hostium Rabiem», изданном в Кельне в 1604 году.

В самом Кёльне Сетон изготовил тигель золота при пяти свидетелях, среди которых был известный хирург по имени Георг. В другой раз он взял у присутствовавшего при эксперименте рабочего щипцы и превратил их в золото.

Другие трансмутации были осуществлены в Роттердаме, Амстердаме, Франкфурте, Кёльне, Базеле и Гамбурге. По сути, эти мероприятия стали для него столь обычным делом, что, женившись на девушке из Мюнхена и не желая прерывать свой медовый месяц, он отправил вместо себя к Христиану II, курфюрсту Саксонскому, прослышавшему о знаменитом шотландце, своего слугу Уильяма Гамильтона вместо себя. Гамильтон осуществил трансмутацию в присутствии всего двора курфюрста в полном составе. Как сообщают «Алхимические древности» Галденфалка, золото было проверено и признано настоящим.

Христиан II пожелал познакомиться с Сетоном лично. Алхимик повиновался и передал ему из рук в руки малую толику порошка, но отказался раскрыть секрет изготовления Камня, за что был немедленно брошен в тюрьму. В полном противоречии со своим гуманным именем, Христиан втыкал в него железные булавки, пытал расплавленным свинцом, бил и прижигал горящими головнями, однако признания так и не добился. В результате Сетона оставили в одиночном заключении.

Вызволил его оттуда студент и будущий алхимик польского происхождения Михаэль Сендивогий, который подкупил и напоил охрану. Сетона перенесли в ожидавший неподалёку портшез — ходить он уже не мог — и, подхватив по дороге его жену, переправили в дом Сендивогия в Кракове. Несмотря на это благодеяние, Сетон так и не открыл своему спасителю тайну изготовления Камня.

«Ты видишь, что я перенёс, — сказал он ему. — Мои нервы на пределе, суставы вывернуты. Я истощён до крайности, моё тело почти при смерти — но даже чтобы исцелиться, я не открыл бы секретов философии».

Через несколько месяцев, 1 января 1604 года Сетон умер от заработанных в тюрьме недугов, а Сендивогий, которому было тогда тридцать восемь лет, унаследовал от него порошок проекции. Как утверждают некоторые авторы, в надежде, что она может знать тайну Камня, он даже женился на вдове Сетона. Как и следовало ожидать, она ничего не знала. Однако у неё была рукопись Сетона под названием «Новый свет алхимии».

Сендивогий, получив вожделенный порошок, стал выдавать себя за Адепта и опубликовал в Праге труд Сетона под именем Космополита. На обложке книги он поместил анаграмму, в которую включил своё настоящее имя: Autore me qui DIVILESCHI GENUS AMO (Я семь автор, любящий священное семя Леха, коим основано польское королевство). Позднее он опубликовал второй трактат, посвящённый сере, снова зашифровав своё имя в анаграмме: Angelus doce mihi jus (Ангел учит меня тому, что право).

Оставшаяся часть карьеры Сендивогия напоминает путь типичного неофита, не прошедшего посвящение. Он путешествовал по миру, производя трансмутации при помощи сетоновского порошка и получая в награду от зачарованных аристократов земли, дома и деньги, пока не закончился порошок. Будучи не в силах восполнить его запас, он опустился до мошенничества — начал покрывать серебром кусочки золота, чтобы сделать вид, будто получает его путём химических реакций.

Некоторые комментаторы полагают, что Сетон всё-таки передал Сендивогию секрет Камня и что последний вёл себя таким образом, только чтобы избежать трагической судьбы своего Учителя. Однако это предположение основано исключительно на словах его друга Яна Бодовского, который утверждал, что Сендивогий часто путешествовал инкогнито под видом слуги, спрятав запас порошка в полой ступеньке экипажа. («Жизнь Сендивогия в описании Яна Бодовского»). В любом случае действия Сендивогия очень мало похожи на поступки истинного Посвящённого — попытки выдать чужие работы за свои, экстравагантная жизнь и откровенное мошенничество. Судя по дальнейшей жизни Сендивогия, можно с достаточной определённостью утверждать, что Посвящённым он не был. Легенда гласит, что к нему в замок в Гроверне, что на границе Польши и Силезии, однажды наведались два таинственных незнакомца, прослышавшие о его славе алхимика. Они были членами Братства Розы и Креста и предложили Сендивогию вступить в их ряды, но тот отказался.

Будь он действительно посвящённым в тайны Пути, а не просто счастливчиком, по удачному стечению обстоятельств получившим в наследство от подлинного Адепта порошок проекции, Сендивогий, скорее всего, с благодарностью отнёсся бы к предложению вступить в тайное общество, членство в котором сулило ещё более захватывающие тайны. Вместо этого он предпочёл идти собственным путём и в 1646 году бесславно умереть в Парме в возрасте восьмидесяти четырёх лет.

После кончины мастера Сетона, в XVII веке в Европе — и Америке — всё же остался, по крайней мере, ещё один Посвящённый. Все свидетельства говорят в пользу того, что этот человек упорно продолжал выполнять «незримые указания» и пропагандировать реальность трансмутации.

Его имя, место рождения и дата смерти неизвестны, однако все знаки указывают, что он был одним из Высших Посвящённых алхимической традиции, которые появляются на арене истории, быть может, раз в столетие. Специалистам по истории алхимии он известен как Иреней Филалет.

Но прежде всего позвольте опровергнуть наиболее часто встречающееся отождествление этого человека с Томасом Воэном — клириком из Уэльса и автором трактатов по алхимии, братом поэта-мистика Генри Воэна. Жак Садуль, тщательнейшим образом изучивший этот вопрос, указывает, что Томас Воэн умер в 1666 году, «задолго до окончательного исчезновения Филалета с исторической сцены».

А. Е. Уэйт считает, что Воэн умер годом ранее, в феврале 1665-го, и предполагает, что смерть наступила в результате одного из его химических экспериментов. Мэри Энн Этвуд, в свою очередь, высказывает мнение, что она оказалась результатом передозировки эликсира. Идентифицировать Воэна с великим странствующим адептом стали, без сомнения, по той причине, что он писал под сходно звучащим алхимическим псевдонимом Евгений — а вовсе не Иреней — Филалет. Воэн окончил Колледж Иисуса в Оксфорде и служил викарием церкви Святой Бригиты в Ллансейнтфрейде, что в Бреконшире.

Давайте теперь вернёмся к «подлинному Филалету», как называл неизвестного адепта Жак Садуль. Многие авторы считают, что он родился в 1612 году, поскольку в самой своей знаменитой работе «Открытый вход в скрытый дворец короля», увидевшей свет в 1645 году, он пишет: «Я — философ, Адепт, не называющий себя никаким иным именем, кроме как Филалетом, что есть псевдоним, означающий „любящий истину“. В лето искупления мира 1645 исполнилось мне тридцать три года от роду…»

Быстрый подсчёт даёт нам дату рождения Филалета — 1612 год. Но независимо от любви к истине Филалет, вполне возможно, не совсем искренен. Ибо, как указывает Жак Садуль, в первых изданиях книги значится «двадцать три», а не «тридцать три», следовательно, автор родился в 1622, а не 1612 году. Однако Садуль совершенно справедливо замечает, что в последующих изданиях дата могла быть изменена публикаторами книги, просто не верившими, что столь юный человек может быть Адептом.

Филалет едва ли лично произвёл это исправление, считает Садуль, потому что ко времени появления последующих редакций алхимик уже бесследно исчез.

