Запоздалый суд (сборник)

Емельянов Анатолий Викторович

В настоящий сборник известного чувашского прозаика А. Емельянова вошли две новые повести: «Не ради славы», «Мои счастливые дни» — и рассказы.

В повестях и рассказах автор рисует жизнь современного чувашского села, воссоздает яркие характеры тружеников сельского хозяйства, поднимает острые морально-этические проблемы.

Отличительные черты творчества А. Емельянова — чувство современности, глубокое знание и понимание человеческих характеров.

 

Не ради славы

(повесть)

 

1

Тревожен, чуток весною сон…

Где-то что-то стукнуло, скрипнуло, прошуршало — а может, только всего-то показалось, примерещилось — проснулась Роза. Опять впала в забытье, опять уже вроде бы и сон какой-то начал видеться, но посреди этого сна то ли за плечо ее кто-то будто тихонько тронул, то ли руки коснулся — исчезло сновидение, опять Роза видит себя в своей избе, чувствует сладкий запах свежеиспеченного хлеба.

Хлеб она испекла еще с вечера. Нынче мало кто печет — вон его в сельском магазине навалом. Только надоел магазинный хуже горькой редьки: и кислый всегда какой-то, и черствеет быстро, на другой день уже хоть топором руби. Конечно, самой печь хлеб хлопотно: квашню приготовь, тесто заквась да дрожжей раздобудь… Ну уж, правда, зато и хлеб получился вкусный, духмяный, как из первого помола нового урожая. Кажется, что всю избу густо, плотно заполнил сытный хлебный дух.

Завозилась спящая рядышком дочка Галя: почмокала губами, откинула легкое покрывало и положила горячие ножки Розе на живот. Вот, наверное, еще и от этого Роза часто просыпается: беспокойная дочка ее во сне то и дело трогает.

Галя опять заворочалась, захныкала, сонным шепотом попросила:

— Пи-ить…

Роза встала, принесла из ведра воды.

Дочка попила и, так и не проснувшись, моментально опять заснула.

Дочка заснула, а Розе не спится. Показалось, что душно в избе, пошла приоткрыла дверь в сени.

В избу хлынула ночная прохлада, запахи весенней земли, перемешанные с тонким горьковатым настоем распускающихся почек, молодой зелени. И от этих запахов как-то беспокойно стало на сердце, какое-то непонятное волнение его охватило. Роза пыталась понять причину этого волнения и не понимала. Так же, как не понимала, что вообще происходило с ней в последние дни.

Только встанет утром с постели, так сразу же начинает петь. Правда, часто поет без слов, душой, но почему-то обязательно хочется петь… Вот даже сейчас — уж и вовсе не ко времени! — выплыл в памяти простенький мотив старой-старой, позабытой даже многими пожилыми людьми, песни:

Падает крупный пушистый снег, Не наши ли это масленичные блины? Тихонько дождик моросит, Не наше ли пасхальное пиво льется?..

Дальше слов Роза не знает, но простенький мотивчик живет в памяти, звенит своими вопросами-повторами: не наши ли блины? Не наше ли пиво?.. Не от тех ли времен осталась эта древняя песня, когда человек еще верил в чудеса, в добрые и злые силы природы?!

Привязалась песня, уже который день не идет из головы, да и только. А ведь столь же древняя народная примета говорит: не пой с утра! Кто с утра поет — тот вечером плачет. Уж и впрямь не случилось бы какой беды. Может, вовсе и не в весне дело, а неспокойно на сердце — не беду ли какую оно предчувствует? Но что, что может случиться?!

Роза глядит в оконный проем, и ей видна, как бы пронзающая ночную темноту, яркая утренняя звезда. Может, светят на небе и другие звезды, но их из-за густо разросшихся вишен не видно. Только одна Венера.

— Что может случиться?

Скоро лето. А летом страшны пожары… Дай-то бог, чтобы не было пожара… А может, что-нибудь неладное случится со мной? С Галей?.. Нет, нет, что это я выдумываю — ничего с нами не должно случиться… Вот если с Петей…

Не послушался муж ее, на своем настоял. Розин отец отговаривал — и его не послушался. Завербовался и уехал на Север. Видишь ли, ему стыдно от людей, что он вышел в зятья, что не ее к себе привел, а сам к ней в дом явился. А чуваши говорят, что если парень вошел в дом жены, он не мужчина, а так — что-то вроде мочала на колу. В глаза-то об этом, может, и не скажут, но всякими окольными шутками намекают, подсмеиваются. Плюнуть бы на все эти дурацкие намеки да смешки — так нет, уехал. Загорелось иметь собственный дом, да не какой-нибудь, а каменный. Мол, чуть не все село обновилось, люди вон какие хоромины ставят — чем мы хуже?.. Отец уговаривал: сени у нас большие, просторные, и не дощатые, а из кругляков; переберите бревна, поставьте на мох да окна нарежьте — вот вам и пятистенок. Хочешь по моде, как у всех — пристрой тесовую террасу… Нет, не послушался. Самолюбие взыграло. А ведь, разобраться, взыграло на пустом месте: ни отец, ни тем более Роза никак и ничем не попрекнули, ни разу не напомнили, что он в их доме пришлый…

Золото ценно, если оно на учете. Родня дорога, если она в почете, —

поется в одной чувашской песне.

Розе к тому вспомнилась эта песня, что она сейчас подумала: не казалось ли Петру, что его мать была в Розиной семье не в почете? Но ведь и о матери разве он слышал от них хоть какое недоброе слово?!

Солдатская вдова Катрук и Петю, и его младшую сестренку нашла, по-деревенски говоря, в крапиве, а если еще проще — прижила без мужа. В тяжелое послевоенное время такое нередко случалось: мужиков и парней — раз-два, и обчелся, а баб и девок — что дров в поленнице. Затосковала молодая Катрук, а на ту пору подвернулся какой-то хороший человек, вот и сошлись. Горькая то была любовь, горькая и недолгая: отгорела и погасла. Про такую любовь в народе говорят, что она, как дрова: входит в дом огнем, а выходит золой. Осталась Катрук с ребятами на руках — это, считай, позор на всю деревню: у русских на такое не очень-то смотрят, а у чувашей кто с ребенком возьмет, кому такая нужна?!

Но Роза относилась к свекрови хорошо, так же или, во всяком случае, не хуже, чем к родной матери. Да и то сказать: хоть и нашла Катрук своих детей в крапиве, но женщина она хорошая, душевная, вся словно бы добром светится. И не было ни одного праздника, чтобы Катрук они не пригласили в свой дом. Не было и такого, чтобы она от них уходила без подарков: то платок, то отрез на кофту, а то и на платье давали. И свекровь — это же видно было при ее открытой бесхитростной натуре — тоже относилась к Розе очень хорошо, можно даже сказать, ласково.

Так что вряд ли Петина мать была причиной его уезда. Сам — сам — вбил себе в голову, что, только заработав много денег, он будет полноправным членом их семьи. Много денег!.. Будто в деньгах все дело, будто в них все счастье… Тем более что и в колхозе немало зарабатывал: тракторист. А ведь большая разница жить и работать в родной деревне, где тебе всегда готов и стол, и дом, или в чужом краю, в чужих людях. Ходит небось и голодный, и необстиранный: кому нужно, кто возьмется с тракториста стирать… А Роза делала это охотно. Ей сейчас даже жалко, что из дома выветрился тракторный запах — запах железа и машинного масла.

Отец Розы тяжело переживал отъезд зятя. Был он к тому времени уже парализованным, и главным виновником всей этой истории считал себя: надоел, мол, зятю больной, беспомощный. Каким-то замкнутым, малоразговорчивым стал отец после уезда Петра. Похворал, похворал месяца три — и умер. Роза давала телеграмму, но Петр не приехал. Обидело это Розу: ведь мог бы — нынче и дальний Север не так уж далек: сел на самолет и прилетел… Потом уж в письме Петр объяснял, что был в эти дни далеко от центрального поселка, а на беду свирепствовал буран, так что даже телеграмму ему вручили чуть ли не на пятый день после смерти отца. Как знать: может, так оно и на самом деле было, а может, денег пожалел…

И вот с прошлого лета, считай уже скоро год, живет Роза вдовой при живом муже.

Напоследок отец сказал Петру: «Помнишь, как в сказке: за богатством пошел — смерть нашел?..» Ну ладно, про смерть не будем говорить: никто не знает, где она нас настигнет. А вот попадешь в дурную компанию, научишься пить, в карты играть — обязательно научат. Мало что без денег обратно приедешь — еще и испортишься…»

Видно, запали Петру слова отца: часто пишет, сколько денег наработал. Вот и в последнем письме упомянул, что на сберкнижке уже более тысячи двухсот лежит. Конечно, деньги не малые. А только многое ли сделаешь на них? Разве что купишь и привезешь кирпич. Ну, еще на крышу, на шифер хватит. А возьмись плотников нанимать — за пятистенок с террасой заламывают не меньше полутора тысяч…

Нет, милый Петя, зря ты настоял на своем. Счастье не в большом доме и не в деньгах… Вон весна пришла, одиноко, неспокойно мне, а ведь эти проклятущие деньги заместо мужа не обнимешь…

Роза тяжело вздыхает, укладывается поудобней, хочет заснуть — впереди долгий весенний день, — но в голову опять лезут разные мысли и гонят, гонят желанный сон.

Теперь ее думы перекинулись на свою деревню, на домашние заботы. Вчера перебирали семенной картофель. Работала только до обеда. Не простое дело теперь для лее — ходить на колхозную работу: с кем дочку оставишь? Можно бы отнести к свекрови, но она и живет на другом конце деревни, и сама тоже не сидит сложа руки. Пришлось оставить у деда Ундри. Ладно, выручают добрые люди, дай им бог с бабушкой прожить сто лет…

Дочка растет слабенькой, часто хворает. Так что бывает и вовсе по несколько дней на работу не ходишь. Бригадир сердится, председатель недоволен, а только что она может поделать? Она бы и сама не прочь почаще бывать на работе, не прочь выполнить тот минимум выходов, какой установило правление, а как его выполнишь с больным ребенком на руках?

Вчера, на переборке картошки, кто-то сболтнул, что будто бы на заседании правления решили не пахать огороды тем, кто мало ходит на работу, кто по выполнил установленного минимума. Будто бы уже и список такой составлен, и в том списке числится и ее фамилия. Розу это не на шутку встревожило: а вдруг и в самом деле ее в этот позорный список записали?.. Даже вот сейчас, при одном воспоминании об этом, и то ее в жар бросило.

Да, конечно, теперь она одна, и ее каждый может обидеть. Хорошо было при Пете! Осенью вывозили навоз, разбрасывали, а потом он пригонял свой трактор с навесным плугом и запахивал. На весну только и оставалось, что бороновать и сажать картошку под конный плуг. Но Пети нет. Осенью и огород остался невспаханным, и навоз копится за хлевом гора горой, а вывезти его и в землю перед пахотой положить некому…

А может, зря она себя раньше времени тревожит? Может, все это не больше, как бабья болтовня?.. Ладно бы так. А если — правда? Председатель — человек крутой, и если уж сказал — хоть ты проси не проси, — сделает. Да еще и на собрании, принародно, лентяйкой обзовет. И попробуй потом докажи, что это не так, попробуй оправдайся…

С этими тяжелыми думами, где-то уже перед самым утром, Роза надолго ли, накоротко ли забылась.

Окончательно проснулась она, когда небо на востоке исходило светло-розовым сиянием. Вот-вот должно показаться солнце.

И как только Роза оказалась на ногах, опять, как и вчера, в груди ее зазвенела песенка. Другая, не вчерашняя, по такая же старая и такая же неотвязная:

Если бы мать дала мне корову, Какую б ватрушку я испекла!..

Это песня молодой жены, когда она, после свадьбы, приходит с мужем в гости к родной матери. Роза ее никогда не пела, пели подруги, да и то давно, а песня — удивительное дело! — запомнилась.

И опять, вместе с песней, закрадывается в сердце тревога, опять вспоминается: если утром запоешь — как бы вечером плакать не пришлось…

Ну да что всем этим старинным приметам верить! Кто нынче их и знает-то — разве столетние старики да старухи… Тревожно, беспокойно на сердце, наверно, оттого, что одна она одинешенька, нет рядом милого Пети, некому свои печали высказать, не на кого в беде опереться… Да еще эта весна. Весной человек всегда чего-то ждет, что-то ему хочется, а спроси, чего ждет, — он и не скажет, потому что и сам не знает…

Роза задала сена корове и овцам, накормила хрюшку и напоила теленка. Все? Нет, как же все — надо еще подоить корову.

Солнце успело взойти и подняться над садами, когда Роза управилась по дому и отнесла полусонную Галю к деду Ундри.

Захватив плетеную корзину, она, как и вчера, пошла на переборку картофеля.

В овощехранилище стоит тяжелый удушливый запах. Прошлогодняя осень была сырой, мозглой, положить картофель на зиму сухим не удалось, и очень много клубней погнило.

Народу на работу вышло много, женщины за зиму стосковались по общей колхозной работе, и дело шло споро. Возчики едва успевали отвозить выбранные семенники по складам и пустующим сараям для яровизации. А когда все свободные помещения оказались заполненными, Федот Иванович Михатайкин, колхозный председатель, распорядился ссыпать отобранный картофель прямо на землю. Если насыпать тонким слоем, то на земле он яровизируется будто бы даже еще лучше. А на случай утренних заморозков — покрыли семенники соломой.

Работали все дружно, с азартом, и когда, к середине дня, увидели, что остается немного — решили не ходить на обед, а все закончить и уж потом только разойтись.

Роза, как и все, работала охотно, с удовольствием. И разговоров всяких за день, как и вчера, наслышалась столько, что и за всю зиму, поди-ка, слышать не пришлось. Хорошо на миру: и тебя все видят, и ты всех видишь и слышишь!

Но перед самым концом работы пришел из правления бригадир Ягур Иванович и — словно обухом по голове — новостью ошарашил: «Ты попала в список, так что огород тебе пахать не будут…»

Вот тебе и утренняя песня! Допелась! Накликала беду на свою голову… Что же, что же теперь делать?

И пока шла с работы домой, придумала. Охами и ахами делу не поможешь, плачь не плачь — горе в плуг не запряжешь и огород по вспашешь. И не будет она кланяться Михатайкину, не будет упрашивать бригадира — к шайтану их, и того и другого! Она сварит пиво! Нет, не для того, чтобы гулять-веселиться. Она сварит пиво и позовет соседей на помочь. И как ей сразу эта мысль в голову не пришла, ведь так ведется исстари: кого не берет управка с какой-нибудь крестьянской работой — кричит помочь, и вся работа делается за один день…

Роза на скорую руку пообедала, накормила дочку и, чтобы не быть связанной — дел всяких предстояло много! — снова отнесла ее к добрым соседям.

Перво-наперво она спустила с чердака легкое, выдолбленное из липы, продолговатое корытце и обмолоченный ржаной сноп, еще с лета специально заготовленный для варки пива. Затем зажгла в летней кухне огонь и повесила над ним четырехведерный, налитый чуть больше половины, котел.

Теперь черед за солодом. Ячменный солод еще зимой был перемолот на ручной мельнице-крупорушке и развешан в четыре мешка — по пуду в мешке. Один мешок предназначался на акатуй — народный праздник, который издавна празднуют чуваши по окончании весенних полевых работ (у него и названье-то веселое, красивое: акатуй — свадьба плуга и земли). Второй мешок Роза берегла на отцовы годины: на такие поминки, бывает, много народу приходит, и нельзя чтоб без угощенья. Ну, а остальные два пуда держались про запас на какой-то случай: вдруг Петя приедет или еще по какому делу понадобится.

От ячменного солода пиво получается желтым. И Роза еще от матери знает, что, если в ячменный добавить немного пережаренного ржаного, пиво слегка потемнеет и приобретет особый терпковатый вкус.

Она так и сделала: подмешала в ячменный пуд немного ржаного солода и добрую половину этой смеси высылала в котел. Теперь вода в котле поднялась чуть не до краев. Специальной деревянной лопаткой Роза помешивала в котле, чтобы осевший на дно солод не подгорал. Помешивать-то помешивала, но и тем же временем другие дела делала: один конец долбленого корытца поставила на скамью, что стояла вдоль стены летней кухни, а другой на табуретку. Табуретка немного ниже скамьи, так что получился нужный наклон. К низкому концу корытца поставила ошпаренную кипятком кадку.

Скоро начнется главное дело. На дно корытца надо положить поперек чисто оструганные палки, а на те палки — теперь уже не поперек, а вдоль корыта — аккуратно разостлать ржаной сноп. Ну, а после этого можно браться наконец и за пивной ковш.

Роза взяла в руки деревянный ковш и на минуту залюбовалась искусной работой. Не ковш, а загляденье! Золотые руки были у отца-кузнеца. А ведь еще надо было и выдумать-придумать каждому ковшу — а сколько их сделал отец, считать не пересчитать — и свою форму и свой узор. У того, что она держала сейчас, ручка сделана под лошадиную голову. Это — самый конец. Если же дальше, к черпаку, глядеть, то увидишь запряженную лошадь: вот уздечка на голове, вот вожжи узором отмечены, а вот и оглобли. Сам же ковш вырезан в виде легких саней и даже облучок для кучера не позабыт — вот он облучок. А как разукрашены, как расписаны сани! По закрайкам — узоры, а по бокам — веселящиеся пляшущие люди: ведь пиво пьют для веселья… И когда отец был еще здоров, каждому дорогому гостю он подносил в этом вместительном ковше пиво прямо у ворот. Коль уважил, в гости пришел — не минуй ковша и на дне его ничего не оставляй: таков обычай предков.

Да, много — и себе, и людям — сделал отец таких ковшей, добрую память оставил. Бывало, что вырезал их по ночам, после того, как приходил из кузницы. И для бани был свой особый ковш, для яшки — чувашской похлебки — свой…

Кипит в котле солодовое варево, распространяя вокруг густой хлебный запах, весело потрескивают дрова. И хорошо вот так глядеть на огонь, вдыхать сытный сладковатый запах и предаваться приятным воспоминаниям.

Но вот котел забурлил, так, что полетели брызги. Значит, надо поубавить жару, надо убрать из очага два-три полена.

Кажется, солод разварился достаточно. Да, пора!

Роза начинает черпать ковшом кипящее варево и выливать в корыто. И вот уже потекло в кадку густое, тягучее сусло. И цвет у него не светло-желтый, а коричневатый — именно такой, какой и должен быть.

Сохнет на глазах разбухший солод, уходит сквозь солому сусло на дно корыта и течет, течет в рядом стоящую кадку. Вот и весь котел до дна вычерпан.

Роза снова заливает котел водой и кладет в воду вторую порцию солода. Теперь можно и подбросить дров, пусть скорее закипает. А пока греется новая варя, надо слазить на чердак за хмелем.

Хмеля нужно не более фунта, и, чтобы не ошибиться, Роза взвешивает его на безмене. Может, даже и поменьше бы следовало отсыпать из мешка, как бы горьковато не было: хмель свой, на собственном огороде выращенный, так что очень крепкий. По и то приходится брать в расчет, что крепкое, пусть и немного горьковатое, пиво будет лучше храниться, дольше не испортится. Тем более что дело идет к теплу, к лету. Правда, в погребе много снегу, но и неизвестно, сколько придется простоять там ниву, которое от помочи останется. Как знать, а может, оно и до Пети достоит, может, он вдруг соберется приехать…

О разном думалось Розе, самые разные мысли проносились в голове. Но в последние дни — она уже стала замечать за собой — о чем бы ни подумалось — обязательно Петя на память придет. И сразу тревожно на сердце делается. Очень-то верить мужикам нельзя, долго без ихней сестры они не живут. Вот если но сумел найти там бабу, тогда потянет домой… По письмам судить, то и он, должно быть, соскучился, где-то между строк тоска проглядывает. Но ведь и опять же как узнаешь правду — написать-то всяко можно…

И вторая варя скоро будет готова. Опять закипел, забурлил котел, опять сладко, сытно запахло солодом.

На этот раз огня убавлять не понадобилось: дрова горели ровно и не очень жарко. Так что под хмель, пожалуй, придется даже и подбрасывать.

Роза еще раз оглянулась на большую чашку с хмелем: не многовато ли, не слишком ли будет горчить?.. Стой! Разве она забыла, как можно сбить хмельную горечь?!

Роза слазила в подпол и достала литровую банку меда. Мед слегка засахарился, но это ничего, в пиве разойдется. Она набрала меда деревянной ложкой в деревянную же миску. Так учила ее мать: при варке пива вся посуда должна быть деревянная или стеклянная, иначе влезут сторонние запахи и вкус будет уже не тот. Вкус пива во многом даже от воды зависит. В ближнем к их дому колодце вода на всю деревню славится, бывает, что за ней приезжают с бочками с других улиц.

Готов и второй котел. Роза опять берется за резной ковш и переливает им горячее варево в корытце. И опять, то нарастая, то слабея, течет, течет из корыта в кадку густое пахучее сусло. Все небольшое помещение летней кухни уже насквозь пропиталось этим сладким хлебным запахом.

Роза подставляет под струйку стакан, пробует, причмокивая языком: вкусно, в меру — без приторности — сладко. Когда-то, в детстве, сусло было лакомством. Вместе с соседскими девчонками, случалось, выпивала Роза стакана два, а то и три, аж живот раздуется. А сейчас сусло, наверное, послаще того, что пили в детстве, однако же хлебнула разок-другой — и больше не хочется. Видно, каждому возрасту — свое.

Теперь надо снять и тщательно, дочиста вымыть котел, а уж потом снова залить в него процеженное сусло, положить мед и высыпать хмель.

За работой забыла Роза про свои огорчения. Хочется до наступления темноты все закончить. А еще хочется, чтобы пиво получилось на славу. Мать считалась в деревне большой мастерицей по этому делу, и никак нельзя дочке ударить в грязь лицом перед соседями. Очень хочется ей, чтобы каждый, кто будет потом пить это пиво, сказал: молодец, Роза, не хуже, чем у матери, получается…

Вот и сусло в котле закипело. Теперь надо, не отходя, утапливать в кипящее сусло плавающий сверху хмель. Шишки хмеля легкие, как пух, утопил лопаточкой, а они тут же опять всплывают. Так что пока не намокнут, не отяжелеют от сусла, приходится беспрерывно помешивать в котле.

Гаснет в очаге огонь, белым пеплом покрываются угли. Постепенно остывает горячее сусло.

Роза берет шестиведерную кадку, обвязывает ее вожжами и спускает в погреб. Именно в ней, в этой кадке, будет потом бродить и выстаиваться пиво. Но кадка дубовая, тяжелая, и ее пустую-то с большим трудом в погреб спустить удается («Был бы дома Петя!..»). Да и там поставить надо не как попало, и не прямо на снег, а подложить дерюжку.

Кадка в погребе установлена, теперь можно таскать в нее сусло с хмелем. Одно ведро, другое, третье…

Все! Можно бы зараз и дрожжи запустить, по сусло еще теплое, следует подождать.

Теперь — быстро-быстро всякие дела по дому надо приделать. Надо опять и скотину накормить, и пол в избе вымыть — да мало ли всякой всячины наберется.

И снова в работе забывается Роза, уходит ил сердца печаль, и откуда-то со дна опять выплывает песня:

Если бы мать дала мне корову…

Корова-то у нее есть. А вот матери — уже сколько лот! — нету. Уже и могила успела зарасти травой, и могильный холмик осел, чуть совсем с землей не сровнялся… Скрутило ее в одночасье. На ночь выпила водки с солью, стало вроде бы полегче. Но наутро увезли в больницу, а оттуда привезли уже мертвую: гнойный аппендицит.

Недолго протянул после смерти матери и отец. Ровно через три года, прямо в поминальный день разбил его паралич. Верующие старушки переполошились и стали отговаривать отца обращаться к врачу: если такое случилось в день поминок — это плохой знак, это не иначе в отца вселился злой дух, и тут нужен не врач, а знахарь, Отец и слушать не хотел набожных старушек, а те свое: это не иначе на тебя предки за что-то обиделись, потому и выбрали такой день — день поминок…

Отец прошел войну и чего только не натерпелся: двенадцать ранений получил, два года по госпиталям валялся. И конечно, смешно ему было слышать про каких-то знахарей и знахарок.

Отцу-то казалось это несерьезным, а Розе так хотелось поставить его на ноги, что она (хоть и сама плохо верила в чудеса) тайком ходила за двадцать верст к знахарке — дряхлой подслеповатой старушке. Роза одарила старушку теплой шалью из кроличьего пуха, та поплевала в угол своей избушки, поворожила, торопливо приговаривая что-то непонятное над бутылкой с буроватой жидкостью, а потом отдала эту бутылку и наказала давать больному по столовой ложке трижды в день.

Заранее зная, что отец наотрез откажется пить знахарское зелье, Роза подливала его в суп. А отец, отхлебнув ложку-другую, спрашивал: «Роза, что за травы ты кладешь в суп?» Приходилось выкручиваться, говорить, что кладет сныть-траву или борщевник, приходилось приправлять суп пережаренным луком и лавровым листом, но это плохо помогало. И колдовское заговоренное зелье тоже но помогло — нет, не помогло! — отцу… Роза не была набожной. Но долгими вечерами, дежуря у отцовой кровати, глядя на безжизненное тело дорогого человека, она мысленно взывала и к богу: «О боже, если ты есть, возьми половину моей жизни, моего здоровья, только исцели, поставь на ноги отца!» Однако бога или и в самом деле нет, или он остался глух к ее мольбе…

Скотина накормлена, в доме все прибрано. Теперь как раз самое время наведаться в погреб.

Роза берет дрожжи. Еще раньше она положила в них две ложки сахарного песка, и они уже «заработали»: пузырятся и словно бы тихонько перешептываются. Вместе с дрожжами она захватывает в погреб войлок и чистую простынь. Простынью она покрывает кадку, а войлоком утепляет с боков и сверху. Для человека, который любит пиво, но сам его никогда не варил, покажется странным: зачем сначала ставить кадку на снег, а потом утеплять? А все просто. Дрожжи теперь начали «работать», и бродящему пиву будет и в холодном погребе тепло. Киснуть же оно станет медленнее, не то что в теплом помещении, и будет от этого потом аппетитно пениться и в нос шибать. Дня через три останется только процедить, слить в бочку, покрепче закрыть деревянной пробкой и — пиво окончательно готово. Пей, не пьяней…

А на посадку картофеля Роза позовет соседей, позовет свекровь и деда Ундри с бабушкой Анной. Посадят они картошку под конный плуг, и все будет хорошо. Не даст бригадир лошади? Ничего, она пойдет и попросит другого бригадира — Алексея Федоровича. Этот не откажет. Да и Михатайкину он пятки не лижет, не очень-то боится его… А может, и не придется к Алексею Федоровичу идти, может, и свой бригадир даст лошадь — что раньше времени-то себя стращать. Вот только чтобы не к чему ему было придраться, надо до картошки успеть повесить шпалеру на хмельнике. Хмельник у Розы — большой козырь. Площадь у нее, как и у всех колхозниц, десять соток — один ряд. Но уже который год Роза собирает самый высокий урожай хмеля. У нее и сорта подобраны хорошие, и уход за хмельником особый. Вот и нынешней весной, еще в самую ростепель, по колено в грязи, она уже срезала матки, подкормила свой участок удобрениями. И теперь — иди погляди: на соседних рядках еще только-только всходы появляются, а ей уже можно цеплять побеги на шпалеру.

С хмельника мысли Розы снова возвращаются на картошку, на помочь, на нынешние хлопоты с варкой пива. Ей хочется представить, как по окончании работы на огороде, она будет угощать родню и соседей пивом и домашним чыгытом — в меру подсушенным, в меру подсоленным сыром. И как все будут хвалить Розино пиво…

На деревню опускается вечер. Время от времени слышится по дворам гулкое уханье коров и блеянье овец — скотина истосковалась за долгую зиму по зелени, по воле и ждет не дождется, когда выгонят в стадо. Уже отправляясь на насесты, все еще орут во все горло петухи, будто мало им было долгого весеннего дня. С берега Суры доносится мерный рокот трактора. А вдоль улицы, то здесь, то гам, толкутся живые столбы учуявшего тепло раннего гнуса.

На деревню опускается тихий вечер.

 

2

С четырех часов утра, это, считай, с восходом солнца, председатель колхоза Федот Иванович Михатайкин уже на ногах.

Любит Федот Иванович, еще до того как заявится в правление, еще до встречи с бригадирами и механизаторами на колхозном подворье, побывать на полях. Любит посмотреть и самолично убедиться, на каком поле земля уже поспела к севу, а на каком еще сыровато и, значит, надо погодить. Конечно, есть в колхозе и агроном, есть и бригадиры, и можно бы на них положиться. Однако же, чтобы на душе было спокойно, чтобы не вышло промашки, лучше видеть все собственным глазом. Да и хорошо, тихо ранним утром в полях, никто и ничто не мешает обдумать на день колхозные дела. Разумеется, еще и с вечера Федот Иванович уже знает, кто и чем будет завтра заниматься. Но прикинули они дела на завтрашний день с бригадирами в расчете на ясную погоду, а к утру, глядишь, пошел дождь, или наоборот — надо все заново передумывать. Недаром же старая крестьянская мудрость гласит: утро вечера мудренее.

Нынче день с самого раннего утра погожий, солнечный, и значит, перестраивать в намеченных планах ничего не надо. Надо только проследить, чтобы все в срок, в свой час выполнялось.

Возвращаясь с полей в деревню, Федот Иванович у самой околицы увидел в зеленях два пары гусей с гусятами.

«Кто-то рано позаботился посадить гусынь на яйца — гляди-ка, уже и выводки водят», — хозяйственно подумал Федот Иванович. Но тут же его мысли взяли другое направление. Всходы только проклюнулись, а эти милые пушистые гусятки их же под корень стригут. А уж если помет выкинут — на том месте и вовсе голое, выжженное место будет. И хозяин этих выводков все это знает не хуже председателя колхоза. Или, считает, это, мол, поле не мое, а колхозное…

Федот Иванович поднял с дороги тальниковый прутик и погнал гусей в деревню.

Ему не надо было спрашивать, чьи это гуси. Те сами нашли хозяина. Им оказался Петр Медведев.

Пришлось круто поговорить с Петром. Особенно возмутило Федота Ивановича, что тот начал оправдываться: много ли, мол, вреда полю могут принести этакие крошки. Будто он не знает, что прожорливее уток да гусей нет никого из всей домашней живности. Да дай им только волю — эти крошки выстригут половину будущего урожая.

— Запомни: еще раз увижу этих стригунов — самолично перебью всех до единого, и потом жалуйся хоть самому прокурору, — пригрозил Федот Иванович. — А то живет у околицы, и колхозное поле ему, как свое. Даже еще лучше, чем свое — на свое бы небось не выпустил.

Медведев — здоровенный, густо заросший рыжим волосом мужчина, воистину медведь — больше не перечил председателю, но видно было, что остался при своем убеждении. Это Федота Ивановича окончательно вывело из равновесия: он готов был хоть сейчас, немедленно порешить врагов колхозного урожая. И чтобы не наговорить лишнего или, того хуже, не сделать вгорячах опрометчивого поступка, Михатайкин резко повернулся и зашагал прочь от дома Медведевых.

Натоптанная тропа привела его, через огороды, к широкому оврагу. Овраг вытянулся на добрых два километра и, постепенно углубляясь, выходит к самой Суре.

С этим оврагом у Федота Ивановича связаны большие планы.

Три года назад овраг был перегорожен земляной насыпью, образовался пруд, в который были запущены карпы, и прошлой осенью рыбаки уже вытаскивали рыбины на три, а то и на четыре килограмма. И в этом году решено было повыше первого запрудить еще два пруда. Тут уж пахнет не одной рыбой. Из верхнего пруда легко будет наладить поливку двенадцати гектаров хмеля. Двенадцать гектаров вроде бы не так уж много. Но так может рассуждать только человек никогда не видевший хмельника. Плантация хмеля даже в один гектар может приносить больше дохода, чем обыкновенное хлебное поле в полсотни гектаров! А кроме хмеля, по обеим сторонам оврага, можно будет высаживать и самые разные овощи — капусту, огурцы, помидоры, благо, что на полив воды будет вдосталь. Полувысохший овраг должен приносить колхозу доход! Город рядом, те же огурцы или помидоры только успевай возить. Ну, а для денег, как говорится, место всегда найдется.

Однако же вот он, овраг, а вон и начатая плотина, но почему такая звонкая тишина здесь стоит, почему гула моторов не слышно?

Федот Иванович подошел к приткнувшимся друг к другу двум бульдозерам, и ни в их кабинах, ни вокруг никого не увидел.

«Ну и трактористы! Ну и барчуки! Седьмой час, а они еще и не начинали работать, они еще в теплых постелях с женками нежатся…»

Немного улегшееся возмущение вновь завладело Михатайкиным. Он почувствовал, что у него даже руки нервно вздрагивают. И не зная, не видя, на ком бы сорвать злость, он, пройдя склоном оврага еще немного, увидел работающую на своем огороде Розу.

«Вот еще одна лентяйка! На колхозной работе ее нет, а на своем огороде, смотри-ка, спозаранку копается…»

И он ускорил шаг.

Подойдя ближе, Михатайкин увидел, что Роза сажает картошку под лопату, и это зрелище доставило ему некое самолюбивое удовольствие. Так-то!

— Ну, что? Теперь-то поумнела? Лодырям, которые только числятся в колхозе, а не работают, я не давал жизни и не дам!

Роза выпрямилась и обернулась на голос. Похоже, она то ли не сразу уловила смысл сказанного, то ли ее сбил с толку веселый топ, каким разговаривал с ней председатель. Во всяком случае, и лицо, и вся фигура Розы выражали полную растерянность.

Да, нежданным-негаданным был для Розы приход председателя колхоза, потому не сразу дошел до нее и смысл его слов. Поставив ногу в черном чесанке на нижнюю жердину изгороди и ухватившись обеими руками за верхнюю, он глядел на нее и как-то странно улыбался. Попробуй разбери, что должна означать эта улыбка!

Роза тоже какое-то время молча смотрела на Михатайкина, а потом снова взялась за лопату и принялась копать. Ей хочется скрыть свою растерянность, хочется показаться спокойной и даже безразличной. Но уж о каком спокойствии можно говорить, когда все внутри у нее напряглось, натянулось, как струна. Копать-то она копает, но против воли нет-нет да и поглядывает на Михатайкина. Поглядывает, не поднимая головы, и видит только его чесанок, которым он придавил осиновую жердь, так придавил, что та прогнулась почти до самой земли и вот-вот сломится. Ах, этот проклятый чесанок! Недаром в деревне можно слышать: «Что ты, как Михатайкин, летом в чесанках ходишь»…

— Лентяйка ты, Роза, — слышишь, что я говорю? — первой лентяйкой на деревне стала. Потому и муж от тебя уехал… А теперь гни спину, ковыряй землю-матушку — это потяжелей, чем с сумкой через плечо в помощниках бригадира ходить… Ковыряй, и лошади у меня не спрашивай. Умолять будешь — не дам. Вот так!

Все так же молча и по виду спокойно, Роза продолжает рыхлить землю. Не вспаханная с осени земля заплыла, затвердела, на лопату приходится надавливать носком сапога. Вместе с влажными комками земли на поверхности появляются розовые черви — дождевики и, почувствовав свою беззащитную оголенность, начинают неистово извиваться, стараясь поскорее снова спрятаться в землю. Подобно этим червям, и Розе тоже бы хотелось куда-то спрятаться, хоть под землю скрыться с глаз разъяренного председателя.

Все соседи уже давно посадили на своих огородах картошку. А ей бригадир, сколько ни упрашивала, так лошади и не дал: председатель запретил — как я могу его ослушаться?! А теперь вот и сам председатель пришел и измывается над ней. Роза понимает, что особенно злит Михатайкина ее молчание, но какой разговор может быть с человеком, который вместо того чтобы помочь ей в трудном положении, думает только о том, чтобы потешить свое председательское самолюбие! Ему нет дела до ее горя, до ее беды, он знает только себя самого…

— Ты что, оглохла, что ли? — Так и есть, Михатайкина приводит в ярость ее молчание. — Или ты себя считаешь даже выше председателя колхоза? Где так языком чешешь не хуже старой девы, а тут молчишь, словно воды в рот набрала…

Роза делает последнее усилие, чтобы сдержаться. Но чуть подняв глаза от лопаты, она видит, что чесанок все так же давит, гнет жердину, и ее охватывает чувство, будто председатель колхоза своим чесанком давит на душу, на ее исходящее горем сердце. Нет, выносить этого она больше не в состояппп!

Роза резко выпрямляется, откидывает за спину свесившуюся на грудь косу и, зло прищурив горящие болью и ненавистью глаза, делает шаг, второй к Михатайкину.

— Слушаю тебя и вот о чем думаю, — Роза остановилась на полоске люцерны перед председателем и прямо, дерзко посмотрела в его непроницаемо черные глаза. — Нас в школе учили, что улбутов, помещиков, в семнадцатом году всех прогнали. Теперь я вижу — новые появились…

— Ну-ну! — прикрикнул Михатайкин, — Говори, да не заговаривайся!

— Не нукай, еще не запряг! — отрезала Роза. — Так вот ты самым настоящим улбутом в нашей деревне себя чувствуешь. Что хочу, то и ворочу! Мало тебе того, что лошади не дал, заставил лопатой огород копать, — еще и пришел измываться… Погоди, допрыгаешься, насытишься — подавишься…

Роза и чувствует, понимает умом, что не надо бы этого говорить, что она только себе хуже делает, по уже не может сдержаться.

— Такими лодырями, как ты, я уже давно сыт, — продолжает свое Михатайкин. — Все здоровье с вами потерял, все нервы растрепал… Говорить все научились, а работать за них должен председатель…

Тут Михатайкин остановился на секунду и, то ли что-то вспомнив, то ли сейчас вот, в эту самую секунду решив про себя, уже другим, более ровным голосом закончил:

— А тебе я вот что скажу: не мучайся, не рой!

Роза ушам своим не поверила: уж не сжалился ли над ней председатель?

— Не рой, — повторил Михатайкин, — потому что огород я у тебя все равно отберу. Так что иди-ка домой да приляг с дочкой, отдохни. Так лучше будет.

— Эго ты иди да ляг со своей бухгалтершей, — взорвалась Роза. — Пьянствуйте, веселитесь, грабьте колхоз!

— Ах ты с-с-сука! — вне себя от ярости просвистел Михатайкин. — Может, ждешь, чтобы к тебе пришел? Не дождешься! Плевать я на тебя хотел. Орел на мышей не охотится. А за свои слова — без последних заработанных дней останешься. Вот так!

— Пробовал приставать, да не вышло. Не все кобылы отвечают на ржанье таких старых жеребцов, как ты.

— Ты вон как заговорила! Оштрафую на десять дней — по-другому запоешь, курва!

— Штрафуй! Наживайся! Пусть колом в твоем горле станут мои дни. — Роза словно с горы катилась и но могла уже остановиться.

— Не бойся! В волчьем горле воробьиная кость не застревает. А и застрянет — сумеем проглотить… Еще раз говорю: не трать зря силы, иди домой. — И как последний кол забил — Вот так!

Председатель ушел той же дорогой, что и пришел. На строительстве плотины с громом и треском взревели моторы бульдозеров. Должно быть, пошел давать накачку поздно явившимся на работу бульдозеристам.

А Роза как стояла на полоске люцерны, так и осталась, словно ноги ее вросли в землю. Какое-то время она бессмысленно провожала взглядом торопко шагающего склоном оврага Михатайкина, потом зачем-то посмотрела на свои, в кровяных мозолях, ладони, перевела взгляд на огорожу и лишь после этого упала грудью на осиновую жердину и горько, навзрыд, заплакала.

Она не помнит, много ли, мало ли времени так проплакала. Голова была в каком-то горячем тумане, мысли путались, и от обиды, от сознания полной беспомощности, сердце готово было вот-вот разорваться.

Но вот в ее затихающие рыдания словно бы стал вклиниваться, вплетаться еще чей-то тоже горький, отчаянный плач. Роза умолкла, прислушалась. Да ведь это же проснувшаяся дочка плачет!

Прихватив лопату, Роза стремительно пошла, почти побежала огородом к дому.

Да, конечно, дочка Галя проснулась в своей кроватке и, не видя, не слыша рядом никого, горько, безутешно расплакалась.

Роза взяла с веревки сухую пеленку, завернула в нее дочку, дала грудь. Девочке скоро два годика, давно бы надо отнять от груди, но уж очень она болезненная, бледненькая, худенькая — жалко. Врачи признают врожденный порок сердца и говорят, что девочке нужен особен по внимательный уход, а как может Рола за ней заботливо ухаживать, если приходится разрываться на части между колхозной работой и повседневными домашними хлопотами да заботами! Вон председатель и так лодырем называет за то, что она ходит в колхоз не каждый день…

При воспоминании о Михатайкине перед глазами Розы встала недавняя их перепалка, и словно бы свет померк в глазах от вновь подступившей к сердцу обиды.

Будто не знает, не помнит председатель, как она работала в колхозе, когда у нее не было Гали. Попрекнул сумкой через плечо. Да, когда укрупняли бригады, делали их комплексными, она два года ходила в помощниках бригадира. Но что она, сама, что ль, выпросила эту должность? И разве после этого, когда бригады вновь разукрупнили, не ходила она вместе со всеми на любую рядовую работу?!

Из конюшни донеслось протяжное мычание теленка.

Вот, лишнюю минуту с ребенком посидеть и то некогда. Надо готовить болтушку с пахтаньем. И ведь кормила сразу же после дойки — уже успел проголодаться. Зря, пожалуй, она оставила теленка, зря пожалела, надо бы прирезать — лишние хлопоты, а их и так хватает.

Роза опять уложила дочку в кроватку.

— Спи, Галеньку, усни…

А когда принесла пойло теленку — в соседнем с конюшней закуте, учуяв запах съестного, завизжала свинья. Теперь, хочешь не хочешь, надо и ей что-то давать.

Накормив скотину и вернувшись в избу, Роза почувствовала, что и сама голодна. Солнце вон уже где, а она еще не завтракала, разве что стакан парного молока после дойки выпила. Однако же готовить горячий завтрак — много времени потеряешь, а оно не ждет, огород не ждет, надо копать. Так что поест она кислого молока с хлебом, да и ладно, до обеда дотянет.

Роза вытащила из погреба глиняную корчажку с молоком, поставила на стол. Молоко заквасилось удачно и село «стулом», хоть ножом режь, как масло. И пенка сверху не подгорела, а только зарумянилась.

Но не успела Роза хлебнуть и трех ложек, как услышала где-то за домом, на огородах, гул трактора.

