Снегу навалило много. Стало совсем темно. Я с трудом поднимал ноги, вытаскивая их с опаской — не зачерпнуть бы снега валенками. Одной рукой я держал ремень от ружья, а другой придерживал пальто на груди. Под ним, за бортом пиджака, чуть слышно быстро-быстро билось маленькое сердечко медвежонка. Вряд ли он понимал, что его несут к теплу и еде, но он так доверчиво прижимался ко мне, что и мне было хорошо, радостно. Одного медведика нес я, второго — Федотов.

Шли молча. Уваров, видимо, понял, что спорить с Яковом Павловичем бесполезно.

Изба подсобного хозяйства была просторной и казалась еще просторней, должно быть, из-за пустоты: только широкие лавки по стенам и длинный стол — вот и все убранство.

Дверь была не заперта. Мы вошли, напустив с собой клубы белого морозного пара, отчего окошки в избе сразу помутнели, будто их затянуло туманом.

Одинокая электрическая лампочка желтовато светила с потолка.

Навстречу нам поднялся с лавки невысокий человек в военной гимнастерке без пояса и без погон. При тусклом освещении успел я разглядеть, что был он немолод, но щеки у него тугие и красные, как у ребенка. В темноте поблескивали любопытно-удивленные молодые глаза. Он молча развел руками, дескать, вот это неожиданность.

— Принимай, Тихон Ильич, гостей, — сказал с порога Федотов. — И знакомься, с кем не знаком.

Оказалось, что Тихон Ильич не знаком только со мной, и мы поздоровались.

— Вот это сюрприз, — говорил Тихон Ильич. — Тут, стороживши, со скуки помереть можно, а вдруг гости — и сразу втроем.

— Впятером, — поправил Уваров.

А Яков Павлович тем временем вытащил уже из-за пазухи медвежонка, и я за ним второго.

Мы поставили братца и сестрицу на лавку. Только правильнее сказать — положили, потому что стоять они никак не могли. Медвежата шлепались на брюхо, как лягушки, растопырив лапы по сторонам.

— Тэк, — сказал сторож подсобного, — порешили, значит, зверину. Добро. Не будет теперь коровам хребты ломать. А молоко у меня будто специально припасено — в печке, теплое. Сейчас, значит, сообразим медвежьим детям ужин по всей форме.

Медвежата между тем егозили по всей лавке и все громче хныкали, и хныканье это уже напоминало рев.

Яков Павлович сам взялся их кормить. Сначала он намочил палец в теплом молоке и дал его пососать одному, а затем другому медвежонку. Вот при этом мой Мишка и попробовал свои коготки на пальце Федотова. Но это не было больно. Потом Яков Павлович макал в молоко корку хлеба и давал сосать медвежонку.

Насосавшись молока, медвежата успокоились, перестали хныкать и заснули.