Особенный интерес в произведённом Жаком Садулем анализе этой проблемы вызывает предположение, что автор вообще мог не иметь в виду возраст. Цифра двадцать три могла в действительности означать время, понадобившееся Филалету на осуществление Великого Делания. Тридцать три же, учитывая, что автор был христианским мистиком, могло вообще быть символической цифрой, означающей достижение совершенства, которого и Христос достиг в исполнении своей земной миссии в возрасте тридцати трёх лет. Это допущение становится тем более вероятным, если принять во внимание, что философская система Филалета, содержащаяся в его книгах, весьма близка по сути своей к розенкрейцерской. У розенкрейцеров же, как и у франкмасонов, имелась последовательность степеней посвящения внутри ордена. И оба эти наполовину тайных мистических братства, напомним, произошли от суфийского ордена Строителей, придававшего особое значение нумерологической интерпретации числа «тридцать три».

Цитируя английского биографа, Садуль указывает период правления короля Карла I — примерно между 1625 и 1649 годами — как время взросления и становления Филалета.

Есть в биографии Филалета и ещё одна весьма важная деталь, относительно которой большинство исследователей пребывает в согласии: судя по всему, его порошок проекции был куда более мощным и эффективным, чем все предшествующие, по крайней мере те, сведения о которых дошли до наших дней. Историк алхимии Луи Фигье пишет: «Одного грана порошка на унцию ртути было достаточно, чтобы превратить её в золото; и если это полученное в результате трансмутации золото добавить к десятикратно большему объёму ртути, получаемая в результате тинктура была в силах трансмутировать 19 000 частей металла».

В 1618 году известный бельгийский химик-первопроходец Жан-Батист ван Гельмонт работал у себя в замке в Вильворде, когда ему неожиданно доложили о прибытии посетителя. Ван Гельмонт, всегда крайне скептически относившийся к алхимии, выразил решительный протест, когда незнакомец принялся толковать о трансмутации как о безусловной истине. В конце концов, ван Гельмонт был весьма квалифицированным специалистом и исследователем, изучал медицину и математику в Лувене, в двадцать два года защитил докторскую диссертацию по медицине и ещё в юности прочёл Гиппократа и классиков греческой и арабской науки. Но как бы там ни было, а незнакомец вручил ему несколько гранов некоего порошка.

«По цвету он напоминал шафран, — писал позднее ван Гельмонт в своей работе „О вечной жизни“, — но был гораздо тяжелее и блестел, словно измельчённое стекло». Дав ван Гельмонту все необходимые указания, таинственный посетитель собрался уходить. Химик спросил посетителя, неужели ему не интересно узнать результаты эксперимента, и тот ответил, что в том нет никакой необходимости, ибо операция совершенно точно завершится успешно. Когда незнакомец был уже на пороге, ван Гельмонт спросил, почему именно его избрали для проведения этого эксперимента. «Дабы убедить блестящего учёного, чьи труды составляют честь и благо для его страны», — последовал ответ.

Ван Гельмонт нагрел в тигле восемь унций ртути и добавил туда щепотку порошка. Через пятнадцать минут металл превратился в золото, и ван Гельмонт безоговорочно поверил в алхимию, несмотря на то что никогда сам не создал Камень.

«Я видел Камень, и держал его в руках, и добавил четвёртую часть переданного мне количества, завёрнутого в бумагу, к восьми унциям ртути, кипящей в тигле, и ртуть, издав тихий звук, стала полностью неподвижной и застыла в виде чего-то, напоминающего жёлтый воск; и вот после этого мы обнаружили, что восемь унций ртути превратились в одиннадцать гранов самого чистого золота; следовательно, один гран этого порошка превратит 19 186 частей ртути в лучшее золото… Тот, кто дал мне этот порошок, имел его в таком количестве, которое бы позволило получить двести тысяч фунтов золота…»

Ни у одного другого Адепта, за исключением неуловимого Филалета, не было порошка такой силы. Скорее всего, к ван Гельмонту наведался именно он.

Англичане по фамилии Старки, отец и сын, эмигрировавшие в Америку в начале XVII века, были совершенно уверены, что удостоились посещения этого великого Адепта. Около 1650 года они сдали комнату над своей аптекарской лавкой некоему господину. Тот говорил с английским акцентом и представился Джоном Смитом. Во время своего пребывания у них Смит попросил у Старки-старшего позволения пользоваться небольшой провизорской за лавкой. Хозяин, разумеется, согласился, но велел сыну присматривать за странным жильцом. Чем Джордж и занялся — через щель в перегородке.

Он увидел, как Смит расплавил в тигле свинец и бросил туда какой-то красноватый порошок. Через пятнадцать минут он перелил расплавленную массу в форму, и юный Старки, к крайнему своему изумлению, увидел, как та превращается в золото.

Стоя спиной к дырке, через которую наблюдал за ним Джордж, алхимик сказал: «Раз уж тебе так интересно, давай входи!» Парень вошёл и тут же, не сходя с места, прослушал небольшую лекцию по основам алхимии.

Отец и сын Старки, конечно же, начали докучать жильцу — признавшемуся, что он известен также под именем Филалет, — чтобы он открыл им секрет. Но, как и следовало ожидать, в один прекрасный день тот ушёл и не вернулся. Когда в 1664 году они вернулись в Англию, Джордж Старки написал введение к Филалетовой «Сущности алхимии».

Жак Садуль полагает, что в пребывании Филалета в Америке не может быть никаких сомнений. Доктор Майкл Фауст, опубликовавший собрание сочинений алхимика, поддерживал контакты с другими жителями Америки, которые также встречались с Филалетом или переписывались с ним. Среди них был знаменитый первопроходец современной химии Роберт Бойл. Сэр Исаак Ньютон тоже серьёзнейшим образом изучал работы Филалета — список «Открытого входа» из коллекции Британского музея снабжён постраничными аннотациями и целыми листами автографических комментариев Ньютона. Садуль рассказывает, что Бойл и Ньютон были столь убеждены в практической ценности алхимии, что даже пытались провести парламентский билль о запрете на разглашение тайны алхимического процесса, боясь его возможного влияния на рынок золота.

Эпизод с господами Старки выглядит очень типичным для жизни странствующего алхимика, который путешествует по миру, демонстрируя там и сям производство золота и время от времени, исчерпав средства к существованию, беря паузу, чтобы восполнить запас драгоценного металла, который затем можно было продать. В своих сочинения Филалет сам жалуется на жизнь, которую вынуждает его вести мантия Адепта, и выражает надежду, что когда-нибудь золота на свете будет что грязи и людей будет привлекать на стезю алхимического искусства не жажда наживы, а поиски внутренней истины. Кроме того, он замечает, что продавать алхимическое золото и серебро, не возбуждая подозрений, стало очень трудно.

Как-то раз, когда он пытался продать слиток алхимического серебра стоимостью около 600 фунтов, купца обуяли подозрения, и Филалету «пришлось уйти, не сказав ни слова, бросив своё серебро и деньги», которые он рассчитывал за него получить. Больше он никогда не пытался продать алхимическое серебро и золото.

В 1666 году Филалет был в Амстердаме, где передал английскую рукопись «Открытого входа» издателю для перевода на латынь. Любопытно, что именно в том году знаменитый голландский врач Иоганн Фридрих Швейцер, более известный как Гельвеций, который более чем скептически относился к алхимии, у себя дома в Гааге удостоился посещения таинственного алхимика. Незнакомец, отрекомендовавшийся Илией-мастером, приходил к Гельвецию дважды за три недели и во второй раз дал ему небольшую частицу Камня. Он пообещал прийти ещё, но так и не вернулся, а жена убедила Гельвеция самостоятельно попробовать произвести трансмутацию.