Уж не ее ли огород кто приехал вспахать?.. Нет, конечно. Чудеса бывают только в сказках. Наверное, кого-то председатель прислал рыхлить междурядья на плантации хмеля… Постой, постой. А ведь она вчера разговаривала с одним из бульдозеристов, работавших на плотине, и он обещал где-нибудь раздобыть плуг и вечером вспахать ей огород. Обещал, правда, не твердо, да к тому же и нездешний он — из какой-то районной организации по просьбе Михатайкина его сюда с бульдозером на время прислали. Но вдруг это именно он и прикатил к пей на огород?! Вдруг у него какой-то свободный час выпал?.. Только как же человек мог въехать на огород без хозяина, ведь можно бы, наверное, сказать…

Роза положила ложку, которой хлебала молоко, и, дожевывая на ходу откусанный хлеб, выбежала из дома.

Да, трактор гудел на ее огороде!

Между двором и картошкой отец Розы когда-то посадил сад. Полтора десятка яблонь и молодое вишенье постепенно так разрослись, что теперь заслоняли своими ветками тропу, которая вела на картофельный участок.

Смутная тревога охватила сердце Розы, и она летела стремглав, как когда-то в детстве, не обращая внимания на то, что ветки больно бьют по лицу и рукам.

Да, трактор работал на ее огороде, но что это был за трактор и что он делал?..

На половине огородного участка два года назад дед Ундри по просьбе Розы посеял люцерну в смеси с овсом. В первое лето вырос один овес, а в прошлом году уже был собран на удивление богатый урожай люцерны. С каких-то десяти соток за три укоса набралось восемнадцать копен, и этого корма хватило корове на всю зиму с избытком.

И вот теперь Роза видела что-то дикое, непонятное, никак не укладывающееся в сознании — она видела, как трактор-бульдозер рушит, уничтожает участок люцерны, сгребая верхний слой в одну кучу. А в разломе ограды, через которую, должно быть, и въехал бульдозер, стоит со скрещенными на груди руками Федот Иванович Михатайкин. Стоит, смотрит на ужасную работу машины и довольно улыбается.

У Розы перехватило дыхание, и она на секунду остановилась, но тут же побежала дальше, к бульдозеру. Она плохо понимала, что с пей происходит, она не знала, что сделает в следующий момент. Она знала только, что кричать бесполезно — за ревом мотора ее все равно никто не услышит — и, значит, надо было что-то делать, делать немедля, вот сейчас же, сию же секунду.

Огромным железным зверем двигался на нее бульдозер, словно бы сдирая кожу с земли, выворачивая длинные желтые коренья люцерны и перемешивая их с нежной зеленью.

Не успев хоть как-то осмыслить свой поступок, по успев подумать, что может быть поранена или изувечена — Роза как бежала, так и легла перед бульдозером. Страшная заслонка наползла на нее, оттолкнула вместе с землей и остановилась. У самого уха грохочет мотор, от этого могучего грохота содрогается под Розой земля, на гребне заслонки подпрыгивают золотые корни загубленной люцерны, похожие на раскромсанный на куски хвост еще живой змеи.

— Уж лучше меня самое раскромсайте, — крикнула Роза.

И, видя, что тракторист открывает дверцу и вылезает из кабины, вскочила и бросилась к нему.

— Валька? Ты ли это? Негодяй! Ах, негодяй бессовестный! Чтобы угодить председателю, совесть свою продаешь!

Валька стоял и молчал. Стоял, тяжело и низко, как захмелевший человек, опустив голову, не подымая на Розу глаз. По лицу, из-под шапки, обильно тек пот, но он и пот не вытирал, словно не мог, не в силах был поднять руку.

Увидев нерешительность тракториста, Михатайкин широко зашагал к бульдозеру.

— Чего стал? — как бы не замечая Розы, сердито спросил председатель у тракториста. — Руши! Сгребай! Видишь, какая жирная земля. Добавим в нее навозу — добрый компост получится.

Валька ничего не ответил председателю, а полез в кабину, заглушил мотор и как сел на сиденье, так и остался, закрыв ладонями лицо.

— Волк ты, а не человек! — теперь накинулась Роза на Михатайкина. — Зашил бы лицо-то сукном перед тем, как идти сюда. На, убей лучше меня, чем издеваться над землей. Или заставь, чтобы убили! Прикажи. Работнички на подхвате у тебя есть.

— За «волка», за оскорбление личности — ответишь перед судом, — почти спокойно ответил Михатайкин. — Там тебя научат уму-разуму. А огород твой отобран решением правления. Так что кричи не кричи — теперь ничего не сделаешь, поздно.

Спокойствие председателя словно бы еще больше распалило Розу.

— Подлец ты после этого. Только не слишком ли расхозяился?! Дойду до прокурора, но управу на тебя найду!

— Заодно и в райком можешь зайти. Скажи им — и прокурору, и райкомовцам, что я их вот ни на столечко, — Михатайкин показал большим пальцем на ноготь мизинца, — не боюсь. Валька! Чего заснул? Заводи мотор, продолжай! Нечего на бабьи истерики внимание обращать.

Спокойствие все же начало покидать председателя: правая щека нервно передернулась, глаза загорелись холодным сухим огнем.

Валька вылез из кабины, стал рядом. Лицо его было в масляных полосах. Он провел рукой по потному лицу, измазал его еще больше и хрипло, словно бы выдавливая из себя слова, проговорил:

— Федот Иваныч, не могу.

На секунду он поднял смущенный взгляд на Михатайкина, перевел на Розу и опять низко опустил голову.

Сочувствие тракториста прибавило Розе силы.

— Земли тебе, что ли, стало не хватать?! Потерпи немного, получишь на веки вечные свои три аршина. Вот тогда народ вздохнет свободно.

— Не народ, а лодыри вроде тебя… Валька! Кому сказано — руши!

— Не могу, Федот Иваныч, — тракторист стоял все в той же растерянной позе и не двигался с места.

— Ага, значит, не можешь? Добре. Считай, что с этого часа ты уже не тракторист. Отведи машину к плотине и поставь там. Я найду нового тракториста. А ты — свободен. Можешь идти на все четыре стороны. Можешь хоть свиней пасти, хоть быкам хвосты крутить. Вот так! — И, повернувшись к Розе, добавил: — А ты ни слезами, ни криком меня не возьмешь. Сказано — сделано.

— Ты сделаешь. В твоих руках власть… Может, тогда и дом предашь огню или совсем прогонишь из деревни?! Может, и ребенка жизни лишишь?..

Роза почувствовала, как слезы опять закипают в горле и начинают застилать глаза. Не в силах совладать с собой, она резко рванула ворот платья и, с искаженным от боли и отчаяния лицом, пошла прямо на Михатайкина, словно хотела смять, затоптать его.

— На, убей!

— Ты мне не разыгрывай спектакль! — огрызнулся Михатайкин, но отступил перед разъяренной Розой.

И, как бы поняв, что если уж он отступил, то, значит, и нет смысла продолжать дальше разговор, сразу же круто повернулся и пошел огородной тропинкой в улицу.

Постепенно успокаиваясь, Федот Иванович шагал улицей деревни. Какое-то время перед ним стояло страшное в своем гневе лицо Розы, потом его заслонила смущенная, растерянная фигура Вальки-тракториста.

То, что тракторист ослушался его председательского приказа, подействовало на Федота Ивановича, пожалуй, даже сильнее, чем слезы и душераздирающие крики Розы. Непослушание Вальки прямо-таки ошеломило, сбило с толку. Ведь не было — еще ни разу не было — такого. И если так дальше пойдет — куда же может прийти? Какой же он тогда председатель, голова колхоза, если какой-то тракторист считает возможным не слушаться его?! Нет, так этого оставлять нельзя. Он сегодня же соберет правление и сегодня же снимет Вальку с работы. Снимет обязательно через правление, чтобы какому дураку или вот такой Розе но пришло в голову сказать, что Михатайкин занимается самоуправством.

А может… может, он и в самом деле переборщил во всей этой истории с огородом? Как ни что, а сдирать землю, да еще засеянную, — не очень-то хорошо, не очень-то по-крестьянски… И если Роза кругом не права, то Валька-то, может, прав?

Федот Иванович почувствовал, как в его доселе бестрепетное, ожесточившееся на тяжелой председательской работе сердце холодным ужом начинают заползать тревога и сомнение.

Нет, нельзя расслабляться! Нельзя давать волю всяким сторонним чувствам. Дело — прежде всего! А интересы дела, интересы трудовой дисциплины требуют немедленного и сурового наказания не подчинившегося его приказу тракториста. Валька нынче же должен быть отстранен от работы! Вот так. И не иначе.

Вдоль нижнего порядка, навстречу Федоту Ивановичу шел электромонтер Ванька Козлов — стройный, подбористый, еще совсем молодой, ео всяком случае, моложе своих тридцати лет. Ванька на все руки мастер. И не только в работе. Наградил бог парня хорошим голосом. И когда затевается какая-нибудь гулянка, веселье, Федот Иванович обязательно разыщет его и с удовольствием слушает Ванькины песни. Злые языки даже зовут парня «председателевым артистом». Ну да на чужой роток не накинешь платок.

Подпоясан Козлов широким брезентовым ремнем с цепью, на плечах — когти, в руке — моток шнура — картина, а не парень. И идет-то, сукин сын, как — не идет, выступает: когти позвякивают, цепь на каждом шагу этак красиво по бедру ударяет.

— Здравствуй, Ванюша! — Федот Иванович дружески хлопает Козлова по плечу. — Как раз дело тут одно тебя ждет. Так что вовремя угадал.

— Всегда готов, Федот Иваныч! — Ванька, дурачась, вскидывает по-пионерски руку к голове.

— Иди сейчас же отрежь проводку у Розы.

— Зачем и почему? — парень явно удивлен.

— Ну вот, то «всегда готов», то «зачем» да «почему»! Сказано — значит, надо выполнять… Решение правления, Ванюша. Лодырям, не работающим в колхозе, не даем и света. Давай шуруй!..

В дальнейшие пояснения Федот Иванович не пускается. Он еще раз хлопнул Ваньку по плечу и, не оглядываясь, зашагал дальше своей дорогой. Оглядываться нет нужды: Ванька — не Валька, все сделает так, как сказано, можно не сомневаться.

Козлов и впрямь не очень долго размышляет над председательским приказом, хорош он или плох. Приказ сеть приказ, и если сказано отрезать — значит, надо отрезать.

Цок, цок! — поднимается Ванька на столб. Поднялся. Хвать! — отрезан провод. Зазвенела, падая на землю, проволока, ударилась о кусты вишен, об ограду и, извиваясь змеей, легла в траву. И долго летит по линии, слышен по всей улице звенящий звук. Словно бы по всей деревне по проводам катится председательская злоба.

 

3

Как теперь быть? Что делать? Смириться с самоуправством Михатайкина? Нет и нет! Она будет жаловаться, она найдет на него управу… Только кому жаловаться, если председатель сам же говорит, что ни райкома, ни прокурора не боится? И действует вроде бы не от своего имени, а от имени правления колхоза…

Вопросов много, а ни одного ответа на них Роза найти никак не могла.

Ну ладно, она провинилась: за прошлый год не смогла выполнить минимум рабочих дней. Так ведь, наверное, можно бы вызвать ее на заседание того же самого правления и спросить или пусть даже поругать. А может, и ругать-то бы оказалось не за что после того, как она рассказала бы членам правления и про больного отца, за которым был нужен постоянный уход, и про малого ребенка, от которого тоже нельзя и на час отойти… Ведь одна она, одна-одинешенька. Так что ей теперь в петлю, что ли, лезть? Да и что они не знают, не помнят, как работали и колхозе и отец, и Петр?! Неужели они своим трудом за много лет не заработали ей право пользоваться этим несчастным огородом?.. Розу они, правленцы, заметили, увидели, а почему-то не видят, как кое-кто работает только для отвода глаз, для выполнения того самого минимума, а душой-то давно уже не в деревне, а в городе: только и думают, как бы туда что-то отвезти да повыгоднее продать…

Нет, этого она так не оставит! Она будет жаловаться!

Роза поспешно собралась, отнесла дочку в дом деда Ундри и решительно зашагала в райцентр.

До асфальтированной шоссейки от деревни недалеко — какой-нибудь километр. А там часто идут машины, пореже, по ходят и автобусы, так что через час-полтора она уже будет в городе.

Раньше шоссейная дорога проходила прямо деревней. Но Михатайкин настоял, чтобы шоссе убрали: нечего, мол, деревню пылить, кур давить и детей в страхе держать. Старая дорога местами выщербилась, посеревший от времени асфальт растрескался, и в трещинах буйно кустилась зеленая трава. Но идти по этой дороге хорошо, легко, в дождь не грязно, в вёдро не пыльно.

Шагается Розе легко, а мысли в голове одна другой тяжелее. Хочет она и никак не может понять, за что так взъелся, так ополчился на нее председатель. Мало ли по деревне настоящих лодырей, а весь свой председательский гнев Михатайкин обрушил почему-то на одну Розу. И ладно был бы он человек в колхозе новый, ладно бы не знал, как работала Роза в прошлые года! А на хмельнике — он близко от ее дома — она и теперь работает не меньше и не хуже других. Во время сбора шишек хмеля, если не у кого — ни у свекрови, ни в доме деда Ундри — оставить Галю, Роза берет ее с собой на хмельник и усаживает с игрушками прямо в междурядьях. И не сам ли председатель в свое время поставил ее помощником бригадира, не сам ли хвалил и не раз говаривал, что, мол из нее получится хороший бригадир. А вот теперь… Нет, дело тут не в минимуме, тут что-то другое.

То ли от быстрой ходьбы, то ли от того, что солнце припекало уже почти по-летнему, Розе стало жарко. Она расстегнула пуговицы жакета, отерла платком лицо. И когда утиралась — перед самыми глазами у нее мелькнули часы на руке.

Часы! А ведь это те самые часы…

И в памяти Розы всплыло событие — не пятилетней ли? — да, пожалуй, пятилетней давности.

В тот год их бригада вышла на первое место в колхозе по урожаю и хлеба, и конопли. Осенью, по первому снежку, состоялось совещание передовиков района, и на него, вместе с другими хорошими работниками колхоза, взял Михатайкин и Розу. Правда, ехали они отдельно: колхозники на машине, а Федот Иванович — на легковых, обшитых лубом, санках.

Ихняя бригада оказалась одной из первых по урожаю не только в своем колхозе, но и по району. Роза сидела рядом с Михатайкиным и президиуме, а в конце совещания ее премировали часами. Вот этими самыми…

После совещания Федот Иванович пригласил в гости к директору заготконторы. Отказываться было как-то неудобно, и Роза пошла. Понятное дело, не обошлось без выпивки, и хоть Роза не переносит спиртного, ее тоже заставили выпить две стопки ликера: напиток, мол, слабый, дамский, и как же это так, чтобы за компанию, да еще в такой радостный день, не выпить.

Когда на обратном пути выехали из райцентра, Федот Иванович в левую руку взял вожжи, а правой обнял Розу и придвинул к себе поближе.

— Смекаешь, каким образом получила часы?.. Механика нехитрая. Не привез Ягура Ивановича на совещание, и часы достались тебе. Вот так, — и прижал Розу еще крепче к своему боку.

Розу кинуло в жар от слов председателя, и часы начали словно бы жечь руку: ведь это, выходит, и ее и не ее, а бригадира Ягура Ивановича, часы.

— Не следовало бы так делать, Федот Иванович, — резко сказала Роза, стараясь освободиться от сильной руки председателя.

— Дурашка ты, недогадливая, — как-то непонятно сказал Федот Иванович. — Разве не видишь, не замечаешь, что я тебя… — тут он запнулся, замялся на секунду, — я же тебя не только уважаю, по и люблю.

Роза не успела ничего сообразить, не успела опомниться, как почувствовала холодные губы председателя на своих губах. Тогда она рванулась из железного кольца Михатайкинской руки и выпрыгнула из саней.

— И не стыдно вам, Федот Иванович?! Я же вам в дочери гожусь.

Председатель остановил коня.

— Уж сразу и рассердилась!.. Какие все вы, девушки, однако. Нельзя и пошутить… Садись, садись, нечего, — и, словно бы давая знать, что лезть к ней он больше не будет, Федот Иванович взял вожжи в обе руки.

Роза села, стараясь, насколько это позволяли тесные санки, держаться подальше от председателя.

— Не удалась у меня жизнь, — уже другим, доверительным тоном пожаловался Федот Иванович. — Нет дня, чтобы с женой не поссорились или не повздорили. Ревнует, она меня без конца… На ее месте только бы жить да жить. Чего, спрашивается, не хватает? Холодильник есть, стиральную машину купил, скучно стало — смотри телевизор. Так нет, все ей не так и не эдак… Вот закончит младший в этом году десятый класс — и разведусь. Разведусь! — и, полуобернувшись и придвинувшись к Розе, вроде бы наполовину в шутку, а наполовину всерьез, спросил: — Пойдешь за меня, Роза?

— Ну, что вы, Федот Иванович, какая я вам пара? — ответила Роза. — Да и есть у меня парень, люблю я его.

— Кто же это?

— Кто бы ни был — не все ли равно?

По деревне ходил слушок, будто председатель нет-нет да и наведывается к некоторым вдовушкам. Поговаривали, что у жены Павлюка ребенок будто бы от него. Но чтобы Федот Иванович к девушкам приставал — этого еще не было.

— Значит, не пара? — нахмурившись, переспросил Михатайкин.

И Роза подумала тогда, что ведь у этих слов два смысла: один тот, что Роза считает себя не парой, а второй — считает не парой председателя. И похоже, Федот Иванович понял ее в худшем, во втором смысле: ах, мол, считаешь, что я недостоин тебя.

— Ну ладно, не пара так не пара. — Это Михатайкин сказал как-то угрожающе, но не объяснять же ему, что она ничего обидного ему не сказала…

Автомобильная сирена, а потом скрип тормозов смяли и оборвали воспоминания.

— Если в город — садись! — приоткрыв дверцу, крикнул шофер. — Как-нибудь уместимся.

От горьких воспоминаний у Розы словно комок в горле застрял, и она, не сразу, а лишь подтягиваясь на высокую подножку самосвала, ответила, что да, в город.

Рядом с шофером сидела немолодая полная женщина. Она подвинулась к водителю, освобождая место, поправила платок и спросила:

— Из Хурабыра?

— Да, — односложно ответила Роза.

Соседка по кабине оказалась разговорчивой. Ей этого «да» показалось явно мало.

— Вы счастливые, — проговорила она с завистью. — Колхоз у вас богатый… Я слышала, на денежную оплату собираетесь переходить?

— Намечено — с нового года.

— И как перейдете, сказывают, Михатайкин будто обещал на каждый заработанный рубль полтинник придачи доплачивать. Верно, что ли? И сейчас, говорят, у вас платят в полтора раза больше, чем в любом совхозе.

Роза не знала, что отвечать на все эти вопросы. И опять лишь сказала кратко:

— Где больше, где меньше — не знаю. А в прошлом году на трудодень выдали но два кило хлеба и но два пятьдесят деньгами.

— Вам что не работать! — продолжала колхозница. — А мы только едва-едва концы с концами сводим… Вот бы и не продавала картошку, а везу продавать, потому что нужда. И скотину держать нам тоже тяжело — нет у нас таких пойменных лугов, как у вас.

— Ты, тетка Матрунь, не очень-то зарься на Михатайкинский пирог — он, говорят, в чужих руках всегда кажется и толще, и слаще, — встрял в разговор шофер. — И сама не больно-то прибедняйся. Они только собираются переходить на денежную оплату, а мы уже перешли. И получаем — те, кто работает, — не так уж и мало.

— В деньгах что толку! Что получишь, то и истратишь.

— А ты прячь в чулок, — весело посоветовал водитель.

— Пробовала — и там не держится, — быстро нашлась острая на язык тетка Матрена. И довольная тем, что своим ответом заставила замолчать шофера, продолжала: — Хурабырцам и район много помогает. Михатайкина, говорят, все боятся. Для него районные… Эх, забыла слово… ну, вроде запасы…

— Наверное, фонды? — подсказал шофер.

— Вот-вот, они самые, — подхватила Матрена, — Так всякие районные запасы для вашего Михатайкина, как свои. Верно это или нет?

Откуда могла знать Роза о каких-то фондах?! Она так и ответила:

— Не знаю.

— Тут картина больно простая, — опять вмешался в разговор водитель. — Как только председатель — Михатайкин ли, какой ли другой — прогремит, прославится, так у него вроде бы и храбрости, и смелости прибавляется. А некоторые не только смелыми, а и настырными делаются.

— Лет десять назад и у них, в Хурабыре, был колхоз таким же, как наш, — вспомнила тетка Матрена.

— Мало ли что был! Был таким же, а Михатайкпп сумел поднять его, на крепкие ноги поставить… Ордена-то просто так, за карие глаза, не дают.

— И то верно, — согласилась тетка Матрена.

— У нас председатель новенький, год прошел, как заступил, — должно быть, для Розы пояснил шофер. — Ну, агроном, с образованием. Однако же молод, как только что оперившийся цыпленок. В райком и заходить боится, ждет, когда вызовут. Когда-то у него будет авторитет!.. Вот такие, как ваш Михатайкин, глядишь, побольше урвут и машин нужных, и удобрений, и всего другого. Ну, а больше удобрений — выше урожай, это и малому ребенку нынче понятно.

Во время всего этого дорожного разговора Розу не раз охватывало желание рассказать о Михатайкине все, что она о нем знала. Но каждый раз она удерживалась. Что это даст? Ну, выскажет свою обиду чужим людям, ну, посочувствуют ей, а что от этого изменится? Михатайкин-то другим не станет… И ведь это только удивляться надо, как сумел нашуметь-нагреметь: люди из других колхозов завидуют им, завидуют их трудодню. Многие колхозы перешли на денежную оплату, они — нет. Михатайкин не раз на собраниях (сложит этак картинно руки на груди) говорил: «Наш трудодень — царь, ему хоть кто поклонится». И действительно: вой чужие и то кланяются…

Показался районный городок — уютный, зеленый, одноэтажный. Правда, в центре, за последние годы, появилось много двухэтажных зданий. Есть одно и трехэтажное с флагом на крыше — райисполком.

Сразу же, при въезде в город, Роза вышла из машины и направилась в центр — к тому самому дому с флагом на крыше. Ей как-то приходилось видеть, что прокуратура помещается как раз напротив райисполкома.

 

4

— При хорошем соседе и бедная жизнь не замечается, при плохом соседе и богатая в пыль распыляется, — тяжело вздыхая, сказал дед Ундри, и непонятно было, кому он это сказал — то ли самому себе, то ли своей жене Анне. — Ты, старуха, присмотри-ка за Розиной дочкой, а я на улицу отлучусь.

Дед поднялся с лавки, на которой сидел, взялся за старенькую, как и он сам, почерневшую от времени, шляпу.

Но хоть и непонятно, туманно он говорил насчет плохих и хороших соседей, а старуха его поняла. Она поняла, что все нынешнее утро он только и думал о том, как бы помочь Розе в ее беде.

— Если бы ты успел ей вовремя вспахать огород да если бы вместе со всеми посадили картошку — Михатайкин не смог бы так измываться над ее землей.

— Если бы да кабы, — хмуро отозвался Ундри. — Если бы у меня была лошадь да был плуг… Нам самим-то — забыла, что ли? — люди вспахали. Болтаешь сама не знаешь что.

— Лучше иметь свою, чем не иметь, — в свою очередь неопределенно и непонятно сказала Анна.

— Дважды два — четыре, — отплатил ей той же монетой Ундри и взялся за дверную скобу.

Стороннему человеку такой разговор, наверное, показался бы странным и невразумительным. Однако дед Ундри и бабушка Анна прекрасно понимали друг друга: недаром же они прожили вместе, бок о бок — ни много ни мало — пятьдесят пять лет.

Дед Ундри взял висевшую в сенях старенькую уздечку, вышел на улицу и какое-то время постоял под ветлами, поглядывая в ту и другую сторону деревни. Жившая напротив бабушка Пурхилиха заметила его и, словно бы приглашая вступить в разговор, настежь распахнула окно.

— Ребята ваши дома? — спросил Ундри. Спросил просто так, чтобы что-то сказать, потому что и сам знал, что в такое время все на работе.

Так ответила и Пурхилиха:

— На работе, кум Ундри. На работе.

— А ты слышала, как бульдозером разоряли огород у Розы?

— Нет, кум, не слышала. Слышала только как ругались.

— А у Хведера есть кто дома?

— И у них все на работе, кум Ундри.

— Тьфу! — в сердцах сплюнул старик. — Во всем порядке ни одного мужика не осталось. — И, позвякивая уздечкой, пошел вдоль улицы.

Каждому, кто ему попадался навстречу, дед Ундри рассказывал о том, что случилось утром на Розином огороде. И всякий раз заканчивал свой рассказ одной и той же фразой:

— Совсем обнаглел Михатайкин.

Вот и дом бригадира Ягура Ивановича.

Бригадир оказался дома. Похоже, только что вернулся с поля и сейчас завтракал яичницей.

— Проходи, проходи, Андрей Петрович, садись, гостем будешь, — пригласил старика хозяин дома.

— Я, видишь ли… я пришел по делу, некогда рассиживаться-то. Выпиши-ка, Ягур Иваныч, мне коня…

— Коня? — переспросил бригадир и зачем-то провел ладонью от макушки ко лбу по своим жестким, как проволока, черным волосам. Мало что провел, еще и подровнял пальцами на лбу.

— Да, коня, — подтвердил дед Ундри. — Розе огород вспашу. Чем таким она уж очень-то провинилась? Стыд, что ли, потеряли руководители, не хотят пожалеть сироту.

Бригадир, словно бы не слышал деда Ундри, снова принялся за яичницу, время от времени прихлебывая из кружки пахтанье. И только дожевав остатки еды, обернулся к старику.

— Не могу. Я только что с заседания правления. Розе решено целый год не давать лошади.

— Как это не давать? — теперь переспросил уже дед Ундри.

— Очень просто. Не давать, и все. И огород оставили только пятнадцать соток.

— Постой-ка, постой, Ягур Иванович. Разве ты Розу не знаешь? Разве она с тобой вместе но работала?

— Как не знать.

Деду Ундри все хотелось взглянуть в глаза бригадиру, но тот или отводил их в сторону, или мелко моргал.

— А если знаешь, почему так болтаешь? Мы с ее отцом Федором Петровичем в один год в колхоз вступали, и когда вступали — отвели своих лошадей на общий двор. А теперь что же, дочке Федора Петровича — идти просить лошадь в соседнее село, что ли?

— Правление дало мне список, — ушел от прямого ответа бригадир, — и в нем указано, кому пахать, а кому не пахать огороды. Розе и еще Порфирию Кирилловичу — не пахать.

— У Порфирия тоже некому работать: один старый, другой больной.

— Вот и Роза не работает. Разве что для вида, для отвода глаз.

— У нее же на руках больной ребенок! — все больше распаляясь, крикнул дед Ундри.

Но бригадир опять словно бы и не услышал его. Опять молчит, глядит в окно.

— Тогда сделай так, — предлагает старик. — Выпиши лошадь на мое имя, и пусть деньги тоже удержат с меня.

— И на твое имя не могу. Федот Иванович узнает — оралу же меня с работы снимет.

«Ну, и пусть снимает! Пусть снимает! — хочется крикнуть деду Ундри. — Был же ты хорошим плотником — опять пойдешь. Зато совесть будет чистой…»

Нет, не говорит этих слов дед Ундри. Он видит, что не прошибить бригадира никакими словами. И говорит совсем другое.

— Да, пожалуй, ты прав… Носить на плече бригадирскую сумку легче, чем работать с топором в руках… Будь здоров, Ягур Иванович!

Выходит старик от бригадира придавленным, убитым. Кажется, что он стал даже ниже ростом.

Но вот мало-помалу походка его становится все тверже и уверенней. Дед Ундри переулком выходит на луга, где пасется конский табун.

Однако же и здесь старика постигает неудача. Конюх чуть ли не слово в слово повторяет то, что он только что слышал от бригадира.

— Принеси бумажку от председателя или бригадира — дам коня.

«Принеси бумажку»! Где он возьмет эту бумажку?!

Все с той же, непригодившейся уздечкой в руках, возвращался дед Ундри в деревню. Уздечка оказалась ненужной, но сдаваться старик все равно не хотел.

«Ничего, есть еще выход, — говорил он сам себе. — Созовем соседей и посадим Розе картошку под лопату. Сделаем, по старому обычаю, ниме — помочь… И пусть Михатайкину с бригадиром будет стыдно. Если, конечно, какой-то стыд у них еще остался…»

Валька пригнал свой трактор к плотине, резко, чуть ли не с полного хода, заглушил мотор, вылез из кабины. Долго, тщательно вытирал не первой свежести тряпкой потное лицо, руки, потом в сердцах бросил вконец изгрязнившуюся тряпку на гусеницу и выругался:

— Черт меня потащил в чужой огород!

Валька запоздало клял себя последними словами, пытался найти и не находил никакого оправдания своему поступку.

Председатель заставил? Но ведь и своя голова на плечах есть… Вернется Петр — он же в глаза мне плюнет, и что я, ему скажу в свое оправдание? Скажу, что исполнял приказ председателя колхоза?..

Валька безнадежно махнул рукой и пошел прочь от трактора. Но сделал несколько шагов и остановился, поглядел вокруг.

Два бульдозера продолжали работу, то сходясь на дне оврага, то расползаясь в разные стороны и выталкивая впереди себя груды земли. Все круче становились склоны оврага, все выше поднималась земляная насыпь плотны.

Понаблюдав какое-то время за работой товарищей и оглянувшись на свой замерший бульдозер, Валька решительно повернул назад. Уволил его Михатайкин — что ж, пусть его. Но когда еще сядет за руль новый тракторист, а что машине зря простаивать?!

Он снова влез в кабину, завел мотор и двинулся к плотине.

Нож бульдозера мягко лег на влажную, блестевшую на солнце землю, впился в нее и пошел, пошел грудить, пока не вытолкнул на гребень насыпи.

Валька работал с каким-то мрачным ожесточением. Он не просто двигал рычагами и менял скорости, но в каждое движение словно бы вкладывал и злость на себя, и обиду на председателя.

Ладно бы еще чей огород он изуродовал, а то ведь… Эх! Они же с Петром друзья детства. Вместе росли, вместе в школу ходили. В армии и то служили в одной части, и домой вернулись в один день. И дальше шло все так же: вместе окончили училище и поначалу даже на одном тракторе работали. И вот… Пусть Петра нет в деревне, поговаривают даже, что, мол, неизвестно, вернется ли он к Розе — какое это имеет значение. Роза — жена Петра и Галя — его дочка. Позор! Какой позор…

До самого обеда Валька проработал без единого перекура.

Товарищи-бульдозеристы остановили свои машины на обед, и он остановил. Но готовившая трактористам повариха Соня принесла обед только на двоих. То ли не знала, что Валька работает здесь, то ли ей уже успели сказать, что он уже не тракторист. Пришлось Вальке идти обедать домой.

По дороге, на деревенской улице, ему повстречался дед Ундри с уздечкой в руках.

— Слышал, что понаделали с Розиным огородом? — остановив Вальку, спросил старик. — Какой-то дурак-тракторист заехал на люцерну и сгрудил землю в кучу. Это же надо такое издевательство сделать над землей! Это же…

Слова деда Ундри — как соль на открытую рану, и Валька, видя, как старик все больше распаляется, хмуро оборвал его:

— Ну, пусть я сгрудил. Зачем спрашивать-то — ведь и так знаешь.

— Ты?! — дед вытаращил на Вальку удивленные глаза и вроде бы даже присел от негодования, — Да как же ты посмел? Да я тебе вот этой уздой голову прошибу… Нет, ты постой, постой, — видя, что Валька собрался уйти, старик коршуном вцепился в его рукав.

— Ты мне руку не щипай! — Валька сделал резкий рывок, но дедову клешню стряхнуть но удалось. — Если бы тебе приказали — ты бы что, отговариваться стал?

— Я тебя… — все больше свирепел старик, — я тебя научу надсмехаться над землей!.. Получаете много денег, зажрались, и уж стали забывать, что все — от земли. А вы землю рушите.

— Ты не мне, а Михатайкину скажи, — Валька опять рванул рукав, но дед все так же крепко держал в своей крючковатой клешне промасленный комбинезон.

— Как испортил, так и исправь… Петька-то — забыл, что ли? — твой товарищ, неужто не стыдно?.. Исправь, а то уздой так и исхлещу.

— Отпусти рукав, порвешь, — спокойно сказал Валька. Он уже принял решение. — Не только исправлю, но и вспашу. Мне сейчас все равно: что на свадьбу идти, что покойника хоронить. С работы меня уже сняли… Ну, говорю, снят я, снят, что выкатил гляделки-то, как полоумный.

— Как снят? — видно было, что деда Ундри Валькина новость сбила с толку. — За что?

— А за то, что не согласился портить огород Розы.

Дед как-то непонятно усмехнулся и, еще не успев как следует успокоиться, опять начал закипать.

— Ты что, прямо в лицо смеешься над стариком? Ты же портил землю, и тебя же сняли с работы за то, что отказался портить?

— Отпусти, говорю, рукав. При такой силе тебе вместо пенсии надо кувалду в руки дать и — в кузницу молотобойцем.

Вот только когда дед Ундри отпустил Валькин рукав. И сразу весь на глазах переменился. Голос и тот стал другим, тихим и просящим.

— Прости меня дурака. Послушай, Валя, будь богом, вспаши, что тебе стоит поработать пять минут. А я тебе поллитра — да что там — литру поставлю.

— Сказал же, вот пообедаю и…

— Обед, говоришь? Чего из-за него домой ходить, зря время терять? Сейчас же скажу старухе… Пожалей сироту, Валя. А то ведь как нам после такого людьми-то себя считать?

Валька подумал, что, может, и впрямь лучше будет сделать дело сейчас же, не откладывая, пока трактор еще в его руках, пока у него есть возможность хоть как-то смыть с себя позорное пятно.

— Ладно, — сказал он деду Ундри. — Сейчас прицеплю плуг и приеду.

— Вот и хорошо, — обрадовался дед. — Ты за плугом, а я — в лавку…

Через каких-то полчаса опять въехал на Розин огород трактор. А еще через полчаса и огород был вспахан, и полоска люцерны поправлена.

Прокурора пришлось долго ждать. Как раз в те часы, когда Роза пришла в прокуратуру, он выступал в суде. Какой-то молодой человек в форме, увидев ее в коридоре, зазвал в кабинет, поинтересовался, с каким делом она пришла. По когда Роза рассказала и попросила ей помочь, всякий интерес к ней у него разом пропал. «Я — следователь, — объяснил он, — такие дела в мои функции не входят». И заторопился куда-то уходить, щелкая блестящими застежками большущего портфеля.

Потом наконец пришел и прокурор. Это был высокий, солидный, пожилой человек. Форменная одежда, пожалуй, молодила его, даже изрядное брюшко и то делала не очень заметным.

Прокурор сначала выспросил у секретаря, кто звонил, кто его искал, какая была почта, а уж потом обратился к Розе:

— Ты, девушка, меня ждешь?

Розе все понравилось в этом человеке. Даже имя — прокурора, как она еще раньше узнала у секретаря, звали Иваном Яковлевичем, точно так же, как известного каждому чувашу просветителя. Даже розовая лысина, которую он, сняв фуражку, вытирал платком, будто бы вместе с казенной фуражкой прокурор снял с себя и начальственную строгость — лысина сияла по-домашнему просто и доступно.

— Я тебя слушаю. — И сел не за свой огромный стол, а в кресло, напротив Розы.

Она начала рассказывать. И очень хотелось ей рассказать все по порядку, спокойно. По как только она дошла до того момента, когда увидела за садом бульдозер и вспомнила зловеще улыбающегося, со скрещенными руками, Михатайкина, стоящего на краю огорода, — слезы против ее воли комом подступили к горлу, застелили глаза. Прокурор начал ее успокаивать, подал воды, и она выпила, хотя пить ей совсем не хотелось.

Выслушав до конца се сбивчивый рассказ, прокурор пересел за свой стол, долго в раздумье барабанил пальцами но его крышке, потом позвонил Михатайкину. Он сказал, что такое решение неправильное, незаконное и прокуратура его все равно отменит. После этого прокурор долго молчал, слушая председателя, должно быть, тот доказывал ему свою правоту. И уж наверняка Михатайкин расписал Розу самыми темными красками, потому что, положив трубку и заключая разговор, прокурор сказал:

— А тебе тоже надо в колхозе хорошо работать.

Роза опять заговорила — может, в первый раз он ее плохо понял? — о маленькой да еще и больной дочке, но теперь прокурор слушал ее вяло, без прежнего интереса и участия. Он только еще раз заверил ее на прощанье, что огород не отрежут.

Вышла Роза из прокуратуры успокоенной: есть власть, есть управа и на Михатайкина! А то уж очень зарвался, настоящим помещиком себя почувствовал.

И с автобусом Розе повезло: он как раз отправлялся, когда Роза пришла на автостанцию.

В автобусе, по дневному времени, было не очень людно, даже местечко на заднем сиденье нашлось. Все хорошо, все удачно. Но стоило автобусу выйти из городка в поле, как Розу снова охватили тревоги и сомнения.

Прокурор сказал, что огород не отрежут. Но ведь это можно по-разному понимать. То ли оставят, как есть, то ли оставят только пятнадцать соток. Будет считаться-то, что полностью огород не отрезан, но и много ли его тогда останется? На пятнадцати сотках корову держать уже не придется. Сама-то бы ладно, сама она бы и без коровы прожила, жалко Галю — для нее молоко нужнее всего остального…

Бежит с увала на увал автобус. Бегут, перескакивая с одного на другое, мысли у Розы.

Если продавать корову — покупателя найти будет не трудно: корова молочная, после отела враз чуть не по ведру дает. Так что в селе же и купят, на базар водить не надо… Жалко, конечно, однако же… однако же, может, и в самом деле продать, а деньги положить в сберкассу. Не вечно же будут держать на пятнадцати сотках; через годик-другой Галя подрастет, и тогда Роза в колхозной работе ни от кого не отстанет. Никогда она дома не отсиживалась, у нее и сейчас душа болит, когда она видит, как люди идут на работу, а ей приходится с дочкой оставаться… Так, пожалуй, и надо сделать: продать корову.

А молока будет брать по кринке у кого-нибудь из соседей — им с Галей и хватит.

Хоть дорога и не дальняя, а о чем только не успела Роза передумать. Даже как будет запасать дрова на будущую зиму, и то прикинула. На колхозную машину теперь рассчитывать не приходится, так что надо будет искать где-то на стороне. И искать но в осеннюю распутицу, а загодя, летом, чтобы и дешевле обошлось и чтобы дрова к зиме успели высохнуть и горели жарче…

Сойдя с автобуса, Роза направилась в обход деревни, лугами. В деревне обязательно кто-то встретится, начнутся расспросы — одно расстройство. А так она сначала лугом, а потом задами, огородами незаметно добралась до своей усадьбы. Вот и порушенная утром городьба… Только что это?

Увидев вспаханный огород, Роза почувствовала, как у нее начинает кружиться голова, и, чтобы не упасть, она схватилась за городьбу.

Даже и пятнадцати соток не оставили, чтобы посадить хоть мешок картошки… За что? За что ее живьем хоронит Михатайкин? За что ненавидит, как какого-то врага?..

Заметив на соседнем огороде деда Ундри, Роза закричала:

— Дед Ундри, почему весь огород у меня отобрали?

— Кто отобрал? — вопросом на вопрос ответил старик и подошел поближе. — Никто не отбирал. По указанию… — тут дед немного подумал, словно бы подбирал нужное слово. — По указанию Михатайкина твой огород Валька вспахал.

Роза вспоминает свой разговор с прокурором, его слова о незаконном решении, о том, что не имеют права отрезать огород.

— Может, прокурор председателю велел?

— Наверно, — неопределенно отвечает дед Ундри. — Наверно, так… Ну да что об этом толковать. Ты вот поторопись с картошкой. Поскорее приготовь, до вечера мы еще успеем посадить. И тогда дело будет кончено.

— Надо бы дочку посмотреть. — Роза от растерянности не знает, что говорить, что делать.

— За дочкой старуха смотрит. Не трать зря время. Оно дорого. Весенний день, говорят, год кормит…

 

5

Шел с Розиного огорода Федот Иванович темнее тучи.

Как-то нескладно и неладно день нынче начался. Какие-то гусята, засони-бульдозеристы, а теперь вот крик и и слезы этой истерички… Одна пустая трата нервов. Никакого доброго дела за все утро — одни пустые разговоры, одна ругань, и больше ничего. В книжках, в кино — там председатели колхозов ворочают большими делами, умно рассуждают, что-то решают и проводят эти решения в жизнь. А чтобы председатель выгонял гусей с колхозного поля или ругался из-за какого-то — будь он неладен! — огорода — такого Федоту Ивановичу видеть как-то не приходилось. А председательская работа (чертова работа, к слову будь сказано!) больше всего из такой вот нервозной мелочи и состоит: тут проверь, того проконтролируй, с тем поругайся, а кому-то и хвоста накрути. Иначе никакой дисциплины не жди, а жди, когда тебе же самому на шею сядут…

Здание колхозного правления — предмет гордости Федота Ивановича — стоит посреди деревни, выделяясь среди соседей массивными колоннами и высоким каменным балконом. Здание, может, не такое уж ах как красивое, но — внушительное. Таким именно, по мнению Федота Ивановича, и должен быть дом, из которого осуществляется руководство колхозом. Чтобы каждый приходящий сюда, еще не переступив порога, ощутил чувство уважения к людям, которые здесь работают.

От середины улицы к правлению ведет тротуар, выложенный железобетонными плитами. Но, пройдя и этим тротуаром, не сразу вот так и попадешь под колонны у входной двери. Дом обнесен палисадом, так что сначала войдешь в калитку, увидишь справа и слева цветочные клумбы, кусты черноплодной рябины, а уж потом только, налюбовавшись всей этой красотой и еще раз отдав должное размаху и вкусу хозяина дома, можешь войти под его своды.

Первое, что сделал Федот Иванович, придя в правление, это вызвал техничку тетю Настю и коротко приказал:

— Через час собери членов правления.

— Да как же я соберу за час, — развела руками Настюк, — ведь люди в поле?

— Разрешаю запрячь моего жеребца.

Какое-то время Федот Иванович посидел один, прибирая на столе бумаги, затем медленно провел пятерней но жестким, начавшим седеть, волосам и нажал кнопку звонка.

Вскоре же в комнату вошла — даже, пожалуй, не вошла, а этак игриво впорхнула, несмотря на свою дородность — бухгалтер Шура. Было Шуре что-то около тридцати, по ей нравилось изображать из себя двадцатилетнюю, вот она и старалась, насколько это было возможно при ее комплекции, не ходить, а порхать.

Шура — цок! цок! цок! — доцокала до стола и, не ожидая приглашения, села на стул.

— Что нового, Шурочка? — спросил Федот Иванович.

— Всю ночь не могла уснуть. Все ждала. Ведь обещался прийти…

— Нашла время… Я тебя о деле спрашиваю.

Шура обиженно, почти совсем по-детски надула сочные, чуть подкрашенные губы:

— Эх, Федя, Федя. Будто я тебе о каких-то пустяках!

— Ну ладно, ладно. Об этом после поговорим… Ты скажи, поревела ли нам деньги нефтебаза? И — помнишь, я просил проверить, не слишком ли большой счет нам: прислало СМУ. Проверила? А то они народ такой, что и несделанные работы проводят по бумагам, как сделанные — бумага-то ведь она что, она все стерпит…

— Проверила и счет опротестовала. Лишние деньги платить не будем.

— Молодец! — похвалил Федот Иванович. — А теперь вот что. Перечисли деньги мебельному магазину, и пусть в эту сумму войдет и стоимость трюмо, про которое ты мне как-то говорила. Так вот, трюмо возьмешь себе, а слет оформи — на стулья… Ну, да ты знаешь не хуже меня, как это делается.

— Спасибо, Федя.

— А вечером — день нынче идет какой-то тяжелый, весь на нервах — вечером махнем на рыбалку. Надо немного развеяться, а то так и на стопку скоро полезешь… Что приготовить и взять с собой — ты знаешь. Действуй!

Обрадованная, довольная Шура легко вскочила со стула — аж кудряшки на висках взметнулись — и, сверкая полными икрами, пошла-побежала к двери.

Федот Иванович проводил ее внимательным взглядом и — не первый ли раз за нынешний день? — его губы тронула улыбка: хорошо, что есть у него такой бухгалтер!

Размягчившись, он даже начинает думать, а не зря ли собирает правление, не лучше ли махнуть рукой на Розу и не подымать лишнего шума? По уязвленное самолюбие берет верх: нет, такое прощать нельзя! Кому другому, может, он бы и простил. Кому другому, но не Розе…

Было время, не Шуру — Розу он метил поставить бухгалтером: грамотная, смышленая. Но Роза — куда там! — загордилась, поставила его ни во что. А теперь она — если бы и захотела — не нужна ему. Теперь у него есть Шура… Сначала Федот Иванович доверил Шуре кассу. Видит — дело получается. Ездят вместе с Шурой в банк получать деньги, каждый раз там гуляют у друзей-приятелей, однако же дебит-кредит у Шуры сходится. Да и вела себя Шура с умом, не изображала недотрогу, а когда навеселе была, так и прямо говорила, что, мол, один раз живем. Городские, они лучше деревенских понимают, зачем человеку жизнь дается…

С годами связь с Шурой становилась все тесней. По деревне — деревня, она деревня и есть! — пошел слушок. Тогда Федот Иванович призвал на помощь бригадира трактористов Васю Берданкина. Тот быстренько нашел подходящую кандидатуру в Шурины женихи — выпивоху Ефрема Смолова. Сыграли свадьбу, и через какой-нибудь год вырос у Ефрема с Шурой — как в сказке — новенький дом с четырьмя окнами по лицу, с резными наличниками, с сенями и крылечком. Однако недолго жить и довольствоваться всем этим суждено было Ефрему: пьяный, во время купания, утонул в Суре. Осталась в доме молодая вдова. И немало охотников нашлось войти в этот дом на правах нового хозяина, да всем им Шура дала от ворот поворот. Так и по сей день гордо стоит на самом краю деревни красавец дом, обнесенный вместе с подворьем высоченным забором — попробуй, подступись! — и живет в этом доме одинокая молодая вдова. Бывает, что любители пошастать по чужим дворам стучатся по ночам в ее нарядную калитку. Однако открывается она лишь для двух человек: председателя колхоза и бригадира трактористов — веселого Васи Берданкина. Федот Иванович знает, что Вася изредка наведывается к Шуре, он даже подозревает, что Шура бы не прочь вовсе отбить Васю от жены и зажить с ним. Но Федот Иванович так же твердо знает, что Шура побаивается его и ни в чем — ни в колхозных, ни в личных делах — не поступит против его воли и желания…

Приход шумного Васи Берданкина — легок на помине! — прервал размышления председателя.

Федот Иванович с пристрастным вниманием оглядел ладного, крепкого бригадира и позавидовал его молодости, свежести лица — ни одной морщинки у шалопая нет, это ведь надо! Ну, да и то сказать: тридцать лет для мужика — вторая молодость.

Держится Вася с председателем смело, свободно, как с давнишним закадычным другом. Федот Иванович на несколько вольное обращение Васи смотрит сквозь пальцы; он знает, что в нужную минуту всегда может приструнить бригадира, и тот ни в чем не осмелится ослушаться его.

— С чего это вдруг так приспичило правление-то собирать? Что за гром грянул и надо срочно креститься?

Вася вольно сел на тот же стул у председательского стола, на котором только что сидела Шура, и, заложив ногу на ногу, начал закуривать.

— Потерпи малость, узнаешь, — не стал ничего объяснять Федот Иванович.

Дверь слегка приоткрылась, и в нее робко заглянул Александр Петрович Масленкин.

— Можно?

— А остальные еще не пришли? — спросил Федот Иванович. — Как придут — вместе и заходите.

Так и не переступив порога, Масленкин тихонько закрыл дверь.

И нравится, и не нравится Федоту Ивановичу вот эта робость, эта смиренность агронома. Оно-то понятно: еще и двух лет не прошло, как парень закончил сельскохозяйственный институт; учился на колхозную стипендию и, значит, чувствует себя в неоплатном долгу перед колхозом и перед главой колхоза в первую очередь. Да и теперь получает немногим меньше председателя. Как тут не быть благодарным председателю, как не выказывать ему свое почтение! Все это так, и все это правится Федоту Ивановичу. Но уж не слишком ли, не сверх ли всякой меры робеет перед ним агроном, и не только боится слово поперек сказать — боится при нем вообще свое мнение высказывать. А если он и дальше будет только глядеть председателю в рот и ждать, что тот скажет, — спрашивается, много ли проку от такого агронома?!

Опять открывается дверь, и опять Масленкин заглядывает в нее.

— Бригадиры пришли. Можно звать?

— Зови, — разрешает Федот Иванович.

Вместе с агрономом в кабинет заходят бригадиры Егор Иванович и Алексей Федорович.

Разница в годах у бригадиров невелика — Егору Ивановичу под пятьдесят, Алексею Федоровичу пятьдесят — но попробуй найди в деревне двух других столь же разных, непохожих человека! Их и по одному виду-то за версту не спутаешь. На Егоре Ивановиче видавший виды, почти добела выгоревший на солнце костюмчик, как на вешалке болтается, словно бы покупал когда-то на вырост, и вот уже износил, а вырасти так и не вырос. На Алексее Федоровиче — аккуратный, в обтяжку, военный френч и диагоналевые, отглаженные брюки. Егор Иванович худощавый и долговязый, Алексей Федорович — и плотнее, и пиже ростом. А сядут, вот как сейчас, рядом — у Егора Ивановича голова черным-черна, без единого седого волоса, у Алексея Федоровича — сплошь белым-бела, и даже узнать нельзя, какими у него в молодости были волосы — рыжими, темными или светлыми.

Ну, внешний вид это еще не все — характером, поведением бригадиры не похожи еще больше. Вот сидит Егор Иванович на своем стуле, мелко помаргивает и уже словно бы самой позой своей заранее, загодя выражает полное согласие со всем, что скажет председатель. Федот Иванович, бывает, и ругнет его: делаешь только то, что я скажу, а собственной инициативы нет никакой. А если рассердится, еще и моргуном или необлизанным теленком обзовет. Однако же Егор Иванович то ли не умеет обижаться, то ли держит себя в руках, но на ругань председателя еще ни разу не ответил хотя бы сердитым словом. И наряды исполняет — тут уж ему надо отдать должное — с исключительным старанием, так что на него всегда можно положиться.

Алексей Федорович работает бригадиром всего лишь второй год. Когда-то, в молодости, учился в сельскохозяйственном техникуме. Потом война. Демобилизовался младшим лейтенантом. Какое-то время поработал бригадиром и даже председателем колхоза, потом снова призвали на службу, и вот в чине майора вышел в отставку. Чтобы офицеры, выходя в отставку, возвращались в родные селенья — нынче большая редкость. А вот Алексей Федорович не захотел жить в городе, приехал в свой Хурабыр. Поначалу между новым бригадиром и председателем были добрые отношения. Но чем дальше, тем они становились хуже и хуже. А в последнее время так и вовсе Федот Иванович чувствует себя словно бы в состоянии необъявленной войны с отставным майором. Мало того что Алексей Федорович частенько не соглашается с председателем — он даже до того дошел, что критикует — да еще как критикует-то! — его на собраниях. По Хурабыру уже ходят разговоры, что, мол, майор привык в армии командовать и здесь в колхозе тоже хочет командовать, хочет стать председателем. Разговоры-то, пожалуй, досужие, пустые, командовать майор не командует и к председательскому стулу тоже, если уж говорить начистоту, не рвется. Но критиковать председателя на собрании — это же явный подрыв авторитета. И надо бы уже давно поставить бригадира на место, а может, и из бригадиров-то вовсе убрать, но попробуй убери, если колхозники, которыми он «командует» — горой за своего бригадира, а коммунисты колхоза недавно выбрали Алексея Федоровича секретарем партийной организации.

Федот Иванович обвел взглядом пришедших, постучал карандашом по столу.

— Что ж, не будем время терять, начнем.

— Маловато, — подал голос Алексей Федорович. — Сколько нас, членов правления, всего-то?

«Даже по такому пустяковому поводу и то надо обязательно идти поперек!» — подумал Федот Иванович. А вслух сказал:

— Бывает, что и бюро райкома проводят при пяти присутствующих. И у нас кворум есть… Вопрос, который мы сейчас обсудим, много времени не займет, но вопрос очень важный. Поговорим о трудовой дисциплине…

Дальше Федот Иванович сказал, что кому же непонятно, что без дисциплины колхоз не только не поднялся бы на ноги, по и давно бы стал посмешищем района. Город всего лишь в семи километрах, и небось уже больше сотни хурабыровцев перекочевало туда и обосновалось в различных городских предприятиях и комбинатах. А ну-ка прибавить к ним молодежь, которая, оканчивая школу, тоже стремится уехать из деревни, — много ли остается рабочих рук в колхозе? И естественно, что каждый работник на учете, каждый должен работать в полную силу…

— В последние годы партия проявила большую заботу о колхозниках, — подошел к главному Федот Иванович. — Но кое-кто понял эту заботу по-своему, понял, как возможность своевольничать и работать на колхозном поле спустя рукава… Да, да, не смейся, Алексей Федорович, именно так. Чуть не в каждом дворе — корова, теленок, свиньи, по улицам целыми стадами ходят гуси и индюшки…

— А что, хорошо это или плохо? — спросил Алексей Федорович.

— Это неплохо, но за всей этой живностью, дорогой Алексей Федорович, требуется уход и уход. В кормлении да доении личной скотины, глядишь, и проходит весь день. А колхозная работа стоит.

— Так что, запретить держать скот в личном пользовании? Что-то я не пойму тебя, Федот Иванович. А вы, мужики?

Алексей Федорович обвел вопросительным взглядом членов правления, но они промолчали.

Федот Иванович почувствовал, как в нем начинает закипать раздражение против бригадира: «Остальным попятно, один ты непонимающим себя выставляешь!»

— Запрещать не надо, по… — тут Федот Иванович поднял указательный палец и сделал паузу. — По уход за домашним скотом не может быть уважительной причиной для невыхода на колхозную работу. И вообще никакую другую причину нельзя считать уважительной! Колхозное производство — вот главное, вот что для всех — от председателя до последнего колхозника — должно быть самым уважительным!

Федот Иванович все больше распалялся, и голос его уже гремел так, словно он выступал на многолюдном собрании.

— Вы знаете, — взяв тоном пониже, продолжал он, — что в последнее время я многих оштрафовывал. Но и штраф, как я погляжу, уже перестает на людей действовать. Кое для кого и председатель — не председатель, и бригадир — ноль без палочки. Возьмем, к примеру, Розу Полякову. На работу выходит редко, когда ей вздумается, а на двоих с ребенком имеет тридцать пять соток огорода. И что, может, она чувствует себя перед колхозом в долгу? Куда там! Языком работает за пятерых. Как только не обозвала меня: и улбутом, и голодным волком. Вы слышите? Меня до сих пор — не то что эта соплячка — пикто не оскорблял подобными словами.

Тут Федот Иванович опять сделал паузу, поочередно посмотрел на членов правления и остался недоволен. Только что сказанное им, увы, не произвело должного впечатления. Разве что Егор Иванович сочувственно поморгал ему.

— Вчера бухгалтерия составила список. Всего в нем шестьдесят семей. Но большинство тут таких, где мужики шабашничают на стороне, а их жены все же работают в колхозе. Да и у шестидесяти хозяйств отрезать наделы невозможно. А вот у двенадцати семей я предлагаю землю отобрать, чтобы другим неповадно было. По этому вопросу я и собрал правление.

— Вопрос о лишении приусадебных участков правомочно решать только общее собрание, — первым высказался Алексей Федорович.

— Если правление примет такое решение, можно но сомневаться — собрание поддержит его, — ответил Федот Иванович.

Ответить-то он так ответил, по про себя подумал, что ведь этот дотошный отставной майор в сущности прав, и чтобы не лезть на рожон и не обострять спор, предложил более мягкое, компромиссное решение.

— Ладно, сейчас всех касаться не станем, по чтобы и для них, и для других был наглядный поучительный пример — у Розы Поляковой огород отрежем. Вот так. Кто за то, чтобы Поляковой оставить пятнадцать соток, прошу поднять руку.

Сказав это, Федот Иванович сам же первым поднял руку. За ним подняли Егор Иванович с Александром Петровичем, а потом — медленно, неохотно — и Вася Берда нкин.

— Что за спешка? Куда мы торопимся? — запоздало спросил Алексей Федорович. — Я против. Я знаю Розу… да что я — все вы хорошо знаете Розу. Разве это плохая работница? А что в прошлом году она не выполнила минимум — так опять же все мы знаем по какой причине: грудной ребенок на руках, а тут еще и отца разбил паралич. Разве не так, Егор Иванович?

— Так-то оно так, — смущенно заморгал бригадир. — Но один не будет работать, другой не выйдет…

— Ты, Алексей Федорович, хочешь показаться добрым перед людьми, — Федот Иванович поднялся с кресла, оперся о «стол крепко сжатыми кулаками. — Получается так, что ты добрый, а мы все — волки, ты рассуждаешь правильно, а мы — хоть нас и четверо — мы все ошибаемся. Не много ли берешь на себя, не слишком ли умным себя ставишь? Или своей маниловской добротой хочешь авторитет у колхозников завоевать?

— Я, Федот Иванович, достаточно повоевал за Родину, — спокойно ответил бригадир. — А авторитет… надо ли за него вообще воевать-то? Авторитет надо зарабатывать. Как умею, работаю… Ну, да не обо мне речь. Речь у нас поначалу шла вроде бы о лодырях, подрывающих трудовую дисциплину. И против настоящего лодыря я бы вместе с тобой проголосовал, рука бы не дрогнула… Но начали мы разговор о злостных лентяях и шабашниках, а свели — не кажется ли это тебе, да и всем вам, мужики, не очень серьезным? — свели к попавшей в беду женщине… Нельзя так, Федот Иванович, нет такого закона. К тому же и ее самое на заседание не вызвали. Это — нарушение колхозной демократии.

Федот Иванович понимал, что если ввязываться в спор с бригадиром по всем статьям, то он не только не сможет доказать свою правоту, по и будет выглядеть неправым в глазах остальных членов правлении. И чтобы закончить дискуссию, сказал:

— Демократия сейчас нередко идет во вред делу, потому что кое-кто слишком вольно ее понимает, — и уже тоном, не допускающим возражения, добавил: — Решение принято, не будем топтаться на месте… Ты, Егор Иванович, отмерь пятнадцать соток, а остальную землю оставь для приготовления компоста. Распорядись, чтобы на огород Поляковой нынче же начали возить навоз.

— Ладно, — вяло, неопределенно отозвался Егор Иванович. Видно было, что хоть и не очень хочется выполнять это председательское указание, но в то же время и перечить Федоту Ивановичу он не привык.

— И повторяю, Федот Иванович: это неправильное решение, и я с ним не согласен, — продолжал настаивать Алексей Федорович.

Ясно было, что он опять вызывал председателя на разговор, и Федот Иванович, в ответ, опять ушел от него:

— Ну, и оставайся несогласным, если это тебе правится, — уже безо всякого запала, почти мирно проговорил он. — Вольному воля…

— Как секретарь партийной организации, я должен буду поставить в известность райком, — жестко, глядя прямо в глаза председателю, сказал Алексей Федорович.

— Ах, так! — досада и раздражение снова прибойной волной подкатили к сердцу Федота Ивановича. — По-другому сказать, хочешь пожаловаться?

— Как больше нравится, так и говори.

— В колхозе не райком — мы сами хозяева. У них и без того, чтобы копаться на каждом огороде, хватает работы. И я бы на твоем месте, чем кляузничать — подумаешь вопрос политического значения! — занимался своим прямым делом, а людям голову не морочил.

И чтобы Алексей Федорович не успел перебить его, не успел снова заспорить, Федот Иванович сразу же перешел ко второму вопросу.

— Второй вопрос — о трактористе Вальке Ремизове. Совсем разболтался парень. Не слушается, наряды выполняет не как нужно колхозу, а как ему самому захочется. Не знаю, как твое мнение, Вася, а я считаю, Ремизова надо отстранить от работы.

— Вальку? — словно бы не веря своим ушам, переспросил Берданкин. Видно было, что слова председателя не то что удивили, а прямо-таки ошарашили его.

— Да, Вальку, — подтвердил Федот Иванович.

— Но как же так? — все еще не мог попять причины и смысла такой суровой председательской кары бригадир трактористов. — Валька у меня — можно сказать, лучший тракторист. Во время посевной — небось сам видел — работал сутками без сна, без отдыха. И все, что ему поручалось, выпол…

— Слишком много воли ты им дал, — не дав договорить, перебил Берданкина Федот Иванович. — Даже распоряжения председателя и то перестал выполнять.

— Ремизов сегодня работает на плотине — так ему вроде бы и наряд такой еще с вечера был дан, — негромко, ни к кому конкретно не обращаясь, проговорил Алексей Федорович.

Бригадир Егор Иванович с агрономом Масленкиным молчали, словно бы выжидая, чем и как разрешится спор-разговор между председателем и Васей Берданкиным.

Федот Иванович уже и сам понимал, что не очень-то ладно сделал, направив трактор в Розин огород без санкции (в большом ходу сейчас это словечко!) правления. Он и тогда, утром, не был уверен, что делает правильно. Теперь, видя, что его не поддерживают ни Вася, ни Егор Иванович с агрономом, он окончательно понял, что взыгравшее самолюбие толкнуло его на явно опрометчивый шаг, и решил не настаивать на своем предложении.

— Может, тогда так сделаем: с работы снимать не будем, а оштрафуем для острастки на пять рабочих дней?

— Учить уму-разуму, конечно, надо, — согласился Берданкин.

Догадливый Вася хоть пока еще и не знал всей подоплеки дела, но, видать, сообразил, что в чем-то Валька не угодил председателю и, значит, должен понести какое-то наказание.

Не будь здесь зловредного бригадира, Федот Иванович и сам бы все рассказал. Рассказал в уверенности, что поймут его так, как надо. А ну-ка, расскажи, как бульдозер счищал на огороде Поляковых люцерну, при Алексее Федоровиче — что тут поднимется!..

— На этом закончим. Все свободны, а ты, Василий, останься — дело есть.

Первыми ушли из кабинета бригадиры, за ними, так и не проронивший ни одного слова, агроном.

Федот Иванович прошелся по кабинету туда-обратно, постоял у окна, проследив взглядом удаляющихся деревенской улицей бригадиров, а уж потом повернулся к Берданкину.

— Ну, хватит о делах. И так с утра до темной ночи — дела да дела. Ляжешь спать, сон какой начнет сниться — так и во сне с кем-нибудь ругаешься или тебя ругают… Поедем-ка, Вася, на рыбалку. Шуре я уже сказал, и насчет выпить-закусить она расстарается. А поставить сеть позови Александра Петровича, и хватит. Работай осторожнее, для чужого глаза незаметно, а то, знаешь, наговорят семь верст до небес… Агронома с Шурой отвези сейчас же, а за мной приедешь попозже. Шофера не бери — сам баранку неплохо крутишь.

— На «Волге» ехать или на «козле»? — уточнил Вася.

— Запрягай «козла».

Пока они так договаривались, и раз и два тренькнул телефон. Сидевший ближе к нему Берданкин поднял трубку.

— Але, я слушаю. Да, да, колхоз «Слава»… Кто, кто? Прокурор? Федота Ивановича?

Вася прикрыл своей широченной ладонью мембрану:

— Прокурор звонит. Сказать «нет» или…

Федот Иванович скривился, как от зубной боли.

— Что еще ему нужно? — но ругнуться ругнулся, а трубку все же взял.

Разговор, как и следовало ожидать, был не из приятных — это даже Васе и то, наверное, понятно. Да и какие еще могут и быть разговоры с прокурором!

Одной рукой кладя трубку на рычаг, другой Федот Иванович резко стукнул по столу.

— Ябедничать к прокурору поехала, змея… Хорошо! По уж, если так дело пошло… если пошло на принцип — мы еще посмотрим, кто будет смеяться последним. Я проучу тебя, земляную жабу. Огород оттяпаем до самого сарая. Завтра же, Вася, всю землю сдвинешь бульдозером и в смеси с навозом заложим компост. Слышишь?

— Слышу, — отозвался Берданкин и, видимо не имея охоты поддерживать этот разговор, заторопился. — Ну, я пошел, Федот Иванович.

Поднялся и сам Федот Иванович.

Время — обед, а до ухи еще далеко, так что надо сходить в столовую и немного перекусить. Это — первое. Второе — надо побывать на колхозном подворье, заглянуть на склады и на фермы. А еще и ремонтную мастерскую с кузницей не забыть…

Вернулся в правление Федот Иванович только часам к четырем.

К тому времени пришла почта, и он просмотрел полученные бумаги, взялся за газеты.

В первую очередь его, конечно, интересовала сводка в районной газете. Колхоз «Слава» значился в пей по севу на втором месте, и видеть такое было приятно. Радости прибавляло еще и то, что некоторые колхозы успели посеять только половину плановой площади.

В «Славе» же оставались лишь бахчевые культуры да десять гектаров гречихи.

Сводка — это зеркало работы колхозов района. Вчера в райкоме созывалось совещание председателей колхозов. Однако приглашены были на это совещание — и совершенно правильно! — только председатели отстающих с севом колхозов. Федота Ивановича не вызывали. Зачем вызывать, коли дела идут хорошо? По хлебу он рассчитывает опять запять первое место в районе. И расчеты эти не бумажные, не маниловские. Часто ведь как бывает? «Включившись в соцсоревнование… приложим все силы… даем обязательство…» и пошло-поехало. И думают, что, если включились и дали обязательство — значит, урожай будет само-собой высоким, словно бы эти обязательства заместо удобрения в поле вложены и толк от них будет такой же, как от навоза, если не лучше… А в «Славе» за зиму было заготовлено семьсот тонн — это легко сказать: семьсот тонн! — минеральных удобрений, и все они рассеяны над полями с самолета. Не только озимь, по и клевер с люцерной подкормлены азотом. Другие еще не отсеялись, а колхоз «Слава» уже вывозит на поля навоз и компостирует его с фосфоритной мукой… Сейчас колхоз на второй строчке. Просто на второй строчке. Но о результатах говорить пока еще рано. По-настоящему заговорят о «Славе» поздней осенью, когда колхоз и по урожаю, а может, и по сдаче продуктов животноводства выйдет на первое место. Тогда к «Славе» придет… настоящая слава!..

Федот Иванович улыбнулся неожиданному каламбуру, отложил газету и позвонил в районное отделение «Сельхозтехники».

— Мне управляющего… Это ты, Петруша? Не узнал, разбогатеешь… Да, да, Федот Иванович… Когда пришлешь машины? Нужно вывезти и разбросать тринадцать — хорошая цифра: чертова дюжина, ха-ха! — так вот, я говорю, тринадцать тысяч тонн прошлогоднего торфа… Что, что? Известкование? Хорошо, но и план по торфу тоже выполнять надо. В случае чего тебя, друг мой, и за это ругать будут. Так что пока другие спят… Дня через три? Что ж, по рукам… На стерляжью уху не приедешь? Время?.. После смерти оно будет, Петруша. После смерти… Да, да. Ну, бывай здоров. Вот так.

Поднялось, да еще как поднялось, настроение у Федота Ивановича. И мысли пошли — не то, что утром — высокие, значительные, полезные. Для дела полезные.

Исключительно благоприятные условия создало в последние годы государство для колхозов! В прошлом году на поля «Славы» была вывезена известь, и вот уже второй год вывозится торф. И все — бесплатно, за счет государства. В этом году каждый гектар озимых хлебов подкормили торфом. А сколько их этих гектаров. Попробуй вывези столько торфа своими силами!.. Весь торф в районе лишь на территории трех колхозов, в «Славе» в том числе. Это же клад, настоящий клад. Только не зевай, не давай залеживаться этому кладу, вези его на поля, и он обернется хлебным золотом…

Пытались было пристроиться к ихнему торфу соседи, по Федот Иванович их без лишних разговоров отшил. Правда, без разговоров-то дело не обошлось, даже целая стычка с первым секретарем райкома на этой почве вышла, но Федот Иванович тут проявил характер и настоял на своем.

Райкому, видишь ли, пришла идея добытый на территории колхоза «Слава» торф дать соседним отстающим колхозам. Прежний секретарь, зная характер Федота Ивановича, о таком бы и речи не стал заводить. А Валентин Сергеевич завел. Мужик он умный, понимающий, до первого секретаря большую школу прошел. Когда-то работал вторым секретарем, потом выступил в республиканской газете с призывом и пошел председателем колхоза. Колхоз, куда он попал, в двадцати пяти километрах от города, и рабочих рук в нем хоть отбавляй, не то что в Хурабыре. Так что вывести такой колхоз в передовые легче. И Валентин Сергеевич вывел. В том колхозе тоже есть торф, и новый председатель на нем да на навозе и выехал. Год прошел, два, а на третий, за высокий урожай, уже и Золотую Звезду Героя получил. А еще через год вернули его в райком первым секретарем.

Так что калач Валентин Сергеевич тертый, и разговаривать с ним не просто. Его на мякине не проведешь. В райкомовском кабинете не сумел его убедить Федот Иванович. И так, и этак отбояривался, а под конец и последний козырь выкинул: не захотят, мол, не согласятся колхозники. Тогда Валентин Сергеевич вызвался сам приехать на собрание и убедить их. Но и Федот Иванович не лыком шит: я тебя не убедил — так вот и ты их не убедишь! Подговорил он кое-кого из горластых да языкастых выступить против, и дело было сделано: не согласились колхозники отдавать торф чужим артелям. Федот Иванович еще и этакий хитрый ход сделал: сам выступил, и выступил вроде бы за. Но говорил такими мертвыми словами, что все его хорошо поняли. Правда, кажется, раскусил его кривой ход и секретарь райкома, попрекнув после собрания: «Кулаком ты стал, Федот Иванович».

Кулаком стал! И станешь. Добро-то, говорят, входит в одни двери, а чтобы уйти — сто дверей открыты настежь. И разобраться, зря его секретарь райкома попрекнул: вспомнил бы, как сам в председательской шкуре ходил и тоже скопидомничал. Не скопидомничал бы, так и колхоз на ноги поставить не сумел… А еще как-то тем уколол, что вот, мол, я не жалел денег, чтобы учить колхозных ребят в институтах, и теперь колхоз обзавелся не приезжими, а своими специалистами — агрономами, зоотехниками, врачами. Но ведь и Федот Иванович выучил агронома, по шестьдесят рубликов каждый месяц на стипендию отваливал. Врачей же ему готовить резона нет: Хурабыр от города не в двадцати пяти километрах, районная больница под боком…

По коридору прогремели быстрые шаги, дверь рывком отворилась, и на пороге возник оживленный, сияющий как медный таз Вася Берданкин. Тряхнув своей пышной шевелюрой, Вася дурашливо, по-военному отчеканил:

— Все готово, товарищ командир!

— Вольно! — в тон ему ответил Федот Иванович, чувствуя, как веселое возбуждение Васи, которое он всегда испытывал в предвкушении гулянки, передается и ему.

 

6

Бежит, подпрыгивая на рытвинах и ухабах, «газик». Неровная и непрямая дорога вьется полями, обходя овраги, спускаясь в лощины и выхлестывая на взгорья. Местами дорога глубоко процарапана культиваторами, и машину мелко трясет, как если бы шла по сплошному бревенчатому настилу. С мягкой пашни на дорогу вычесаны боронами сухие, неразбившиеся комья, и глядеть издали — будто кто ехал и крупную картошку рассыпал.

Поля обработаны на славу. Сейчас они едут пшеницей, а за ним начинается поле раннего овса с уже проклюнувшимися зелеными шильцами. Овес нынче не больно-то в почете, а председатель любит его и самой хорошей земли не жалеет. Он знает, что, если еще и торфу в ту землю подбросить — все окупится, вымахает овес в рост человека, выкинет свои царские султаны и если не сорок, так тридцать пять центнеров даст наверняка. А ведь зерно зерном, а еще и какой прекрасный корм — овсяная солома! Про полову и говорить нечего, она еще слаще и калорийнее, и для нее в колхозе даже специальный сарай построен.

Кончились поля, впереди открылся необъятный зеленый простор лугов. И в этом зеленом раздолье блестит, сверкает под низким, идущим на закат солнцем, голубая лента Суры. Милая сердцу картина, и чем больше глядишь на нее, тем заманчивей она становится.

На стыке полей и лугов, недалеко от дороги, стоят рядком стога прошлогоднего сена. На макушки стогов положены толстые жерди-грузила: и ветром не снесет, и дождем поменьше мочит. Во многих колхозах сейчас не то что сено — вся солома давно съедена, а «Слава» свой скот может еще хоть полгода кормить, не выпуская на пастбища.

Стога издалека видны, и потянулись к ним на исходе зимы колхозники из других сел и деревень: корма на исходе, а до выгона на весеннюю траву еще далеко. Колхозный фуражир и председатель ревизионной комиссии и по сей день продают сено. Продают, понятное дело, не по летней или осенней цене, а по четыре рублика за пуд. Текут в колхозную кассу денежки. Правда, кое-кому кажется дороговато. Сунулся было соседский председатель, а когда узнал цену за стог — дурно ему сделалось. Чуваши говорят: сосед — это почти родня. Пришлось выручить бедолагу. Денег нет — бери взаймы. Однако, само собой разумеется, делать из своего колхоза кассу взаимопомощи или, того пуще, богадельню резона нет. Взял он сено как-никак лежалое, а заплатит свежим. Ну, и на утруску-перевозку процентов десять накинет. Глядишь, колхоз «Слава» опять будет в выгоде, а не в убытке.

Лугами «газик» побежал прытче, здесь дорога была ровная, укатанная до блеска.

Еще каких-нибудь три-четыре года назад место это только называлось лугом: трава была редкой, жиденькой, как волосы на стариковской голове. Вылезет по весне, вытянется самое большее до колена и жухнуть на корню сохнуть начинает. Глядел, глядел на эту чахлую травку Федот Иванович, думал, думал и надумал распахать луга и шугануть на каждый гектар по тонне минеральных удобрений. А потом засеяли всю площадь урожайной луговой травой: костром безостым, мятликом, луговой овсяницей, белым клевером — словом, разнообразной богатой смесью. За семенами аж в Эстонию ездили, да и там по высокой цепе купили. И если все посчитать — большущие расходы понес колхоз с этими лугами. И были такие, что поговаривали: то трава, мол, сама росла, а теперь будет все та же трава — не хлеб же! — а вон сколько колхозных денег вбухали. Та да не та! И расходы через какой-нибудь год уже обернулись доходом, чистой прибылью.

Теперь весь район, все соседи с зеленой завистью глядят на эти луга, и кое-кто тоже уже начинает подумывать над тем, как сделать урожайными и свои. Но немало и таких, кто завидовать-то завидует, а сам делать ничего не делает. Взять хотя бы того же соседа, что стог взаймы взял. У него тоже есть луга. Но когда Федот Иванович попытался было устыдить его за то, что он ленится пошевелить мозгами, тот ответил: «Так-то оно так, но не просто и осмелиться, тем более что райком на этот счет никаких указаний но давал…» Вот еще какие руководители есть! Не о хозяйственной выгоде думают, а указаний вышестоящих органов ждут. Потеха, да и только.

Теперь у «Славы» свои собственные семена трав. Да и не только для себя, но остается и на продажу. Худо-бедно каждый гектар семенников дает около центнера. Хочешь такой же луг заиметь, хочешь семена купить? Пожалуйста. Полторы тысячи за центнер. Дороговато? Что ж, поищи дешевле… Раньше дураков розгами лупили, сейчас таких вот иждивенцев, таких сонных налимов вроде соседа, ждущего указаний сверху, надо бить рублем! Поумнеть дурак вряд ли поумнеет, но все же ему вперед паука, а колхозу «Слава» доход… Оно, разобраться, его, соседа, и дураком назвать будет неправильно — просто хватки настоящей нет. В председательском дело нужен трезвый расчет. По — не только. Нужна еще и смелость. Пусть и основанная на этом самом расчете, по все же — смелость. (Не зря сосед и признался, что не может осмелиться!) У Федота Ивановича есть и то, и другое, у него есть и железная хватка, и смелый полет мысли…

— Погляжу я, Федот Иванович, — хороши у нас луга! — словно бы читая его мысли, говорит Вася Берданкин. Молчит какое-то время, а потом уже совсем о другом — Нас небось уже заждались.

Федот Иванович не отвечает, но мысли его теперь тоже переходят на другое. Теперь его мысли — о Шуре.

Не отложиться ли ему от своей ворчливой жены и не перейти ли совсем к Шуре? Жена, конечно, побежит в райком, дадут выговор, может, даже строгий и с занесением в учетную карточку. Ну, это ладно, выговор можно и пережить. А что потом? Потом будет жить-поживать. с молодой женой? Но ведь ей-то тридцать, а ему уже сорок девять. И так не молод, а на председательской работе и тем больше раньше сроку состаришься. Состаришься, а она-то еще будет в самом соку. И как знать, может, будет пилить хуже нынешней жены… Нет, тут рассудок терять нельзя, тут тоже должен быть какой-то реальный расчет. Излишняя храбрость может быть только по вред делу. Так что не будем храбриться. Уж, видно, как говаривали в старину, с кем повенчался, с тем и саваном покрылся. Поговорка невеселая, но, видно, в ней есть какая-то мудрость…

— Стерлядь сегодня должна попадаться, — Вася опять про свое. Сидит за баранкой, а сам уже давно весь там, на рыбалке.

— Не загадывай, — на этот раз отзывается Федот Иванович.

Александра Петровича Масленкина они нашли на берегу укромной заводи. Отличное место для рыбалки! Сура тут, обегая небольшой островок, разделяется на два русла. В правобережный рукав, около которого они обосновались, не только пароходики — катера и то не заходят по причине мелководья, так что рыба тут, что называется, непуганая.

С приездом председателя агроном забегал, засуетился, и Федот Иванович опять с неприязнью отметил про себя: ну, что мельтешишь-то? Ты же не мальчик на побегушках, а агроном колхоза. Почтение хочешь мне, как старшему, оказать — что ж, дело хорошее. По надо же все делать в меру. Вон погляди, как Вася держится — любо-дорого, независимо, хоть и понимает, что не меньше от меня зависит… Надо будет как-то поговорить с парнем на эту тему, чтобы людям в глаза не бросалось, чтобы не болтали, что вот, мол, Михатайкин холуя себе в подручные выучил…

Местечко славное, но на большой улов Федот Иванович не рассчитывал: сеть поставили поздновато, и приманку — тоже бы надо было запустить пораньше.

Так оно и вышло. Когда агроном с помощью Васи вытащил сеть, в ней оказались две стерлядки и шесть лещей. Не густо!

— Может, отважимся разок пройти бреднем? — предложил Вася.

Все понимали, и сам Вася в том числе, что предложено это было просто так, для красного словца: вода еще очень холодная, и, чтобы лезть в нее, надо действительно иметь отвагу.

— Па уху хватит, — сказал, как резолюцию наложил, Федот Иванович.

— Эта рыбешка не стоит и того, чтобы из-за нее сеть замочили, — еще хорохорился Вася, но опять же хорохорился больше для виду, потому что первым же начал собирать и укладывать сеть.

Федот Иванович достал из машины газеты и завернул рыбу.

— Зачем жадничать? Мы же не браконьеры, — и, взвешивая на ладони сверток, добавил — И так больше трех кило будет. Хватит!

Сели в машину и тронулись по тропе, которая какое-то время шла берегом реки, а потом юркнула в старый, местами сильно изреженный, лес.

В лесу сначала ехали тележной дорогой, потом просекой в молодых посадках. Тут было еще сыровато, и Вася включил передок. Несмотря на то что на ветровое стекло постоянно навешивались ветки густого орешника, а еще и приходилось ехать не прямо, а зигзагами, Вася ориентировался — не первый раз! — хорошо, и скоро они очутились на небольшой, окруженной со всех сторон кустарником, поляне. Посреди поляны стояли две разлапистые ели, а под их сенью — стол на четырех, врытых в землю, столбиках и вокруг него — тоже на столбиках — лавки. Этот стол Федот Иванович в шутку называл банкетным. За ним он угощал стерляжьей ухой приезжавших в колхоз дорогих гостей и, может, не очень дорогих, но очень нужных ему людей. Вторые здесь бывали, пожалуй, даже почаще. Многолетний опыт подсказывал Федоту Ивановичу, что некоторые дела и делишки можно устроить за таким вот, неказистым на вид, столом куда скорее и вернее, чем за полированным председательским в его кабинете.

Шура уже успела выскрести и вымыть стол и лавки, а на краю поляны разложила костер и повесила над ним котел с водой.

— Ну, рыбаки, где ваша рыба? — весело спрашивает Шура.

— Рыба есть, вот уха когда будет, — подлаживаясь под игривый тон Шуры, отвечает Федот Иванович и подает ей намокший газетный сверток.

Шура ловко подхватывает сверток, вываливает из него рыбу в большую деревянную плошку, затем берет пустое ведро и протягивает его Васе:

— Сходи за водой. Да побыстрей!

— Айн момент, — лихо отвечает Вася.

Васе как-то пришлось побывать в заграничной туристической поездке, и он при случае любит вставлять в разговор некоторые иностранные словечки или говаривать: «И мы Европу повидали!»

Знакомым ходом Вася спускается в ближний овраг. Здесь есть специально вырытый колодец. Колодец неглубок, метра полтора — не больше, но вода в нем чистая и вкусная. Его они с Федотом Ивановичем и Ванькой Козловым вырыли еще в прошлом году. И не просто вырыли — обвели срубом и сделали крышку: и меньше заметно, и осенью листьями и ветками не засоряется. А чтобы в колодец не попадала дождевая или вешняя вода, по обеим сторонам его прокопали желоба. Вынутая земля разровнялась, расплылась, желоба заросли травой, и для стороннего человека колодчик почти незаметен.

Следом же за Васей ушел с поляны и Александр Петрович:

— Пойду дровишек посуше наберу.

Дров и так хватит, дело не в дровах. Просто он знает, что Шура сейчас, не стыдясь его, полезет с нежностями к Федоту Ивановичу, и тот тоже станет с ней заигрывать. Шура-то не стыдится, а ему видеть такое стыдно, неудобно.

Он и вообще чувствует себя на этих попойках стесненно, неловко, неприкаянно. Есть же в году праздники — вот и веселись, ешь, пей вместе со всеми, а зачем в темный лес-то забиваться?! И Федота Ивановича подвыпившего, осовелого видеть неприятно, и домой приедешь — жена недовольна: где был, с кем пил? Что был он с председателем, это можно сказать, но как скажешь, что, кроме него, была и Шура, и какой-то вовсе бы тут никчемушный Ванька Козлов? Солгать? Лгать он с детства не умеет. Хоть и бедно они жили — семеро их было у матери, отца лишились рано — но честностью и правдой никогда не поступались. Так неужто теперь надо учиться хитрить и лгать?

Ему пришли на память прежние лесные застолья. Сидит окосевший Федот Иванович, облапив тоже пьяненькую Шуру, а перед ними Вася дурачится или Ванька Козлов своим тенором звенит — чувашские и русские песни поет. На песни Ванька неистощим. И голос у него не то чтобы выдающийся, но сильный, красивый. Особенно хорошо получается у него «Эх, дороги…», аж за сердце берет. Частенько эту песню и Федот Иванович подпевает. А еще Ванька большой мастак на частушки. И каждый раз они у него новые. А много и таких, которые сам же придумывает. Поглядит на председателя — выдаст частушку — не обидную, но задиристую — про председателя; взглянет на Васю или на него, агронома, — тут же готовы у него припевки и про них. Да, бывает, что не просто задиристые, но и ядовитые: то про тракториста, который спьяну на столб наехал, а бригадир Вася на это сквозь пальцы посмотрел; то про агронома, который молит бога, чтобы дождь пролился, но если, мол, дожди будут идти по заказу — зачем нужен колхозу и агроном? А председатель слушает такие частушки и как ребенок радуется: «Айда Ванюша! Пожги, пожги моих дружков! Так их, так!..»

Да что Ванька, какой с него спрос! Не в Ваньке дело. Ему что на столб лезть, что в таком застолье петь — трудодни все равно идут. Так что, если просят, почему же за столом не посидеть и частушки не попеть… А вот как это сам Федот Иванович не понимает, что и самого себя и Ваньку унижает, заставляя петь на собственную потеху…

Не первый раз уже приходят Александру Петровичу на ум такие невеселые мысли. Потому что в последнее время он все отчетливее начинает сознавать, что и то положение, какое он занимает, а лучше сказать, в какое попал — тоже в чем-то унизительное. Потому что он в колхозе не сам по себе, а при председателе. И положение не сам он занял — Михатайкин ему определил. Да, он обязан колхозу за то, что с его помощью получил высшее образование. Но ведь обязан-то колхозу, колхозникам, а не лично председателю. Получается же — лично ему. Потому и на заседаниях сидит в рот воды набрав, и решать самостоятельно ничего не решает, ждет, что скажет председатель, даже в тех случаях, когда дело касается агротехники. Зачем же тогда он и учился? Мальчиком на побегушках у Михатайкина можно было бы устроиться и без института… Нет, тут надо что-то делать, надо наконец решиться. А то получается, что Ванькина роль председателева артиста, как его зовут в деревне, тебе не нравится, а собственной ролью председателева агронома ты доволен. Не пора ли попытаться стать не председателевым, а колхозным агрономом?!