Гельвеций расплавил свинец в тигле, а жена бросила туда Камень, заключённый в кусочке пчелиного воска. Гельвеций вспоминает:

«Как только он расплавился, раздался шипящий звук, началось слабое кипение, и через четверть часа я обнаружил, что вся масса превратилась в превосходное золото. Перед тем как произошла эта трансформация, вещество стало ярко-зелёного цвета, но когда я перелил его в тигель, оно обрело цвет крови. Остыв, оно засверкало и засияло, как золото».

Золотых дел мастер предложил ему по пятьдесят флоринов за унцию драгоценного металла. Служитель голландского Монетного двора Парелий и второй ювелир по имени Брехтиль произвели независимую оценку золота и подтвердили, что оно совершенно чистое. Даже великий философ Спиноза пожелал поговорить с Гельвецием, а затем объявил, что его убедили. Спиноза, случайно оказавшийся в то время в Гааге, побеседовал с ювелиром Брехтилем, а на следующий год подтвердил в письме к своему другу, что золото не только было признано настоящим, но и в процессе апробирования трансмутировало частицы серебра, растворённые в азотной кислоте.

«После этого я отправился повидать самого Гельвеция, — писал Спиноза, — который показал мне золото и тигель, на внутренней поверхности которого ещё сохранились следы золота. Он рассказал мне, что использовал частицу Философского камня размером с четверть пшеничного зерна, которую бросил в расплавленный свинец, и добавил, что намерен поведать об этом всему миру. Адепт, от которого он её получил, уже делал такое в Амстердаме, где на самом деле его всё ещё можно было найти. Это всё, что я смог узнать у него касательно этого предмета».

И снова группа уважаемых скептиков была целиком и полностью обращена и взялась нести весть о реальности алхимической трансмутации в устном и письменном слове. И снова, как и в случае с ван Гельмонтом, оператор обладал самими порошком, но не средствами к его производству.

Самое интересное в этом эпизоде с Гельвецием — упоминание «Илии-мастера». Кто это такой? Мог ли это быть Филалет? Как справедливо отмечает Жак Садуль, весьма маловероятно, чтобы в Европе одновременно было два Адепта, обладающих столь могущественным Камнем. Ибо алхимик, пришедший к Гельвецию, сказал ему, что носит с собой в шкатулке из слоновой кости достаточно порошка, чтобы трансмутировать 40 000 фунтов неблагородного металла в золото.

Приход Илии-мастера был на самом деле предсказан самим Парацельсом. И, как указывает А. Е. Уэйт, алхимики XVII века с нетерпением ожидали появления этого загадочного мастера. Некоторые уже даже начали верить, что Парацельс и был этим Илией.

В своей «Книге о тинктуре философов» Парацельс писал: «Нет ничего скрытого, что не стало бы явным. Есть ещё множество тайн, связанных с трансмутацией, о которых мало кому известно, ибо даже будучи открытыми кому-то, они не становятся ту же всеобщим достоянием. Вместе с Искусством Господь даёт и мудрость хранить его в тайне до явления Илии-мастера. И тогда тайное станет явным».

В другом месте, рассуждая о купоросе, Парацельс говорит: «Малое и скромное Господь уже открыл нам, но более важное до сих пор сокрыто во тьме и там и останется, пока не придёт Илия-мастер».

Также у него сказано: «После меня придёт тот, чьей славы ещё не знает мир, но кому суждено открыть многое».

Оставляя в стороне предположения, что он и есть Илия, Филалет намекал, что тоже ожидает явления Учителя, который уже пришёл в мир и находится среди людей. В главе тринадцатой «Открытого входа» он пишет: «Пришло время, когда мы можем более свободно говорить об Искусстве. Ибо Илия-мастер уже здесь, и славные вещи уже открыты нам о Граде Божием. Я обладаю сокровищем, достаточным, чтобы купить весь мир, но не могу его использовать из-за жестоких происков злых людей…

Моя книга предшествует Илие и должна приуготовить царский путь для Учителя…».

Истинное значение таинственного Илии раскрывается в мимоходом обронённой А. Е. Уэйтом фразе в «Братстве Розы и Креста». Он говорит: «Я прихожу к заключению, что энтузиасты [то есть те, кто предвидел приход Илии] рассматривали его вовсе не как одного человека». Иными словами, Илия рассматривался как символ нового направлении или, если угодно, новой школы алхимической мысли, адепты которой уже появились среди людей. Имя Илии было очень хорошей метафорой, ибо Илия был, конечно же, тем самым библейским Илией Фесвитянином, знаменитым магом и пророком, которого в пещере кормили вороны. Чёрный ворон, или же ворона, был весьма популярным среди алхимиков символом, обозначавшим летучую природу первовещества в стадии нигредо, или разложения, в самом начале Делания. Библейский Илия не умер, а был взят на небо живым в огненной колеснице после того, как символически передал полномочия своему преемнику, Елисею. Закрепи летучее, говорят алхимики, и пусть летучее будет закреплено…

Лучшего легендарного воплощения процесса передачи знания, таким образом, трудно было и пожелать, особенно ввиду его ассоциации с бессмертием и достижением единства с Божественным сознанием вместо физической кончины.

Вслед за Парацельсом, которого современный французский оккультист и розенкрейцер доктор Серж Утэн именует розенкрейцером «вне всяких сомнений», Братство Розы и Креста считало Илию пророком грядущей вселенской реформации. Его огромное значение в качестве духовного символа хорошо понимал и алхимик Иоганн Рудольф Глаубер (1604–1668).

«Илия-мастер восстановит подлинную алхимическую магию древнеегипетской философии, утраченную более тысячи лет назад, — писал он. — Он принесёт её с собою и явит миру».

В общих чертах именно это и произошло в XVII веке с посвящённым Филалетом, а до него — с Сетоном, путешествовавшим по миру и стремившимся доказать реальность алхимии посредством публичных демонстраций производства золота. В результате алхимия получила новый толчок к развитию, разбудив интерес к Искусству в величайших научных гениях века — ван Гельмонте, Гельвеции, Бойле и Ньютоне.

У нас нет никаких данных о смерти Филалета. Он просто исчез со сцены, словно бы миссия его была уже выполнена, или чересчур частые появления на публике поставили под удар его собственную личную безопасность.

Подобно тому, как Елисей принял мантию Илии, так и Ласкарис принял миссионерскую эстафету от Филалета. Как и в случае с его предшественником, нам практически ничего не известно о происхождении и подлинной личности этого алхимика, хотя, возможно, он явился откуда-то с Востока. А поскольку он бегло говорил по-гречески, то его иногда считали потомком царского рода Ласкарисов.

А. Е. Уэйт пишет, что он представлялся как архимандрит монастыря на острове Митилена и вёл переписку с патриархом Константинопольским. Садуль утверждает, что он появился в конце XVII века, а период его активной деятельности простирался до тридцатых — сороковых годов XVIII века.

Подобно Филалету и Сетону, и даже в большей степени, чем они, Ласкарис сам предпочитал оставаться в тени и предоставлял другим производить трансмутации, просто выдавая им небольшие порции порошка проекции. Его современник, химик, советник Конрад Диппель, который, судя по всему, поставил себе задачей близко изучить Ласкариса и следил за его передвижениями по всей Европе, описывал его как человека в возрасте между сорока и пятьюдесятью годами. Любопытно, что тридцать лет спустя, когда Ласкарис в последний раз появлялся на людях около 1730 года, он выглядел точно так же.

О нём впервые заговорили в начале XVIII века в Берлине, когда он послал за аптекарем, поскольку был болен (или притворялся таковым). Тот послал вместо себя молодого подмастерья, с которым Ласкарис и разговорился. Оказалось, что молодой человек по имени Иоганн Фредерик Бёттгер изучал алхимию, прочёл работы Василия Валентина и даже пытался проводить практические эксперименты, не увенчавшиеся, впрочем, ни малейшим успехом. Уезжая из Берлина, Ласкарис дал Бёттгеру толику порошка, строго наказав ни в коем случае не рассказывать, откуда он его взял, и не использовать Камень, пока он, Ласкарис, не покинет город. Когда неверующие узрят результат, сказал он, они больше не смогут обвинять алхимиков в безумии.

Бёттгер сказал своему хозяину, что увольняется, дабы посвятить себя занятиям алхимией, а когда тот принялся протестовать и убеждать его, что это пустое и глупое занятие, сразил аптекаря наповал, трансмутировав серебро в золото при помощи полученного от Ласкариса порошка. Затем он повторил эксперимент в присутствии друга, и слухи о чудесах быстро расползлись по всей округе.

Не он первый, не он и последний. Беттгера так опьянила собственная слава, что он принялся хвастать, будто может сам приготовить Философский камень. Вскоре его призвали пред светлые очи короля Фредерика-Вильгельма I, однако он не послушался приказа и сбежал к своему дяде в Виттенберг. Позднее Беттгер нашёл убежище при дворе курфюрста Саксонии Августа II, короля Польского. Осуществив для него трансмутацию, он тут же, не сходя с места, был произведён в бароны. Он жил в роскоши и неге до тех пор, пока порошок не закончился, а потом был по повелению курфюрста посажен под домашний арест.

Ласкарис прослышал о злоключениях Бёттгера и попытался организовать его освобождение через посредника по имени доктор Паш. Однако из-за вмешательства родственников план побега, разработанный Пашем, не удалось осуществить, и дело закончилось пленением самого Паша. Тем временем Бёттгер с одобрения коменданта Кенигстонской тюрьмы графа Цирнхауса занялся гончарным ремеслом и между делом открыл формулу красного и белого фарфора, которая принесла ему богатство и обеспечила скорое освобождение. Умер он в тридцать семь лет от экстравагантного образа жизни и всевозможных излишеств.

Ласкарис передал порошок ещё двум помощникам-аптекарям — Герману Брауну из Франкфурта-на-Майне и некоему молодому человеку по имени Мартин. Браун осуществлял трансмутации в присутствии свидетелей, пока у него не кончился порошок, а Мартин растратил свою порцию, развлекая подружек и из чистого любопытства смешивая его с другими веществами, чтобы посмотреть, что получится.

Сам Ласкарис произвёл две трансмутации в Богемии в одной кузнице в присутствии советника Либкнеха. Три использовавшихся при этом тигля, по легенде, до сих пор находятся в собрании Йенского университета. Затем его след появляется в Амстердаме, где любознательный советник Дипель обнаружил человека, проводившего трансмутации при помощи порошка, данного ему неким Адептом, который по описанию весьма походил на Ласкариса.

В следующий раз известия о нём пришли в 1715 году из Гамбурга, где он оставил в доме барона фон Кройца, жаловавшегося, что он тридцать лет потратил на безуспешные алхимические эксперименты, из-за чего над ним уже смеются родные и друзья, маленькую коробочку с порошком. Стоит ли говорить, что порошок весьма эффективно заткнул рты насмешникам?

Далее он объявился в 1716 году в Вене, где в присутствии уважаемых учёных и докторов превратил некоторое количество медных монет в серебро. Это событие было зафиксировано советником Вольфом-Филиппом Панцером из Гесса, а его протокол подписан полудюжиной свидетелей, среди которых были весьма высокопоставленные лица Богемского и Прусского дворов. Сам Ласкарис при данном событиии не присутствовал — порошок доставил посредник.

Детективное расследование, которое проводил советник Диппель, привело его во Франкфурт-на-Майне, где он встретился с лейтенантом Шмольцем фон Дирбахом, которому Ласкарис также пожаловал некоторое количество порошка после того, как его коллеги-офицеры польской армии принялись насмехаться над его отцом, положившим жизнь на алхимические эксперименты, так никогда и не увенчавшиеся успехом. Они сравнили свои впечатления, и Диппель решил, что описание фон Дирбаха совершенно соответствует внешности Ласкариса. Диппель изучил под микроскопом порошок и обнаружил, что тот состоит из мельчайших красновато-оранжевых кристаллов, идентифицировать которые он оказался не в состоянии. Проверка показала, что одной части порошка достаточно, чтобы трансмутировать в золото по меньшей мере шестьсот частей неблагородного металла. Через семь лет имевшийся у фон Дирбаха запас порошка, который он использовал исключительно для того, чтобы доказать реальность алхимии, раздавая всё получившееся в результате экспериментов золото, подошёл к концу.

Последнее известное нам появление Ласкариса относится к 1733 году, когда он, спасаясь от людей курфюрста Палатинского, нашёл убежище в доме графини Анны-Софии фон Эрбах. Чтобы отблагодарить графиню за её гостеприимство, он превратил всё её серебро в золото — и исчез навсегда. Бывший муж графини попытался присвоить половину этого золота, но проиграл судебный процесс в Лейпциге в 1733 году.

 

Глава шестая

Человек, который не умирает

После внезапного подъёма активности в XVI и XVII веках, вызвавшего огромный интерec у учёных мужей вроде Ньютона и Бойла, яростное бурление алхимического тигля сменилось медленным кипением. Нет сомнений, что, вдохновлённые чудесами Сетона, Филалета и Ласкариса, сотни и сотни дилетантов ринулись создавать золото, отдавая этому увлечению все свои силы — а нередко и финансы. Но истинная тайна алхимии — тайна создания Камня, с помощью которого можно делать золото, — осталась сокрытой от них. Создаётся впечатление, что за несколькими довольно туманными исключениями адепты Герметического Искусства ушли в глубокое подполье.

Если волна открытых демонстраций прошедших двух веков явно была инициирована прямыми указаниями некоего высшего руководства, то происходящее теперь можно охарактеризовать только как экстренное сворачивание деятельности.

В XVIII веке на сцене появилось несколько весьма любопытных фигур — таких как Казанова, Калиостро и граф де Сен-Жермен. Параллельно с ними во всех главных культурных центрах под покровом тайны продолжали свою деятельность розенкрейцеры, тамплиеры, франкмасоны и иллюминаты. Однако с дорог Европы навсегда пропали странствующие адепты, появлявшиеся и исчезавшие, словно призраки, и словно задавшиеся целью одним мановением руки обратить весь свинец мира в золото и всех учёных скептиков — в рьяных приверженцев Искусства.

И тем не менее есть масса весьма убедительных свидетельств в пользу того, что граф де Сен-Жермен, отнюдь не придерживавшийся прямого пропагандистского стиля своих предшественников, был Адептом и обладал Философским камнем. Его неуязвимость для времени и старости, способность превращать треснувшие или неполноценные драгоценные камни в подлинные сокровища и привычка как ни в чём не бывало появляться после крайне долгого отсутствия ничуть не изменившимся, словно Дориан Грей, очень напоминают Посвящённого.

Судя по весьма фрагментарным и разрозненным сведениям о нём, граф путешествовал по Европе с какой-то не вполне ясной, но определённо наличествующей целью. Какова бы ни была в действительности его миссия, она заключалась явно не в том, чтобы убеждать неверующих в реальности трансмутации. Тем не менее, его история заслуживает более подробного рассмотрения в рамках данного труда, ибо граф во многом кажется почти прототипом человека, которому этот труд, собственно, и посвящён — а именно Фулканелли.