Как только бригадир трактористов с агрономом ушли с поляны, Шура наклонилась над чистившим рыбу Федотом Ивановичем, пощекотала своими пушистыми кудряшками и вкрадчиво проговорила:

— Жду тебя вечером, Федя. Большого греха не будет, если свою старую чесотку на ночку оставишь одну.

Федот Иванович хмурится. Ему хочется поставить на место уж слишком распоясавшуюся Шуру, хочется сказать: жену не трогай, тебя это не касается… Но он поднимает глаза и видит полные груди, видит белозубое улыбающееся лицо Шуры и забывает о приготовленных словах. На какую-то секунду перед его мысленным взглядом встает сухопарая, вечно чем-то недовольная жена, и после этого мгновенного видения Шура становится еще привлекательнее и желаннее.

— Приду, — тихо роняет он.

Его охватывает желание немедленно сесть за стол, открыть бутылку и выпить. Но не одним же с Шурой это делать.

И когда на поляну, один за другим, возвращаются Вася и агроном, Федот Иванович быстро моет вычищенную рыбу, затем ополаскивает руки и громогласно возглашает:

— Друзья — к столу!.. Пока уха варится, пропустим по единой.

— Давно уже во рту щекотно, Федот Иванович! — с энтузиазмом подхватывает Вася.

Они втроем усаживаются за стол под елью, накрытый белоснежной скатертью. Шура уже поставила туда бутылку «столичной» и всевозможную закуску. Тут и грибы, и колбаса, и тонко нарезанные ломтики сыра. Даже лимон красуется среди всей этой снеди.

Федот Иванович разливает бутылку по трем стаканам.

— Шуру бы тоже надо позвать, — напоминает Александр Петрович.

— Она занята делом, ей нельзя отвлекаться, а то уха может убежать, — полушутя-полусерьезно отвечает Федот Иванович. И, меняя тон, продолжает: — Посевную, можно сказать, мы завершили. И завершили неплохо. Работали, себя не жалели. Вот так…

Федот Иванович чувствует, как его постепенно охватывает светлое, легкое настроение. Ему хочется говорить добрые слова сидящим с ним людям, хочется показать, что он не какой-то самовластный и бессердечный человек — просто его строгое, а подчас и жесткое отношение к подчиненным диктуется интересами дела. Не будешь строгим — не будет успеха в делах, и тебя же люди перестанут уважать. Если бы от одной доброты креп и богател колхоз — как бы все просто было!

— Правление колхоза, нас, сидящих за этим столом, мне хочется сравнить с русской тройкой, — не торопится нынче Федот Иванович поскорее опрокинуть стакан. Ему приятно держать его в руке, приятно предвкушать удовольствие, и он растягивает это предвкушение. — И если, скажем, я — коренной, вы двое — пристяжные. Плохо будут тянуть пристяжные — тяжело придется кореннику. Вы тянули хорошо. По правде сказать — мне нынешняя посевная показалась легкой. Выпьем за тройку, за нашу дружбу!

Они чокаются, и Вася не упускает случая опять показать свою европейскую образованность: он держит стакан двумя пальцами за самое дно.

— Художественно сказано, — говорит Вася и ловко, красиво опрокидывает стакан в свой большой губастый рот. Вздрогнул этак театрально, понюхал кусочек хлеба, а уж потом только потянулся за грибками.

Александр Петрович с плохо скрываемым отвращением выпивает полстакана и тоже начинает закусывать. Он бы и вовсе не пил, да нельзя — надо объяснять, почему не пьешь, а как объяснишь, если ты не сам по себе, а в компании. Зачем тогда было и ехать…

— Наглядно и крепко сказано, — уплетая колбасу, продолжает развивать свою мысль Вася. — А что было бы, если бы мы были похожи на «тройку» из басни Крылова? Тогда бы, шалишь, мы на сегодняшний день и половину не посеяли. А мы, вот именно, настоящая тройка и тянем не в разные стороны, а вперед и только вперед.

Вася заметно хмелел и становился все более словоохотливым.

— Да, если пристяжные плохо тянут, кореннику тяжело. Но как бы мы с тобой, Саша, ни тянули — коренным в упряжке идет все же Федот Иванович. И я предлагаю перед ухой… — обернулся в сторону костра — Шурочка, скоро ли ушицей нас угостишь?

— Уха готова, — откликается Шура. — Несу.

— Так вот, я предлагаю выпить за уху! — несколько неожиданно закончил Вася.

— Что-то закомуристо говоришь, парень, не понять, — добродушно усмехнулся Федот Иванович. — Начал с коренника, а кончил ухой…

Захмелевший бригадир только сейчас соображает, что дал маху и что не будь председатель в таком добром, легком настроении, еще неизвестно, как дело могло бы обернуться. Но, уловив настроение Федота Ивановича — пьяный, пьяный Вася, а все на лету ловит, — он тут же нашелся и как ни в чем не бывало весело поправился:

— А мы и за то, и за другое выпьем, Федот Иванович. И за коренника, и за уху. — А увидев подходящую с дымящимися тарелками Шуру, еще и добавил: — А можно ещо и за третье — за нашу кормилицу-поилицу Шурочку… Ну, и конечно, чтобы она с нами тоже выпила. Дело свое ты сделала. А как говорит народная мудрость: кончил дело — гуляй смело…

Бригадир без умолку балагурил, а Александр Петрович слушал его и думал: наигрыш это, умелое притворство или Васе и в самом деле весело, совесть у него чиста и спокойна? В угоду председателю бригадир веселится или сам по себе окончание сева празднует?..

 

7

С заседания правления Алексей Федорович вышел встревоженным и расстроенным.

Не на шутку встревожило его поведение председателя. Такого еще, кажется, не бывало. Были стычки, споры, но если и не всегда удавалось Алексею Федоровичу доказать свою правоту — Михатайкин, отстаивая свою точку зрения, все же спорил, что-то доказывал в свою очередь. А ведь нынче и спора-то никакого не было. Даже на заседание колхозного правления все это было мало похоже. Так разговаривает с нижестоящими командирами какой-нибудь начальник штаба перед операцией: твоя задача такая, а твоя — такая. И все. Приказ обсуждению не подложит, его надо только выполнять. Но это — армия, в армии по-другому нельзя. В колхозе армейская дисциплина не только не нужна, а, наверное, и вредна…

Да, стычки у Алексея Федоровича с председателем и раньше были. Но ведь чего не случается в работе! Беда в том, что в последнее время они расходятся во мнениях все чаще и чаще. Особенно когда дело касается отношения председателя к людям. Михатайкин, похоже, смотрит на колхозников прежде всего и больше всего, как на рабочую силу, выполняющую хозяйственные планы. Колхозники для него сначала работники, а уж потом — люди. А ведь это опасное для руководителя деление… Где, когда, на каком повороте своей председательской дороги Михатайкин стал таким? Что он не всегда был таким — это Алексей Федорович знает хорошо.

Он его помнит совсем, совсем другим.

Федот Иванович… впрочем, какой там Иванович — просто Федотка поступил в Цивильский сельскохозяйственный техникум в тот год, когда Алексей Федорович оканчивал его. В те довоенные времена нужда ь специалистах была острой, и готовили агрономов за три года. Щуплый парнишка Федот, робевший в новой непривычной для него обстановке, естественно, тянулся к своему старшему земляку. Алексей Федорович, чем только мог, помогал Федоту, а по окончании техникума оставил ему все свои учебники и конспекты.

Недолго пришлось поработать Алексею Федоровичу агрономом: призвали в армию. И вернулся он со службы в чине младшего лейтенанта только в пятидесятом году. Войну провоевал в тяжелой артиллерии, и, может, потому судьба к нему была милостивой: за всю войну имел только два легких ранения. Вернулся Алексей Федорович в родной Хурабыр и сразу же был поставлен председателем колхоза. И вот только когда — через тринадцать лет — встретились бывшие однокашники по сельхозтехникуму. Михатайкин работал тогда главным агрономом райземотдела. После гке того, как младшего лейтенанта запа-са снова призвали на службу, а колхоз в Хурабыре и раз, и два укрупнили — во главе его встал Федот Иванович Михатайкин.

Отношения у них оставались прежние, самые дружеские. Приедет Алексей Федорович в отпуск — если но в тот же день, так на другой — Федот Иванович его обязательно навестит, сам к себе в гости пригласит. И угощение выставит такое, что Алексей Федорович от одного взгляда на стол в смущение приходил: ну, будто Федот Иванович не старого товарища-односельца, а какого-то заморского гостя принимал. И всегда, в любое время года главным украшением стола была царская рыба стерлядь: на закуску шла заливная или копченая, а потом подавалась двойная стерляжья уха. «На Суре жить да стерлядки не отведать? — обычно приговаривал Федот Иванович. — Нет, я на это не согласен»… Ну, угощение угощением, а еще нравились Алексею Федоровичу в его старом товарище этакая крестьянская смекалка, крепкая хватка и твердость характера. Нравилось, что Михатайкин наводит в колхозных делах строгий, почти армейский порядок. Может, тут сказывалось то, что сам Алексей Федорович за долгую службу в армии привык нетерпимо относиться ко всякой расхлябанности. Во всяком случае, твердая председательская рука в те годы была ему по душе, на многие вещи они смотрели одинаково и понимали друг друга хорошо.

По демобилизации мог бы Алексей Федорович осесть в городе, найти какую-нибудь непыльную работенку в подспорье к пенсии и жить да поживать в свое удовольствие. Именно так и делают многие и многие офицеры-запасники. Но все годы службы, во сне и наяву, ему виделись родные' поля, слышалось пение жаворонка в майском небе, августовский шелест спелых хлебов. Стоило закрыть глаза, и перед ним вставали белопенные цветущие яблони, чудился горьковатый, такой близкий сердцу, запах черемухи… Много лет прожил Алексей Федорович вдали от родных мест. Но они от этого не потеряли для него свою притягательную силу, а может, даже стали еще дороже. В его жилах текла кровь земледельца. И он понял, что если поселиться в городе, то никакой жизни в свое удовольствие у него не получится, если самое большое удовольствие, самую высокую радость ему дает родная земля, живая природа, среди которой он вырос.

Приехал майор запаса в родной Хурабыр, купил дом с двором, прожил день-другой, а на третий не усидел дома, не утерпел — взял мотыгу и пошел вместе с соседями в колхозный сад рыхлить землю под яблонями. Увидел его за этой работой Федот Иванович — руками развел: то ли офицер и в самом деле соскучился по земле, то ли хочет показаться односельцам этаким свойским человеком: вот, мол, и чин немалый имею, а не забыл, как мотыгу в руках держать… На другой же день председатель правление собрал и на него Алексея Федоровича пригласил. «Ты ведь в тяжелой артиллерии воевал? Так вот: приходилось ли вам, артиллеристам, стрелять из своих пушек по воробьям? Нет… Так вот, если уж ты окончательно решил работать в колхозе, то при твоем чине-звании, при твоем большом жизненном опыте и армейской закалке ходить с мотыгой — это все равно что стрелять из пушки по воробьям. Так я говорю, мужики? Использовать Алексея Федоровича в качестве рядового работника было бы с нашей стороны… да ну что там говорить — было бы просто-напросто нерасчетливо. Пушка должна стрелять по крупным целям! Ты, Константин Егорович, давно на ферму просишься — мы тебя отпустим, а на твою бригаду Алексея Федоровича и поставим…»

Так стал Алексей Федорович бригадиром.

Теперь он уже не со стороны приглядывался к Федоту Ивановичу, а видел его близко и слышал часто. И по-прежнему Алексею Федоровичу многое нравилось в председателе. У Михатайкина агрономические знания, его многолетний земледельческий опыт удачно сочетались с хозяйственной расчетливостью, с постоянными поисками выгоды колхозу. Умел он свой агрономический опыт, свое рачительное отношение к земле передать и бригадирам, и колхозникам. Как-то Алексей Федорович был свидетелем одного, что ли, показательного урока на свекольном поле. Колхозницы прореживали свеклу. Проработали час или два — пришел председатель. Пришел, посмотрел, как идет дело, и сказал: «Стоп! Так мы по осени без свеклы останемся… Идите все сюда». Встал на рядок Марфы Тимофеевой: «Глядите внимательно!» и — раз! — выдернул целый пучок молодой свеклы. Поставил в освободившееся место свой чесанок, примерил: как раз. После этого — опять долой пучок молодых растений из рядка. Опять измерил расстояние между оставленными ростками своим сапогом. И третий раз так сделал. А потом как припечатал: «Вот так и все делайте!» — «Так ведь жалко! — попыталась было оправдаться Марфа, и остальные колхозницы зашумели в ее поддержку. — И землю пустой обидно оставлять, и свеклу — ведь проросла уже! — выдергивать жалко». — «Пусть глаз сейчас будет голодный, — отрезал председатель, — зато осенью урожай будет богатым… Вырывайте безо всякой жалости!» Все как одна начали выдергивать лишние растения, мерка — председательский чесанок. Жалко выдергивать, да что поделаешь, если такой строгий приказ… А к осени куда и пустая земля подевалась, и каждый свекольный клубень чуть не на полпуда налился. С каждого гектара восемьсот центнеров: рекорд по району, а то и по республике… Может, резковато, а то и грубовато разговаривал колхозный председатель на поле, по урожай — вот он богатый урожай! — словно бы оправдывал председательскую резкость и грубость: не для себя человек старался — для колхоза…

Кто-то оправдывал Михатайкина, а кто-то, особенно молодежь, и нет: ты, мол, с нас требуй что надо, спрашивай, и пусть даже строго — но не грубо. Федот Иванович такую критику или пропускал мимо ушей, или отвечал на нее еще более резко: «Скажите, какие нежности! Да кто ты такой, чтобы я еще и слова для тебя особенные подбирал?! Как сказал, так и сказал. А твое дело — слушать и исполнять…» Ну, а когда человек так считает, когда он уверен, что «ради пользы общему делу» может и обругать своего подчиненного — с течением времени эта уверенность заходит все дальше и дальше. И в последние месяцы в разговорах председателя с колхозниками, особенно с такими, которые в чем-нибудь провинились, уже можно было услышать: «Ты у меня поговоришь, возьму и оштрафую». Другого он грозится выгнать из колхоза, а третьего — посадить на пятнадцать суток.

Алексей Федорович пытался, и не раз, дружески урезонивать не в меру расходившегося председателя. Нередко в таких разговорах он ссылался на армию, где солдат находится в полном и беспрекословном подчинении у командира и командир вроде бы волен с ним делать все, что только ему захочется. Однако же командиры делают то, что надо, а не то, что им хочется, и, отдавая любое приказание, отдают его без крика и ругани, даже выговаривают провинившемуся солдату, тоже не унижая человеческого достоинства. Немного поостыв после очередного разноса какого-нибудь из неугодивших ему работников, председатель соглашался с Алексеем Федоровичем: «Поизносились мои нервишки, Алексей. И сам вижу, что перебарщиваю, а сдержать себя не могу…» Однако же соглашаться-то Федот Иванович соглашался, но этим дело и кончалось. То ли уже не мог себя пересиливать, то ли не хотел, но только опять из председательского кабинета доносилось: «Я тебя выгоню…» или «Я тебя посажу…» Тогда Алексей Федорович прямо уже не в личной беседе, а на партийном собрании заявил, что такое отношение председателя к подчиненным ему по работе людям он считает неправильным и, как коммунист, мириться с этим не будет. С того собрания дружба у них и кончилась. Федот Иванович, похоже, еще сильнее закусил удила — только что закончившееся заседание правления наглядный тому пример. Раньше председатель хоть как-то прислушивался к его замечаниям и советам. Теперь Алексей Федорович для него никакой не друг-советчик, а что-то вроде неудобного препятствия на дороге: обходить не обойдешь и убрать тоже не уберешь. Если бы он был только бригадиром! Из секретарей же партийной организации убрать его он не волен… Словом, узел завязался крепкий и чем дальше, тем затягивается туже.

Выйдя из правления, Алексей Федорович какое-то время постоял у калитки, поглядел в ту, в другую сторону улицы, словно бы решая, куда идти и что делать. Перепалка с председателем выбила его из рабочей колеи, и, чтобы немного успокоиться и собраться с мыслями, Алексей Федорович решил проведать парники.

Май идет сухой, пожалуй, даже жаркий. В апреле нет-нет да и перепадали дожди, но вот уже более двух недель — солнце и солнце.

Ранняя капуста высажена, огурцы тоже взошли, хорошо идет в рост и помидорная рассада. Вот только кто скажет, когда все это начинать высаживать в грунт! Высадить сейчас? А вдруг заморозки ударят — в мае, бывает, что и белые мухи летают. Погодить? А если вот такое солнце будет жарить — земля-то высохнет и самое золотое время будет упущено… Немалый доход дает колхозу огород, но и хлопот-забот с ним много.

В нынешнем году овощной огород увеличен до двенадцати гектаров. Двенадцать гектаров — это очень много. Легче в зерновом поле посеять и убрать триста, чем обиходить эти двенадцать. Одной только воды на полив сколько потребуется…

Вспомнив о воде, Алексей Федорович захотел заодно и посмотреть, как подвигаются дела на строительстве плотины. Набирается ли вода в пруду хоть для первых поливок.

По дороге на плотину Алексею Федоровичу повстречался тот самый Валька Ремизов, о котором шла речь на заседании правления. Похоже, Валька был в изрядном подпитии: шел как-то бесцельно и ступал нетвердо.

— Что у тебя за праздник сегодня, Валентин? — спросил тракториста Алексей Федорович.

— А почему именно праздник? — останавливаясь, философски возгласил Валька. — Что я немного того… ну, скажем точнее — выпил? Так вы, Алексей Федорович, разве не знаете, что пьют не только по праздникам. Еще пьют или с радости, или с горя, или от безделья. Три причины… Не верите? Истинно говорю, хоть кого спросите. И я выпил сразу по двум причинам: с горя и от безделья… Я думаю, что я хорошо вам все объяснил.

— А ты, оказывается, философ.

— Кто-кто? — то ли не расслышал, то ли не понял Валька.

— Философ, — повторил Алексей Федорович, — мудро думающий человек.

— A-а, это тот самый Секкель? — начал вспоминать Валька. — Постой, не Секкель, а Геккель…

— Ты хочешь сказать: Гегель? — подсказал Алексей Федорович.

— Он самый!.. Простите, Алексей Федорович. В армии на политучебе рассказывали, забывать начал. И образование у меня только семь классов. Но, — Валька поднял вверх указательный палец, — но думать — это вы верно подметили — думаю. Каждый тракторист, я вам скажу, — философ. Работаешь, пока трактор исправен, — думаешь а что еще делать?! Поломался трактор, выругаешься, душу отведешь и снова начинаешь думать. Начинаешь думать, как поломку исправить…

До нынешнего дня Алексею Федоровичу как-то не приходилось видеть Вальку пьяным, а уж таким разговорчивым — и тем более. Ты смотри-ка, разошелся, прямо хоть на трибуну…

— Говоришь: от безделья. А сказывали, ты на плотине работаешь?

— Работал полдня, а потом Михатайкин… да, да, сам Михатайкин уволил. Уволил!.. Завтра же беру паспорт и уезжаю в Чебоксары — там трактористы-бульдозеристы — во! — тут Валька шаркнул ребром грязной ладони по своей тоже не очень чистой шее, — во как нужны. А может, на Север к своему другу детства Пете махну… Словом, окончательное решение будет зависеть от того, какой нынче сон увижу… А заранее знаю только то, что в этом году обязательно женюсь и возьму какую-нибудь красавицу с румяными щеками и толстыми губами — чтобы интересней было целоваться…

Слушая пьяную Валькину болтовню, Алексей Федорович начинал понимать, что нынче утром у него с председателем произошел какой-то крупный разговор, после, которого Михатайкин отстранил тракториста от работы, а на заседании правления хотел задним числом утвердить свое самоличное решение. Валька же пока еще не знает, чем кончился разговор о нем на правлении.

— Вот что, Валентин. Решением правления ты оставлен на работе, а только оштрафован на пять рабочих дней. Ты лучше скажи, чем ты не потрафил председателю?

— В-эй, — махнул рукой тракторист, видимо не желая отвечать на вопрос. — Не Михатайкин слушается правления, а оно само слушается Михатайкина… А оштрафовали или не оштрафовали — какая разница, я все равно уеду. Пока, Алексей Федорович, — Валька хотел было на прощание протянуть руку, но заметил, что она в машинном масле, и только поднял ее и, помахивая, пошел вдоль по улице.

«А что, возьмет да и уедет, — провожая взглядом тракториста, подумал Алексей Федорович. — А ведь сам Вася Берданкин говорил, что Валька — один из лучших механизаторов… Эх, Федот, Федот, если только из-за одного того, что кто-то нечаянно наступил тебе на любимую мозоль, задел твое самолюбие, ты будешь выживать из колхоза — с кем ты тогда останешься?!»

Валькин бульдозер, почему-то с плугом на прицепе, стоял на краю овражного склона, а остальные два продолжали наращивать уже достаточно высокую запруду.

Запруда-то высокая, а вот пока не заметно, чтобы перед ней копилась вода. От жаркой погоды, видать, и родники ослабели. И если сегодня-завтра высадить в гряды огурцы и капусту — придется, как и в прошлые годы, возить воду на машинах. Нужен, да еще как нужен, дождь. Однако никаких признаков, предвещающих изменение погоды, пока не видно: и на небе ни облачка, и старые раны молчат…

Пускаясь в обратный путь, Алексей Федорович сквозь нечастые столбы хмельника увидел копошащихся на чьем-то огороде людей. Что они делают? Уж не высаживают ли огуречную или какую другую рассаду, на вёдро глядя? Интересно!..

Нагорная улица, на задах которой возводилась плотина, входит в бригаду Егора Ивановича. Так что приходилось бывать здесь Алексею Федоровичу не часто, и он не смог сразу определить, на чьем именно огороде идет работа. Ну, и то, конечно, сюда надо прибавить, что больше двадцати лет он не жил в деревне и теперь только как бы заново начинает узнавать многих ее жителей, особенно молодежь.

На ближнем конце участка, за огорожей, стоял дед Ундри. Уж кого-кого, а деда-то Ундри Алексей Федорович зпал.

— Добрый день, Андрей Петрович, — поприветствовал он старика. — Сил вам и успеха в работе!

Дед выпрямился, потирая одной рукой натруженную поясницу, а другой втыкая в землю лопату. Лопата угодила на вывороченные толстые корневища люцерны и, как следует не воткнувшись, упала на землю.

— Спасибо, Алексей… Силы-то нам нужны, работы остается еще много, а года наши… Эх, где мои семнадцать лет!.. Да ты заходи, вон там огорожа порушена — в нее и заходи.

Только теперь, приглядевшись, Алексей Федорович заметил, что на огороде идет посадка картошки под лопату: дед Ундри готовит лунки, а женщины кидают в них картошку и засыпают землей.

Ему вспомнилось, как отец тоже сажал на своем огороде картошку вот так же — под лопату. Но двор их был расположен на низинном месте, там всегда было сыро, ж земля высыхала не скоро. Но на Нагорной-то улице какая может быть излишняя влага — на то она и зовется Нагорной? Зачем же дед Ундри сажает под лопату? Или, может, он за этими ясными солнечными днями уже видит, угадывает сырое лето? Ведь старики — народ мудрый, они, бывает, довольно точно угадывают погоду наперед…

Но не успел еще Алексей Федорович что-либо спросить у деда, как тот сам начал разговор. Начал как-то странно, издалека.

— Лексей, ты майор, человек много знающий, разъясни мне, старику, разрешается или не разрешается колхознику держать корову?

— Что за вопрос, конечно же, разрешается, — еще не понимая, куда клонит старик, ответил Алексей Федорович.

— И я говорю эдак же, и радио так говорит, и газеты так пишут. Все говорят: имейте корову… Но ты посмотри, что наделал Михатайкин: люцерну — люцерну, которой как раз и надо кормить ту корову, — он ее испортил трактором. Как это понимать? Нешто радио велит так делать? Или газеты пишут, что так надо поступать?

— Постой, разве это твой огород?

— Коли был бы мой, я бы его и близко не подпустил. Я тридцать шесть лет в колхозе отработал, и до моего участка не только Михатайкин, но и сам прокурор не посмеет прикоснуться. И не потому что земля мне нужна — из-за прынципа! — старик сделал ударение на последнем слове. — А земли мне скоро понадобится три метра, если и того не меньше — росту-то я не богатырского… Розин это огород — вот чей. Над ней измывается Михатайкин. И вот я и хочу тебя спросить: разве для него закона не существует? А если существует — зачем вы ему позволяете бесчинствовать? Ты, Лексей, майор, большой человек, а вдобавок и колхозный партейный секретарь — разъясни мне, старому дураку, растолкуй.

Вот когда Алексею Федоровичу стало все окончательно ясно!

— Эй, старый индюк, увидел человека и рад язык почесать, — донесся с дальнего конца участка не по-старушечьи звонкий голос бабушки Анны, супруги деда Ундри. — Делай свое дело, мало ли народу мимо ходит…

— Давай, Лексей, объясняй, мне, видишь ли, некогда — вон слышал, старуха торопит.

Что мог «объяснить» Алексей Федорович старику?! Он только сказал глухо:

— В нашей стране перед законом все равны — это ты, Андрей Петрович, и сам хорошо знаешь.

— Ну, и на том спасибо, растолковал! — горько усмехнулся старик. — Я ему про Фому, а он… а-а, — не договорив, он безнадежно махнул рукой и направился на дальний конец участка к работавшим там женщинам.

— Андрей Петрович, постой-ка, — окликнул Алексей Федорович старика и, видя, что тот не отзывается, тоже пошел за ним следом.

Среди работавших женщин он узнал хозяйку огорода Розу, ее свекровь Катрук, бабушку Анну, Розину соседку Марию Панкину. Похоже, что Роза по старинному обычаю созвала ниме — помочь, и он на эту горькую помочь как раз и угадал.

Алексей Федорович поздоровался с работницами и, не сразу сообразив, что им сказать, как себя вести, вполусерьез-вполушутку проговорил:

— Ну, что ж, если у вас ниме — давайте и мне лопату.

Но лопаты ему не дали. Женщины обступили его, и ему, по поговорке, пришлось поджариваться на том костре, который он сам же и зажег.

— Да, у нас ниме. А что тому причиной — знаешь?

— Ты — парторг, комиссар, а в одной упряжке с Михатайкиным бегаешь.

— Сделал он тебя бригадиром, а ты и рад и тоже в его сани сел…

А дед Ундри еще и подливал масла в огонь:

— Так, так его, бабы! А то из своих кабинетов они нас плохо стали видеть…

Нет, не лопатой тут надо было работать — головой. И Алексей Федорович, чтобы погасить разгоревшийся разговор, сказал:

— Вот мы что сделаем… Веспа нынче идет сухая, так что под лопату картошку сажать — как бы потом не выгорела… Вы пока сделайте небольшую передышку, а я пошел в свою бригаду, и если не через двадцать минут, так через полчаса… — тут Алексей Федорович по старой армейской привычке взглянул на часы и уточнил: — в шестнадцать ноль-ноль здесь будет конь с плугом. Под плуг и посадите.

— Тогда на пиво вечером приходите, — попросила Роза, и Алексей Федорович увидел, что у нее в глазах стояли слезы.

— Так лопату-то мне не дали, — отшутился он, — не за что меня и пивом угощать…

 

8

Быстро, незаметно проходит время в застолье. Да в лесу и темнеет раньше, чем в поле. Так что когда собрались в обратный путь и стали складывать посуду, то Васе Берданкину пришлось фарами машины осветить поляну.

Незаменимый человек Вася на таких гулянках! Сколько бы ни пришлось ему выпить за столом — свое дело он знает. И еще не было случая, чтобы с какими-то приключениями доставил охмелевшую компанию домой. В любом состоянии, по любой дороге ведет машину аккуратно, спокойно. Говорят, восемьдесят процентов всех дорожных аварий происходят по причине невоздержанности сидящих за рулем. Много ли, мало ли выпьет человек и — всей ступней жмет на акселератор, из тихого и осмотрительного превращается в лихача. У Васи все наоборот: чем больше выпьет, тем тише ведет машину.

Вот и сейчас, пока выбирались из леса, Вася ехал со скоростью черепахи, и ни разу не то чтобы там на дерево — на кустик не наехал. А чтобы не заплутать в ночном лесу — по своему же собственному следу и вел машину. И уж только когда выехал на луг, прибавил газу.

Мелкая и крупная мошкара летит на свет фар, ударяется о ветровое стекло, и — закрой глаза — кажется, что капли редкого дождя бьют но машине. Мошкары особенно много здесь, в пойменных лугах.

Рядом с Васей сидел осоловевший, подремывавший Александр Петрович. А на заднем сиденье расположились Федот Иванович с Шурой.

До чего же нетерпеливая эта Шура! Ну, подождала бы немного, скоро доедут, так нет, обняла председателя за шею, словно боится, что он может выпасть из машины. Мало что обняла, качнет машину — норовит в этот момент к нему тоже качнуться и поцеловать. Эх, Шура, Шура!..

Вася свое водительское зеркальце поставил так, что в нем хорошо видно, что происходит на заднем сиденье. Он и на дорогу глядит, и в зеркальце нет-нет да посмотрит.

Удивляет, если не сказать восхищает Васю смелость, нестыдливость Шуры — все ей трын-трава. И где только набралась она этой смелости?.. Где, уж конечно, не в Хурабыре. Еще молодой девчонкой завербовалась Шура вскоре после окончания школы на стройку и попала не куда-нибудь — в Москву. Приезжала в отпуск — чик, брик, все на ней по самой последней моде… Видно, тогда, в те годы, и набралась она городских замашек. И по сей день одевается почище сельских учительниц. Остались у нее в Москве подруги, нет-нет да посылочки со всякими модными кофточками да туфельками пришлют. Денег у нее хватает. К тому же и председатель балует. А и так скажешь, что такую и побаловать не грех. Шура не чета деревенским девчонкам, которые строят из себя этаких неприступных недотрог. Не понимают, дуры, что молодость и жизнь даются только раз. А Шура понимает и ни в чем себе не отказывает, никаких запретов не признает. Всяко по деревне за глаза о ней те же девки да бабы судачат: и такая она, и сякая. А Шура и ухом не ведет на эти разговоры, плевала она на них, все ей — и все эти бабьи сплетни в том числе — трын-трава…

Опять взглянул Вася в зеркальце. Тьфу ты, чертова баба — опять целуются…

Показались огни Хурабыра.

Не въезжая в деревню, Вася повернул к крайнему Шуриному дому. Агроном быстренько выскочил из машины и скорым шагом — во двор, чтобы открыть ворота.

Вася въезжает, председатель с Шурой вылезают из машины, оглядываются: вроде бы никто не видел, и заходят в дом. Тогда только Вася выводит машину со двора, Александр Петрович закрывает ворота, и они едут дальше.

Вот и дом агронома. Облегченно вздохнул — слава богу, гулянье кончилось! — Александр Петрович выходит из машины. Уже не первый раз замечает Вася: почему-то не доставляют большого удовольствия агроному «рыбалки» вроде нынешней. То ли еще не втянулся, то ли смаку в этом не понимает…

Пассажиры развезены по домам. Теперь можно и в гараж.

Но вот уже и машину поставлена, и ворота гаража закрыты, водителю тоже можно идти домой, а он что-то медлит, что-то не торопится. Сел на лавочку, что тянется вдоль стенки гаража, курит.

Дома уже привыкли, что Вася частенько возвращается лишь в полночь, а то и вовсе перед рассветом. В первое время жена ругалась, устраивала сцены, а потом то ли увидела, что толку от этой ругани мало, то ли посчитала, что переживать поздние возвращения мужа себе же дороже, по только в конце концов махнула рукой: пусть пошляется, перебесится, пусть жирок порастрясет. Уж если пятидесятилетний Федот Иванович, говорят, к чужим похаживает, надо ли строго с молодого-то спрашивать?!

Года три после женитьбы жили они хорошо, согласно, полюбовно. Потом как-то пополз по деревне слушок, будто Вася к одинокой Ларисе начал заворачивать. Было это или не было — кто знает. Но только вскоре Лариса заколотила дом, уехала работать в город, а через год вернулась в деревню уже с мужем. Тогда-то Вася и положил глаз на бухгалтера Шуру. Правда, узнав, что часто ли, редко ли, но бывает в ее доме сам Михатайкин, ходил Вася к Шуре с большой осторожностью. И вот тогда впервые удивила его в Шуре способность держаться с Михатайкиным смело, свободно, будто ничего и не бывало между нею и Васей.

Тоща удивила, а вот нынче — нынче обидела. Вася почувствовал себя даже словно бы оскорбленным той самой способностью Шуры любить сразу двоих.

— Сволочь! — вслух выругался он. — Ей, видно, как суке, любой кобель люб.

Все. Решено! Больше он туда не ходок. Пусть председатель ходит, а его ноги у Шуры больше не будет…

Однако же, приняв это твердое решение, Вася тут же и подумал: а к кому тогда?

Конечно, будь Вася трезвый, он бы, может, и не стал задавать себе такого вопроса, а притушил бы докуренную папиросу да и пошел домой спать. Но Васю как раз только сейчас хмель и разобрал по-настоящему. То он крепился, держал себя, как бы сказать, в мобилизованном состоянии: сидишь за рулем — держи ухо востро! Сейчас Вася полностью демобилизовался, никакие запретительные знаки перед ним уже не маячили, и вот именно теперь ему и захотелось гульнуть, как-то потешить себя.

И тут в его хмельной голове вдруг возникла Роза. Ведь уже скоро год, как Петр уехал, молодая баба, поди, скучает без мужа и, наверное, просто рада будет, если Вася навестит ее. Конечно, будет рада!..

Вася тушит папиросу и решительно поднимается с лавки. Поднимается и… снова садится. Ему приходит на память нынешнее заседание правления, на котором было решено завтра же распахать Розин огород и сдвинуть землю на компост. Он вспоминает, что твердо обещал председателю выполнить это решение.

Стоп! Но ведь вовсе не обязательно ему самому лично этим заниматься. Он пошлет кого-нибудь из трактористов — и вся недолга.

Вася озирается вокруг. Ах, светловата ночка-то! Лунища вон как начищенный медный таз выкатилась из-за Суры, а на небе — ни облачка. Пойдешь по улице — сразу заметят, и еще домой вернуться не успеешь, как слушок по деревне пойдет…

Сначала задами, а потом узкой тропинкой, вьющейся вдоль огородов, Вася шагает на Нагорную.

«Мне бы, дураку, надо еще раньше разуть глаза, — сам себе по дороге выговаривает Вася. — Теплым словом надо бы утешить. А то у Петра в гостях не раз бывал, а о его жене — ну, не дурак ли? Ведь знал, что Петр уехал — даже и думушки в голове не держал. Прямой дурак! Оно не зря говорится, что к чувашу ум приходит с опозданием. Пристал к этой Шуре. А что, если разобраться, эта Шура представляет? Да она и ногтя Розиного не стоит…»

Вот он, Розин дом.

Поднявшись на крыльцо, Вася долго прислушивался. Ни в избе, ни на дворе — никакого шума или шороха: коротка майская ночь, все спят. Вася тихонько постучал согнутым пальцем в наружную дверь. Подождал. Нет, видно, не услышали. Постучал посильнее и подольше.

Открылась избяная дверь, послышались шаги по сеням.

— Кто там? — донесся из-за двери сонный голос Розы.

— Это я, Вася, — ответил он тихим и немного осипшим — то ли от волнения, то ли оттого, что пересохло во рту — голосом.

— Дверь я не запираю, — сказала Роза. Все же подошла еще ближе и сама открыла. — Что-нибудь случилось?

— Да нет… — Вася замялся. — Просто к тебе пришел. Поговорить пришел.

— Дня-то тебе не хватает! — разговаривала Роза не очень-то приветливо. Однако же посторонилась, пропуская Васю в сени. — Коли пришел — так уж заходи.

Сама первой вошла в избу и зажгла лампу.

Разделенная надвое тесовой перегородкой изба тесновата и обстановлена небогато. Два окна выходят на улицу, два — на подворье. Вдоль перегородки стоит детская кроватка, по соседству с ней — шифоньер. Ну, еще стол и четыре стула вокруг него — вот и вся обстановка.

— Свету-то разве нет? — спросил Вася, чтобы как-то начать разговор. — Или пробки перегорели?

— У Михатайкина пробки перегорели — приказал Ваньке Козлову отрезать провода. Сама-то я и не видела, соседи сказали… Вот до чего дожила — пользоваться электричеством и то мне не разрешается…

«Ах, не ко времени Федот Иванович на нее вздрючился», — пожалел Вася, понимая, что такой разговор только отдаляет его от цели. Попробуй после него заговори о своих сердечных намерениях!

— Да-а, — неопределенно протянул Вася. — Да-а… Крутой человек Федот Иванович. Крутоват, что и говорить.

— Землю в огороде распорядился сдвинуть бульдозером, негодяй, — между тем продолжала Роза. — Минимум, видишь ли, не выработала! Будто я по лени, будто лежу на боку жир наращиваю. Ведь прекрасно знает, как я живу.

— Да, трудно тебе, трудновато, — сделав сочувственное лицо, проговорил Вася и постарался перевести разговор с этого — будь он неладен! — Михатайкина: второй раз за нынешний день он ему поперек дороги становится. — Петя-то пишет?

— Пишет, нынче письмо получила. Месяца через два обещается приехать. Небось и тебе тоже написал?

— Нет, Роза, не писал. — И опять Вася за свое: — Трудно тебе без мужика. Трудно…

Как и что дальше говорить, Вася не знает. Хоть и под градусами, а чувствует себя почему-то стесненно. Если бы он у Шуры был — давно бы уже лежал на перине. А тут прямо и ума не приложишь, с какого боку подступиться-то…

— Трудно тебе, Роза, — повторяет Вася и сам на себя пачинает злиться: что ты, как сорока, заладил одно и то же.

— Ничего, мир не без добрых людей. Есть и такие, кто жалеет. Нынче вон картошку посадили. Алексей Федорович коня дал.

— У меня бы надо попросить — трактор бы дал! — хвастливо, с горячностью пообещал Вася. Теперь, когда картошка уже посажена, можно обещать хоть всю тракторную бригаду — не убудется.

Однако же Роза осталась безучастной к горячим Васиным словам. Ей, видно, стало даже холодно, потому что на босые ноги она надела теплые домашние тапочки, стоявшие у детской кровати.

Вася нет-нет да и поглядывал на уличные окна. Занавешены они лишь тонким тюлем, и он, сидящий на стуле посреди избы, надо думать, хорошо виден с дороги. Набравшись храбрости, он передвинул свой стул поближе к Розе. Теперь, наверное, можно переходить и к главному.

— Роза… только ты пойми меня по-хорошему, — начал он тихо и доверительно. — Мы с женой рассорились, и домой идти мне сегодня не хочется. И я тебя хочу попросить: не разрешишь ли переночевать?.. Да что ты испугалась-то, ведь я тебя не съем.

Вот когда Роза поняла — это по ее разом изменившемуся лицу было видно, — зачем к ней в такой поздний час пожаловал бригадир Вася. Поняла, и голосом, от которого теперь уже Васе стало холодно, проговорила:

— Мой дом — не гостиница. А если тебе уж так приспичило — найдешь место у какого-нибудь старика со старухой, а не у одинокой женщины.

— Роза! — умоляюще поднял руки Вася. — Поверь, пальцем не трону.

— А еще что скажешь?

— Роза! — нежнейшим голосом, на какой только он был способен, повторял, как заклинание, Вася.

— Иди-ка, друг ситный, спать и другим тоже дай покой. — Роза решительно поднялась с места.

— Роза! — уже в полной безнадежности, но все же продолжал произносить свое заклинание Вася.

— Хватит. Уходи и уходи!

И опять первая шагнула в сени. Вася сделал последнюю отчаянную попытку — нагнал Розу и обнял своими железными ручищами.

— Роза… милая… — зашептал он, пытаясь своими губами найти ее губы.

Роза вывернулась из его объятий и отвесила такую оплеуху, что у Васи аж искры из глаз посыпались и в ушах зазвенело.

— Ах ты кобель! — возмущенно прохрипела Роза, у у нее даже голос стал хриплым от захлестнувшего ее негодования. — За бухгалтера Шуру меня принимаешь? Это она и с председателем, и с тобой живет — к ней и иди!

Прежде чем Вася успел опомниться и что-либо сообразить, Роза — и откуда только сила у нее взялась? — уже выставила его из сеней и с грохотом захлопнула дверь.

— Ишь таскается! — донеслось из-за двери. — Дома молодая жена — так нет, ему мало…

Вася, приходя в себя, постоял на крыльце, послушал, как закрылась избяная дверь, и только тогда дал волю своим чувствам — гневно скрипнул зубами и громко, выразительно сплюнул.

— Ну, ладно, я тебе покажу! — сквозь зубы сказал он в дверь, будто Роза все еще стояла по ту сторону ее. — Ты еще узнаешь, кто такой Вася Берданкин! Подумаешь, недотрога!.. Завтра же приеду и изничтожу твой огород, тогда и посмотрим, как ты запоешь… Подумаешь, недотрога!..

И, забыв в гневе об осторожности, уже не опасаясь, что его кто-то может увидеть, Вася рванул калитку, затем, закрывая, шваркнул ее наотмашь и прямо улицей зашагал к своему дому.

 

9

Когда Алексей Федорович на заседании правления сказал, что не согласен с председателем, и поставил в известность райком, Михатайкин, назвав это жалобой, ударил его в самое больное место. Никогда Алексей Федорович не жаловался и даже не любил жалобщиков. Он привык говорить правду не за глаза, а прямо в глаза. По собственному опыту ему было известно, что таким людям живется нелегко: увы, не все начальники любят, когда им говорят правду в глаза. Но не менять же ему на старости лет свой характер! Что бы там Михатайкин ни думал, как бы это ни называл, а он будет добиваться правды.

Да и жалоба ли это? Что, председатель его лично обидел? Дело гораздо серьезнее. И райком должен знать обо всем этом. Тем более что первый секретарь — человек в районе новый, до всех тонкостей в каждом колхозе дойти еще не успел. Другие районные работники о крутом Михатайкинском характере достаточно наслышаны — если и не точно такие, то подобные случаи уже были — по что-то не видно, чтобы зарвавшегося председателя пытались поставить на место. Как-никак, а они же его подымали на щит, как опытного, толкового руководителя, они создавали ему славу передовика при подведении годовых итогов. И браться за Михатайкина — значит трогать и самих себя. Дело не очень-то приятное. Может, теперь дожидаются, что возьмется новый секретарь? Но многое ли знает он о Михатайкине? И тогда разговор с ним будет как раз кстати… Только кстати ли? Ведь чем меньше секретарь знает о Михатайкине, тем труднее ему будет поверить, что прославленный не только в районе, но и за его пределами председатель колхоза занимается самоуправством. И тогда и в самом деле не будет ли разговор с секретарем выглядеть в его глазах именно жалобой или того хуже наговором, наветом на Федота Ивановича Михатайкина?