Современники и позднейшие комментаторы выдвигают совершенно различные версии его происхождения, которое оказывается то весьма высоким, то неизмеримо низким. В разные времена его считали то сыном вдовы короля Испании Карла II от какого-то мадридского банкира; то отпрыском безвестного португальского или эльзасского еврея; его отцом называли то некоего сборщика податей из Ротондо, то короля Португалии, то трансильванского князя Франца-Леопольда Ракоци.

Между 1710 и 1822 годами он появлялся в разных частях Европы под разными именами — маркиз де Монферрат, граф Белламаре или Эймар (Венеция); шевалье Шенинг (Пиза); шевалье Уэлдон или Уэллдан (Милан и Лепциг); граф Солтикофф (Генуя и Ливорно); граф Цароки — частичная анаграмма от Ракоци (Швальбах и Триздорф); князь Ракоци (Дрезден) и граф де Фен-Жермен (Париж, Гаага, Лондон и Санкт-Петербург).

Автор самой полной его биографии Изабель Купер-Оукли полагает, что, скорее всего, он действительно был сыном князя Трансильвании Франца-Леопольда Ракоци. По данным князя Карла Гессенского, изложенным в его «Воспоминаниях о моём времени», увидевших свет в Копенгагене в 1861 году, сам Сен-Жермен утверждал, что является сыном Ракоци от его первой жены, происходившей из рода Текели. Ещё в весьма юном возрасте, рассказывал Сен-Жермен князю Карлу, его отдали под защиту последнего герцога Медичи, Джан-Гастона. Князь Карл, в свою очередь, подтвердил, что, согласно независимым источникам, Сен-Жермен пользовался «исключительным покровительством последнего из Медичи».

Владения семьи Ракоци были постепенно поглощены расширяющей свои границы Австрийской империей. Прежде чем умереть в Турции, в Родесто, в 1734 году, предполагаемый отец Сен-Жермена обеспечивал пропитанием свою семью исключительно за счёт недвижимости, пожалованной ему королём Франции Людовиком XIV.

Прослышав, что два его брата, дети княгини Гесс-Ванфридской, были отданы под опеку императора Карла VI и получили титулы Святого Карла и Святой Елизаветы (sic!), он объявил: «Отлично, тогда я буду называть себя Святым Германом — „святым братом“!»

Считается, что Сен-Жермен родился в 1710 году, однако, согласно двум разным источникам, в этом году его уже видели в Венеции, причём выглядел он на сорок пять — пятьдесят лет. Один из источников, барон де Глейхен, писал: «Рамо и некий престарелый родственник французского посланника в Венеции подтвердили, что встречали Сен-Жермена в Венеции в 1710 году и что он имел внешность человека примерно пятидесяти лет от роду». Второй — многократно цитируемый анекдот о том, как графиня фон Георги встретила Сен-Жермена при французском дворе и спросила, не был ли его отец в Венеции в 1710 году.

— Нет, мадам, — отвечал ей Сен-Жермен. — Я потерял своего отца задолго до этого. Но в конце прошлого и начале нынешнего столетия я сам жил в Венеции. Я имел честь представиться вам там, и вы были столь добры, что выразили восхищение парочкой баркарол моего сочинения, которые мы исполняли с вами вместе.

— Простите, но это невозможно, — возразила графиня. — Граф де Сен-Жермен, коорого я знала в те годы, был по меньшей мере сорока пяти лет от роду, а вы пребываете в этом возрасте сейчас.

— О, мадам, я ведь очень стар, — отвечал Сен-Жермен с улыбкой.

— Тогда вам должно быть больше ста лет.

— В этом нет ничего невозможного, — сказал ей Сен-Жермен и начал перечислять такие подробности их знакомства в Венеции, которые могли быть известны только им двоим — к величайшему замешательству графини.

Этот анекдот содержится в «Хрониках бычьего глаза», принадлежащих перу вдовствующей графини фон Б., относящихся к событиям 1723 года, но опубликованных только в 1750-м.

Ещё одно свидетельство таинственного обаяния таланта Сен-Жермена содержится в письме графа Карла Кобенцля к князю Кауницу, премьер-министру австрийского двора, написанном в Брюсселе 8 апреля 1763 года:

«Примерно три месяца назад человек, известный как граф де Сен-Жермен, проезжал мимо и навестил меня. Это был самый необычный человек, какого я видел в своей жизни. Мне неизвестна в точности дата его рождения, однако я верю, что он — дитя тайного союза отпрысков каких-нибудь могущественных и прославленных семейств. Обладая невероятным богатством, он живёт в величайшей простоте; он знает всё, выказывая при этом честность и доброту души, достойные всяческого восхищения. Среди прочих своих достижений он осуществил прямо у меня на глазах некоторые эксперименты, самым замечательным из которых были: трансмутация железа в металл, прекрасный, как золото, и по меньшей мере такой же удобный для всяческого ювелирного дела; окраска и подготовка кож, совершенством своим превосходящих все сафьяны в мире, а также самого лучшего дубильного раствора; не менее прекрасная окраска шерсти; окраска дерева в удивительные яркие цвета, проникающие в поверхность, и всё это — без индиго и кошенили, при помощи самых обыкновеннейших ингредиентов и, следовательно, по более чем скромной цене; составление красок для живописи, причём ультрамарин был настолько же совершенен, как тот, который получают из ляпис-лазури; и, наконец, избавление масляных красок от запаха и получение самого лучшего прованского масла из масел Наветте, Кольсата и других мест, гораздо худших по качеству. Результаты всех этих опытов сейчас находятся в моих руках и получены они были под моим пристальнейшим наблюдением. Я подверг их самой тщательной проверке и увидел в них возможность получения прибылей, которые могли бы составить миллионы. И потому я решил воспользоваться всеми преимуществами той дружбы, которую чувствовал ко мне этот человек, и узнать от него все эти тайны. Он передал их мне и не попросил ничего для себя, кроме платы, пропорциональной тем прибылям, которые возможно было бы от них получить, — причём только тогда, когда прибыли эти будут получены…». [154]

Графа описывали как человека среднего роста, хорошо сложенного, с тёмными, часто напудренными волосами, смуглой кожей и правильными, приятными чертами лица (см. ил. 7). Одевался он весьма просто — чаще всего в чёрные, ладно сшитые одеяния из ткани весьма высокого качества. Простота эта вполне компенсировалась огромными бриллиантами, которыми были украшены его кольца, цепочка для часов, табакерка и пряжки ботинок. Один ювелир как-то признался, что оценил бы одни только эти пряжки в 200 000 франков.

Ил. 7. Граф де Сен-Жермен

Говорят, что он придерживался строгой диеты, однако из чего именно она состояла, выяснить не представлялось возможным, поскольку обедал он всегда один. Известно, правда, что он никогда не прикасался к мясу и вину.

Среди других талантов Сен-Жермена следует назвать музыкальную и художественную одарённость. При создании портретов, на которых модели были изображены с драгоценностями, он добивался поистине потрясающего блеска, добавляя в краски порошок перламутра. Кроме того, он был великим знатоком языков и говорил на немецком, итальянском, испанском, португальском, английском, греческом, латинском, арабском и китайском языках, а также на санскрите и на французском с пьемонтским акцентом. У него была идеальная память и такое изумительное знание истории, что, внимая его рассказам об исторических событиях, полным самых потрясающих деталей, слушатели могли подумать, что он реально присутствовал при них.