И так, и этак думал, прикидывал Алексей Федорович и не мог прийти к определенному решению. Он понимал, что уж если давать бой Михатайкину, то боевая операция должна быть, по возможности, продуманной во всех деталях.

Может быть, пока воздержаться от поездки в райком, а собрать партийное собрание и на нем обсудить самодурство председателя? Заманчиво. И после собрания идти в райком будет больше оснований: никто не скажет, что он обращается туда минуя свою же партийную организацию, обращается через головы коммунистов. Заманчиво..: Однако если смотреть на вещи трезво, то можно ли надеяться, что на собрании будет дана достойная оценка председательскому самоуправству? Кто ее даст? Он, секретарь партийной организации, выступит, его может поддержать зоотехник Василий Константинович — этот не побоится, дело свое знает и без работы при любой погоде не останется. Еще кто? Еще разве учитель Геннадий Степанович, этот мужик тоже с твердым характером, и терять ему нечего — с председателем они все равно давно не в ладу. Вот и все.

А сколько найдется защитников у председателя? Будешь считать — со счету собьешься. Он сумел создать вокруг себя этакую систему спутников, вращающихся вроде бы и по своим орбитам, но постоянно и чувствительно испытывающих полную свою зависимость от председательского «притяжения». Михатайкина поддержат не только его дружки Вася Берданкин и Александр Петрович, но и многие другие, в том числе и рядовые колхозники. Особенно из тех, что работают плотниками, каменщиками, штукатурами. Колхоз строит много, мастера идут нарасхват, и, чтобы удержать их, Михатайкин установил им «северные», как он сам зовет, нормы. Многие из строителей выгоняют в день десять — пятнадцать, а то и все двадцать рублей. Так неужто они не встанут горой за своего Федота Ивановича? Любые проступки ему простят, перед кем хочешь выбелят, защитят… И вот тогда-то Федот Иванович выслушает его обличительные речи, улыбнется, порадуется, что оставил его в дураках, да на том все дело и кончится…

Так что же, оставить все, как было, и занять выжидательную позицию? Пет. Выжидать тут нечего. Тут надо действовать.

Вспомнились слова деда Ундри: «Ты, Лексей, майор, а вдобавок и колхозный партейный секретарь…» Дед Ундри ждет от него защиты, ждет, чтобы он одернул закусившего удила председателя. И как знать — ждет, наверное, не один дед Ундри… Надо действовать!

Рано утром, распределив колхозников своей бригады по работам, Алексей Федорович повстречал на колхозном подворье Егора Ивановича.

— Ты почему Розе лошади не дал? — прямо, без обиняков спросил он бригадира.

Тот мелко заморгал, потупился и глухо, с натугой, ответил:

— Чтобы потом меня Махатайкин за это место подвесил?

— Он что, не человек, что ли?

— Спрашиваешь, будто сам не знаешь.

— Своих людей ты должен защищать, а ты председателю боишься слово поперек сказать. А еще коммунист.

— Тебе хорошо быть храбрым. Получаешь пенсию, и не малую, а мне до нее, — тут он похлопал по своей кирзовой полевой сумке, с которой никогда не расставался, — сколько еще таких надо износить…

Продолжать разговор дальше было бессмысленно. Образования у Егора Ивановича нет, больших знаний тоже, а уйти на пенсию хочется бригадиром, а не рядовым — пенсия-то будет, больше! — вот за свою бригадирскую сумку обеими руками и держится. Храбрым ему сейчас быть нельзя, храбрым он будет, когда выйдет на пенсию… Эх, Егор Иванович! Никогда ты не будешь храбрым. Ты и в парттю-то, наверное, вступил потому, что считал это выгодным: коммуниста, глядишь, и бригадиром скорее могут поставить, чем беспартийного…

С колхозного, подворья Алексей Федорович направился было в правление, по по дороге передумал и повернул к дому.

Чтобы наверняка застать секретаря райкома, лучше всего бы, конечно, предварительно созвониться: вдруг с утра в колхозы уехал. Но звонить не хотелось. И не только потому, что при телефонном разговоре мог быть Михатайкин. Позвонишь, секретарь начнет расспрашивать что да зачем, а потом скажет, что нынче занят, завтра будет в отъезде. Так что приезжай послезавтра. А откладывать на послезавтра нельзя. Он поедет сегодня, сейчас же. Авось-небось…

Райком размещался в двухэтажном старинном купеческом особняке. И место хорошее, высокое, и все в зелени.

Не часто, но и никак не реже двух-трех раз в месяц, приходилось бывать Алексею Федоровичу в этом доме. То приемные дела, то какой-нибудь семинар, то надо сдать ведомости по уплате членских взносов. Но во время этих приездов встречаться приходилось по большей части с инструкторами райкома или работниками учетного сектора. Так что с новым секретарем он более-менее подробно разговаривал только один раз: когда его утверждали секретарем партийной организации.

Было это прошлой осенью. И тогда, в разговоре, Валентин Сергеевич как бы между прочим спросил: «А как у вас личные отношения с Мнхатайкиным? Говорят, вы большие друзья?» Что он мог ответить на вопрос секретаря райкома?! Если даже и тогда уже не все ему нравилось в поведении председателя колхоза — не будешь вот так с ходу и делиться своими догадками и предположениями. А фактов у него было еще маловато. И он ответил: «Да, мы с ним давно знакомы, и друзья-то, может, не очень близкие, но хорошие товарищи». Валентин Сергеевич как бы объяснил свой вопрос: «Это я к тому, что должность партийного секретаря — особая или, лучше сказать, особо ответственная, и возможны ситуации, когда придется поступаться дружескими отношениями и дружескими чувствами. Совпадают ваши дружеские отношения с партийным отношением к тому или другому делу — хорошо. Но если не совпадают — партийная позиция, партийные отношения должны стоять на нервом месте. Интересы партии должны быть выше личных интересов… Ну, это так, к слову». И трудно было понять: то ли секретарь райкома уже что-то знает о Михатайкином «крутом нраве», то ли говорит все это так, вообще.

Вспоминая этот разговор сейчас, но дороге в приемную первого секретаря, Алексей Федорович подумал, что, если даже это сказано было и вообще, Валентин Сергеевич вюо равно поймет его — должен понять! — правильно.

Дверь приемной открыта настежь. Слышен спокойный, неторопливый голос секретаря приемной, Татьяны Петровны: «Да, да, приходите, — должно быть, отвечает она кому-то по телефону, — Сегодня у него приемный день».

Услышав это, Алексей Федорович улыбнулся: оказывается, и на авось-небось иногда можно надеяться — смотри-ка, как мне повезло…

В приемной, у стола, на котором лежат газеты и журналы, сидели незнакомые ему толстоватый, средних лет мужчина и пожилая, с интеллигентным, умным лицом женщина.

Алексей Федорович поздоровался, мужчина с женщиной ответили ему коротким: «Салам!» — а Татьяна Петровна, положив трубку, вышла из-за стола и, как хорошему знакомому, подала свою полную мягкую руку.

— Садитесь, Алексей Федорович. Отдохните с дороги.

Алексей Федорович взял со стола сатирический журнал «Капкан», начал листать.

— Татьяна Петровна, а может, мне все же лучше к Валентину Сергеевичу? — спросила женщина, похоже учительница.

— Нет никакой необходимости, — мягко ответила Татьяна Петровна. — Школами занимается второй секретарь, Василий Спиридонович. Как говорится, ему и карты в руки. Вот если вопрос такой, что сам он его не решит, я вас пропущу к первому.

Поколебавшись еще секунду, женщина поднялась со стула и открыла дверь второго секретаря.

В приемную, как и везде в райкомах, выходят двери первого и второго секретаря. И сколько ни помнит Алексей Федорович, здесь всегда людно. Район большой, каждый день находятся дела, с которыми идут не к тому, так к другому. А и к третьему секретарю кто приходит — тоже приемную не минует.

Дверь кабинета первого секретаря открылась, и из нее вышел седобородый дед в кирзовых сапогах.

— Спасибо, Татьяна Петровна, — поблагодарил он.

— Не за что, Николай Константинович, — отозвалась секретарша, и к ожидающему толстяку: — Вы уж извините, секретари партийных организаций принимаются вне очереди… Пожалуйста, Алексей Федорович.

Алексей Федорович был несколько смущен таким оборотом дела, но — приглашают — надо идти.

Двери двойные: первая открывается в приемную, вторая — в кабинет. Не рассчитав толчка, Алексей Федорович вместе с распахнувшейся дверью так стремительно вылетел из нее, что сразу же очутился чуть не посредине кабинета. Резко остановился, по укоренившейся армейской привычке, точно так же, как это делал, приходя в кабинет начальника политотдела, подтянулся.

Валентин Сергеевич вышел из-за стола ему навстречу, протянул руку и, как бы давая понять, что оценил его армейскую выправку, с улыбкой приветствовал:

— Здравия желаю! — и усадил в кресло у стола.

У секретаря чуть продолговатое, открытое лицо, удлиняют его, наверное, высокий, с большими залысинами на висках, лоб и зачесанные назад волосы. На лице как-то незаметны ни нос, ни губы, а вот глаза — черные, пристальные — замечаешь сразу. Глаза смотрят на собеседника внимательно, изучающе, и поначалу под этим цепким взглядом секретаря Алексей Федорович чувствовал себя несвободно, стесненно.

— Пришел, как я понимаю, не просто так, не без дела, — сказал Валентин Сергеевич. — Но, если не имеешь ничего против, для начала я кое-что спросил бы у тебя. Как всходы? Как дела с овощами — огурцы в грунт еще не высаживаете? Не подумываете ли о полиэтиленовых теплицах?

Алексей Федорович отвечал по возможности обстоятельно. Особенно насчет теплиц. Он сказал, что Михатайкин не только подумывает о них, но уже и послал завхоза за полиэтиленовой пленкой. Как только достанут, сразу приступят к постройке каркасов. Электрокалориферы уже куплены.

— Я слышал, в Эстонии один колхоз наладил выработку этих пленок из отходов соседнего завода и завел большое тепличное хозяйство, — сказал Валентин Сергеевич. — Может, есть смысл съездить туда, посмотреть, поучиться. Колхоз «Слава» — пригородный, и чем дальше, тем ему все больше и больше придется заниматься овощами.

Ничего не скажешь, дельные вещи говорит секретарь. Да и не удивительно: прежде чем попасть на этот пост, не год и не два проработал председателем колхоза. И не плохо, видать, работал, если Золотую Звезду Героя заслужил. Правда, по скромности Звезду он не носит; во всяком случае, Алексей Федорович пока еще ни разу при Звезде его не видел. Слава бывшему председателю колхоза не вскружила голову. Вот если бы такое звание присвоили Федоту Ивановичу Михатайкину!..

— Ну, а теперь давай выкладывай, с чем пришел, — словно бы читая его мысли, предложил Валентин Сергеевич.

И Алексей Федорович начал рассказывать. Первоначальное стеснение постепенно куда-то ушло. Секретарь райкома слушал его внимательно, не перебивая. Только на лицо его будто медленно наплывала тень, глаза гасли и глядели уже не столько на собеседника, сколько в самого себя.

Алексей Федорович кончил свой рассказ, а секретарь все еще молчал.

— Обсудите вы его на бюро райкома, Валентин Сергеевич. Одерните. Слава явно вскружила ему голову. Никого, кроме самого себя, не слушает. Пропадает человек.

— М-да… — секретарь в раздумье потер свой большой лоб. — М-да… Дела неважные. Райком в его воспитании упустил момент… Момент, понятное дело, не в буквальном смысле слова. За один момент человек из хорошего не делается плохим. Но… но еще когда Михатайкин сделал только самые первые шаги по скользкой дорожке, никто его не подхватил, а лучше бы сказать — не схватил за руку. Вот он и покатился… И уже обращаясь к Алексею Федоровичу: — Я бы предложил так. Сразу на бюро райкома Михатайкина не обсуждать. Тут есть одна тонкость…

— Не обходить партийную организацию колхоза! — понял, куда клонит секретарь, Алексей Федорович.

— Именно! Ну вот, скажут, нас даже и не спросили.

Валентин Сергеевич будто рядом был и подслушал его мысли, когда Алексей Федорович о том же самом думал!

— Но кто выступит против Михатайкина?

— Может, все же найдутся?

— Вряд ли. Да и как формулировать вопрос? Узнают о персональном деле — чего хорошего, подпевалы возьмут да и вообще снимут такую постановку вопроса с повестки Дня.

— А и не надо ставить как персональное дело, — Валентин Сергеевич опять потер лоб, подумал. — Вот как сделайте. Вы просто заслушайте его отчет о том, как он выполняет Устав партии. Да, да, отчет. И я на этот отчет приеду… Сам-то как, наберешься мужества против своего старинного дружка-товарища выступить?

— Я выступлю, — твердо сказал Алексеи Федорович.

— Вот и хорошо. Нас уже двое… Как в той крестьянской побасенке: лошадь отдадим, а кнут оставим, — Валентин Сергеевич довольно рассмеялся.

— Захочет ли он отчитываться. Скажет, парторганизация вместо того чтобы укреплять мой авторитет, делает под него подкоп.

— Пусть говорит, что хочет. А отказаться не имеет права… Устав коммуниста ко многому обязывает. Мало хорошо справляться со своей работой. А как ты — особенно если работа у тебя не рядовая, а руководящая — как ты относишься к людям? Каков ты в семье, в быту? Может, и придется ему перед коммунистами покраснеть да попотеть.

— Не просто его заставить покраснеть, — усомнился Алексей Федорович. — Не тот человек.

— Ну, а уж если коммунисты не дадут его действиям объективной, нелицеприятной оценки — пригласим сюда.

— Это будет вернее.

— Видишь ли, Алексей Федорович, тут важен воспитательный момент… опять момент, — секретарь райкома коротко улыбнулся. — Надо напомнить, что в партии дисциплина одна как для рядового, так и для руководителя. Это — первое. А второе… — секретарь сделал паузу. — Я не думаю, что Михатайкин — конченый человек. Председательский талант у него как был, так при нем и остается. И он еще больших дел может наворочать, котелок у него варит… Я бы так сказал: крылья подрезать ему не будем, а клюв — клюв укоротим… Ну, а дальше — дальше что загадывать? — поживем, увидим.

Посчитав разговор оконченным, Алексеи Федорович поднялся.

— Когда созвать собрание?

— Не тяните. Чем скорее, тем лучше. Ставьте меня в известность, и, как договорились, я приеду.

— Хорошо.

— До свидания, Алексей Федорович! Правильно сделал, что пришел, — Валентин Сергеевич проводил его до двери, еще раз попрощался: — До скорого свидания. И — выше голову!..

— Есть выше голову! — шутливо отчеканил он, берясь за дверную ручку.

 

10

Васю Берданкина разбудил телефонный звонок.

Он рывком откинул одеяло, вскочил и, еще плохо соображая, что и к чему, а лишь чувствуя вс всем теле свинцовую тяжесть, подошел к телефону.

— Але!.. Да, я, Федот Иванович. Салам!.. Да, только встаю. Башка гудит… Что-что? Валька на работу не вышел?.. Нет, я его еще не видел… Поляковой? Я сам все, что надо, сделаю, сам сяду на трактор… Нет, не забыл. Самочувствие-то как, Федот Иванович? Ну, и крепки же вы, как я погляжу! А у меня голова шумит, как осенний лес… Ладно, ладно, все будет сделано.

Положив трубку, Вася, не мешкая, спрыгнул в подполье, нацедил в первую попавшуюся под руку плошку пива и выпил. Все сразу же словно бы пришло в равновесие, тяжесть из головы начала уходить, рассасываться. А после умывания даже аппетит появился. Добрый признак! Значит, все встает на свои места… Правда, аппетит-то появился, да завтрака никто ему не приготовил. Вася знает: вернулся поздно — наутро завтрака не жди. Жена ребятишек отводит к своей матери, а сама уходит на работу. Васю нарочно не будит: авось продрыхнет, а на работе какая-нибудь неполадка случится, хватятся бригадира, а он спит с похмелья — глядишь, и снимут с бригадиров, и заживет она спокойно… Глупое, конечно, рассуждение, да что с нее взять: баба! Ей, видишь ли, хочется, чтобы по шерстке гладили. Но если мужчина живет под башмаком жены — какой он мужчина — он и есть подбашмачник… Пусть себе душу тешит: пусть не будит и завтрака не готовит — перебьемся. А подвернется случай выпить — опять выпьем, ноги занесут на чужой двор — зайдем. Если не пить да жизни не радоваться — зачем и жить-то на земле, спрашивается…

Вася взглянул на часы: скоро девять. Ого-го! Сладко же спалось! И другой бы на месте председателя хорошую взбучку дал. А Федот Иванович понимает. Он знает, что Вася свое нагонит и где нужно не подведет. На Васю можно положиться… Вот сейчас сядет сам на трактор и сделает так, как велит председатель. А заодно — заодно и отомстит этой гордой недотроге. Подумаешь, семнадцатилетняя барышня! А подумала бы: баба ты — баба и есть, хоть жмись, хоть не жмись — девкой опять все равно не станешь. И ничего бы не случилось, и тебя бы не убыло… Своего коротыша Петьку ждешь? Это еще вопрос, приедет он к тебе или нет, а вот сама передо мной еще на колени встанешь. Как начну кромсать твой огород — по-другому запоешь…

Вася вышел из дому и прямым ходом направился к трактору, который Валька оставил на плотине.

Было еще очень рано, еще только-только поднялось солнце, как дед Ундри пришел к Розе.

— Ты, дочка, на всякий случай ко всему будь готова. Михатайкин не любит слов на ветер бросать и так просто вряд ли тебя оставит. Чует мое сердце: пришлет нынче трактор, поставит на своем.

— Так что я еще могу поделать? — развела Роза руками. — Нет у меня больше никаких сил.

— А ты вот что сделай. Ворота, что ведут в огород, запри на замок, а сама уйди из дому. Ограду они не посмеют ломать. А сломают — подашь в суд.

Дед Ундри ушел и вскоре же вернулся со старым, изрядно поржавевшим замком.

— Бери ребенка и иди к нам. А я послежу, посторожу. Поглядим, как дела будут разворачиваться.

Он запер ворота на замок, затем не спеша поправил, где надо, огорожу, прочистил канавку за сараем и, только сделав все эти дела, зашагал домой.

— А может, зря я ее взбулгачил? — рассуждал сам с собой но дороге дед Ундри. — Может, Михатайкин напустил страху да тем и удовольствуется? Тем более что он знает, что ходила Роза к прокурору, и какой ему резон из-за какого-то никому не нужного огородишки с прокурором отношения портить?!

Рассуждения эти прервал надвинувшийся со стороны хмельника мощный рев трактора. Дед Ундри остановился, минуту постоял в нерешительности, затем повернул обратно.

Он успел как раз ко времени.

Доехав до Розиного огорода, Вася Берданкин остановил трактор, спрыгнул с него и подошел к воротам.

— Что ты тут потерял, добрый молодец? — мирно, почти ласково спросил дед Ундри.

Из-за шума трактора Вася, должно быть, не услышал его слов. Как ни в чем не бывало бригадир дернул ворота. Те подпрыгнули, но остались на своем месте. Вася дернул еще раз посильнее, но с тем же результатом. И только тогда увидел, что изнутри они заперты на огромный замок.

Дед смотрел за всеми действиями бригадира с нескрываемым интересом и столь же явным удовольствием. Улыбка так густо собрала морщины у глаз, что их стало почти не видно — одни узенькие щелочки остались. И тонкогубый стариковский рот тоже растянулся в улыбке, обнажив уцелевшие четыре — два верхних да два нижних — передних зуба.

— Где Роза? — обернулся Вася к деду Ундри.

Старик выразительно показал пальцами на свои уши и покачал головой: не слышу. Тогда Вася подошел к деду Ундри поближе и заорал прямо на ухо:

— Где Роза?

— Я не слышу, — невозмутимо ответил тот. — Останови свой трактор.

Хочешь не хочешь, пришлось Васе бежать к трактору.

— Где Роза? — заглушив мотор, спросил он в третий раз.

— Не понимаю.

— Что тут понимать-то? — теряя терпение, взъярился бригадир. — Где Роза?

— Не понимаю, зачем меня-то об этом спрашиваешь? — все так же ровно, спокойно ответил дед Ундри. — Я ее не сторожу.

— Иди позови. Пусть откроет ворота.

— Коли надо, позови сам.

Вася в сердцах сплюнул, затем — а что делать? — перепрыгнул через огорожу и пошел вверх по тропе.

«Вчера ночью и то везде было открыто, а нынче днем все на запоре, — недоумевал Вася. — Вот тебе на́ — и избяная дверь на замке. Разве на работу ушла?..»

Васю все больше разбирала злость. Что ж, так он и будет ходить вокруг да около? Черта с два. Возьмет, разломает одно звено огорожи, да и вся недолга.

— Ну, что, хозяйка дома? — осведомился дед Ундри, когда Вася вернулся.

— Дома, — соврал он.

Перебравшись на другую сторону огорожи, Вася один кол покачал, другой… Нет, крепко стоят. Не зря Петька старался, когда после женитьбы заново перебирал огорожу л ставил на место сгнивших столбов свежие, дубовые. Крепко стоят, будь они неладны!..

— Постой-ка, хулиган. Зачем огорожу ломаешь, — тут как тут оказался дед Ундри и вцепился в рукав Васиного пиджака. — Зачем, говорю, ломаешь?

— Твое какое дело? — огрызнулся Вася. — То почему меня спрашиваешь, знать ничего не знаю, то пристал, будто я в твой огород лезу… Отойди отсюда, старая обезьяна!

— Я — обезьяна? — старик еще крепче вцепился в рукав бригадира. — Это ты меня? Меня оскорблять?

Со злостью рванул Вася свой рукав из цепких клешней старика, так рванул — аж распоролся шов у плеча. А дед Ундри, будто это не у бригадира, а у него самого треснул по шву рукав, вдруг заорал:

— Разбой! Разбой! Разбой! Васька убивает… Разбой!

— Ты что? — сбитый с панталыку, удивленно спросил бригадир. — Белены объелся? Чего орешь? Кто тебя, старого о хрена, убивает? Кому ты нужен?

— Разбой! Разбой! — как испорченная пластинка, одно и то же верещал старик.

В широко раззявленном рту деда Ундри Васе видны не только передние четыре зуба, но и корешки остальных. И мохнатые брови старика, и даже выглядывающие из шей седые волосы — все, решительно все, напряглось и кричит «разбой!».

— Перестань, говорю! Замолчи, старая обезьяна!

Вася чувствует, как у него влажнеет рубаха на спине и выступает на лбу испарина. Он хочет и не может придумать, как отделаться от свихнувшегося старика, который все еще продолжает орать:

— Разбо-ой!

Вася пробует схватить деда Ундри за шиворот и потрясти авось образумится, авось шарики в его дряхлой голове встанут на свои места. Куда там! Старик завопил еще громче.

На крик деда Ундри прибегает Роза, сбегаются соседи.

Вася в замешательстве и бессильной злобе оттолкнул деда Ундри в сторону. Толкнул легонько, чуть-чуть. Но старик будто только этого ждал — повалился на землю (Васе показалось, что повалился прямо-таки с удовольствием) и заорал пуще прежнего. А когда подбежали люди и подняли деда Ундри, он, еще разок-другой крикнув свой «разбой», начал оживленно рассказывать:

— Видели, Берданкин хотел убить!.. Ну, Васюк, теперь я тебя не прощу. Под суд загремишь, и тюрьме насидишься… Избил, как есть, всего измочалил. И все по животу, по животу — чтобы синяков не оставалось… Видели?

— Видели, — подтвердил кое-кто из соседей. — Видели, как ты с копыт долой…

— Еще бы немного, и богу душу отдал, — все больше вдохновляясь, продолжал свое дед Ундри.

— Не ври хоть, старая обезьяна! — еще раз обругал старика вконец растерявшийся Вася.

Так ничего больше и не придумав, он только то и сделал, что еще раз смачно плюнул и полез в кабину трактора.

Когда Вася подробно рассказал председателю о случившемся, тот внимательно выслушал его, а под конец не выдержал, расхохотался.

— Значит, ты его и пальцем не тронул, а он тебе рукав разодрал и он же орет «разбой!»?.. А эта лентяйка, говоришь, на замок закрыла?

— На замок. Огорожу я мог бы свалить и трактором. Да и свалил бы, если бы не эта старая обезьяна… Вы же знаете, Федот Иванович, еще не было случая, чтобы я не выполнил вашего поручения.

— Не надо, Вася, — перестав смеяться, уже другим тоном сказал председатель, — Хватит того, что постращали. А осенью мы все равно выроем ее картошку, как незаконно посаженную…

Васе было не совсем понятно, почему вдруг смягчился к Розе председатель. Бригадир не знал, что, пока он воевал с дедом Ундри, председателю звонил секретарь райкома. Звонил как раз насчет огорода Розы Поляковой…

Дед Ундри выждал, когда Берданкин развернул свой трактор и, несолоно хлебавши, укатил восвояси, а уж потом только, к немалому удивлению собравшихся, начал громко хохотать, схватившись за живот. За тот самый, по которому его якобы «мочалил» бессовестный Васька.

Но, видно, здорово старик успел войти в роль измочаленного, если отсмеявшись, вернул разговор на прежний круг.

— Нет, я этого так не оставлю. По судам затаскаю. Будете свидетелями, люд трудовой?

— Хватит со своим судом, — попыталась урезонить не в меру расходившегося старика Роза. — Только людей насмешишь.

— Ты не вмешивайся в мои дела, — не сдавался дед Ундри. — Отдам под суд, как пить дашь, отдам. Одним дружком у Михатайкина будет меньше.

— Одного потеряет, другого найдет, — отозвалась старуха Пурхилиха.

— В подхалимах да подпевалах недостатка никогда не бывает, — поддержал разговор еще кто-то.

И пошло-поехало: Михатайкин и такой, Михатайкин и этакий. Неизвестно, как долго бы продолжалось промывание председателевых косточек, не появись на улице бригадир Ягур Иванович.

Еще не остывший после стычки с Васей Берданкиным, еще чувствуя себя смелым и храбрым, дед Ундри с места в карьер напустился на бригадира:

— Трус ты, Ягур Иванович! Самый настоящий трус. Алексей Федорович не побоялся Михатайкина, дал лошадь. А ты раб, как есть раб.

— Чей?

— Михатайкина, конечно.

— Уж больно ты сердит на всех, дед Ундри. И тот плох, а этот еще хуже, — миролюбиво, не желая влезать в спор, проговорил бригадир.

— Правда глаза колет, — не унимался распалившийся старик.

— Какая правда? О чем ты говоришь? Кого ты хаешь? Председателя?

— А по тебе бы его надо не ругать, а хвалить?

— Ты помнишь свою старую избенку? Так вот, не будь Михатайкина, так бы в ней и по сей день жил. Разве он мало помогает колхозникам? Разве не он достает им и кирпич и шифер? А заработки возьми, — постепенно разгораясь, бригадир говорил все горячее. — Разве малы наши заработки?

— Что верно, то верно, — согласилась Пурхилиха.

Деду Ундри хочется одернуть старуху. Она же как была трусихой перед начальством, так и осталась. Для нее бригадир — что уж говорить о председателе! — и то если не бог, так царь. Ни в чем перечить не смеет… Деда Пурхиля чертова баба раньше времени в гроб вогнала: все пилила да пилила, как ржавая пила. Сама дрыхла на перине, а Пурхиль и корову за нее доил, и завтрак варил. Недаром вон как разжирела — туфли без шнурков носит, нагнуться да завязать шнурки уже не может! Позор! Это в городах, от безделья, поразвелось много толстых баб — ладно, а чтобы в деревне такой стельной коровой ходить — куда это годится?!

Кипит от возмущения и негодования на толстую старуху дед Ундри. Однако же высказать все, что думает, не торопится: как там ни что, а Пурхилиха — его соседка, старая же крестьянская мудрость учит, что ссориться с соседями — последнее дело, соседей, говорят, надо почитать не меньше, а может, даже больше родни.

А осмелевший от поддержки Пурхилихи бригадир между тем продолжал:

— Ты, дед Ундри, старше меня и, хоть обозвал меня всякими словами, я на тебя не могу обижаться… А теперь скажи: тебе известно, какой наряд Михатайкина я не выполнил? Неизвестно. А он велел оставить Розе пятнадцать соток, а на остальную землю вывезти навое и сделать компост. А что значит компост — ты знаешь: бульдозер сдерет весь плодородный слой, и если Розе потом и вернут участок — толку от него будет мало. Ты слышишь меня, мучи?

Дед Ундри прекрасно слышит бригадира, но, что сказать на его слова, пока еще не знает. А если и вправду Ягур Иванович пожалел Розу?

— Ты думаешь, мне Розу не жалко? — словно бы подслушивая его мысли, спросил бригадир. — Думаешь, ты один жалелыцик? Или, может, я Розу хуже тебя знаю?.. Зря, мучи, зря обижаешься на меня.

С последними словами бригадир круто, резко поворачивается и уходит своей дорогой.

Тихому, бесхарактерному Ягуру Ивановичу понравилось, что он вот так резко оборвал разговор и тем самым как бы показал, что и у него, черт подери, все же есть характер. Пусть об этом знают и петушистый старик Ундри, к его языкастые соседки и соседи!

Но прошел бригадир десять, двадцать шагов, и полезли в голову совсем другие мысли. Хоть он и сказал сейчас, что жалеет Розу, а ведь разобраться, не первым ли и заварил всю эту кашу? Не включи он Розу в тот злополучный список невыполнивших минимум, как знать, может, Михатайкин бы и не вспомнил про нее… Зачем он вписал Розу в список, кто его за руку тянул? Или старое чувство зависти и, что ли, рабочей ревности в нем шевельнулось в ту минуту?.. Когда Роза была у него в помощниках, и Михатайкин к месту и не к месту хвалил Розу, а его частенько обзывал Теленковым, Ягур Иванович побаивался, как бы помощник со временем не занял его место. Да и не разукрупнись комплексные бригады, может, так оно бы и получилось. Вполне могло бы так получиться… Вот с тех пор и осталось у Ягура Ивановича не очень-то доброе чувство зависти к легкой на руку и, как ему казалось, удачливой Розе.

Оно, конечно, если уж говорить откровенно, не надо бы давать волю тому недоброму чувству. Но и кто зпал, что дело примет такой крутой оборот?.. А с компостом он не будет торопиться. Как бы в дураках не остаться. Алексей Федорович вон как взъерепенился, чего хорошего, еще привезет секретаря райкома, начнут разбирать и его же, бригадира, в первую очередь и обвинят. Ягуру Ивановичу уже не раз приходилось убеждаться, что начальники почему-то всегда оказываются правыми, даже если и проштрафятся, а вот бригадиру или трактористу оправдаться бывает куда труднее… Компост — дело хорошее. Но что, кроме Розиного огорода, и земли нет? Да вон рядом с хмельником же небось с полгектара пустует. Пусть Вася Берданкин тот пустырь распашет, а он туда торф с навозом и повезет…

После ухода бригадира женщины еще немного посудачили, а потом тоже начали расходиться по своим домам, по своим делам. Наказав Розе в таком-то случае делать то-то, а в таком — то-то, пошел домой и дед Ундри.

Он тоже шел довольный собой, гордый, почти счастливый. Ловко же он обвел вокруг пальца, а потом и вовсе оставил в дураках этого не в меру зазнавшегося в последнее время михатайкинского прихвостня Васю Берданкина! Будет знать, будет теперь долго помнить деда Ундри, молокосос!.. И Ягура Ивановича тоже он отчитал что надо. Не за глаза, не втихомолку, а при всем честном народе. Пусть тоже знает деда Ундри и пусть не стелется перед Михатайкиным, как трава под ветром!..

Вот только одно нехорошо получилось: когда бригадир начал выгораживать Михатайкина, дед не нашелся что ответить бригадиру. В чем тут дело? Или на ум сразу ничего не пришло, или… или, может, бригадир, если уж и не во всем, но в чем-то все же прав? Тут, пожалуй, не мешает и подумать.

Пыльной бурей налетели не только на Розу, но и на деда Ундри события последних дней. И вышло так, что все, что было до этого, всю прежнюю жизнь тем пыльным облаком на время словно бы закрыло. А вот теперь буря вроде бы пронеслась, облако начало оседать, и если из нынешнего дня оглянуться во вчерашний, кое-что видится уже по-другому. И тот же Федот Иванович Михатайкин видится не только в одну черную краску вымазанным…

С огорода, которым дед Ундри подходил к дому, хорошо видна была среди зелени ветел белая шиферная крыша избы и двора. И деду вспомнился разговор с председателем колхоза не пятилетней ли — да, пятилетней! — давности об этой самой крыше.

— Не пришло ли время, Андрей Петрович, солому с крыши сбросить? — опросил его тогда Михатайкин. — А то весь вид деревни портит. А заодно не мешало бы, пожалуй, и подгнившие венцы новыми заменить…

Строилась изба в первые послевоенные годы, строилась кое-как и кое из чего — откуда тогда было взять хорошего материала. А на крышу его и вовсе не хватило, пришлось соломой крыть. И уж давненько и сам дед Ундри подумывал, как бы сгнившую солому на избе заменить тесом, а еще лучше шифером или железом, да все управка не брала. Если какие деньги в дому и заводились, они шли на детей. Две дочери у деда Ундри, и обеих хотелось выучить, и, значит, постоянно им надо было помогать. Вот солома и догнивала свой век над избой. Так дед Ундри и ответил председателю.

— Плохо ли бы солому настоящей крышей заменить, да только где ее возьмешь, да и денег она немалых стоит.

— А мы тут на правлении покумекали и за добросовестную твою работу в колхозе решили бесплатно и лесу на подгнившие венцы, и шиферу на крышу отпустить. Вот так.

Как и нынче Ягуру Ивановичу, так и тогда председателю долго ничего не мог сказать дед Ундри. До самого сердца тронули его слова Федота Ивановича. И не только тут дело в бревнах да шифере было — честь, которая ему была колхозом оказана, честь больше всего ему сердце порадовала. Значит, не зря он жизнь прожил, не зря и в войну, и в тяжелейшие послевоенные годы своим потом землю поливал и нередко за свою работу ничего не стоящие «палочки» получал. Значит, оценили его честную, добросовестную работу!

Точно так же, то ли два, то ли три года спустя, заменил дед Ундри соломенную крышу на шиферную и над двором. И после этого во всем Хурабыре не осталось ни одной — ни единой! — соломенной крыши. Вот тут и не похвали Михатайкина! Не просто ему, деду Ундри, еще кому-то да еще кому-то доброе дело сделал — всю деревню заново перестроил да под белые крыши подвел! Понятное дело, люди за свои деньги строились, если не считать, вроде него, стариков-пенсионеров. Но ведь деньги деньгами, а сунься того же леса или шифера достать — и за хорошие деньги не достанешь. Михатайкин достает! И для колхоза достает, и для колхозников.

Да, характером председатель крутоват. Особенно строг он к тем, кто в колхозе только числится, а норовит все больше по шабашкам работать, длинные рубли сшибать. К честным же работникам Михатайкин относится по-хорошему, с уважением. Если, конечно, как говаривали в старину, шлея под хвост не попадет, как с той же Розой вышло.

Опять мысли деда Ундри вернулись к Розе. Непонятно ему, то ли причиной председательской злости оказался его дурной характер, то ли в его глазах Розу кто-то оговорил, оклеветал. Ну, ладно ему, старику, не все тут понятно. Но председатель-то должен же попять, что ни в чем перед ним эта молодая бабенка не виновата! Обязательно ему надо это понять. Надо не только для Розы, но и для себя самого. А то если нынче одного работника ни за что ни про что обругает, завтра на другого зря ополчится — какой же тогда он председатель будет? И на чем, на ком колхозу и рабочей дисциплине тогда держаться? На страхе божием? Но ведь это раньше в бога верили, а нынче кто верит…

 

11

— Салам, дедок!

Задумавшийся дед Ундри даже вздрогнул от неожиданности. И еще не повернув головы, по одному только голосу узнал: Ванька Козлов.

— Здорово живешь, парень. Присаживайся, отдохни.

Они стояли у дома Ундри. Между двумя ветлами была вбита и поставлена на два столбика доска. На эту лавочку дед Ундри и приглашал Ваньку.

— Что ж, можно и присесть, — сам себе милостиво разрешил электромонтер и красивым — Ванька все делал красиво — заученным жестом сбросил на землю с широкого брезентового ремня железные цепи.

Помолчали. Да и о чем говорить деду Ундри с человеком, у которого поднялась рука отрезать проводку у беззащитной женщины!

— Фу, жарче, чем летом, — сказал Ванька. Сказал просто так, чтобы не молчать.

— Да, припекает, — в тон ему ответил старик.

Ванька сдернул с головы голубой берет, рассыпал по лбу и по вискам свои русые кудри.

— Васлея Берданкина не видел? Со вчерашнего дня ищу. Не иначе где-то в гостях сидит и меня поминает — в горле с самого утра першит. — Ванька облизал пересохшие губы.

— Видел твоего Ваську утром, — бесстрастно сказал дед Ундри.

— Где видел? — оживился монтер.

— А вон там, где пруд прудят.

— Мерси, — поблагодарил галантный Ванька и потянулся за своими цепями.

— Сядь, не суетись, его там уже и след простыл, — остановил монтера дед Ундри и неожиданно для самого себя приврал: — Вдребезину пьяного домой увели.

— Не зря же у меня горло пересохло, — Ванька с минуту стоял в растерянности, не зная, что предпринять, куда идти.

А дед Ундри за эту минуту успел кое о чем подумать, и у него созрел не менее хитроумный, пожалуй, чем в стычке с Берданкиным, план. Дед подумал, что если уж он бригадира Васю оставил в дураках, так неужели не сумеет охмурить и его дружка Ваньку Козлова?! Только дело надо повести тонко и ни в коем случае с Ванькой не ругаться. Руганью тут ничего не добьешься, а только испортишь: Ванька кроме Федота Ивановича никоего не боится и никому не подчиняется.

— Чуткое у тебя горло, Ваня, — уже не прежним холодным тоном, а участливо, почти ласково начал дед Ундри. — Кстати и ко времени пересохло. Зайдем в избу, посидим, авось найдется, чем промочить. Если меня стариковская память не подводит, что-то там оставалось.

— Мне Ваську бы найти… И Федот Иванович куда-то запропастился. Уж не вместе ли они?

Ванька вроде бы отнекивался, но дед Ундри видел, что ото делалось всего лишь для вида.

— Если вместе, так вместе и пьяны. А трезвый пьяному, как и гусь свинье, не товарищ.

— И то верно, — охотно поддакнул Козлов.

В тени уже зазеленевших ветел они прошли во двор, а двором — в избу.

— Старая, приготовь-ка нам закусить, — крикнул еще из сеней в приоткрытую дверь дед Ундри.

Из избы никто не ответил, а когда они туда вошли, оказалось, что старухи дома и нет вовсе.

— Должно быть, к Розе убежала, — объяснил дед Ундри и сам стал готовить закуску.

А Ванька, удобно устроившись на диване, тем временем огляделся.

Еще когда они с дедом Ундри проходили двором, Ваньке бросилась в глаза чистота и порядок во всем. Та же чистота и продуманный порядок царили и в избе. Посреди ее, вровень с печкой-голландкой, тянулась тесовая перегородка. Перегородка делила избу на две уютные комнатки. В передней через дверной проем видна никелированная кровать, застланная красивым одеялом, этажерка с книгами и семейными альбомами, тюлевые занавески на окнах. Комната, в которую они пришли, была поменьше, но во всем остальном ничем не уступала передней. Диван, на котором сидел Ванька, был покрыт нарядным ковриком; буфет блестел упрятанной в него посудой как-то по-праздничному; даже домотканые, незатоптанные дорожки на полу и то радовали глаз своей пестрой яркостью.

Ванька знал, откуда в доме и книжки, и эта чистота л порядок: обе дочери Андрея Петровича — учительницы. И хоть ни одной из них в деревне нет — заведенный ими порядок свято блюдется. Обе давно замужем; одна — в Москве, другая не то на Сахалине, не то на Камчатке. Но свой родной Хурабыр не забывают: почти каждое лето приезжают и привозят с собой внуков и внучек.

— При такой жизни, — Ванька обвел рукой избу, — тебе, дед, и умирать небось не хочется.

— А зачем умирать? — весело отозвался старик. — Мы еще поживем.

Он выставил на стол сваренное еще утром мясо, копченую рыбу, рядом с рыбой положил несколько перышков зеленого луку, нарезал хлеба.

— Ну, а теперь — главная пища, — сказал дед Ундри, доставая из буфета бутылку водки. — Чем будем: рюмками или стаканами?

— Рюмками, — сглатывая слюну, по при этом все же не теряя достоинства, ответил Ванька. — Что за интерес хлебать стаканами? Я не Вася Берданкин, не шаляй-валяй. А люблю по-человечески… Выпить и напиться — две большие разницы! — Тут монтер поднял вверх указательный палец. — Скажи, дедуля, ты хоть раз Ивана Козлова видел пьяным?

— Да вроде бы не приходилось, — вприщур, с лукавинкой, поглядывая на Ваньку, дипломатично ответил дед Ундри и налил рюмки.

— И не увидишь… — Ванька приготовился сказать что-то еще, но, увидев полные рюмки, не выдержал, поднял свою: — За твое здоровье, старина!

Верный только что изложенному взгляду на выпивку, Ванька не взял да опрокинул рюмку — нет, он со смаком, долго цедил ее сквозь зубы. Так пьют лошади холодную воду.

— Отныне и во веки веков слава тому, кто выдумал этот живительный напиток! — чмокнув языком, возгласил Ванька. Понюхав хлебную корку, он изобразил на лице полное блаженство, а уж потом только взял вилку и наколол большой кусок мяса.

Ванька и в еде тоже показывал себя интеллигентным человеком: не набрасывался, не торопился, жевал с толком и с чувством. Напряженную работу выдавали разве что ходуном ходившие скулы да в такт им двигавшиеся большие уши.

После третьей рюмки Ваньку потянуло на философию.

— Кое-кто — а может, и ты вместе с ними, — думают, что Иван Козлов только монтер. Монтер — и все. Ошибка! Козлов — талант. Он — поэт и артист. Для него застолья самых видных людей деревни — открыты, он везде — желанный гость. Он может и песню сложить и ту песню спеть. Спеть с душой… Хочешь, старик, о тебе песню сложу? Хочешь спою тебе хвалу и прославлю твой крестьянский труд?

— Ну, что меня хвалить, — скромно отмахнулся дед Ундри. — С какой такой стати?.. Ты пей, пей, на меня, старика, не гляди, в моих годах и одна рюмка целой бутылкой кажется…

— Что ж, наливай, старина… Я просто хотел сказать, что мы, таланты, народ добрый, у нас душа нараспашку.

— Не знай… — неопределенно протянул дед Ундри.

— Как это не знай? Я же говорю, что готов оду в честь тебя сложить.

Ванька поднял налитую рюмку и долго цедит ее.

— В честь меня ничего не надо, а если ты добрый… — проговорил дед Ундри, чувствуя, что теперь-то как раз его час и настал. — Если добрый, так зачем ты у Розы проводку отрезал? Неужто от душевной доброты? — и простодушно так уставился на уже изрядно захмелевшего Ваньку.

Ванька на секунду изменился в лице — должно быть, понял, что попал в хитро расставленный дедом силок — однако нашелся, что отвечать:

— Ты в солдатах был? Был. Приказания командира выполнял? Выполнял. Как выполнял? Беспрекословно. То-то! Я — рядовой. Для меня слово Федота Ивановича — тот же приказ. Прикажет он лезть в огонь — полозу, — и, как бы показывая свою готовность лезть хоть в огонь, хоть в воду, Ванька даже подскочил за столом.

— Рядовой Козлов, слушай мою команду! — следом за ним встал со своего стула и дед Ундри. — Тебе приказывает младший сержант Петров: чтобы сейчас же, немедленно, отрезанный провод был соединен!

Слегка отрезвевший Ванька увидел строгие требовательные глаза старика и понял, что тот не шутит.

— Слушай, рядовой Козлов. Как ты смеешь одинокую женщину с больным ребенком, оставлять без света? Да ты советский ли человек? Да ты… — Дед Ундри так раскипятился от собственных же слов, так разволновался, что запнулся, не находя нужных слов.

Ванька видит, что и губы у старика дрожат, и на глазах выступили слезы: какие уж тут шутки!

— Если ты всерьез, так когтей же нет при мне, — цепляется Ванька за последнюю соломинку.

Нет, ненадежной оказалась та соломинка!

— Эка вещь — когти, — отвечает дед Ундри. — Лестница есть!

Хитро заманенный в ловушку и прижатый к стене, Ванька сдается.

Они идут во двор, находят лестницу. Ванька берет ее за один конец, дед Ундри за другой.

Лестница приставлена к столбу.

— Крепче держи, старик! — хоть теперь Ванька может отыграться за недавнее, может сам приказать деду Ундри.

— Лезть, лезь, не бойся, — отзывается снизу тот. — Ниже земли не упадешь.

Вскоре дело было сделано. Ну, а если сделано — как же не обмыть?! Обмывали сначала остатками водки, а потом вернувшаяся старуха деда Ундри, словно бы почуяв, чего не хватает гостю, принесла от Розы большой кувшин пива.

Хоть и здорово развезло Ваньку от колхозного пива, а на прощанье не забыл сказать-наказать деду Ундри:

— Хороший, симпатичный ты старик, Андрей Петрович. Но! — тут Ванька сделал свой излюбленный жест указательным пальцем. — Но — язык держи за зубами. Если вдруг Федот Иванович спросит, говори, что провод соединили сами. Понял, старик? То-то…

Солнце завалило уже за полдни, когда он, слегка пошатываясь, вышел из дома деда Ундри.

А тракторист Валька в это самое время катил в автобусе по дороге в райцентр. Он ехал сниматься с военного учета.

Все! Подошло к концу его хурабырское житье-бытье. Завтра он уедет отсюда, уедет насовсем. Не он первый, да, наверное, и не он последний. Но, уж если на то пошло, он ничем и не хуже других. И еще надо посмотреть, пожалеет ли он о Хурабыре, о своем колхозе, о Михатайкине. Вчера по радио передавали — да что вчера, каждый день передают — в Чебоксарах работы по любой специальности хоть завались. А у него специальность и вовсе самая ходовая — везде с радостью примут. И отработает он свои положенные часы, и уже не то что в колхозе — какому-нибудь Михатайкину ни сват, ни брат, ни дальняя родня, сам себе хозяин, что хочет, то и делает. Тут он вкалывает, как последний дурак, с темпа до темна, а в благодарность — нагоняй от председателя да штраф. Хватит! Пусть Михатайкин поищет другого тракториста…

Валька храбрится, распаляет себя, а поглядит сквозь пыльное стекло автобуса на родные поля и леса, и сердце у него начинает щемить-щемить. О Михатайкине-то он не пожалеет — это так, а о своей родной деревне, вот об этих полях и лесах как не пожалеть?! Как он без них будет жить в тех Чебоксарах?..

Ничего. Чебоксары в какой-то сотне верст, автобус не за два, так за три часа довезет, на выходные можно будет всегда приехать. А в городе он не пропадет. При его специальности ему легко будет найти работу с общежитием. А что ему, холостому, еще и надо? А там, глядишь, начнут строить тракторный завод, и он перейдет на эту стройку. Перейдет уже не холостым, а женатым. Потому что на новых стройках женатым специалистам скорее дают квартиру. Да, да, он все учел и кое-что уже прикинул, слава богу, не лопух какой, котелок у него варит… И будет тракторист-бульдозерист Валька жить да поживать в городской квартире, и плевать ему будет на всяких Михатайкиных, которые не умеют ценить его честную и безотказную работу… А Петьке он напишет. Обязательно напишет и попросит прощения: мол, с кем не бывает промашки. И Петька его простит, он хороший парень…

Да, конечно, жаль покидать родную землю, родную сторонку. Но ведь — не он первый, не он последний…

 

12

Партийное собрание — редкий случай! — окончилось за полночь.

Ковшик Большой Медведицы уже опрокинулся ручкой вниз. Звезды разгорелись во всю силу и кажутся совсем близкими. Восточный край неба замутнел, а над самым горизонтом уже начала обозначаться рассветная полоска. И тишина — тишина объемлет деревню, а в этой тишине свистят, щелкают, заливаются по садам майские соловьи.

Федот Иванович вышел на крыльцо правления, глубоко вдохнул запрохладневший воздух и, в один охват оглядев небо и землю перед собой, начал спускаться по ступенькам вниз.

Обычно после таких собраний он провожал секретаря райкома, а если у гостя было время, приглашал к себе домой на ужин. Там велась по-домашнему спокойная, неторопливая беседа. Там можно было поделиться и чем-то сокровенным, можно было просто поразмышлять вслух и проверить правильность своих суждений. Можно было в чем-то согласиться с дорогим гостем, а в чем-то и нет — беседа шла не за райкомовским, а за домашним неофициальным столом. Бывало и так, что ругнет его за какой-то промах секретарь райкома — Федот Иванович и критику выслушает с вниманием и без всякой обиды: в застолье и критика звучит как-то по-другому.

Нынче Федот Иванович не мог пригласить секретаря райкома, да и Валентин Сергеевич вряд ли бы пошел. Нынче председатель кивнул всем на прощанье и первым, словно боялся, что его могут опередить, вышел из правления. Тоже непривычно для Федота Ивановича: то он всегда уходил последним, нынче — первым.

Ничего хорошего от нынешнего собрания он не ждал. Это так. Но и в то же время мог ли он ожидать, что все примет такой скверный для него, такой убийственный оборот?! Этот — будь он неладен! — отставной вояка придумал какой-то отчет и выставил его, как огородное пугало, на посмешище перед коммунистами. И чуяло его сердце, что отчет — это только предлог, зацепка. Позвонил Валентину Сергеевичу, а тот, вместо того чтобы его поддержать, поддержал парторга: «Раз выносят такой вопрос на повестку дня — надо отчитаться». Покипел день-другой, повозмущался, а потом — куда денешься? — пришлось сесть за устав. Но легко сказать: сесть. А сколько всевозможных пунктов в нем? И получается так, что если все пункты точно выполнять, то человек должен быть святее любого святого…

К отчетному докладу на колхозном собрании и то, пожалуй, подготовиться было легче, чем к нынешнему партийному. Как и всякий умный человек, Федот Иванович знал свои уязвимые места и почел за самое правильное не касаться их, а обойти молчанием. Да и на то он рассчитывал, что не могут же помнить люди все «обязывающие» пункты из устава. Коммунист обязан то, коммунист обязан это… да мало ли что он обязан!

И расчет был вроде бы правильный: поначалу собрание шло тихо, мирно. Как знать, может, так же тихо оно бы и кончилось, не прицепись этот отставной вояка. По нему получалось, что устав — это что-то вроде рамки, вот он и начал примерять к этой рамке председателя колхоза. Не умещается председатель: тут рука торчит, там плечо выпирает, а здесь председательский крутой характер опять же за рамку вылазит. И по этому пункту председатель не больно хорош, а по тому и вовсе никуда не годится… Считает себя умным, а того не понимает, что надо не буквы устава держаться, а духа его!

Ну, да и так сказать: поделом. Поделом дураку! Бригадиром поставил, членом правления сделал, думал опорой будет во всех делах и в наведении дисциплины в том числе. Да и как по-другому можно было думать-гадать: ведь, можно сказать, друг юности!.. Вон он каким другом оказался: пулей вошел в душу, а разрывной вышел. Заставил краснеть, как мальчишку… И уж про дружбу-то хоть бы промолчал — нет, видишь ли, Михатайкин эту самую дружбу понимает превратно. И про Шуру — тоже бы ни к чему ему разглагольствовать. Что знает? А если бы даже и знал — что ж тут запретного. Если есть в тебе сила — разве любовь запретна?..

Федот Иванович шел улицей села, ее асфальтированной серединой. Шел, не размахивая по обыкновению своими длинными руками; крепко сжатые кулаки гирями лежали в карманах плаща. А во всем теле чувствовалась какая-то непонятная слабость. Время от времени раздававшиеся в ночной тишине голоса и смех идущих где-то сзади людей словно иглами вонзались в его спину («Не обо мне ли судачат, умники, не меня ли высмеивают?!»). От только что пережитого волнения во рту горько и сухо. Федот Иванович облизывает губы языком, глотает сухую слюну, но она словно бы застревает в горле. Старый асфальт потрескался, размылся вешними водами, и ноги нет-нет да и попадают в ямы и промоины, и это тоже почему-то угнетает его, будто не привык он ходить по неровным полевым дорогам.

Все его сейчас гнетет, все бьет по натянутым, как струна, нервам. Ему хочется ругаться, хочется кричать. Кричать в полный голос, чтобы все село слышало, все село знало, как его только что незаслуженно обидели. «Так ли надо благодарить меня за все мои труды, люди?! Тем ли надо мне платить за то, что я вас не только всех досыта хлебом накормил, но и в богатые вывел?»

Несколько секунд он идет с полузакрытыми глазами. Сотни искр загораются впереди и словно бы сыплются из полуприкрытых глаз на землю. И Федоту Ивановичу кажется, что это искры обиды, и потому они летят на землю, что только она принимает его обиду, только она понимает его боль. Земля, которую он любит, и за которой заставлял ухаживать своих односельчан, как за малым ребенком… Земля его понимает, а вы — вы, люди, почему не хотите понять?!

Ему снова видится секретарь райкома, а в ушах словно бы еще звучат горькие несправедливые слова:

«Колхоз «Славу» знают не только в районе, но и в республике. И кому не известно, что успех или отставание колхоза во многом зависит от председателя. Прославился ваш колхоз, вместе с ним прославился и председатель. Тут все правильно, все так и должно быть. Тому, кто старается, кто не жалеет сил на общее благо — тому и партия и парод воздает по заслугам. Но свои заслуги надо еще уметь правильно оцепить и самому заслужившему их. Умному руководителю никакая слава голову не вскружит. Мы, коммунисты, живем и работаем не ради славы. Мы живем для народа и работаем не жалея сил, чтобы его жизнь сделать счастливой. И стать над народом, оторваться от него — это значит потерять из виду главную цель, утратить смысл своей работы, каким бы талантливым руководителем ты ни был. Недаром в пароде говорят: «Кто мнит себя великим, тот оказывается маленьким…»

Все это правильно, секретарь, но только уж очень похоже на передовицу в газете, а газеты мы и сами читаем…

Погруженный в свои мысли, Федот Иванович не заметил, как оступился в глубокую промоину и упал. Кошка, говорят, как ее ни кинь, всегда падает на все четыре лапы, Видно, сказалась крестьянская, а может, еще фронтовая закваска, умение быстро, мгновенно оценить обстановку, и у Федота Ивановича. Как ни сильно он стукнулся — упасть на землю не дали сильные, крепкие руки. Он м сам не знает, как и когда они выбросились вперед и коснулись земли раньше тела. Оттолкнувшись от дороги, Федот Иванович выпрямился, отряхнул с ладоней пыль, похлопав одну о другую, громко сплюнул.

Постепенно мысли его вернулись к выступлению секретаря райкома. Только теперь он уже сам отвечал ему.

«Слава, слава… Ты, что ли, прославлял меня? Я. кажется, никого не просил, никого не заставлял: славьте меня. Прославили меня, надо думать, мои дела, моя работа… А учить-поучать это мы все мастера. Но ведь и поучать-то надо, наверное, так, чтобы это было убедительно. А то — «оторвался от парода». Но кто — кто народ, вот вопрос. Роза Полякова — народ?.. До рукоприкладства даже договорились. Да, когда ловил тех, кто воровал колхозное сено, по головке не гладил. Сам был прокурором, сам был судьей, но сам был и защитником. Да, защитником! Потому что охранял колхозное добро и приумножал его не для себя, а для колхоза, значит, для всех…»

И опять хочется уже не мысленно ответить, а в голос кричать:

«Портите поблажками народ! Тихая скромная невеста, говорят, на свадьбе опозорилась… Наговорите всяких умилительных слов, а потом будете локти кусать. Все для людей, все для народа — это, конечно, прекрасно. А кто с народа требовать должен? Председатель? Вот и получается, что вы для народа будете хороши, а строгий председатель плох… Народ сейчас держит по две свиньи, по корове с телкой, разводит и поросят, и гусей, и уток, народ своим скотом да птицей колхозное ноле травит, а мы хотим быть перед ним миленькими да хорошенькими, как тот же Алексей Федорович… Портим, портим поблажками народ! И кто и как его потом к порядку и дисциплине приучать будет? Алексею Федоровичу легко со стороны быть добреньким. А встал бы он на место председателя и сразу бы понял, что в Хурабыре распрекрасными словами ничего не добьешься… Нет, не словами, не красивыми речами он поднимал колхоз. Он работал от зари до зари, как лошадь, и стерег колхозное добро, как верная собака. И вот теперь за его лошадиную работу, за его собачью верность колхозу поносят люди, которые и в колхозе-то без году неделя…»

А может… Может, плюнуть на все да и уйти? Пусть другие впрягаются, пусть побудут в председательской шкуре. Пусть на собственном горбу испытают легко или тяжело тянуть эту лямку. Язык дела, говорят, лучше языка слов…

Федот Иванович на какое-то время даже повеселел от этой мысли. Он представил на минуту Алексея Федоровича на своем месте и злорадное чувство своего превосходства тяжело шевельнулось в его груди.

Секретарь райкома говорил, что, мол, руководителям не надо считать себя незаменимыми людьми, что народ наш, дескать, богат талантами. Опять — правильные, но общие — опять из передовицы — слова. За чем же дело-то стало — выдвигайте те таланты да ставьте. Хотя бы того же Алексея Федоровича, а через год, самое большее через два, его хватит инфаркт. Руководить колхозом это немножко посложнее, чем в мирное время выступать с политинформациями перед солдатами…

А что ж, идея и в самом деле занятная. Одним только она неподходяща: не хочется сдавать свои позиции без боя, просто так. Нет, он сделает по-другому. Всем назло он на следующем отчетно-выборном собрании предложит не открытое, а тайное голосование. Сейчас так кое-где уже делают. Если он самодур и деспот, пусть вместе с ним выдвигают еще одну или две кандидатуры и голосуют тайно. Вот тогда мы и посмотрим, за кого колхозники, или как вы любите говорить, народ проголосует: за меня или за добренького Алексея Федоровича…

Федот Иванович и не заметил, как дошел до дому.

Машинально взявшись за калинку, он потянул ее на себя, но, немного подумав, отпустил обратно. Он знал, что заснуть сейчас все равно не заснет. А будет с боку на бок ворочаться — и жене спать не даст. Может, пойти к Шуре и напиться до бесчувствия? Чтобы и глаза ни на что не глядели, и мысли никакие не мучили… Нет. Нет, это не выход, не спасение.

Все той же главной улицей деревни он идет дальше. Идет в поля.

Временами ему кажется, что деревня не спит, а только притворяется спящей, а из этих темных окон за ним следят десятки, если не сотни глаз, и от этих, пронзающих его насквозь, скрещенных взглядов по спине пробегает холодок. Чтобы унять нервную дрожь, он опять сжимает кулаки и кладет их в глубь карманов. И теперь уже не в полный голос, а доверительным шепотом хочется сказать своим хурабырцам:

«Что ж, смотрите, я всегда был перед вами на виду и моя работа — тоже у всех на виду. Вы видели и каждую мою промашку, видели и добрые дела. Вот они — эти дела. Двухэтажная каменная школа, двухэтажный клуб — все, как в городе. А выйти на зады-зерносклады, картофелехранилища, коровники, телятники, свинофермы… И все из вечного материала — кирпича или железобетона. И каждый кирпич, каждая панель или балка добыты мной. А помните, что было на месте складов и ферм до меня? Стояли деревянные развалюхи… Я говорю про наш Хурабыр. Но ведь теперь в колхозе еще два таких селения. В районе увидели, что «Слава» в Хурабыре пошла в гору, и начали подвешивать к ней одно селение за другим. Понятное дело, кого к нам присоединяли! В соседнем с Хурабыром селе колхоз упал так, что все разбежались, остались только старики да старухи. Трудоспособных на все село только восемьдесят человек… Нынче и это село не хуже нашего Хурабыра: у всех новые дома под шифером или железом. Но это легко сказать, что село стало богатым — каково его было поднять до этого богатства… Может, я что-то не так, неправильно говорю, люди? Может, я себя выхваляю? Нет, я говорю одну только правду, и вы знаете эту правду. А если знаете — неужто вы промолчите, когда на собрании умный и добрый, пришедший на все готовенькое, Алексей Федорович будет поливать меня грязью? По совести ли, по справедливости ли это будет, если промолчите?!»

Улица кончилась. Федот Иванович идет дальше, идет й поля.

В поле он всегда чувствовал себя спокойней и уверенней. Один запах земли был для него лучшим успокоительным лекарством. Вместе с этим, слаще меда, запахом в его грудь вливалась сила и бодрость, а в голове рождались большие и светлые мысли. Мысли не о собственном житейском благополучии, а о благополучии многих людей. Мысли, связанные и с этими полями и лугами, и с родным Хурабыром. Но сейчас и поля не принесли его сердцу успокоения.

— Прославился! — тихо пробормотал он, скрипя зубами от обиды.

За пятнадцать лет каторжной председательской работы получил один орден, так теперь, выходит, и им попрекают. Будто тот орден он просил! Слава богу, у него три фронтовых имеется, так что будет чего выносить на подушках перед гробом… Рано об этом говорить? Нет, дорогой Валентин Сергеевич, не рано. Назови-ка хоть одного председателя, который бы отдавал всю душу своей работе и умер по старости. Они сгорают. Сгорают, как высокие деревья, в которые ударяет молния. Вон Сергей Ксенофонтович — возвращался с поля, переступил порог своего дома, упал и больше не встал. Так же неожиданно закрылись глаза и у Юхтанова. А обоих их ругали за строгость, за крутой характер. Но попробуй подыми колхоз без строгости. А Коротков Сергей Ксенофонтович не только поднял, но и вывел в передовые. О колхозе в Кольцовке знала вся страна, туда ездили и иностранцы… В прошлом году довелось побывать в Кольцовке и ему. И что он видел, что слышал? Он видел бронзовый бюст председателя весь в цветах, он слышал, с каким уважением о нем вспоминают. Почитают, как отца родного, хоть и был он и строг и требователен…

«Не ради славы…» А сам-то Валентин Сергеевич небось славы не гнушался. Колхоз-то, куда его послали, поднял разве не для того, чтобы заставить о себе говорить, чтобы прославиться? И как знать, без колхозной славы да без Звезды Героя, избрали бы его секретарем райкома или нет?.. Сейчас в райкоме все стали шибко грамотными; один партийную школу окончил, другой в академии учится… И бумаги составляют без единой ошибки, и выступают так, что заслушаешься. Но он-то сам побывал в шкуре председателя и должен же знать, что даже самыми умными бумагами и речами колхоз из бедного не сделаешь богатым. А если знаешь цену всяким бумагам — зачем же председательскую работу начал сверять не с жизнью, не с богатством колхоза, а с пунктами и параграфами? Разве дело в пунктах, а не в том, чтобы председатель имел голову — голову, а но кочап капусты! — на плечах?.. Нет, не прав ты, Валентин, сын Сергеев…

Небо на востоке все больше светлеет, хотя здесь на земле, в полях Bice еще властвует ночная мгла. Неровная, изрытая гусеницами тракторов, дорога по-прежнему плохо видна, и Федот Иванович часто спотыкается. Неровно, словно бы постоянно спотыкаясь, идут и его мысли. Он не хочет вспоминать о собрании — эти воспоминания и так изнурили, обессилили его — он хочет думать о чем-то другом. Но легко взять да и перейти с дороги на полевую тропку, а как перейдешь с одного на другое в мыслях, если они опять и опять возвращаются к своему истоку.

«Если председатель пройдет мимо критики коммунистов и не сделает из нее соответствующих выводов, то он сам же себя может поставить на грань исключения из партии…» Вот уж спасибо! Вот уж отблагодарили! Будто он вступил в партию, чтобы ухватить портфель поболе да заиметь пост повыше, как это некоторые делают. Он вступил в партию в самом тяжелом сорок первом году, когда люди умирали, а потом у них в гимнастерках находили листки бумаги со словами: «Прошу считать меня коммунистом». Он тоже с таким листком бывал не в одном бою, прежде чем выпало на фронте затишье и его приняли в партию. Слова, которые на тех листках писались, были не пустыми словами. Они были написаны кровью… И как он, секретарь, осмеливается говорить такое перед коммунистами колхоза? И уж если на то пошло, не он принимал — не ему исключать. Да и не на нем весь свет клином сходится, есть обком, есть ЦК. Если они с отставным майором ничего не поняли, поймут там, наверху…

С лугов от Суры вроде бы тянет прохладный ветерок, а на лбу пот выступает… Горит душа у Федота Ивановича, и этот внутренний жар никаким ветром не погасишь. Во рту по-прежнему сухо и горько. Под левым глазом вдруг забилась какая-то жилка, он потер ожившее место пальцем, но жилка продолжала подергиваться, биться, словно это билась его сердечная боль, пытаясь найти выход наружу.

И ведь за что зацепились-то, с чего весь сыр-бор разгорелся — с какого-то огорода!.. Умными были наши деды. И они говаривали: большой пень перепрыгнешь, а на собачьем дерьме споткнешься. Вот и он на таком пустяке — Розином огороде — споткнулся. Вперед наука: помни, что кроме друзей есть и недруги, и им нельзя давать в руки даже вот такой пустяковой зацепки…

Где-то в глубине души Федот Иванович, неглупый человек, понимал, что не в одной зацепке, не в Розином огороде все дело. Но ему не хотелось, ему было тяжело признаться в этом даже самому себе. Ему сейчас, наоборот, хотелось как-то приободрить себя.

Споткнуться он, правда споткнулся. Но — не упал. Оступиться — с кем не бывает, важно — не упасть. Он не упал. Пусть падают другие, а он твердо стоит на земле, и повалить его но так-то просто. Даже на нынешнем собрании и то не все так получилось, как замышляли майор с секретарем. Его 'Поддержал и бригадир Берданкин, и — с оговорками, правда, — агроном, еще кое-кто. А уж когда дойдет до общего колхозного собрания — его поддержат, если и не все, то многие и многие…

Ну вот, то в жар бросает, то в холод. Теперь лоб холодный, как у покойника. Уж не хворь ли какая подбирается?

Рассветная полоса на небе стала еще шире и светлей. Начало постепенно светлеть и в полях. Уже различимы стали дружные всходы по ту и другую сторону дороги. И от одного вида ухоженной и отозвавшейся хлебными побегами земли Федоту Ивановичу стало легче.

Он круто поворачивает назад, в деревню. Нельзя ему сейчас оставаться одному. Надо, чтобы кто-то отвлек его от навязчивых, как оводы в жаркий полдень, мыслей. И кто же это сделает, как не Шура. Шура, которая его так хорошо понимает и с которой он чувствует себя сильней и уверенней.

Вот и ее крайний дом. Вон оно заветное, разукрашенное резьбой крыльцо. Темным, нефтяным блеском отсвечивают окна. А за ними беззаботно спит его Шура…

Федот Иванович думает о Шуре, по тут же, вместе, еще и отмечает про себя: пожалуй, надо сказать Ваньке Козлову, чтобы и летом, как в зимнее и осеннее время, он освещал улицы. Конечно, лишние траты, но экономию тоже следует наводить разумно. А то случись пожар — сэкономленные копейки сгоревшими рублями обернутся. И вообще на лето надо будет установить дозоры и в селениях, и на полях…

Федот Иванович ловил себя на мысли, что впервые за эту бессонную ночь он подумал о завтрашнем дне, о его делах и заботах.

Уже приблизившись к крыльцу, он услышал мерный рокот высоко летящего самолета. Запрокинув голову, выискал в небе три светящиеся точки и долго следил за их плавным движением. Они, эти далекие огоньки, то терялись в вершинах ветел, то возникали вновь, и приветливо, как казалось Федоту Ивановичу, призывно мигали. Какой-нибудь час назад самолет вылетел из Москвы, а с рассветом, наверное, уже приземлится в Казани. Кто-то летит по воздуху — и как быстро летит! — тут идешь по земле и спотыкаешься…

И, успокаивая, ободряя себя, Федот Иванович вслух повторяет:

— Споткнулся — еще не упал.

Он снова глядит на небо, затем обводит глазами дом, у которого стоит, всматривается в крыльцо и вдруг, сам того не ожидая, решительно поворачивает на улицу.

Теперь он идет в глубь деревни своей привычной, хорошо знакомой всем хурабырцам походкой: широко шагая и по-солдатски размахивая длинными руками. Если из-за темных стекол за ним и следят глаза его односельчан — пусть следят!..

Рассвет разгорается все сильнее, звезды начинают тускнеть. И только одна Венера блестит ярко и лучисто.

 

13

Тонкое, сложное дело — растить хмель. На что уж Розе знакомы все тонкости, а все равно год на год не приходится, урожай получается то такой, то такой. А в прошлом году почти и совсем без урожая остались, Роза против обычных десяти пудов собрала лишь всего полтора пуда шишек: хмель побил град. Да, да, град не только хлебам, но и хмелю страшен ничуть не меньше.

Хмель — растение хрупкое, нежное. Особенно осторожно с ним надо весенней порой, когда он выпускает свои нежные побеги. Нынче Роза изреживала лишние, слабые ростки и завивала на шпалеру те, что посильней. И так-то бережно приходится работать, чтобы не сломать хрупкий росток. Надломишь — он, как и дерево со сломанной верхушкой, будет долго болеть и не даст урожая.

А еще и тем кое-кого отпугивает работа на хмельнике, что оплата не очень надежная: она может быть и высокой, а может и копеечной. Дело в том, что и обрезание маток, и подвеска побегов на шпалеру, и подкормка, и многое другое колхозом никак не оплачивается. Оплата идет только по урожаю. Собрали много шишек по осени — много и получай, ничего не собрал — ничего не получишь. У Розы добрая половина участка занята ранними сортами, и ей всегда удавалось закончить уборку хмеля до заморозков. А то, бывает, ударит вдруг ночью сентябрьский заморозок, и шишки теряют свой вид, теряют сортность, и годовой труд идет насмарку…

Закончив работу на хмельнике, Роза поспешила домой.

Только умылась и разожгла очаг, чтобы приготовить ужин, как дед Ундри вместе с бабушкой Анной принесли Галю.

— У нас тут было семейное совещание, — хитро улыбаясь, сказал дед Ундри, — и на нем моя старуха согласилась сидеть с твоей птичкой все лето. Утром будем забирать, вечером приносить.

— Согласилась! — обиженно воскликнула бабка Анна. — Будто ты, старый хрен, уговаривал меня, а не сама я вызвалась сидеть с Галей.

— Ты ли, я ли — велика разница, — миролюбиво ответил дед Ундри. — Главное, что развяжем соседке руки. — И, обернувшись к Гале, добавил: — А дочка твоя, Роза, прямо на глазах с каждым днем умнеет. И уже лопочет вовсю. Правда, Галя?

— Аха, — отозвалась девочка.

— Видишь, как разговаривает! — восхитился дед Ундри. — Тебе не скучно у нас?

— Шкушно.

— Это почему же? — теперь уже огорчился старик.

— Мамы нет.

— Маме надо работать, а ты уж не маленькая. Не скучай. Завтра я тебе куклу вырежу, и она плясать будет.

— А не врешь? — серьезно спросила девочка.

Вопрос этот привел деда Ундри в полный восторг. Он смеялся, как малый ребенок, и все повторял:

— Вот ведь какая умница!

А бабушка Анна сидела спокойная и серьезная, как бы всем своим видом показывая, что она человек вполне взрослый и умный, не то что пустосмех — ее муженек.

Роза рада соседям. Рада, что они пришли вместе. И как же не угостить таких хороших людей. Она слазила в погреб, нацедила в деревянную плошку пива. Теперь его надо немножко согреть: соседи не любят холодного. Достаточно! Можно и на стол ставить.

Дед Ундри пьет маленькими глотками и каждый глоток какое-то время держит на языке, чтобы получше распознать вкус напитка.

— Хо-орошее! Точь-в-точь как мать-покойница варила.

— Да, славное она варила, царство ей небесное, — вздыхая, подтверждает и бабка Анна.

Для себя с Галей и для бабки Роза готовит яичницу. А для деда Ундри ставит на стол домашний сыр. Она знает, что старик яйца ни в каком виде не ест, для него любимое лакомство — сыр. Сыр солоноват, и его очень хорошо запивать пивом.

После второго стакана щеки бабушки Анны зарумянились, как у молодой девушки, и все лицо словно бы помолодело: значит, крепка еще старушка! А дед Ундри, слегка захмелев, ударяется в воспоминания. И все, что было когда-то, сейчас ему видится таким светлым и хорошим, будто в его прошлой жизни не было ни невзгод, ни лишений.

— Хорошо, дружно мы жили с твоим отцом, Роза. Он был мастак по кузнечной части, а я — но лошадиной. Потому я в войну и в обоз попал. Обоз! Вроде бы самое последнее дело, ни чести обозникам, ни славы. Но кто сам на фронте был, кто про войну знает не по книжкам да кино, тот знает, что и нам доставалось ой-е-ей! Много ли навоюешь без снарядов и патронов? А без еды? Кто подвозил на передовую и снаряды и пищу? Мы, обозники. На наших хребтах война ехала… Обоз! А я дважды в окружение попадал да один раз от немецкого десанта отбивался. Вот тебе и обоз!.. Ну, да что говорить…

Дед Ундри на минуту умолкает. Это, может быть, к тому ему сейчас вспомнилась фронтовая служба, что Ванька Козлов как-то вроде бы в шутку попрекнул старика обозом. А того умник Ванька не сообразил, что в войну деду Ундри было уже за пятьдесят (он на семь лет старше отца Розы) и его год считался непризывным. А это значит, что пошел Андрей Петрович на фронт добровольно. И видно, неплохо воевал, если вернулся с золотой полоской на погонах и серебряными медалями на груди. Помнится, маленькая Роза любила трогать рукой медали и слушать, как они позванивают…

Дед Ундри дотягивает свой стакан и поднимается из-за стола.

— Ты погляди-ка, как моя старушка раскраснелась. Хватит, Анук, хватит! А то потом мы с тобой и до дому не доберемся… Спасибо, Роза, за угощение!

Роза просит дорогих гостей посидеть еще, пытается наполнить стаканы оставшимся пивом, но старики отказываются, еще раз говорят ей «спасибо» и уходят.

Роза провожает соседей до калитки и какое-то время смотрит, как они неспешным шагом, переговариваясь меж собой, идут к своему дому. Повезло ей на соседей! Наверное, и во всем свете таких не сыскать. Что бы она без них делала? А теперь, если бабка будет сидеть с Галей, Роза покажет Михатайкину, какая она лентяйка. Лишь бы дочка была здоровенькой, лишь бы не хворала…

— Иду, иду, Галю, — откликается она на зов оставшейся в избе дочери и возвращается к ней.

Все горит нынче в руках у Розы, все ладится. До наступления темноты она успевает и корову подоить, и теленка со свиньей накормить, и еще много всяких других дел по хозяйству сделать.

А смерилось — еще одна радость: опять свет в избе загорелся, опять у нее все стало, как у людей. Ведь это нет света — ладно, а пожил при электричестве, привык к нему — глядишь, при керосиновой лампе уже жизнь не в жизнь. Спасибо, добрая душа, дед Ундри. Спасибо!..

Дед Ундри с Анной дошли до своего дома, но перед самой калиткой, словно бы по уговору, остановились.

— Не посидеть ли немного на вольном воздухе? — предложил Ундри.

— Отчего ж не посидеть! — согласилась жена. — Вечер хороший, тихий.

Они сели на широкую скамью, что стояла вдоль палисадника, покойно сложили натруженные руки на коленях.

— Ох и пиво у Розы! — еще раз похвалила Анна. — Ну, прямо, хмельная. Все лицо горит.

— Да ты и от уйрана пьяной бываешь, — добродушно усмехнулся Ундри, однако же согласился: — Верно, пиво доброе.

Какое-то время они сидели молча, и молчание не было им в тягость. За долгие-долгие годы они научились хорошо понимать друг друга с полслова и даже вовсе без слов. Временами им казалось, что обо всем уже давным-давно переговорено, переговорено не раз и не два.

В саду у соседей пока еще робко, словно бы пробуя голос, запел соловей. Старики заулыбались: вспомнили свою далекую, — да, уже очень далекую! — молодость, свои соловьиные ночи. Ведь они бывают в молодости у каждого, и как бы потом жизнь ни складывалась, остаются в памяти до седых волос.

Первому соловью ответил откуда-то издалека второй, потом, послушав их состязание и, должно быть посчитав, что у него выйдет еще лучше — защелкал, засвистел, раскатился звонкой трелью третий…

— Как наяривают, а! — с тихим восхищением проговорил Ундри.

— Поют, — откликнулась жена. — Радуются.

— Когда вот так сидишь да соловьиные песни слушаешь — жизнь такой хорошей кажется, что и уходить из нее не хочется.

А ты и не торопись, — на этот раз Анна подкольнула мужа. — Ты еще меня переживешь.

— Смерть ведь она не разбирает, — неопределенно ответил Ундри, а потом не удержался, добавил: — А кто кого переживет — это еще вопрос. Слышала, что радиво говорит: женщины живут дольше мужчин. Вы только притворяетесь слабым полом… Так что всего-то скорее тебе придется оставаться без меня.

— Что ж, мне не привыкать, — вздохнув, проговорила Анна. — Вспомни-ка: только поженились — ушел на войну. Сначала на германскую, а потом — на гражданскую. Пожили вместе — опять война. Опять тебя четыре года не было…

Они опять помолчали, послушали соловьиный пересвист-перещелк. Потом Анна, должно быть подумав о чем-то о своем, сказала:

— Ты-то уходил на войну, ладно. Тут ничего не попишешь. А вот Петя бросил Розу и за большими деньгами куда-то подался — этого я не понимаю….

Ундри молчал. То ли соловьев заслушался, то ли сказать было нечего. Но жена истолковала его молчание по-своему, истолковала, как несогласие с ней, потому что заговорила теперь громче и горячей:

— Роза — дура. Разве бы я на ее месте отпустила Петра? Что за необходимость?.. Все мы, чувашки — дуры-бабы. Майра на все бы махнула рукой — и на дом, и на усадьбу — и поехала бы за мужем: попробуй оставь ее одну! А нам — землю жалко, дом свой оставлять жалко. Вот и живем при живом муже вдовами…

— Это верно ты говоришь, — поддакнул Ундри, — Дура!

Однако же согласие с тем, что говорила жена, не только не умиротворило, а, кажется, еще больше разожгло, рассердило ее.

— Что ты, как попугай за мной повторяешь: дура?! — вскинулась Анна на мужа. — Ты дальше думай.

— Куда дальше-то? — не понял Ундри.

— Как куда?.. Что ты нынче какой бестолковый старик? Пиво, что ли, в голову ударило, плохо она у тебя варит… Пете надо написать — вот куда!

— Все дураки — одна ты умная, — огрызнулся, задетый за живое,'Ундри. — А если такая умная — так сама и пиши.

— Ты же знаешь, какой я грамотей, — уже более мирно сказала Анна.

— Ну, пусть Роза напишет. А чего мы с тобой будем в чужую жизнь вмешиваться.

— Какие же они нам чужие, думай, что говоришь, старик… А Роза — будто ты не знаешь Розу! Она же вся в отца. Гордости в ней — упрется — колхозным трактором не сдвинуть… Нет, Роза не станет писать. А у нее тут, того и гляди, не только огород могут отнять.

Ундри молчит какое-то время, думает и в конце концов — что там ни говори, Анук у него умная! — соглашается со своей умной старушкой:

— Верно, надо написать. А чтобы запал не пропал — пот прямо сейчас пойдем да и напишем.

Старики встают со скамьи и идут в дом.

Но пока шагают к крыльцу да проходят сенями — до их слуха все еще доносятся сладкие соловьиные трели.

Роза уже укладывала дочку спать, когда пришла запыхавшаяся и чем-то возбужденная свекровь.

Уж не с Петей ли что случилось? Роза почувствовала, как разом ослабели ноги, а сердце забилось тревожно и часто. А когда свекровь протянула ей почтовый телеграфный бланк — от охватившего ее страха она даже глаза зажмурила.

Страшно, а читать надо. Буквы прыгают, сливаются и не сразу выстраиваются в слова: «Мама вышла замуж Лена». Какая мама вышла замуж? И при чем тут Лена?.. А может быть… Ну, конечно же, это не какая-то мама, а именно Лена, ее золовка, Петина сестра вышла замуж, о чем и извещает свою мать.

Успокоенная Роза крепко обнимает свекровь. Та тоже одновременно плачет и смеется.

— Вырастила и — вот… Не знаешь, радоваться пли плакать.

— Конечно же, радоваться, — горячо говорит Роза, волнуясь не меньше свекрови. — За кого вышла-то?

— Он у нее… ну, как бы сказать, сталь варит. — Свекровь опять смахивает платком слезы. — Я думаю, как бы не сгорел да Лену вдовой не оставил. Очень, говорят, опасная работа…

— Не сгорит, анне, не беспокойся.

От того, что Роза назвала свекровь «анне», назвала «мамой», им обеим радости вроде бы прибавилось. Роза глядит на свекровь — улыбается, и свекровь глядит на Розу и тоже улыбается.

— Сами ли сюда приедут свадьбу играть, или туда меня вызовут, — вслух размышляет свекровь. — Здесь-то бы, наверно, лучше.

— А ты говорила, у Лены скоро отпуск, — напоминает Роза.

— Вот она как раз и подгадывала, оказывается, под свадьбу.

— Молодец, Ленка! — Роза берет плошку с пивом и наливает в стаканы. — Выпьем, анне, за ее счастье.

Они пьют пиво, и свекровь, так же торопливо, как пришла, уходит, кидая на прощанье:

— Схожу к отцу. Авось тоже порадуется…

Что ж, пусть сходит. Авось — правильно она сказала: авось — хоть теперь дед Эхрем смягчится и за внучку порадуется…

Роза убирает со стола, укладывает дочку спать, а мыслями идет вместе со свекровью, идет к суровому, твердокаменному деду Эхрему.

Это он в свое время выгнал из дому свою родную дочь, узнав, что она беременна. По его стародавним убеждениям, дочь опозорила их род перед всей деревней. И будущая Розина свекровь жила у приютивших ее чужих людей, пока не построила свой домишко. Домишко был немудрящим, у зажиточных хозяев бани бывают добротнее и просторнее. Но и это была большая радость: свой угол! Радость, правда, скоро сменилась новой тревогой и печалью, когда она опять забеременела. Не хотела, ох, как не хотелось ей второго ребенка — с одним-то не знала, как управиться. Но все-таки появилась на свет Лена. С темна до темна работала свекровь на ферме. Работала и за себя, и подруг подменяла. Не считалась ни с чем, лишь бы заработать побольше да детей накормить, обуть-одеть. Летом ходила в темном халате, зимой — в телогрейке; в другой одежде никто ее больше не видел. И сумела-таки не только вырастить детей, но и дать им закончить школу до десятого класса. Потом Петю призвали в армию, Лена поступила в профтехучилище.

Когда Петр вернулся со службы, поставили новый дом. Опять не так чтобы очень богатый — откуда взяться богатству? — но жить можно. Шить-то можно, но живет теперь свекровь в новом доме одна-одинешенька. И родни кругом никакой. Отец не в счет. Даже когда новый сруб на мох ставили и помочь сзывали, он не пришел. Чужие люди пришли, а родной отец не пришел. Ударился в накопительство: гусей, индеек развел целое стадо, осенью большие деньги выручает. Эхрему уже за семьдесят, а борода еще черная-черная, разве что кое-где седой волос проблеснет. Года три назад умерла жена, так оп, не долго думая, сорокалетнюю молодуху в дом привел — вот он какой этот дед Эхрем.

Жалко Розе свекровь: тяжело у нее жизнь сложилась. Она и постарела раньше времени. Еще и пятидесяти нет, а глядит старухой. И одевается — плохо, кое-как одевается. Смолоду не во что было, а теперь и есть во что, да привычки нет, вот и ходит или в темном, похожем на рабочую спецовку, платье, или в той же телогрейке. А как-то Роза сказала об этом. «Мне уж поздно про наряды думать: старуха!..» — ответила. Жалко Розе свекровь, обидно, что старухой она себя считает…

А Ленка — Ленка молодец!..

Вернулась мыслями Роза в свою избу из дома деда Эхрема и даже вздохнула облегченно. Лучше бы и вовсе о нем не думать, не вспоминать. А вот о Ленке ей думать радостно. Зимой Роза видела ее по телевизору. Ходит Ленка между двумя рядами хитроумных станков — столько во всей колхозной мастерской небось не наберется — ходит и одна с ними управляется. И такие шелка на тех станках ткет — загляденье. Надо бы деду Эхрему посмотреть на Ленку, чтобы знал, что и без его помощи внучка в люди вышла, хоть он ее, кроме как крапивницей — мол, в крапиве ее мать нашла — по-другому и не звал. Только где там Эхрему телевизор смотреть, разве он, жадюга, разорится на покупку «бесовского ящика». А к соседям идти — тем более не пойдет. А надо бы, надо бы упрямому старику поглядеть ту передачу. Может, хоть задумался бы, зачем на свете живет. Внучка его шелка ткет, чтобы люди одевались красиво, а он? Деньги копит? А кому нужны его деньги, кому они принесут радость или счастье?..