Это его свойство использовали в своих интересах враги Сен-Жермена при французском королевском дворе, пытавшиеся высмеять графа. Политически ненадёжный и нечистоплотный герцог де Шуазель нанял записного бездельника по имени Гов, который был немного похож на графа внешне, чтобы выдавать его за последнего во время его отлучек из Франции. Именно благодаря этому пройдохе появилось огромное количество совершенно диких историй, в которых Сен-Жермен якобы утверждал, что лично присутствовал на свадьбе в Кане Галилейской, где Христос превратил воду в вино, или что лично был знаком с Клеопатрой. Именно Гов нанял слугу, который, будучи спрошен своим ложным хозяином о каком-то случае в далёком прошлом, ответил: «Вы забываете, сударь, что я у вас на службе всего пятьсот лет».

Человек, который, подобно Сен-Жермену, пользовался доверием коронованных особ во всех столицах Европы, увы, обречён иметь самых жестоких врагов. Он много путешествовал, нередко с дипломатическими или разведывательными миссиями, и основные его маршруты были таковы.

В России он бывал периодически в правление императора Петра III (1728–1762); между 1737 и 1742 годами он был гостем персидского шаха; в 1745 году встречался с Горацио Уолполом в Англии, где принимал участие в заключении мирного договора (который так и не был подписан из-за вмешательства герцога Шуазеля); считается также, что в 1756 году в Индии он познакомился с Клайвом, а в 1789-м, по сообщению графини д'Адемар, был в Париже.

Во время своих путешествий Сен-Жермен, судя по всему, проявлял огромный интерес к деятельности розенкрейцеров, масонов и других мистических обществ, действующих в европейских столицах. Некоторые авторы, особенно историки масонства, пытались отрицать, что он когда-либо был официально принят в ряды этой организации. Можно предположить, что причиной тому была его идентификация с окончательно дискредитированным Калиостро либо же отказ лож одной страны признавать посвящённых из других государств, что долгое время было настоящим бичом тайных обществ. Тем не менее существует множество документальных свидетельств в пользу того, что Сен-Жермен был франкмасоном и розенкрейцером. Напрашивается вывод, что его неизвестная миссия предполагала контакты с этими обществами — возможно, именно для того, чтобы наладить связи между ними и через это привести нации к примирению.

Согласно Изабель Купер-Оукли, герцог Карл-Август задал ландграфу Карлу фон Гессен-Филлипс-Баркфельду вопрос о Сен-Жермене и получил такой ответ: «Мой кузен, ландграф Карл фон Гессен сильно к нему привязан; они оба рьяные франкмасоны и вместе занимаются всяческими тайными искусствами…».

Также и Дешамп в своей работе «Тайные организации и общество, или философия современной истории» (Париж, 1881) упоминает, что Сен-Жермен не только сам был тамплиером, но и инициировал графа Калиостро, используя обряд этого ордена.

В 1785 году — год спустя после его предполагаемой смерти в Экернфорде — он, согласно архивным записям, присутствовал на двух больших франкмасонских и розенкрейцерских собраниях — одном в Париже и другом в Вигельмсбаде. В «Братстве масонов во Франци» (Latonia, vol. II) говорится: «Среди франкмасонов, приглашённых на великое собрание в Вильгельмсбаде 15 февраля 1785 года наряду с Сен-Мартеном и другими можно обнаружить и Сен-Жермена». Миланский библиотекарь Чезаре Канту в книге «Еретики Италии» (Турин, 1867, том III) писал: «И когда дабы внести согласие между сектами розенкрейцеров, некромантов, каббалистов, иллюминатов, гуманитариев был созван великий конгресс в Вильгельмсбаде, среди членов ложи „Amici riunti“ были также Калиостро, Сен-Мартен, Месмер и Сен-Жермен».

Сведения о присутствии Сен-Жермена на Парижском собрании франкмасонов приводятся доктором Э. Экертом в «Журнале свидетельств в пользу обвинения франкмасонов» 1857 года.

Что касается свидетельства о встрече с Адептом, имеющегося в «Воспоминаниях о Марии-Антуанетте, эрцгерцогине Австрийской, королеве Французской и о версальском дворе» графини д'Адемар, то многие комментаторы обширного корпуса литературы по Сен-Жермену отвергают его как откровенный вымысел или же апокриф. Эти мемуары охватывают годы с 1760 по 1821-й и были опубликованы в Париже в четырёх томах в 1836 году.

Жак Садуль называет их апокрифическими, поскольку графини не было при дворе в период пребывания там Сен-Жермена, а Э. М. Батлер в «Мифе о маге» рассматривает их как чистой воды фантазию «престарелой дамы».

И всё же при тщательном изучении жизненного пути Сен-Жермена и маршрутов его передвижений по Европе дневники графини начинают обретать смысл и более не подпадают ни под одну из этих категорий. С одной стороны, Сен-Жермен, как и многие другие дипломаты и просто люди благородного происхождения в XVIII и XIX веках, путешествовал инкогнито, и поэтому невозможно со всей определённостью утверждать, был ли он в Париже в любой отдельно взятый момент времени или нет. Кроме того, отчёт графини д'Адемар отнюдь не выглядит ни фантазией, ни бредом старой женщины.

Изабель Купер-Оукли, проследившая историю наследников семьи д'Адемар, пишет: «…самые интересные и важные деяния месье де Сен-Жермена похоронены в тайных архивах многих благородных семейств». Также она замечает, что мадам Елена Петровна Блаватская останавливалась в замке д'Адемар в 1884 году и видела «документы, имеющие отношение к графу де Сен-Жермену, среди их семейных архивов». Любопытно, что после визита Блаватской Теософское общество объявило, что Сен-Жермен был одним из их Тайных Учителей.

Согласно одному из источников, Карл Гессенский, оказавший Сен-Жермену гостеприимство и покровительство, «после „смерти“ последнего в 1784 году сжёг все его бумаги в страхе, что они могут быть неправильно поняты». А пожар, случившийся в 1891 году в мэрии Парижа уничтожил протоколы комиссии, учреждённой Наполеоном для исследования жизни и деяний графа. Интересно, что ренты для этого здания были установлены по повелению Людовика XIV, купившего эту собственность, дабы обеспечить наследников князя Ракоци.

Но давайте обратимся к воспоминаниям мадам д'Адемар о таинственном графе. Она рассказывает, что Сен-Жермен пытался предупредить Людовика XVI и Марию-Антуанетту о грядущей революции и свержении монархии, посылая королеве анонимные письма и записки через графиню и в конце концов предприняв попытку увидёться с королём лично.

Во время первой предварительной встречи с королевой Сен-Жермен объявил: «Несколько лет пройдут в обманчивом покое; затем изо всех частей королевства хлынут люди, алчные до мщения, власти и денег; они сокрушат всё на своём пути. Мятежные массы и некоторые высокопоставленные лица обеспечат им поддержку; дух безумия обуяет граждан; разразится гражданская война со всеми её ужасами; на хвосте принесёт она убийства, грабежи и изгнание. Тогда пожалеют, что в своё время не прислушались ко мне; возможно, меня снова призовут, но время будет уже упущено… буря сметёт всё».

Сен-Жермен хотел увидеться с королём наедине — и непременно в отсутствие премьер-министра графа де Морепа, который был его врагом. Сен-Жермен весьма точно предсказал мадам д'Адемар, что, прознав о его присутствии при дворе, Морепа непременно вмешается и попытается арестовать его. В то время Морепа действительно явился во дворец графини и подтвердил свои намерения. Там он встретился с Сен-Жерменом, который сказал ему:

«Месье граф де Морепа, король призвал вас, чтобы вы давали ему добрые советы, вы же печётесь лишь о собственной власти. Препятствуя моему желанию встретиться с монархом, вы потеряете монархию, ибо время, которое я могу посвятить Франции, и без того было ограничено , теперь же оно совершенно подошло к концу, и меня не увидят здесь вновь, пока три поколения не сойдут в могилу. Я поведал королеве всё, что мне дозволено было ей поведать ; королю я мог бы открыть больше; но, к несчастью, вы вмешались между Его Величеством и мной. И мне не в чем будет себя упрекнуть, когда ужасающая анархия воцарится во Франции. Что же до прочих катастроф, то вы их не увидите, но в памяти истории останетесь как непосредственный их приуготовитель…» (курсив К. Р. Джонсона.)