Розе хочется, чтобы Лене попался муж верный и добрый. Чтобы он ни разу не обидел ее даже грубым словом. В жизни, говорят, все уравнивается. Так вот пусть и у Ленки с матерью «уравняется»: за горе матери, за ее неудачную молодость пусть дочери будут отмерены полной мерой радость и счастье!.. А что мать побежала на радостях к своему нерадивому отцу, — что ж, ее можно понять. Она у тебя добрая, сердечная, и хоть она очень хорошо знает отцовскую недоброту, ей хочется верить, что и он вместо с ней порадуется за тебя…

Роза гасит свет и ложится. Дочка уже опит. Когда девочка здорова, она и засыпает в своей кроватке быстро и спит спокойно.

А Розе не спится. И устала за день на хмельнике, и поднялась утром рано; думала, что донесет голову до подушки и тут же заснет. Нет, не спится. Все не идет из головы разговор со свекровью, опять вспоминается дед Эхрем. Только теперь она видит жестокого старика не одного, а как бы рядом со своим отцом.

Вот отец. Через его кузницу прошли все хурабырцы как молодые, так и старые. Прошли за его жизнь не один раз. Он всех знал, и его все знали. Отца уже нет в живых, а память о нем живет в каждом доме. Зайди в любой дом. И еще когда только будешь открывать дверь, когда возьмешься за ручку — считай, что ты взялся за вещь, сработанную его руками. Заходи в дом, и ты увидишь ухваты или кочергу, сковородник или ножи разной длины для забоя скота, увидишь множество вещей — они тоже сделаны отцом. Наверное, он мог бы разбогатеть не хуже Эхрема при таком для всех необходимом ремесле. А он не богател, потому что платы за свою работу не брал. Но когда он умер, за его грабом шла вся деревня от мала до велика. И каждый хотел нести его гроб, считая это за честь. Давно уже не помнили такого многолюдья на похоронах. Отец давно в могиле, а люди, помня его, и по сей день отзываются, отплачивают добром за добро. Когда Роза сзывала ниме — пришли все, кого она позвала. Пришли, не побоявшись Михатайкина, хотя и знали, что он им эту помочь может потом припомнить…

А вот Эхрем. Прожил человек долгую жизнь, а чем ему самому эту жизнь вспомнить и чем вспомнят его, Эхрема, другие? Он еще жив-здоров и, как говорится, дай ему бог, но если умрет — много ли народу пойдет за его гробом? Пойдет разве родня. Да и среди той родни будет родная дочь, которую он, в самый тяжелый для нее час, выгнал из дома…

Два односельчанина на одной улице родились и в одно время жили. А жизнь прожили так по-разному…

Еще совсем недавно стычка с Михатайкиным на огороде казалась Розе непоправимой бедой, горьким горем. А вот сейчас она поставила свое горе рядом с горем всей жизни своей свекрови и увидела, что оно совсем маленькое, временное, преходящее. Не зря говорят, что в беде, человек умнеет. Может, и она за эти дни тоже поумнела?..

С этой мыслью Роза и заснула.

Наутро никто ее не будил: и дочка еще спала крепким сном, и пастух кнутом не хлопал, а Роза — вот она крестьянская привычка! — проснулась вместе с солнцем. Проснулась хорошо отдохнувшей, бодрой, веселой. И только встала на ноги — тихо зазвенела в ушах забытая было и вот опять откуда-то выплывшая песенка:

Золото ценно, когда на учете.

Родня дорога, когда в почете…

Да, конечно, это плохая примета: петь е утра. Но нынче Розу это почему-то вовсе не огорчает. Мало ли их всяких примет! Есть и такая: после беды, после горя приходит радость….

Пока дочка не проснулась, она убирается по дому, доит корову. Успевает подоить как раз ко времени. Как далекий пушечный выстрел раздается с другого конца деревни удар пастушьего кнута, становится слышным мелодичный перезвон колокольчиков, которые хозяйки привязывают на шею коровам. Сегодня — праздник. Потому что для крестьянина всегда именно с выгона начиналась настоящая весна. Крестьянин радовался, что скот перезимовал и теперь до глубокой осени за его судьбу не надо беспокоиться.

Роза тоже выносит сделанный отцом медный колокольчик и вешает его на шею своей корове. Вместе с коровой она выпроваживает со двора и почуявших траву, разноголосо блеющих овец.

Роза знает, что стадо, двигаясь с другого конца деревни, дошло еще только до ее середины и что еще ждать придется долго. Но стоять на улице родной деревни в такое чистое раннее утро, стоять и слушать, как все кругом просыпается, как мычат коровы и оглашенно орут петухи, а бабы звенят на колодцах ведрами — видеть и слышать все это — такая радость.

 

14

Да, так просто он нм не уступит и не отступит. Он даст им бой!

Такое решение окончательно принял Федот Иванович не в председательском кабинете, не в домашнем уединении, а — странное дело! — во время встречи на одной из ферм с зоотехником Василием Константиновичем. Почему именно на ферме, почему после разговора с зоотехником, а не с кем-нибудь другим — этого Федот Иванович и сам не знал. Но разве мы всегда и все знаем отчего и почему с нами происходит то, а не это?!

Когда Федот Иванович еще только подходил к ферме, до него донесся сердитый голос зоотехника. Василий Константинович кого-то распекал то ли за несвоевременную подвозку кормов, то ли за нарушение рациона, и сам строгий тон разговора понравился Федоту Ивановичу: именно так и должен разговаривать руководитель! Если начистоту, зоотехник вообще ему нравился куда больше других специалистов, взять хоть того же агронома. Агронома Федот Иванович всерьез как-то не принимал, к зоотехнику же относился с уважением. Нет, любить Василия Константиновича он не любил. Какая там любовь, если тот, не считаясь с его председательским авторитетом, прямо в глаза мог сказать такое, на что нйкто другой бы не решился.

Федот Иванович и по сей день помнит его выступление на колхозном собрании, когда утверждали устав артели, принятый на последнем съезде колхозников. Новый устав дает возможность колхозникам выбирать правление, и председателя в том числе, и открытым голосованием, и тайным. Этот пункт как раз и вызвал разговоры. Первым высказался Вася Берданкин. «Голосуем в Верховный Совет — бюллетени, голосуем в районный или в свой сельский Совет — опять бюллетени. Сколько бумаги изводим да людей от дела отрываем! Теперь нам предлагают и председателя колхоза выбирать тайно — зачем эта морока? Я за то, чтобы голосовать в открытую!..» — «А я бы предложил принять тайное голосование, — ввязался тогда в разговор зоотехник. — Водь не каждый колхозник может пойти в открытую против председателя колхоза, а тайное голосование даст объективную картину народного мнения. Никто ни на кого не нажимает, никто никого не зажимает…»

Поддержать зоотехника мало кто поддержал, прошло предложение тракторного бригадира, но Федот Иванович то собрание запомнил. И будь на месте зоотехника другой — сумел бы ему показать «объективную картину народного мнения». Но Василий Константинович — прекрасный специалист, свое дело знает в топкостях, и в таких случаях давать волю своему председательскому самолюбию нельзя. Бить но хорошему зоотехнику это все равно, что бить по самому себе. Фермы, скотные дворы — считай, половина колхозного хозяйства. И за эту половину Федот Иванович спокоен. Что толку, что агроном ему ни в чем не перечит и против него на собраниях не выступает?! Чуть что недоглядел — там не так вспахано, тут не то посеяно. А на фермах всегда все так, как нужно.

«Народ наш богат талантами…» — вспомнились слова секретаря райкома. Богат-то богат, а вот случись какая передряга с Василием Константиновичем… Ну, допустим, на повышение мужик пойдет, в управление сельского хозяйства заберут — другого такого зоотехника во всем районе не найти. Не в колхозе, а во всем районе! Что же после этого остается говорить о стоящем председателе. Языком болтать легко, а уйди Федот Иванович из председателей — кого на его место поставить!.. Кое-где вон взяли моду преобразовывать колхозы в совхозы. Отстает колхоз, так вместо того, чтобы подобрать хорошего председателя, его переделывают в совхоз, вешают на шею государства. Что же, выходит, председателя подобрать потрудней, чем из колхоза совхоз сделать. Вот тебе народ и богат талантами. Видно, все же они на дороге не валяются… Потому-то Федот Иванович и считает, что «Славе» повезло на зоотехника. И характер у Василия Константиновича золотой, позавидовать можно. Строг, сердит, но отходчив. Только что ругал оплошавшего скотника, а вот уже и смеется вместе с ним — рот до ушей, шутки шутит. Ну, и то сказать: молодой еще, нервы не успел истрепать…

Правда, в последнее время высоко — выше, чем надо бы, — думать о себе стал. То ли тут молодой гонор сказывается, то ли газетная слава мужика подпортила. Районная и республиканская газеты раззвонили на всю округу: умный, дельный зоотехник в «Славе», молодой, но уже отлично зарекомендовавший себя специалист… Вроде все правильно: умный и дельный. Недодай на ферму кормов — всех на ноги подымет, председателя за горло возьмет, а своего добьется. Заслуживает такой работник похвалы? Заслуживает. Но только всю-то хвалу на себя брать зачем? Без кормов, будь ты хоть распрекрасным специалистом, далеко не уедешь и высоких удоев и привесов не добьешься. Корма же растит и заготавливает не зоотехник, а председатель. Он — он, а не кто-нибудь! — заботится, чтобы всяких кормов на зиму хватало вдосталь. И эта забота немножко позаковыристей заботы раздать те корма скоту. Так-то, дорогой Василий Константинович!.. И если уж говорить, что слава кое-кому кружит голову — не председателю колхоза, а зоотехнику она вскружила, но ни Алексей Федорович, ни Валентин Сергеевич этого почему-то не замечают…

Закончив утренний обход ферм и скотных дворов, Федот Иванович направился в колхозную контору. Шаг его был спокойный, ровный, уверенный. Ему сделали вызов, он этот вызов принимает и даст бой!

Но все же почему решение провести общее колхозное собрание и поставить вопрос о председателе на тайное голосование — почему это решение окончательно принял Федот Иванович после встречи с зоотехником? Уж не потому ли, что вспомнилось его выступление, в котором он ратовал за тайное голосование? Или потому, что вместе с парторгом и секретарем райкома захотелось и возомнившему себя зоотехнику доказать, что, несмотря на все их нападки, колхозники все-таки поддержат председателя, и именно потому он и не боится тайного голосования?..

Не побоится он пригласить на собрание и секретаря райкома. Пусть посмотрит, пусть послушает, что думают, что говорят о председателе колхозники. И лучше всего именно на глазах секретаря райкома выставить шибко идейного отставного майора на всеобщее посмешище. Он сам нарочно выставит его кандидатуру. Он так и скажет: пусть будут два кандидата, а кому народ окажет предпочтенье, покажет тайное голосование… Конечно, по делу, если и выставлять еще какую-то кандидатуру на председательский пост, то надо выставлять зоотехника Василия Константиновича. Трудно сказать, по плечу ли ему придется председательский воз, сумеет ли он везти его так же хорошо, как это у него получается на посту животновода — это вопрос другой. Но что человек это серьезный, стоящий — каждому видно. Однако цель собрания Федот Иванович видит не в замене председателя, а именно в том, чтобы, с одной стороны, отвести возведенную на него хулу, а с другой — показать истинную цену дутой хвале Алексея Федоровича. А то он и такой, он и этакий. Вот когда в бюллетене их фамилии встанут рядом да когда те бюллетени вскроют — сразу станет ясно, кто из них плох, а кто хорош. Народ скажет свое веское слово, и секретарь райкома увидит, ради славы или ради народа живет и работает Михатайкин. Народ знает, каких трудов стоила председателю нынешняя слава колхоза «Слава». Народ красивыми словами не обманешь. И уж если его «поставили на ковер» перед коммунистами колхоза — пусть теперь постоят на том ковре и те, кто его поставил…

Заседание правления колхоза началось точно в назначенный час. Началось тихо, спокойно. Но как только Федот Иванович сказал членам правления о своем решении, поднялся шум, галдеж, неразбериха.

Даже друзья и единомышленники Федота Ивановича Василий Берданкин и агроном Александр Петрович и то не сразу поняли своего председателя, приняв его решение не более, чем за каприз. Так что даже они рьяно выступали против тайного голосования и вообще против созыва общего собрания. Но Федот Иванович продолжал настаивать, а Василий Константинович его в этом как бы поддерживал: мол, если председателю так хочется — надо ли его отговаривать.

Алексей Федорович долго молчал. Он смутно догадывался о председательском замысле, хотя понять его до конца и не мог. Председатель хочет «сыграть в демократию»? Хочет доказать свою «правоту», а заодно продемонстрировать и свою незаменимость? Партийный секретарь глядел в глаза Федота Ивановича, словно бы надеясь в них найти ответы на свои вопросы. Но тог прятал их в хитром прищуре или отводил в сторону. В конце концов Алексею Федоровичу ничего не оставалось, как тоже поднять руку за проведение общеколхозного собрания.

Но как только заседание правления закончилось, он связался по телефону с райкомом.

— Да-а, — внимательно выслушав его, протянул Валентин Сергеевич, — Хитро придумал. Ход конем… Мне-то приезжать, пожалуй, незачем. Так будет лучше… Меня заботит другое. Раздул Михатайкин этот костер, конечно, неспроста. Это понятно. По как бы… как бы самому ему в том костре не сгореть… Так что ты, Алексей Федорович, на собрании не горячись, веди дело с умом. Так и договоримся…

Для уборки клуба Михатайкин распорядился в помощь техничке нарядить еще несколько колхозниц. Они протирали стулья, стены, мыли окна и полы.

Перед обедом Федот Иванович сам пришел в клуб проверить, как идет работа.

Кажется, все сделано как надо. Зал выглядел чисто, опрятно, солидно. Тяжелые бархатные занавеси на сцене и на огромных, в два этажа, окнах. Стол для президиума под орех, такая же полированная трибуна со звездой посредине. Самые современные кресла в зале на пятьсот мест да двести мест на балконе. Как-то, будучи в Москве, увидел Федот Иванович такие кресла в концертном зале гостиницы «Россия» и тогда же загорелся во что бы то ни стало достать такие для своего колхозного клуба: пусть знают наших! Пусть хурабырцы сидят на таких же стульях, как и гости столицы! Правда, достать кресла оказалось делом не простым и удалось это сделать только аж через Совет Министров республики, по Федот Иванович не пожалел потраченных на это сил и времени: овчинка стоила выделки.

Точно так же, по особым каналам, достал он и хрустальные люстры — вон они как сверкают и переливаются! — и многое другое. И получился не клуб, а настоящий дворец или, как их сейчас называют, Дворец культуры. Такого нет еще даже в райцентре. Нет, да и, наверное, еще долго не будет: откуда им взять деньги, чтобы построить такой дворец. Сколько бумаг надо исписать, с десятью инстанциями согласовать, прежде чем отпустят такую сумму… Райкомовцам нравится клуб в «Славе», но они упрекают председателя в том, что, мол, очень мало в нем наглядной агитации. Но Федот Иванович придерживается на этот счет Своего мнения. По стенам висят портреты членов Политбюро, на сцене — писанный маслом портрет Ленина — чего же еще! Если у колхозника хороший заработок, если он сыт, обут и одет — вот она самая наглядная агитация!

В просторном фойе поставлены обтянутые бархатом — знай наших! — кабины для тайного голосования, рядом с ними — урна. Что же до бюллетеней, то Федот Иванович еще вчера сам съездил в типографию районной газеты и там прямо при нем — такому председателю да не сделать?! — отпечатали бланки бюллетеней. Целых три связки: небось не только на эти, а и еще на одни выборы хватит. Фамилии кандидатов подпечатают на машинке потом, когда колхозники сами же их выдвинут. А у него в кармане уже лежит готовое заявление: прошу освободить от обязанностей председателя по состоянию здоровья. От себя потом добавит уже неофициальное, небумажное: отработался, скажет, износился, выбирайте другого… Ну, попятное дело, просьбу его колхозники не удовлетворят, начнут упрашивать, уговаривать…

Федот Иванович мыслено представил эту сладкую для его сердца минуту, увидел жалкое растерянное лицо Алексея Федоровича, смущенного Валентина Сергеевича и довольно улыбнулся. Что будет именно так, а не иначе, он не сомневался.

Бригадирам было наказано обойти дворы колхозников лично. Собирается не собрание уполномоченных, как это часто делалось, а общее колхозное, и на него должны явиться все: от восемнадцатилетних ребят и девчонок до престарелых пенсионеров. И пусть все знают, что голосование будет тайным, как на выборах депутатов, и на собрании будет присутствовать первый секретарь райкома партии.

А для большей верности, в день собрания по местному колхозному радио выступил еще и сам Федот Иванович, повторив приглашение всем, от мала до велика, прийти на собрание.

И вот, наскоро управившись с домашними делами, колхозники к назначенному часу начали стекаться в клуб. Шли поодиночке и группами. Из соседних деревень, входящих в «Славу», ехали на машинах. И везде — и по дороге, и у клуба, и в фойе — разговоры, разговоры.

Все терялись в догадках, высказывали самые разные предположения. Что это надумал их Федот Иванович? Зачем заново устраивать выборы, если и время еще не вышло, и нужды вроде бы нет никакой? В уставе же ясно сказано, что председатель выбирается через три года, а со времени последних выборов и полгода не прошло… Многие сходились на том, что какая-то причина, наверное, есть, но что это за причина, не знали. Разговоры, пересуды велись и шепотом, будто кто-то мог подслушать, и в полный голос. Одни горячо хвалили Михатайкина, другие столь же определенно хулили.

— Настоящий хозяин, — шел разговор в одном углу. — Строгий и рачительный.

— Так-то так, да не слишком ли строг? За малейшую провинность — штраф.

— А ты бы как хотел? Ты бы хотел наводить дисциплину уговорами да разговорами?

— Но и не одними окриками да штрафами… Тем более что районный прокурор, говорят, запретил ему штрафовать колхозников.

— Очень-то он боится того прокурора! Он сам себе и судья, и прокурор. «Мы — колхоз, мы — сами хозяева! — любимая его присказка. — Не то что какой-то районный законник — Центральный Комитет и то в своих постановлениях нас не обязывает, а рекомендует…» Поди после этого поспорь с ним, скажи, что он не знает законы…

В другом углу фойе вели свой неспешный разговор седобородые старики. Много всякого им довелось повидать на своем веку, многое хранит их стариковская память. Хорошо помнят они и тяжелые военные годы, и столь же трудное послевоенное время. И куда лучше молодежи знают они, в какой бедности прозябал колхоз и как Федот Иванович Михатайкин вытащил его из этой бедности и привел к нынешнему богатству. Потому-то горой стоят они за строгого председателя.

— Не та молодежь нынче пошла. Строгостей не любит.

— А как без строгости? Без строгости нельзя. Дай-ка всем волю — тогда и от колхоза ничего не останется.

— Вожак должен быть с твердой рукой и с твердым характером… В стаде вон и то есть вожак. А в таком большом хозяйстве без твердой руки нельзя…

Между группами колхозников ходил слегка подвыпивший Ваня Козлов и как бы между прочим вставлял в разговор:

— А знаете, мужики, до чего довели некоторые агитаторы и пропагандисты нашего Федота Ивановича? Заявление об освобождении написал… Кто агитатор? А тот, кто получает сто семьдесят рубликов военной пенсии и проживет припеваючи, если колхоз и упадет.

Кто-то Козлову поддакивал, кто-то возражал.

— Волком на всех твой Федот Иванович кидается.

— Добрячков и до Михатайкина было много, да и сейчас они есть, — отвечал Козлов. — А вот такого председателя, который бы прославил колхоз на всю республику, среди тех добрячков почему-то не нашлось… Что делать, приходится выбирать между добросердечным ветродуем и строгим хозяином. Я бы лично выбрал хозяина…

Точно по звонку пришел в клуб и сам хозяин.

Был Федот Иванович по-необычному собран и подтянут. Черный костюм и белая нейлоновая рубашка придавали ему вид даже торжественный.

Правда, его несколько обескуражил недавний телефонный разговор с секретарем райкома. Федот Иванович пригласил его на нынешнее собрание, а тот, выслушав, сказал, что приехать не сможет. Он бы и рад приехать, ему, как бывшему председателю колхоза, сама идея тайного голосования кажется заслуживающей всяческого внимания. Но его вызывают в областной комитет на совещание по итогам весеннего сева… Федоту Ивановичу почуялось что-то неладное в самом тоне разговора, и он, чтобы убедиться в своей догадке, дипломатично предложил перенести собрание. «Думаю, что делать этого не стоит, — ответил Валентин Сергеевич. — Если уж задумали — проводите. Кстати, это будет нашим первым опытом; в районе, как известно, таким образом председателей колхозов мы еще не выбирали. Полагаю, и в обкоме этим делом заинтересуются. Тем более что и колхоз «Слава» в республике приметный, и председатель колхоза заметный…»

Последние туманные слова окончательно утвердили Федота Ивановича в мысли, что отказался секретарь райкома приехать на собрание неспроста. Похоже, его точно продуманный план начинает давать осечки. А так хотелось Федоту Ивановичу, чтобы секретарь райкома наглядно убедился, за кого проголосует народ: за него или за хваленого Алексея Федоровича…

Однако же уж очень-то огорчаться, наверное, резона нет. Ну, пусть Валентин Сергеевич на собрании не будет. Все равно сам факт тайного голосования будет известен и в районе, и в республике. Известны будут секретарю райкома и результаты голосования… Нет, переносить собрание нет расчета. Это может только вызвать ненужные кривотолки.

Зал полон. Опоздавшие начинают толпиться у задней стенки, заполняют проходы. Можно начинать.

Федот Иванович вышел на сцену, к столу президиума, и открыл собрание. По виду держался он ровно, спокойно. Но внимательный глаз мог бы заметить, что председатель чувствует себя напряженно и по-своему, по-михатайкински волнуется: то положит свои длинные руки на стол, то опустит их по швам; то напустит на лицо официальную холодность, то пытается улыбнуться, хотя это у него и плохо получается — вместо улыбки по лицу пробегает лишь какое-то отдаленное подобие ее, Даже председательские глаза, обычно цепкие и пронзительные, сейчас глядели не на ряды заполнивших зал людей, а скользили поверх их голов, Таким Михатайкина многие видели впервые.

Раньше, бывало, президиум выбирали быстро. А нынче и минута прошла, и другая на исходе, а в зале молчание. Наконец вышел к трибуне Вася Берданкин и самого же Михатайкина назвал первым кандидатом в президиум. Ну, а дальше-то уже пошло легко, привычно. Зоотехник Василий Константинович выкликнул Алексея Федоровича, тот, в свою очередь, зоотехника, отчего по залу пробежал легкий смешок: мол, выдвигают друг друга как бы в отместку — кому охота сидеть за столом президиума у всех на виду?..

Василий Константинович, которому поручили вести собрание, предоставил слово председателю колхоза.

Оно было кратким. Федот Иванович всего лишь сказал, что предлагает отныне выбирать колхозное правление и председателя в том числе тайным голосованием. Чтобы не было недовольных, чтобы каждый мог проголосовать, за кого ему хочется. Михатайкин еще не успел сесть, а в первом ряду уже поднялся бригадир трактористов Вася Берданкин и, не выходя на трибуну, а лишь обернувшись к залу, сказал:

— Я — против этой никому не нужной переголосовки. Ведь только что зимой единогласно избрали Федота Ивановича на пост председателя колхоза — чего же еще надо? Считаю, что зря только потревожили народ, оторвали людей от дела. Я предлагаю этот вопрос вообще снять с повестки дня.

Кое-кто выкриками с места поддержал выступление Берданкина. Но председатель опять попросил слова и продолжал стоять на своем. И кажется, только теперь сидевшие в зале люди начали понимать, что за этой настойчивостью председателя что-то кроется: то ли какая-то обида, то ли еще что-то более серьезное. Но уж если сам председатель настаивает — что ж, пусть его… Правда, многие руки поднимали неохотно, с оглядкой, словно бы опасаясь, как бы потом не нарваться на гнев Михатайкина.

После того как новый порядок избрания председателя колхоза был утвержден, Федот Иванович зачитал свое заявление.

И опять первым после него, только теперь уже выйдя на сцену, выступил бригадир трактористов. Он сказал, что выдвигает кандидатуру Федота Ивановича, и сам же начал аплодировать.

Зал, хоть и не очень дружно, поддержал аплодисменты Берданкина. Федот Иванович посчитал, что наступил главный момент собрания, и, как только бригадир сошел с трибуны, занял его место.

Сначала он поблагодарил народ за вновь оказанное ему доверие, затем повел разговор по давно намеченной линии. Хозяйство — да еще такое огромное — вести — не бородой трясти. Он старался, как только мог, старался не ради славы, а ради народа, ради его благополучия. Он вкладывал в колхозные дела не только свои силы, по и сердце, и изрядно подорвал свое здоровье, вконец истрепал нервы. Ему пора отдохнуть. Тем более что незаменимых людей нет, замена ему найдется. Он считает, что для такого ответственного поста вполне созрел Алексей Федорович, и он выдвигает его кандидатуру. Колхозный строй демократичен, а народ нынче, включая самых древних стариков и старух, грамотный, так что кого хотят, того и вычеркнут. А кто получит больше голосов, тот и станет председателем.

В зале наступила тишина. Похоже, для многих такой поворот дела оказался полной неожиданностью.

Тогда поднялся Алексей Федорович. Заговорил он не сразу. С чего начать? Рассказать о партийном собрании, об отчете Михатайкина? Но об этом и так многие знают — сколько колхозников на другой же день благодарили его за то, что осмелился укоротить распоясавшегося председателя. Люди, сидящие в этом зале, все понимают. Поняли опи, наверное, и хитрый ход Михатайкина. Вот на этот хитроумный ход и надо ответить.

Алексей Федорович тоже поблагодарил за доверие. Но ему ли, военному пенсионеру, на два года старше Михатайкина, быть председателем? Да, он агроном, но когда это было? Он все перезабыл, и ему не по плечу такое большое хозяйство. Раз Федот Иванович уважает колхозную демократию, он отводит свою кандидатуру, а заместо себя выдвигает Василия Константиновича. Человек закончил Тимирязевскую академию, заочно учится в аспирантуре. Он молод, полон сил, ему всего тридцать два года, с людьми работать может, и ему председательский воз будет впору.

Кто-то тихонько засмеялся, но это, должно быть, был нервный, от напряжения, смех. Несколько голосов отозвалось из зала:

— А что ж — правильно!

— Правильно!

— Пожалуй, и повезет…

Затем выступил Ванька Козлов, к тому времени уже почти совсем протрезвевший. Во всяком случае, речь его была не только трезвой, но и умной. Понимая, что надо сбить впечатление, которое произвело на зал слово секретаря партийной организации, Ванька внес соломоново предложение. Коли уж наш дорогой и уважаемый Федот Иванович настаивает на тайном голосовании, то пусть в бюллетене останется одна его фамилия. При выборах в Верховный Совет бывает же всего лишь один кандидат. Так и тут. Ведь и в нашем колхозе не капиталистические порядки, когда на одно место несколько карьеристов рвутся…

Уходя с трибуны, Козлов значительно так посмотрел на сидевшего в президиуме агронома Александра Петровича. Не только агроному, но и многим был понятен этот взгляд: Ванька им как бы передавал эстафету.

Александр Петрович весь напрягся, натянулся. Что делать? Принять палочку от Козлова и выступить в поддержку Михатайкина? Именно этого недут от него сторонники председателя и сам Федот Иванович прежде всего, поскольку считает, что агроном ему кругом обязан. И такое выступление вряд ли бы кого-нибудь удивило — сколько раз он уже дудел в ту же самую дудку, что и председатель! Но сегодня Александру Петровичу не хочется оказаться в одной компании с Василием Берданкиным и Ванькой Козловым. Сидеть с ними в компании за хмельным столом и то ему уже осточертело, а здесь, при всем народе… Нет, он не будет поддерживать своего дальновидного «благодетеля»! Что же тогда? Выступить против? Да, надо бы выступить в поддержку предложения Алексея Федоровича. Надо бы!.. Но агроном бледнеет, краснеет от волнения, а так и не может найти в себе достаточно силы воли, чтобы встать и сказать сидящим в зале людям то, что надо бы сказать…

Собрание между тем продолжалось. Один за другим выступили плотник и каменщик из строительной бригады и так расхваливали председателя за его хозяйственную смекалистость и разворотливость, что какой-то там зоотехник рядом с ним выглядел очень бледно.

В зале стояла напряженная тишина. По этой тишине словно бы чувствовалось, что многие здесь сидящие не очень-то одобрительно относятся к восхвалению Михатайкина. Но и выступить против никто не решался. И как знать, может, собрание и прошло бы именно так или почти так, как его планировал Федот Иванович, не выскочи из рядов Роза Полякова.

Она шла на сцену сначала быстро, решительно, но чем ближе подходила к трибуне, тем шаг ее становился медленнее и неувереннее. Словно бы уже решившись, она все еще оставалась в нерешительности.

И на трибуну вышла — не сразу заговорила, а долго мяла концы своей косынки и глядела не в зал, а в пол трибуны.

— Федот Иванович, — наконец-то набралась духу Роза, — задумал эти выборы, чтобы мы ему еще раз в ноги поклонились. Кланяемся, — она и в самом деле сделала поклон в сторону Михатайкина, — Спасибо, вам, председатель, за хлеб, за соль, спасибо, наш кормилец и поилец, как выражается ваш артист Ванька Козлов. Только… — тут Роза сделала паузу, глубоко вздохнула, словно бы набирая в грудь побольше воздуха, — только народ и без слов был благодарен вам, Федот Иванович. Потому многое и прощал, ничего не говорил вам, если даже что-то и не нравилось. А вы это молчание поняли как похвалу и почувствовали себя хозяином не только над колхозом, но и над людьми. И если кто сказал вам слово поперек — штраф, уколол правдой глаза — огорода лишу, лошади не дам. И слова только грубые, только ругательные, других нет. Многие терпят их, потому что боятся вас… А если вы на нервы ссылаетесь — что ж, может, и на самом деле подлечить их надо, отдохнуть. А коли выборы, я поддерживаю кандидатуру Василия Константиновича. Раз голосуем тайно, кого-то из двоих все равно выберем…

Зал словно прорвало. Бывает, надвигается гроза, и становится душно и тихо. Но вот ударил гром, сверкнула молния — и зашумел проливной дождь, загудело все кругом. Так и сейчас. Гул перекатывался по залу из конца в конец, люди кричали с мест, наперебой просили слова.

Председательствующему — теперь им был уже Алексей Федорович — с большим трудом удалось установить хотя бы относительную тишину и порядок.

Федот Иванович делал вид, что совершенно спокойно выслушивает выступающих против него колхозников, даже пытался улыбаться, но улыбка получалась натянутая, неестественная, неживая. В сердце же у него кипела обида. Обида на этих людей, которым он отдавал себя всего, для которых недосыпал и недоедал, за которых он переносил лишения и страдания. Да, и страдания! Вот и сейчас ведь они заставляют его страдать… И кто выступает? Лентяи пли рвачи, которым он всегда зажимал хвост, да и впредь так будет делать. Что ж, пусть выговорятся, пусть душу отведут. Потом спохватятся, да будет поздно. А это хорошо, что один за другим вылезают на трибуну — он теперь будет знать, кто держал против него камень за пазухой и вот теперь выкладывает его при всем народе. Пусть, пусть его недруги выговорятся. Их не так уж и много. Народ в большинстве своем — за него, и дойдет дело до голосования, народ скажет свое слово.

Слава богу, прения-выступления, кажется, подходят к концу. Решено оставить двух кандидатов на председательский пост. Два кандидата — так Федотом Ивановичем и было задумано. Жаль, что второй-то кандидат не Алексей Федорович. Не такой уж дурак этот отставной майор, достало ума отвести от себя беду. Ну, ничего, надо еще посмотреть, надолго ли он ее отвел…

В фойе клуба сразу на трех машинках готовили бюллетени для голосования. На одной из них выстукивала две фамилии кандидатов Шура. И каждый раз, когда она печатала «Михатайкин Ф. И.», сердце ее охватывала тревога.

А в зале тем временем шли выборы нового правления. Кандидатами называли Михатайкина, Василия Константиновича, Алексея Федоровича… Но никто не выкликнул ни Василия Берданкина, ни Ягура Ивановича. Долгое время никто не вспомнил и агронома Александра Петровича, хотя кто не понимал, что агроному, можно сказать, положено быть в составе правления. Не прошло даром для Александра Петровича его глухое молчание на нынешнем собрании! Фамилия агронома была включена в список лишь по настоянию Василия Константиновича.

Была избрана и счетная комиссия.

Бюллетени к тому времени еще не были готовы, и председательствующий объявил перерыв. Женщины как сидели, так большей частью и остались на своих местах, а мужики дружно вывалили на волю покурить.

И опять, как и перед собранием, в группах, в кучках — споры-разговоры.

— Хорошо так-то выбирать: за кого хочешь, за того и голосуй.

— Хорошо-то хорошо, да только при таких выборах как бы не получилось, что будем менять председателей каждые три года и развалим колхоз. Жизнь показывает: чем реже председатели меняются, тем колхоз крепче…

И опять от одной кучки мужиков к другой ходил Ванька Козлов и говорил:

— Если Федот Иванович останется, то на прошлогодние выработанные дни выдаст еще по килограмму хлеба. Слышите?

— Мели Емеля!

— Я сам, лично, с ним говорил…

В общем-то, похоже. Все видели, как сразу после объявления перерыва Михатайкин подозвал на сцену колхозного электрика и что-то сказал ему. Но если так, то выходит, что Федот Иванович хочет подкупить теми килограммами колхозников, чтобы набрать побольше голосов?..

Когда бюллетени были готовы, Ягур Иванович, председатель счетной комиссии, пригласил всех голосовать.

Колхозники брали бюллетени по выборам председателя, а также и членов правления, заходили в кабины. Большинство выносили оттуда бюллетени сложенными, словно бы опасались, что кто-то заметит, кого вычеркнули.

Позвали голосовать Михатайкина. Он прошел твердой походкой к столу, взял бюллетени, затем вытащил авторучку и, не заходя в кабину, на виду счетной комиссии демонстративно зачеркнул свою фамилию. Зачеркнул так энергично, что на том месте разорвалась бумага.

Проголосовавшие снова заходили в зал. Чтобы как-то занять пустое время, Алексей Федорович попросил агронома рассказать об итогах весеннего сева. Но то ли агроном говорил скучно, то ли момент был выбран неподходящим, но слушали его колхозники плохо. Возможно, многие из них вот только теперь, уже опустив бюллетени, по-настоящему задумались о дальнейших последствиях нынешнего собрания. Да, вот так, одним росчерком можно скинуть умного, хозяйственного, хоть и слишком жестокого, грубого Михатайкина и выбрать тоже дельного, знающего Василия Константиновича. Но кто точно знает, кто с полной уверенностью скажет, что второй будет лучше первого? На председательском месте мало быть просто умным и дельным, нужен еще, говорят, особый талант. Михатайкин — конь, уже долго бывший в упряжке, Василий Константинович еще не приученный к председательскому хомуту жеребенок. Впору ли ему придется тот хомут, не будет ли натирать холку?.. Того ли, того ли я зачеркнул!..

В зал вошел Ягур Иванович во главе счетной комиссии. На лице бригадира можно было прочесть растерянность и какую-то неопределенность.

Нетерпение людей поскорее узнать, как и чем кончилось голосование, было столь большим, что сидящие на проходе шепотом спрашивали Ягура Ивановича: «Ну, как?», «Кого?»

— А вот сейчас прочту и узнаете, — громко ответил он, подымаясь на сцену.

Став за трибуну, он разложил бумаги, надел очки, затем кашлянул и, словно бы испытывая терпение зала, отпил глоток воды. Только после этого повернулся к президиуму и спросил: «Можно?», хотя Алексей Федорович еще раньше предоставил ему слово.

— В колхозе имеющих право голоса тысяча двести восемнадцать человек, — тут Ягур Иванович зачем-то кашлянул и опять отпил из стакана. — Приняло участие в голосовании девятьсот восемьдесят человек, то есть более двух третей. Кворум для голосования есть, нарушений устава сельхозартели нет. Конечно, было бы желательно, чтобы голосовали все, тогда, может, картина получилась бы более определенной…

Бригадир в этом месте умолк, мелко-мелко заморгал, вынул из кармана скомканный платок и смахнул с глаз невидимую слезу. Кто-то не выдержал и в напряженной тишине прошелестело по залу: «Вот тянет кота за хвост!..»

— Однако тем не менее картина и так ясна, — продолжал Ягур Иванович. — За Михатайкина подано пятьсот двадцать три голоса, или пятьдесят три и семь десятых процента. За второго кандидата — остальные голоса и остальные проценты. Таким образом, — голос бригадира стал торжественным, — председателем колхоза законно избран наш уважаемый Федот Иванович.

С последними словами Ягур Иванович захлопал в ладоши. Зал его поддержал. Поддержал, правда, не очень дружно, вразнобой.

А Михатайкин, услышав цифры, названные председателем счетной комиссии, какое-то время сидел словно бы оглушенный, тяжело опустив голову, а потом резко встал, так же резко со стуком отставил свой стул, освобождая дорогу, и, весь сжавшийся, сгорбленный, вышел в боковую дверь сцены, ведущую в фойе.

Перевод Семена Шуртакова

 

Запоздалый суд

(рассказ)

Управившись по хозяйству, тетушка Серахви вошла в избу и, даже не взглянув на мужа, заторопилась к окну.

— Ай-уй-юй, народу-то, народу! — опершись обеими руками о подоконник и с нескрываемым любопытством оглядывая улицу, заахала она. — И все идут, идут, конца и края нет. Со знаменами, с флагами… А цветов… откуда взяли столько цветов? — Серахви только теперь повернулась к мужу, сидевшему на кровати, словно он мог ответить на ее вопрос.

Но Степан как сидел, низко свесив голову на грудь, так и остался в той же позе.

— Надо сходить посмотреть. — Не понять было: себе или мужу сказала Серахви и скрылась за перегородкой.

Через какую-то минуту она вышла оттуда в новом платке и праздничном переднике.

— А ты, Стяппан, разве не пойдешь? — спросила она, остановившись перед мужем.

Степан даже вздрогнул, будто только сейчас очнулся от глубокого раздумья, и глухим бесцветным голосом ответил:

— Да ведь говорил же я тебе, голова болит. Вот уж вторую неделю никак но проходит.

— Ты глянь-ка, чуть не весь район собрался. Одних легковых машин только не сосчитать. Похоже, и из Чебоксар есть. Все село вышло на улицу — и стар, и мал. Айда, и ты проветрись малость, авось и голова на свежем воздухе пройдет. А то сидишь день-деньской в избе, никуда не вылезаешь — как тут голове не разболеться…

— Ну, поехала, — недобро усмехнувшись, остановил жену Степан, — Сказал, не пойду, и не приставай. Иди сама, если хочется…

Серахви ничего не сказала на это, а только обидчиво поджала свои тонкие губы. Вступать в спор или, того больше, перечить мужу она не привыкла. Так что, чем и как еще можно было выразить свое неудовольствие? Вот разве еще, уходя, дверью избы хлопнула сильнее, чем обычно…

Как только затихли шаги жены в сенях, Степан тяжело поднялся с кровати и осторожно, словно делал что-то запретное, приблизился к окну.

На просторной площади перед клубом, почти напротив их дома, разве что чуть наискосок, толпилось множество народа. Степан не помнит, чтобы в родном селе хоть когда-нибудь собиралось столько людей. Посреди площади — на сером постаменте памятник, покрытый белой материей. За памятником — скопище машин.

Жене Степан сказал, что у него болит голова… Эх, если бы голова! Голова поболит день, два, пусть неделю, и пройдет. Душа болит у Степана! Душа горит огнем, и нечем тот огонь загасить. В последнее время ему и сон стал не в сон, и во сне нет покоя. Как-то посреди ночи даже закричал в тяжелом забытьи: «Кирле! Кирле!» Закричал так, что и сам проснулся и жену разбудил. Привиделось ему, будто Кирилл посадил его в тюрьму. Сидит Степан в камере на табуретке, а Кирилл расхаживает перед ним и говорит: «Ну, что, кто победил? Мы победили! Колхоз выстоял, и теперь о нашем Триреченском колхозе вся республика знает. А ты, дурак, еще хотел меня убить. Да что хотел — ты стрелял в меня! Но, как видишь, я не умер, я живой. Я живу вместе со всеми, со всем народом… А тебя за то, что жизни меня хотел лишить, стоит повесить, а то и просто вот так удавить…» — и хватает Степана за горло: ни вздохнуть, ни голос подать…

— Чего кричишь? — спросила разбуженная жена, и Степан не знал, что ей ответить.

С тех пор он стал бояться ночи. Только закроет глаза — и снова видится ему тот же сон. Опять видит себя в тюрьме, а рядом — Кирилл.

Временами ему уже начинало казаться, что сои вот-вот превратится в явь. Вот и сейчас даже подойти поближе к окну и то боится. Боится, что люди заметят его и начнут кричать: «Смотрите, вон он — убийца Кирле!»

Степан бессильно опускается на табуретку у стола. Голова не держится, и он подпирает ее ладонями, крепко, до боли в веках, закрывает глаза. Но закрой глаза хоть еще крепче, от кошмарного наваждения не избавишься; зажми ладонями виски еще сильнее — тяжелые мысли из головы не выжмешь. Как лошадь, заведенная на наклонный круг шерстобитки или крупорушки, сделав шаг, ужо не может остановиться, так и мысли, словно бы впрягли Степана и ну, гонят, ну, гонят но замкнутому кругу. Даже пот на лбу выступает — вот как тяжело Степану!

Когда и с чего ото началось? Ведь жил годы и годы и — ничего, может, и неспокойно жил, но и не мучился, как теперь… С чего же началось? Уж не с того ли дня, когда он подошел к каменщикам, возводившим этот памятник?

Подошел он не специально, а просто так: шел мимо — почему не подойти к работающим односельчанам?! Должно быть, перед тем у них шел какой-то разговор, потому что Степан услышал, как Андрей Викторович сказал:

— Да если бы не убили, и поныне жил бы да здравствовал — с его здоровьем до ста лет доживают, ни разу не кашлянув…

— Дядя Андрей, — спросил случившийся тут же соседский паренек, десятиклассник Васлей, — все-таки кто же в него тогда стрелял?

— Догадываться догадывались, но ведь, как говорится, не пойманный — не вор, так и тут доказать было нельзя, — ответил Андрей Викторович и, то ли случайно так вышло, то ли преднамеренно, посмотрел в сторону Степана.

Не с этого ли вскользь брошенного взгляда все и началось?

И уже который, который раз за последние дни он вспоминает, перебирает год за годом свою запутанную, непонятную жизнь.