И прежде чем Морепа смог что-то ответить, граф удалился. Немедленно были предприняты поиски, которые, естественно, ничего не дали.

По утверждению графини, королева впоследствии выразила сожаление, что в своё время не прислушалась к предупреждениям Сен-Жермена. Кроме того, она продолжала получать от него анонимные письма.

Графиня д'Адемар ещё раз тайно встретилась с Сен-Жерменом во францисканской церкви в 1788 году. Он рассказал, что успел побывать в Японии и Китае, но графиня заметила, что он выглядел не старше, чем во времена их последней встречи. Снова заговорив о трагической судьбе аристократии и монархии, граф заметил:

«Я уже писал вам, что ничего не могу поделать, мои руки связаны волей, более сильной, чем моя собственная . Есть времена, когда ещё возможно отступить, и другие, когда Он речёт, и вердикт должен быть исполнен. Именно в такие мы с вами сейчас и вступаем ». (Курсив К. Р. Джонсона.)

Когда графиня спросила, увидятся ли они снова, он ответил, что их ожидает ещё пять встреч. «И не желайте шестой», — добавил он. Далее граф сказал, что направляется в Швецию, где «зреет великое беззаконие… Я намерен попытаться предотвратить его».

Затем Сен-Жермен покинул её, но, когда она спросила своего слугу, ожидавшего снаружи, тот ответил, что из церкви никто не выходил.

Графиня сообщает, что видела Сен-Жермена ещё пять раз, как тот и предсказывал: на казни королевы в январе 1793 года; 18 брюмера — 9 ноября 1799 года; на следующий день после смерти герцога Энгиенского в 1804 году; в январе 1813 года и накануне убийства герцога Беррийского в 1820 году. В 1822 году она умерла.

С моей точки зрения, нет никаких причин рассматривать всё, что она рассказывает, или какую-то часть её рассказов как выдумку. Приписывая Сен-Жермену невероятную силу предвидения или повторяя истории о его неподвластности времени, графиня ничего не выигрывает лично для себя. Её можно было бы в чём-то заподозрить, если бы во время ниспровержения монархии непосредственно ей что-то угрожало или если бы она утверждала, что обладает чудодейственным эликсиром, который дал ей Сен-Жермен. И тем менее её мемуары походят на бредни «престарелой дамы».

Ничто из того, о чём она пишет, не противоречит другим рассказам о жизни и личности Сен-Жермена — за исключением сообщения о его смерти в 1784 году. Однако и в этом графиня не одинока — многие авторы того времени писали, что встречали Сен-Жермена и после этой даты и что, где бы и когда бы он ни появлялся, ему можно было дать не более сорока пяти — пятидесяти лет.

Мадам дю Оссэ, фрейлина маркизы де Помпадур, и графиня де Жанлис оставили воспоминания, в которых описывали, как Сен-Жермен исправил для короля Людовика XV бриллиант с дефектом — подняв тем самым его ценность с шести тысяч до девяти тысяч ливров. В то время король предоставил ему под лабораторию апартаменты в замке Шамбор.

В беседе после обеда у мадам де Турсель Сен-Жермен вкратце упомянул о Философском камне. Он «предположил, что большинство тех, кто искал Камень, были удивительно непоследовательны, ибо использовали в качестве единственного агента огонь, забывая о том, что он разъединяет и разлагает и что полагаться исключительно на него в деле создания нового вещества — чистой воды безумие. Посвятив некоторое время этой теме, он вернулся к вопросам более общего характера…».

Есть также и свидетельство самой мадам де Помпадур, которая сообщает, что Сен-Жермен подарил одной даме французского двора флакон с эликсиром, позволившим ей сохранить красоту и жизненную силу на двадцать четыре года дольше нормального срока.

Изабель Купер-Оукли предполагает, что Сен-Жермен мог пройти посвящение в Тайные Искусства во время своего пребывания в Персии. В немецком издании, посвящённом воспоминаниям Казаковы, говорится: «По его собственному достойному всяческого доверия утверждению, именно там (в Персии) он начал постигать тайны природы».

В подтверждение выдающихся мистических способностей графа Корнелий Ван Сипестин в своих «Исторических воспоминаниях» (Gravenhage, 1859) писал:

«Иногда он впадал в транс и, придя потом в себя, говорил, что провёл то время, пока лежал без сознания, в дальних краях; иногда он исчезал на некоторое время, а потом неожиданно появлялся вновь и давал понять, что был в ином мире и беседовал там с мёртвыми».

Фридрих Великий и Вольтер называли его «человек, который не умирает». Есть даже ещё более удивительные свидетельства о встречах с графом — причём вплоть до начала XX века!

В своих «Маленьких венских воспоминаниях» (Вена, 1846) Франц Граффер утверждает, что Сен-Жермен навестил в Вене молодого Франца Месмера. «Беседа их вращалась вокруг теории обретения составляющих эликсира жизни посредством применения магнетизма в последовательных преобразованиях». (Курсив К. Р. Джонсона.)

В рассматриваемый период Вена была основным местом сбора членов тайных обществ — Азиатского Братства, розенкрейцеров и Рыцарей Света. Первое из упомянутых имело алхимическую лабораторию на Ландштрассе.

Брат Франца Граффера, Рудольф, получил письмо от некоего господина благородной наружности, сообщившего, что он живёт в Федальхофе в тех самых комнатах, где в 1713 году останавливался Лейбниц. Граффер отправился по указанному адресу и обнаружил комнату пустой; встретив по дороге своего друга барона Линдена, он отправился в лабораторию на Ландштрассе. Там они застали Сен-Жермена, сидящего за столом и читавшего одну из работ Парацельса.

«Казалось, в этом теле было заключено яркое сияние», — писал он. После короткой беседы, в которой Сен-Жермен доказал поражённым слушателям, что прекрасно знает, кто они и откуда, граф попросил два листка бумаги. У них на глазах он взял по перу в каждую руку и принялся писать на них одновременно. Закончив, он положил листки один на другой и, поднеся к окну, показал их на просвет. Написанное совпало до мельчайших деталей.

Далее Сен-Жермен сказал:

«Я уезжаю; больше не приходите ко мне. Вы увидите меня ещё раз. Завтра ночью меня здесь уже не будет — я нужен в Константинополе; затем в Англии, где я должен подготовить два открытия, которые будут сделаны только в следующем столетии — поезд и пароход. Они понадобятся в Германии. Времена года будут постепенно сменяться — за весной придёт лето. Это постепенное прекращение самого времени в ознаменование окончания цикла. Я вижу всё; астрологи и метеорологи не знают ничего, поверьте; для этого нужно учиться в пирамидах, как учился там я. Ближе к концу века я исчезну из Европы и отправлюсь в Гималаи. Там я останусь; я должен. В точности через восемьдесят пять лет люди вновь увидят меня. Прощайте, я люблю вас».

И граф подал знак, чтобы они уходили. Оба посетителя вышли и попали под внезапно налетевшую бурю с дождём. Они кинулись назад, надеясь найти в лаборатории убежище от непогоды, и, говорит Граффер, «Сен-Жермена там уже не было».

Граффер не приводит даты этих событий, но указывает в своей книге, что Сен-Жермен был в Вене «в период между 1788 и 1790 годами».

И это было не последнее явление графа после его гипотетической кончины. Видная деятельница Теософского общества Анни Безант, принявшая под свою руку эту организацию после смерти мадам Блаватской в 1891 году, утверждала, что встречалась с Сен-Жерменом в 1896 году в Лондоне, на Авеню роуд, 19. Её коллега по Теософскому обществу Чарлз Лидбитер, бывший англиканский священник, в книге «Учителя и Путь» (Мадрас, 1925) писал:

«Другим Адептом, которого я имел честь встретить воочию, был Учитель граф де Сен-Жермен, именуемый также князем Ракоци. Я встретил его в достаточно обыденных обстоятельствах (без какой-либо предварительной договорённости и словно бы случайно), идя по Корсо в Риме. Он был одет как любой итальянский джентльмен. Он повёл меня в Лукулловы сады на Пинчио, и мы просидели там больше часа, беседуя о (Теософском) обществе и его работе…»

Поскольку теософы объявили Сен-Жермена одним из своих Тайных Учителей, это объясняет, почему Лидбитер не выказал особого удивления, встретив графа в Риме, и не впал в экстаз по поводу высокой чести провести целый час в его обществе.

Если не рассматривать свидетельство Лидбитера как достойное доверия — ввиду местами сомнительной репутации этого человека — есть и другой, чьё заявление о встрече с Сен-Жерменом практически невозможно поставить под сомнение. Это — ныне покойный Уэллсли Тюдор Поул, преуспевающий английский бизнесмен, христианский мистик и визионер. В своей книге «Безмолвная дорога» Тюдор Поул рассказывает о странной встрече, происшедшей весной 1938 года во время его путешествия в Восточном экспрессе. Он ехал в Константинополь, читая на досуге Дантов «Ад».

На маленькой станции где-то в Болгарии он выглянул из окна и увидел «мужчину средних лет, привлекательного и хорошо одетого», идущего по платформе под падающим снегом. Он улыбнулся и кивнул чрезвычайно этим удивлённому английскому путешественнику. Поезд тронулся и вскоре въехал в тоннель, но в вагоне Тюдора Поула свет так и не включили. Когда состав снова вынырнул на солнечный свет, незнакомец сидел на противоположном сиденье. Он посмотрел на обложку Данте и начал «самую захватывающую беседу о небесах и преисподней, и о загадке текущего состояния нашего бытия».

Тюдор Поул сообщает, что его собеседник «говорил с безупречным произношением, но со всей очевидностью англичанином не был. Его одежда и склад ума предполагали, что он вполне мог быть венгром». Он пригласил незнакомца отобедать с ним, «на что тот ответил, что не ест обычной пищи». (Курсив К. Р. Джонсона.)

Думая о том, что его посетитель — не обычный путешественник, Тюдор Поул отправился в вагон-ресторан. Разумеется, когда он вернулся час спустя, незнакомца в купе уже не было.

Через несколько дней Тюдор Поул стоял на платформе станции в Скутари, что на берегу Босфора. Его багаж уже погрузили на поезд.

«И снова появился мой друг из Восточного экспресса; он стоял в толпе в некотором отдалении и, поймав мой взгляд, решительно кивнул головой. Захваченный врасплох, я остался на платформе, а поезд ушёл без меня. Только позднее я узнал, что через полтораста километров с поездом случилось крушение. К счастью, мне удалось вернуть свой багаж. Во многих местах он был покрыт пятнами крови».

Тюдор Поул никак не идентифицирует этого незнакомца на страницах своей книги. Уолтер Лэнг, написавший введение к ней, а также комментарии к другой его книге, спросил как-то Тюдора Поула, знает ли он, кто был тот человек в поезде. «Разумеется, знаю, — отвечал Поул. — Жермен». До конца своей жизни он пребывал в уверенности, что граф каким-то образом материализовался специально для того, чтобы выступить в роли ангела-хранителя и предупредить его об опасности.

Любопытно, что Тюдор Поул ни на мгновение не испугался своего таинственного посетителя и был лишь чрезвычайно заинтригован. Интересно и то, что «предупреждая» Поула не садиться на поезд, он не покачал головой и не сделал какой-либо иной предостерегающий жест, а именно кивнул. Возможно, прояви он какие-то признаки паники, Поул принял бы его за сумасброда и всё-таки сел бы на поезд.

Что же за человек был Тюдор Поул?

Розамунд Леманн, бывшая ему другом, соратником и корреспондентом в течение последних шести лет его жизни, писала:

«Кто же был человек, известный большинству своих друзей как Тюдор Поул? Я не знаю; и рискну предположить, что никто и никогда не узнает, кроме некоторых коллег-посвящённых и Старших Братьев. Он, несомненно, был Учителем: несравненным видящим, бесконечно преданным путешествиям вне тела…»

Не так давно мисс Леманн опубликовала собрание писем, написанных ей Тюдором Поулом. «В одном из них он пишет: „Я — лишь странник на этой планете, а вовсе не постоянный её житель“». И дальше: «Я прихожу и ухожу, получив повеление… Я — скромный и безымянный посланник из иных краёв…»

Кем бы он ни был на самом деле, Тюдора Поула нельзя назвать шарлатаном или сумасбродом. Солдат, путешественник, промышленник, он был награждён орденами Британской империи, являлся уважаемым учёным-археологом и основателем ритуала минуты молчания Биг-Бена, а также председателем фонда Колодца Чаши в Гластонбери и комендант школы для мальчиков Гластонбери Тор. Его книги содержат много крайне необычной и не имеющей отношения к нашему миру информации, но вместе с тем пронизаны весьма убедительным и каким-то детским духом абсолютной честности. Тюдор Поул предстаёт перед нами как глубоко мыслящий и чрезвычайно гуманный джентльмен, прекрасно приспособленный к бизнесу и честной игре, и в то же время тонко настроенный на иные реальности, обладающий, быть может, тем, что Колин Уилсон называл «Х-способностями».

Вполне возможно, он действительно был Учителем, как предполагает Розамунд Леманн. И возможно, Сен-Жермен действительно явился ему тем снежным днём 1938 года, ибо миссия его ещё не была завершена, подобно тому, как древний мудрец явился Юнгу, знаменуя тем самым передачу китайской мудрости детям Запада.

Возвращаясь к Сен-Жермену, заметим, что многие считали его одним из Тайных Учителей, членом Высшей Иерархии Великого Братства, влияющей неким таинственным образом на пути развития человечества.

Изабель Купер-Оукли говорит о нём: «…приверженцев мистицизма и в особенности тех, для кого существование „Великой Ложи“ — непреложный факт и необходимое условие духовной эволюции человеческого рода, ничуть не удивят появления „посланника“ этой Ложи в самых разных местах мира».

Мэнли П. Холл с присущей ему категоричностью заявляет: «Нам ещё представятся не подлежащие никаким сомнениям доказательства того, что Сен-Жермен был и масоном, и тамплиером… Он удалился в сердце Гималаев, где время от времени отдыхал от мира».

Далее он цитирует теософа Фрэнсиса Адни, утверждающего, что «граф де Сен-Жермен претерпел „философскую смерть“ как Фрэнсис Бэкон в 1626 году, как Франсуа Ракоци в 1735-м и как граф де Сен-Жермен в 1784-м. Также он высказывает предположение, что граф Сен-Жермен был в своё время также известен как граф де Габалис, а в качестве графа Хомпеша стал последним магистром Мальтийского ордена. Известно, что многие члены европейских тайных обществ инсценировали свою смерть, преследуя те или иные цели».