…Отца он не помнит. Отец не вернулся еще с первой германской. Для Степана заместо отца был дед; они, вместе с бабкой, и вырастили его. Когда мать вышла второй раз замуж в соседнее селение Ишаки, они не отдали ей Степана: здесь он в своем доме, среди своей родни, а как там на него поглядит отчим — неизвестно. Так и остался Степан «в своем доме» с дедом и бабкой. Они не то чтобы во внуке души не чаяли, но все же по-своему любили и заботились о нем: и кормили, даже в те голодные времена досыта, и одевали не хуже, а может, и получше его сверстников: дед был зажиточным хозяином. Вроде бы хорошее, беззаботное было детство у Степана. А только начнет вспоминать и редко-редко вспомнится какой-нибудь светлый счастливый день, а больше всё какие-то тусклые, однообразные. Даже сверстников в тех детских годах не всех хорошо помнит. Хорошо помнит только деда…

А вот Степан видит себя в осеннюю темную ночь уже парнем. Окна в избе наглухо завешены одеялами, большой бабушкиной шалью. А Степан, прижавшись к толстой, в обхват, ветле, стоит перед домом в палисаднике. Стоит с топором в руках.

Один за другим мимо него проходят в дом сельские богатеи. Хорошо смазанная дегтем калитка открывается беззвучно, так же беззвучно — шмыг! шмыг! — проходят в нее и исчезают в сенях люди. Привыкшими к темноте глазами Степан хорошо различает каждого. А когда прошмыгивает в калитку последний, он еще долго стоит, прислушиваясь, а уж потом входит на подворье, спускает с цепи волкодава и открывает дверь в избу.

— Собаки Кирле на след не напали? — коротко, сухо спрашивает дед, словно бы вонзая в Степана свои острые, черные глаза.

— Нет, они боятся ходить по ночам, — выдерживая взгляд, отвечает Степан.

После этого дед оборачивается к собравшимся и продолжает, начавшийся еще без Степана, разговор:

— Думаете, зря, просто так говорят про колхозы? Нет, не зря. Вон в Малой Трисирме коммуна появилась, значит, скоро и до нас дойдет. Хоть я никогда не был бедняком, а «Бедноту» прилежно читаю… Так что нам есть над чем подумать. У нас с вами — хлеб, а у кого-то хлеба нет. А голод не тетка, и потянется тот, бесхлебный, за нашим хлебушком…

— Убьем, на куски изрубим! — не выдерживает Левень Уткин.

Дед осуждающе, прищуром, глядит на Левеня и спокойно одергивает его:

— Не умно говоришь, Левень. Всех не перебьешь, у поганой травы корни бывают сильные, один стебель срубишь — другой от корня подымется.

— И нас не мало! — все еще хорохорится Уткин.

— Нас-то не мало, а их — еще больше, — рассудительно говорит дед, и другие поддерживают его.

— Ты бы слушал побольше. Тит Захарыч не чета тебе — грамоте ученый и умом бог не обидел…

Уткин — длинный, худощавый мужик. Ноги у него кривые, как хомутовые клешни, и ходит он по-утиному, переваливаясь с боку на бок. Глаза какие-то желтые и без ресниц — точь-в-точь поросячьи. Ходит о нем по селу слава невероятного скупердяя, но Левень не только не стыдится, а, наоборот, даже гордится такой славой. В амбарах у него может гнить хлеб, а за столом жене и детям отрезает от каравая лишь по одному, да и то не толстому, ломтю. Мясо за обедом тоже делит сам. А выезжая с обозом за девяносто верст в Чебоксары, берет с собой каравай хлеба, два яйца и бутылку пахтанья и ухитряется каждый раз одно яйцо привозить обратно несъеденным. Вот какой человек Левень Уткин.

Собравшиеся в избе и сами люди расчетливые, прижимистые, но не до такой степени, и потому относятся к Левеню не очень уважительно. Всеобщим уважением, непререкаемым авторитетом здесь пользуется дед Степана. И сейчас, одернув Левеня, ждут, что скажет Тит Захарыч дальше.

— Попомни, Левень: горячий конь быстро бежит, да часто спотыкается, — наставительно говорит дед и, понимая, что собравшиеся ждут от него других, главных слов, переводит разговор. — Мне уже за шестьдесят, всякого — и горячего, и холодного — пришлось повидать и испытать. Мне и жить-то остается немного. Так что не за себя беспокоюсь, за вас сердце болит… Что я вам могу сказать? Прячьте свой хлеб, режьте скот, делайтесь бедняками и…

Тут дед делает паузу, обводя всех своими черными черемуховыми глазами.

— И? — опять не выдерживает Левень.

Да и не один Левень, все остальные с нетерпением ждут последнего слова Тита Захарыча.

— И вступайте в колхоз! — заканчивает дед, и его слова падают в напряженной тишине громом с ясного неба.

По недоуменным лицам собравшихся видно, что они ждали от деда совсем другого слова, другого совета. И когда проходит первоначальное замешательство, дружно, разноголосым хором, возражают ему, а кто-то потихоньку даже чуть ли не трусом обзывает. И опять больше всех шумит, кипятится Левень:

— Всех коммунистов, до последнего, порешим!

Тогда дед говорит Степану:

— Поди-ка выдь, погляди да послушай…

То ли он и в самом деле побаивается, что их подслушают, то ли не хочет, чтобы Степан знал, о чем они будут говорить дальше.

Узнает об этом Степан через три дня.

По селу пополз слух, что Левень Уткин схвачен и приведен в сельский Совет, Будто бы стрелял в Андрея Васюкова из обреза…

А дело было, как потом узналось, так. Председатель коммуны из соседнего селения Малой Трисирмы Андрей Васюков по каким-то делам оказался в Большой Трисирме. Вот его поздним вечером и подстерег Левень. Однако в темноте не разобрал, в кого стреляет, а оказалось, что но улице шел не Андрей, а его брат Петр. Петра он ранил в плечо. А шедший следом Андрей кинулся наперерез убегавшему Левеню и успел подставить ногу. Тот полетел вместе со своим обрезом наземь. Братья схватили кулака, как следует отдубасили, а потом привели в сельский Совет. В ту же ночь вызванный из района милиционер увез Левеня.

После этого случая Степанов дед притих, присмирел, стал еще более осторожным.

— Не послушался меня, погорячился — вот л… — дед не договорил, по и так все было ясно. — А теперь и меня, и кого другого из зажиточных хозяев очень просто могут забрать…

Помолчал немного, а потом уже другим, потаенным голосом закончил:

— Ты, Стяппан, — нет у меня больше никого! — моя последняя надежда… Пойдем-ка я тебе что-то покажу и скажу…

Двором они вышли в сад и остановились иод старой яблоней. Дед взял Степана за плечо и, склонившись к его уху, заговорил шепотом:

— Видишь, где я стою? Так вот под моими ногами — золото и серебро. На твой век хватит. Но… — дед сказал это почти в голос: — Но трогать не торопись, жди черного дня… Как знать, может, меня завтра или через неделю заберут, тогда я и сказать тебе ничего не успею. Есть у меня обрез, и я научу тебя стрелять из него. Понятное дело, не здесь, в селе — в лесу. Будешь мстить за меня. И помни: мой первый враг — Кирле… Только делай все один. Если кому-то еще доверишь тайну — это уже не тайна, рано или поздно она будет известна и другим… Руки-ноги — для работы; глаза глядят, уши слушают, а язык болтает. Так вот, не давай воли языку, умей держать его за зубами. Меньше говори, больше слушай — для того бог и дал человеку один язык, а два уха…

Все же дед тогда, наверное, лишку перетрусил. Как показало близкое время, его страхи и опасения не подтвердились. Левень Уткин исчез — как в воду канул, но никого за собой не потянул. Разве что Петра Смуна раза три в милицию вызвали. И все. Все затихло.

Когда первый страх немного прошел, Тит Захарыч принялся за проведение своего плана в жизнь. Начал с того, что продал двух коров. Заворчавшей было старухе сказал-отрезал:

— Вот оно и видно, что волос-то длинен, а ума нет… Да ты бы радовалась, дура-баба, что тебе же ухода меньше. А мы втроем и с одной коровой проживем припеваючи.

Через некоторое время точно так же сплавил дед и лишних лошадей, оставив себе лишь любимого серого жеребца. Ни на какие базары коней дед не водил — зачем лишняя огласка? — за ними приходили прямо на дом.

— Теперь остается развестись с тобой, старой каргой, — подтрунил он в веселую минуту над старухой, — поделить добро пополам, и тогда я окажусь беднее любого середняка. — И торжествующе, самодовольно добавлял: — Вот так их надо объегоривать!

Зимой дед со Степаном начали заготавливать и возить лес. И чтобы все видели, что Тит Захарыч такой же, как и все его односельчане, дед на вывозке леса устроил ниме — помочь.

— Раньше Тит Захарыч лесом торговал, а сейчас, гляди-ка, сам рубит да возит, — говорили соседи. — Времена меняются…

— Не для себя — мне уж скоро в могилу — внука хочу выделить, самостоятельным хозяином сделать, пока еще меня самого управка берет. А то вон без скотины остался, как бы и остальное добро по ветру не ушло…

Усадьбу Степану сельсовет дал посреди села, на пустующем проулке. Степан обрадовался: хорошо, что не на отшибе. А дед, когда узнал, укорил внука:

— Был бы поумней — попросил бы на краю села. Посреди-то тебя каждый видит, а на околице — одно поле безъязыкое…

Плотники за лето поставили добротный дом с тесовыми сенями. С дедова подворья перевезли один из амбаров. Под конец строения обнесли высоким забором.

— Ты Стяппан — сирота, — сказал на новоселье дед, — тебя никто не тронет. А как жизнь может повернуться — мы не знаем, может, еще и мне в атом доме придется умереть…

Степан был рад, что отделяется от деда: наконец-то он станет сам себе хозяином, сам, по своему усмотрению, станет строить свою жизнь и спрашивать ни у кого не будет. Тем более что к тому времени Степан уже погуливал с Санюк — дочкой сельского богатея Митрофана. Теперь он женится на Сашок и заживет своей семьей!

Не тут-то было. Дед не торопился с окончательным отделением внука, а о его женитьбе и слышать не хотел: время, мол, пока еще не пришло.

Каждую ночь уводил дед внука в новый, еще не обжитый дом, и при свете тусклого фонаря они рыли под полом погреб. Сначала из накопанной земли делали внутреннюю завалинку, а потом дед стал заставлять внука таскать ее огородом в реку.

— По горсточке, по горсточке сыпь в воду, чтобы течением уносило, — наставлял он его при этом.

Прошла осень, настала зима. Теперь все село только и говорило, что о колхозе. Однако дед никаких сборищ в своем доме не делал. Они с внуком продолжали возиться в новом доме, будто важнее этой работы сейчас никакой другой не было.

Нет, не погреб они рыли под полом! Это было только началом. Из подполья они прорыли ход в сарай, а затем закрыли земляной потолок досками и укрепили дубовыми подпорками. Пол тоже сделали дощатым.

— Ну, слава богу! — истово перекрестился дед, когда все эти работы были окончены. — Как знать, в этой жизни, может, и подземной дорожкой ходить придется… А тут место надежное, тут можно и кое-какие дорогие вещички попрятать, чтобы Кирле не нашел. А то он, гляди, готов живьем содрать с меня кожу…

Больше всего на свете дед боялся попасть в тюрьму или угодить в руки бывшему матросу Кириллу. Не было у него другого такого врага, как этот матрос.

Ушел из села Кирле еще на германскую войну, а вернулся только в двадцать первом году. Вернулся (Степан хорошо помнит) как раз на масленицу. Зима, морозец за нос хватает, а Кирле ходит по селу в бескозырке, коротком бушлате и флотских ботинках. Был он тогда едва ли не первым на селе коммунистом, и многие любили его, но не мало было и таких, которые побаивались и ненавидели.

В прощеное воскресенье — последний день масленицы на проходившего по улице Кирле напала шайка изрядно выпивших парней, которыми верховодил Иван Уткин. Парней было семеро. Семеро — на одного. Но Кирле был не из робкого десятка, не испугался, не отступил. Первым же ударом он своротил набок скулу главарю шайки Ивану Уткину. Вторым свалил с ног Луку Митрофанова, третьим разбил в кровь нос у Федора Ефимова… Элекси Яковлев, видя, что голыми руками Кирле не взять, выломил из ближней ограды жердину и замахнулся ею. Но в этот самый момент, то ли кто толкнул Кирле, то ли он сам поскользнулся — на ногах-то у него были заледеневшие ботинки! — Кирле упал. Это и спасло его от смерти. Длинная жердина ударилась концом о наезженную дорогу и переломилась пополам. А пока Элекси успел еще раз замахнуться оставшейся в руках половинкой, Кирле сам сбил его с ног. Но Элекси был ловкий и цепкий, как кошка, он тут лее вскочил с дороги и выхватил из-за голенища нож. Видевшие это ребятишки, среди которых был и Степан, сразу же разбежались в разные стороны. Один Степан остался на месте. Он видел, что на его глазах чинится явная несправедливость, и всем своим горячим юным сердцем был на стороне Кирле. Но что он мог сделать?! Он даже подойти к дерущимся опасался… Нож ножом, а еще и Яламби удалось зайти к Кирле с тыла. Вот-вот накинется на матроса. И тогда Степан сдавленно крикнул:

— Сзади Яламби!

Может, этот крик услышал Кирле, а может, и сам почувствовал неладное, по только резко отпрянул в сторону, и кинувшийся на него Яламби угодил на нож Элекси, который наступал на матроса спереди. Нож пропорол полушубок, задел бок, но не глубоко. А Кирле, воспользовавшись замешательством своих врагов, вырвал нож у Элекси и так отдубасил его, что тот остался лежать на дороге рядом с еще не пришедшим в сознание Лукой Митрофановым и главарем шайки Иваном Уткиным.

— Я вас, кулацкие сынки, научу уму-разуму! — торжествуя свою полную победу, кричал на все село разгоряченный схваткой Кирле. — На фронте мы врагов и пострашнее видали да перед ними на колени не падали. Я вам покажу, почем сотня гребешков! Я вас научу по одной половице ходить!..

А весной, в ночь на Первое мая, избу Кирле, жившего вдвоем с матерью, подожгли. Пока сбежался народ да пока взялись за багры и ведра — от избенки мало что осталось.

Тит Захарыч тогда еще открыто торговал лесом, и запас у него не то что на избу — на пять всегда имелся. Но когда к нему пришел Кирле (Степан это хорошо помнит), дед не дал ему леса: нет, мол, все запасы подошли.

— А может, все же что-то найдется? — продолжал настаивать Кирле. — Может, съездим поглядим?

Дед подумал-подумал и согласился. Наверное, решил, что если просто откажет матросу — обозлит его против себя, а вот когда тот убедится, что леса у него нет — показывать-то свой лес он не будет, не дурак! — тогда дело кончится миром.

Куда, в какой край леса они ездили, о чем там говорили — никто не знал, а только миром дело не кончилось. Привезли Тита Захарыча из леса полуживым, со свихнутой на сторону челюстью. Пролежал дед, правда, недолго, сельский знахарь Трофим вправил челюсть на место. Но еще не раз она потом выскакивала набок. Только, бывало, дед начнет жевать, а челюсть — щелк! — и выперла набок. И после такого несчастного обеда, молясь перед иконой, дед гневно призывал на голову Кирле самые страшные проклятия.

— Уберу я однажды со своей дороги, бог даст уберу — шептал дед свою страшную молитву и, словно бы спохватываясь, смиренно добавлял: — Прости, господи, грехи наши…

Видно, не доходила молитва Тита Захарыча до бога: многие замахивались на Кирле, но сами же и оставались побитыми. А когда он однажды поймал в лесу и привел в село трех бандитов — после этого явные и скрытые враги Кирле стали его попросту побаиваться. Ребятишки произносили его имя с восхищением.

Избу строить он не стал. Перешел в опустевший дом Тимофея Кудряшова, бывшего владельца водяной мельницы и кирпичного завода. О Трисирминском — Трехреченском сельсовете и его председателе Кирилле Петровиче часто писали в местной газете, писали с похвалой. Потом Кирле взяли в район. По как только в тридцатом году начали создавать колхозы, он снова вернулся в свою Трисирму.

По дворам ходил Кирилл вместе со своим другом председателем Мало-Трисирминской коммуны Андреем Викторовичем Васюковым. О чем они говорили в каждой крестьянской избе, этого Степан не знал. Но только по вечерам, куда бы он ни пошел, в какой бы дом ни зашел — везде шел разговор только о колхозе. И нередко разговоры эти затягивались до глухой полночи, а то и до третьих петухов.

Мало-помалу добрая половина села записалась в колхоз. Тогда разговоры переместились уже в те избы, хозяева которых по разным причинам вступать в колхоз не торопились. В такие избы похаживал дед и брал с собой Степана. Говорил дед на народе мало. Но и удобного случая тоже не упускал. Начнут бабы разговоры про общее одеяло, а дед незаметно так, между прочим, вставит:

— Да уж, бабоньки, запишитесь в колхоз — Кирле с каждой из вас будет спать: нынче с одной, завтра с другой…

Бабы ахают, мужики смеются, а кто-то еще подливает масла в огонь:

— Андрей Викторович, говорят, уже переспал со всеми коммунарками…

Все меньше оставалось упорствующих, и все дружнее держались они, словно бы общая беда, которая на них надвигалась, объединила их. Даже соседи, еще вчера до хрипоты ссорившиеся друг с другом из-за курицы, нечаянно залетевшей на чужой двор, нынче становились по-родственному близкими.

Кое-где наспех созданные колхозы разваливались, л это придавало уверенности в своей правоте тем, кто еще продолжал числиться единоличником. Но в Большой Трисирме колхоз креп, набирал силу; рука у Кирилла, его председателя, была крепкой и твердой. Когда в район прислали первый трактор — Кирле выпросил его в свой колхоз. Кто поведет трактор? Кирле и об этом подумал: он еще за месяц до этого послал Петра Васюкова в соседний совхоз подучиться у тамошних трактористов. Раненое плечо у Петра зажило, и восседал он на новеньком «Фордзоне-Путиловце» точь-в-точь, как на картинке в букваре, которую как-то пришлось видеть Степану. Петр тоже вскоре стал героем района, его портреты часто печатали не только в местной, но и большой областной газете.

Сельские богатеи теперь тайно собирались у Элекси Яковлева. Дед старался ходить туда пореже, а внука и совсем не пускал. Возвращался со сборищ чаще всего недовольный, сердитый, ругая своих единомышленников и даже кого-то обзывая «необлизанными телятами».

Степан опять заикнулся о женитьбе. Но и на этот раз Тит Захарыч остановил его:

— Подожди еще немного. Не спеши. Может, жизнь прояснится в ту или другую сторону…

Степан не посмел перечить своенравному деду, не посмел сказать, что Сашок уже забеременела. А вскоре ее отца Митрофана, вместе с семьей, сослали в Сибирь, и это навсегда разлучило Степана с его любимой… Тогда не думалось, что навсегда, тогда Степан еще на что-то надеялся. Когда они прощались, накануне отъезда, в мякиннике, Степан просил Санюк сразу же, как только приедут на место, написать ему письмо. Он обещал приехать в Сибирь за ней следом: украду дедово золото, думал он, и — на поезд. А в Сибири тоже люди живут… Нет, не суждено было Степану сделать так, как он хотел. И сердце Санюк, видно, чувствовало, что видятся они в последний раз.

— Кирле нас с тобой разлучает, — сквозь рыдания шептала Санюк. — Кирле губит нашу любовь…

И получалось так, что и в самом деле — не будь Кирле, жил бы себе да жил в родном селе Митрофан. Во всяком случае, так тогда Степану думалось.

Уехала Санюк, а вскоре добрались и до Тита Захарыча. До ссылки, правда, дело не дошло — предусмотрительный дед к тому времени был по виду «не богаче любого середняка» — но дом у него отобрали и перевезли в районный центр.

Тит Захарыч со старухой переселился к Степану. И чуть ли не на другой же день:

— Вот теперь, парень, самое время жениться. Небось знаешь дочку пастуха Софрона? Беднее их на селе вроде бы никого нет. Вот ихняя Серахви — самая подходящая для тебя невеста. А не женишься на ней — чего доброго, и твой дом увезут…

Степан сидел перед дедом, сбитый с толку его словами, ошеломленный, потерянный. Все восставало в нем против хитроумных расчетов властного старика, распоряжавшегося его жизнью по собственному усмотрению. Но что он мог сказать ему в ответ, что мог возразить? Ведь это только по виду дед с бабкой были постояльцами, а он хозяин этого дома. Только по виду. Хозяином и здесь оставался дед… К тому же дед не просто пугал Степана. На собраниях уже раздавались голоса за то, чтобы отобрать дом и у Степана: выстроен-то, мол, дом на кулацкие деньги…

Говорят, кому что на роду написано… Видать, на роду Степану была написана не Санюк, а Серахви. Ничего не поделаешь — женился Степан. Добра за невестой родители дали не много: старенькую шубку, два кафтана да домашний халат. Ну, еще две пары белья лежало на дне сундука. Но в приданом ли, в шубах и кафтанах было дело?! Не сам Степан выбрал себе невесту — дед выбрал!.. Правда, станом, красотой Серафима не уступала Санюк; особенно нравились Степану ее живые лучистые глаза и густые волнистые волосы. Но нравиться-то нравились, а любить Степан по-прежнему любил Санюк. Приказать жеyиться на Серахви дед мог, но чтобы Степан еще и полюбил выбранную им невесту — это даже и всесильному деду было не по плечу. Впрочем, самого деда меньше всего интересовало, любит внук молодую жену или не любит; Серахви была для него всего лишь нужной фигурой в той игре, которую он вел. И когда ход этой фигурой был сделан, Тит Захарыч незамедлительно предложил внуку следующий:

— Теперь, Степан, вступай в колхоз. Раньше-то могли отказать, а теперь ты наполовину уже колхозный — женато колхозница.

И понес Степан написанное на тетрадном листке заявление в колхоз. Правление размещалось как раз в доме Митрофана, отца Санюк.

И вот он видит Кирле уже не издали, а совсем близко, почти лицом к лицу. Широкоплечий богатырь смотрит на него своими пронзительными глазами с открытой неприязнью. Под левым глазом у него время от времени подергивается щека, через лоб тремя глубокими бороздами идут морщины, в волосах белеет седина.

Стараясь не встречаться взглядом с Кирле, Степан вытаскивает из кармана заявление.

— Вот, Кирилл Петрович, решил вступить в колхоз.

— В колхоз? — председатель опускает пудовые кулаки на стол и то ли с истинным, то ли с нарочитым недоумением глядит на Степана. — По ты же знаешь, что в колхоз принимаем только бедняков и середняков. А ты — кулацкий выкормыш. Благодари народ, что и по сей день еще в Трисирме живешь.

— Я сирота, — робко напоминает Степан.

— Если змееныш даже с рождения не видит своих родителей, из него потом все равно вырастает змея. Понял?

— Ты меня дедом не попрекай, — задетый за живое, сказал Степан.

— Твоего деда давно Сибирь ждет, — отрезал Кирле. — Знаешь, где он сидит?

— Уж не в тюрьме ли? — усмехнулся Степан.

— Вот где он у меня сидит, — стукнул себя по широкой груди председатель. — Ох, хитер, ох, хитер, старая змея! Змею и за хвост поймаешь, так она хвост отрывает и дальше бежит… Знаю, знаю, кто мутил воду, только ухватить не удалось. Ну, ничего, рано или поздно попадет в наши руки, — и опять опустил кулаки-гири на стол.

— Для чего ты мне говоришь про старика? — как можно спокойнее, хоть у него все и кипело внутри, сказал Степан. — Я не его сын. Мой отец погиб на войне.

— Для того чтобы ты сказал это ему самому, — пропуская последние слова Степана мимо ушей, ответил Кирле. — Жаль, не убил я его тогда в лесу… А ты иди себе, не порть бумагу на заявления…

Негодующим и в то же время каким-то пришибленным, раздавленным и от того еще более ненавидящим Кирле, вышел из Митрофановского дома Степан. Разговор этот надолго — не навсегда ли? — решил его дальнейшую участь. Кто знает: прими его тогда Кирле в колхоз — может, совсем по-другому сложилась бы его жизнь, может, стал бы он со временем добросовестным, как и все, работником. А главное — легче бы ему через колхоз выйти из-под зависимости от сурового деда… Нет, по понял, не захотел понять председатель Кирле смятенного, запутавшегося в хитроумных дедовских сетях, парня.

— Значит, хитер, говорит? — самодовольно усмехаясь, переспросил Тит Захарыч Степана, когда тот передал свой разговор с Кирле. — Что ж, оно так и есть: голыми руками меня не возьмешь. У меня не кочан капусты на плечах, а голова. А когда голова есть — все остальное приложится… Ты не выдавай свою злость, спрячь ее до поры до времени. Будь приветлив и угодлив. Такому человеку и ненавистник дорогу дает… Не принял в колхоз? Пусть. Мы другую дорогу поищем…

В ту ночь, при свете лампушки, дед долго писал что-то. А через какое-то время в Трисирминское приехал человек в кожаной тужурке. Он вызвал Степана в правление, но, видать, был заодно с Кирле: в колхоз Степана все равно не приняли.

Прошел год.

— Ну, теперь подошло наше время, — сказал как-то дед. — Погодка вроде успокоилась, будем приниматься за дело…

Из тайника, который они выкопали при постройке дома, дед достал винтовку с обрезанным стволом и спрятал ее на сеновале.

— Ствол, говорят, от времени ржавеет, а выстрел его очищает, — сказал он при этом не совсем понятное.

А когда вернулись в избу, попросил Серахви:

— Ты, сношенька, заверни нам что-нибудь поесть. Мы со Стялпаном в лес понаведаемся. Авось лесу на баню раздобудем. А то как без бани? Без бани нельзя.

— Да вы что на ночь-то глядя? — стала отговаривать Серахви. — Завтра с утра шли бы.

— Послушать тебя — рассуждаешь, как ребенок, — гнул свое дед. — Да кто же припас нам там бревна-то? Сначала до лесника надо добраться, с ним все обговорить. Вот мы как раз это нынче и сделаем, заночуем у лесника, а завтра с богом за работу…

По дороге в лес, вспоминая разговор с Серахви, дед поучал внука:

— Даже то, что видит твой левый глаза — правому знать не обязательно. С женщиной не делись мыслями, если даже она и твоя жена. Слышал поговорку: мужик подходил — умом наградил, баба подошла — сплетню разнесла. Язык женщины губит и мужчину…

Шли они селом — в руках у деда пила, за плечами у Степана котомка, за поясом того и другого — топоры — шли медленно, напоказ людям: вот, мол, видите, собрались в лес.

Дойдя до Татарского лога в ближнем от села Серяклинском лесу, остановились.

— Винтовка здесь. Вчера вечером еще принес сюда и спрятал. А назавтра Кирле — от верных людей знаю — вызван в район. Вот и проводим его в район… А пока айда доберемся до лесника, чтобы и он нас видел. Нам сейчас важно, чтобы побольше людей нас видело…

В избушке лесника достали из котомки изрядный запас водки и закуски, накачали до беспамятства хозяина, заставили, почти насильно заставили, выпить и хозяйку. Одну бутылку оставили леснику на похмелье.

О лесе на баньку дед договорился с лесником еще в самом начале застолья, еще когда тот не был пьян. Но теперь, когда они засобирались уходить, гостеприимная жена лесника стала отговаривать:

— Ночью, чего хорошего, еще на какого зверя наткнетесь.

— Не беспокойся, хозяюшка, — ответил дед, — переночуем в старом пчельнике. Зато завтра прямо с утра за дело примемся.

Прошагав часа два, они вышли на дорогу, которая вела из села в район и задевала в этом месте край Трисирминского леса. Спустившись в глубокий овраг, посидели в затишке, отдохнули. Потом дед поставил Степана в густой орешник на тот склон оврага, который был обращен к селу. Дорога отсюда была видна как на ладони.

— Как поравняется вон с тем кустиком — стреляй, — тихо, но жестко, тоном приказа, сказал дед. — Убегать начнет — я выстрелю. А кончим дело — подавайся в сторону Татарского лога. Там встретимся. Только смотри в оба, смотри, чтоб никто но заметил… Я буду на другом краю оврага. Как увидишь, что подъезжает — у тебя глаз вострей — прокукуй два раза, чтобы я знал… Ну, давай мне наган, а сам бери винтовку. Да смотри, не промахивайся…

И по сей день помнит — будто вчера это было! — хорошо помнит Степан то раннее утро.

Из-за дальней зубчатой стены леса встает ослепительно яркое солнце. В густых овражных зарослях распевают на все лады птицы, от их разноголосого хора даже позванивает в ушах. А может, это оттого звенит в ушах, что Степан напряженно прислушивается, не раздадутся ли шаги, не застучит ли подвода на дороге? Он лежит на земле, скрытый буйно разросшимися папоротниками, и в прогал меж двух кустов пристально глядит на дорогу, Три желтых песчаных полосы тянутся среди зеленой травы — две, по краям, наезженные колесами, третья, между ними, натоптанная конскими копытами. Дорога плавно стекает в овраг и так же ровно выхлестывает из него на взгорье.

Раздались вроде бы чьи-то шаги. А вскоре обозначилась на дороге толстая баба. Когда она подошла поближе, Степан узнал в ней соседскую тетушку Хведусь. То ли торопилась тетка, то ли дома времени не выпало, но только дойдя до оврага, завернула за кустик и оправилась. Это придало уверенность Степану: значит, ни для кого не заметно, что в овраге есть люди.

Медленно, очень медленно тянется время! Степан так напрягает слух, что улавливает каждый малейший шорох и чувствует, как при этом вздрагивает винтовка в запотелых ладонях.

Вдруг послышалось конское фырканье. Кирле иногда ходил в район и пешком, так что Степан не сразу сообразил, что это именно он сидит в приближающемся тарантасе. Тем более что в тарантасе сидело двое. Когда подвода поравнялась со Степаном, он узнал во втором седоке колхозного бухгалтера Ехрема. И, как нарочно, сидел Ехрем с этой, ближней к Степану, стороны, из-за него видна лишь макушка Кирле.

Конь легкой рысцой затрусил в овраг. И только когда дорога пошла на подъем и лошадь перешла на ровный шаг, Степан смог взять широкую спину Кирле на мушку. Но, видно, очень волновался Степан, и в то мгновение, когда председательская спина оказалась на мушке, не успел нажать курок. Пришлось прицеливаться заново. Наконец он дернул крючок, и гром выстрела покатился по оврагу в глубину леса.

Кирле резко хлестнул коня кнутом — это Степан видел отчетливо — и прыгнул из плетенки в придорожный куст.

Заметил ли Кирле дымок от выстрела, или чутьем бывшего фронтовика почуял, где прячется враг, но ответная пуля председателя, срезав ветку орешника, просвистела над головой Степана. Следом же за первым прогремел второй выстрел.

Степан и сам потом не мог объяснить, что с ним дальше произошло: хотел одного, а получалось другое. Надо бы ответить Кирле выстрелом, а какая-то сила приподняла его с земли и понесла, потащила в заросли орешника на дно оврага. Он и раньше себя за храбреца не выдавал, но и трусом считать тоже не считал. И вот…

Кирле, должно быть, услышал треск сучьев под ногами Степана, и вскоре справа и слева от него, царапая или напрочь срезая ветки, просвистели две пули. Они словно подхлестнули Степана, и он побежал опрометью, не разбирая дороги. Прогремели еще два выстрела, но стрелял ли Кирле или дед в него — этого Степан различить не мог. Пришел он в себя лишь очутившись в Татарском логу.

Вскоре, тихо, как кошка, появился там и дед.

— С-сопляк! — просвистел он возмущенно. — С двадцати шагов не мог попасть!

Степан, у которого еще дрожало все внутри от только что пережитого, даже обрадовался поначалу: попугала человека — и того достаточно. Зачем грех на душу брать!

Но дед сказал не все.

— Слава богу! — перекрестился он. — Был Кирле — нет Кирле… Но если бы не я — тебя-то уж он точно бы прикончил. Ну, чего глаза-то таращить? Спрячь ружье-то, вояка…

Обрез вместе с наганом они положили в дупло старой липы, дыру сверху прикрыли корой.

— Все! — словно точку поставил дед. — А теперь нам надо поторапливаться; надо успеть побольше нарубить леса. Тогда нас никто ни в чем не заподозрит… Прости, господи, грехи наши…

До полудня они, не разгибая спины, работали в еловом бору и только после обеда появились на кордоне у лесника.

Опохмелившийся оставленной бутылкой лесник встретил их приветливо, жена стала готовить обед.

— Как работалось? — поинтересовался хозяин.

— На сруб напилили, и хватит, — скромно ответил дед.

— На сруб — за полдня? — удивился лесник.

— Так ведь мы еще вчера вечером начали… — напомнил дед и перевел разговор, — Нет, браток Сухрун, теперь не то что прежде. Не та сила в руках. И устал, едва ноги дотащил до тебя, и, должно быть, простыл, ночуя на старой пасеке, поясницу ломит, хоть криком кричи… Ты бы, Стяппан, сбегал в Пюрлень, принес чего-нибудь поясницу подлечить…

А выйдя провожать Степана на крыльцо, тихонько шепнул:

— Слушай, что говорят люди. Слушай в оба уха!

До Пюрленя уже докатилась новость: убит Кирилл Петрович.

Степан запасся водкой и поспешил на кордон.

Началась выпивка. Впервые в жизни и Степан напился допьяна. Заночевали прямо на кордоне. Степан, даже будучи пьяным, не раз просыпался ночью: ему все мерещилось, что вот-вот придут и схватят его.

А наутро они отправились в село. На прощанье дед еще раз угостил лесника, отдал деньги за банный сруб. Лесник так расчувствовался, что даже проводил их на своей лошади.

В Трисирме только и разговору было, что об убийстве Кирле. Если бы пуля не попала в голову, две другие раны, как установил врач из района, были бы не такими уж и опасными.

Еще до возвращения деда с внуком из леса в доме у Степана побывали милиционеры, сделали обыск, но ничего не нашли. А как только Степан с дедом заявились в село, их тут же вызвали в Совет.

— Помни, внук, — наставлял дед Степана по дороге, — хорошо говорить — маслом капать, худо скажешь — кровь прольется… Отвечать будем одинаково: работали в лесу, ничего не знаем…

Степану и по сей день непонятен темный смысл дедовых слов и о масле и крови. Неужто боялся, что внук выдаст его, и угрожал убийством? Что ж, вполне возможно, у старика рука бы не дрогнула…

В сельсовете молодая женщина-следователь допрашивала их недолго. Должно быть, ей показалось достаточно убедительным то, что дед с внуком два дпя работали в лесу. А когда Степан еще и добавил, что до сих пор в руках и ружья не держал, их отпустили.

На этом следствие, понятное дело, не кончилось. Еще не раз вызывали в прокуратуру и Степана с дедом, и лесника с женой. И пожалуй, всего-то скорее спас их лесник. Он показал, что-де обе ночи дед с внуком ночевали у него на кордоне.

В народе ходили всякие слухи. Однако без прямых доказательств кого обвинишь? Поговаривали, что Кириллу Петровичу отомстили остатки пойманной им в лесу бандитской шайки. Хотя бандитов этих тоже не нашли. Так дело и закрыли.

Однажды, уже спустя много лет, Степану с товарищами по батальону пришлось пробиваться из окружения, и какое-то время немцы гналась за ними с собаками. Степан бежал из последних сил, бежал задыхаясь и падая на кочках (дело было ночью), но ему не раз — не странно ли?! — почему-то приходило в голову: если бы тогда милиция начала искать их с собаками — нашла бы обязательно… Не странно ли: война, идет бой, жизнь человека висит на волоске — вот-вот порвется, а он… он думает-вспоминает о том, что мог погибнуть еще десять лет назад? Но значит, с этой мыслью, с ощущением постоянно висевшей над ним угрозы разоблачения он жил все те десять лет, которые прошли с того раннего утра в лесном овраге…

А теперь тех лет, считай, прошло уже не десять, а тридцать девять. Степану уже скоро стукнет шестьдесят. И в колхозе он давно. А деда нет в живых еще давнее. Дед умер, когда его послушный внук был на фронте. Воевал Степан честно, за чужую спину не прятался. Воевал, если разобраться, за ненавистную для его деда, Тита Захарыча, Советскую власть. К тому времени многое понял Степан, сама жизнь его многому научила…

Вернувшись в конце войны, после контузии, домой, Степан сделал железную трость и вечерами, с наступлением темноты, подолгу ковырял, прощупывал ею землю на месте старого дома деда, искал золото. Копал он лопатой и около пня старой яблони, но так ничего и не нашел, так и не узнал, куда мог хитроумный старик перепрятать свое богатство.

Да, много воды в Цивиле утекло, много лет прошло с тех пор. В сущности, жизнь прошла. Уже и дочь они с Серахви выдали замуж, и сыновья уехали в города и живут своими семьями. И сам Степан давно уже — другой человек. Мало что, а может, и вовсе ничего не осталось в нем от того глупого парня, который когда-то жил но указке своенравного жестокого старика. Еще довоенная жизнь заставила задуматься Степана, а война и вовсе сделала его другим. На войне он окончательно понял, что, следуя поучениям ослепленного ненавистью старика, он вполне мог бы очутиться по ту сторону линии огня. А он хотел — как бы там и что в жизни ни было, — он хотел оставаться только вместе со всем народом.

Скоро шесть десятков сравняется, а Степан и по сей день, по силе и возможности, работает в колхозе. Не выходит разве что когда занедужится. И на селе его почитают как хорошего старательного работника. А что немногословен и часто задумчив бывает — к этому люди уже привыкли, объясняя, что бойким на язык он, мол, и в молодости не был, а задумывается часто — контузия его таким сделала. Некоторые замечают за Степаном, что к старости стал вроде бы скупее: что ни год, выкармливает на продажу семипудового борова, а деньги не расходует, деньги на сберкнижку кладет. Но другие и скупость Степанову по-своему объясняют: как знать, может, человек копит деньги на новый дом.

И никому, никому невдомек, какой тяжелый камень носит он на сердце. Потому-то ему и мерещится, что собравшиеся на площади люди нет-нет да и оглядываются на окна его дома. Потому-то он и боится не только выйти на площадь, а даже приблизиться к окну…

Кажется, Андрей Викторович начал говорить. Да, это его голос. Но слов разобрать нельзя. А Степану хочется знать, о чем говорит первый коммунар. Уж не о нем ли?..

Степан поднимается с табуретки и подходит к окну.

Народу у клуба — видимо-невидимо. Рядом с памятником поставлен грузовик, в его кузове, с откинутыми и затянутыми кумачом бортами, стоят самые славные люди села, представители из района. До Степана явственно долетает:

— Товарищи!..

Но дальше опять слова разобрать нельзя, их словно бы ветром относит. Степан напрягает слух — безрезультатно.

Андрей Викторович в белом костюме, белы и его поредевшие, но, как и в молодости, зачесанные назад, волосы. Рядом с ним стоит сын Кирилла Петровича — Александр. Он родился два месяца спустя после гибели отца. Александр такой же широкоплечий здоровяк, каким был отец, даже голос похож на отцовский — такой же громогласный. (Если бы он сейчас говорил — Степан каждое слово бы слышал.) Уже больше десяти лет работает Александр председателем Трисирминского — Трехреченского колхоза, сменив на этом посту Андрея Викторовича. И надо отдать должное сыну Кирле — колхоз при нем стал едва ли не лучшим в районе, многие соседи завидуют трехреченцам.

— Разрешите открыть… — то ли напряг свой голос Андрей Викторович, то ли ветерок дунул в другую сторону, но теперь Степан слышит отдельные слова — первому коммунисту… Кириллу Петровичу…

Затрубили медные трубы колхозного духового оркестра, замерла людная площадь — в весеннем воздухе поплыла торжественная мелодия Государственного гимна. Ничто не заглушает ее, ничто — ни единый сторонний звук! — не мешает, и кажется, что эта могучая мелодия звучит не только здесь, в Трисирме, но и по всей стране, и слушают ее все.

Слушает ее и Степан.

Когда смолкли последние аккорды гимна, Андрей Викторович спустился с грузовика и подошел к памятнику.

Дернулось и начало медленно сползать белое покрывало, обнажая белый конусообразный обелиск.

Придет время, глядя на обелиск, думал Степан, и на этом ли, на другом ли месте будет поставлен настоящий памятник Кирле — мраморный или бронзовый. Но и сейчас люди глядят на этот обелиск, а видят Кирле. Уже скоро сорок лет нет на земле Кирле, но он словно бы и не умирал, он стоит и сейчас в самой середине, в самой гуще народа. Степану опять вспоминается сон: «Мы победили!.. Я — живой. Я живу вместе со всеми…» — и он чувствует, как ему опять начинает не хватать воздуха, а сердце бьется так, что вот-вот выскочит из груди.

Па площади, у памятника, должно быть, что-то произошло: людская толпа волной накатилась на грузовик, а потом начала откатываться назад. А Степану показалось, что стеснившиеся вокруг грузовика люди услышали, узнали что-то о нем, а вот теперь отхлынули и сейчас двинутся в сторону его дома. И, плохо отдавая себе отчет в своих действиях, Степан выбежал в сени и закрылся на крючок.

Затем он схватил керосиновую лампу, зажег и прыгнул с ней в подполье, плотно закрыв за собой крышку. Надо как можно быстрее завалить, заровнять подземный ход в погреб, чтобы уничтожить последнее, что может изобличить его. Погреб- в сарае он закопал еще когда вернулся с фронта, воспользовавшись отлучкой жены в родильный дом. Однако довести дело до конца ему тогда не удалось: то кто-то приходил, то дети приводили соседских ребятишек. И он на то место, под которым шел ход в подполье уложил штабель дров. За зиму дрова сжигались, а летом он выкладывал новый штабель. Он все ждал, что земля сама обвалится, однако тайный ход держался как заколдованный.

Тяжело открывается забухшая, покрытая плесенью, дверь. Все кругом тоже заросло толстым слоем плесени. Вместе с прохладным воздухом ударяет застоялый запах гниющего дерева.

Степы подземного хода были выложены расколотыми пополам дубками и держались еще крепко. А вот доски потолка уже изрядно подгнили и ослабли, подпирающие их дубовые стойки вдавились в доски своими торцами. И если на стойках видна только плесень, то на гнилых досках наросли белоногие навозные грибы.

Если держать лампу впереди себя — свет ее слепит глаза и даже вблизи ничего не видно. Степан держит лампу сбоку и сзади, и бесформенная страшная тень ложится перед ним, ползет, качается. Под ногами насыпавшаяся земля так мокра, словно только что прошел дождь.

Дорогу Степану преграждает ящик, поставленный на дубовые поленья и закрытый сверху мешковиной и досками. Что-то не помнит он, чтобы затаскивали сюда с дедом такой ящик! Степан откинул доски, сорвал превратившуюся в прах мешковину: обрез! Тот самый. И ствол, и деревянный приклад его густо смазаны. Рядом, по углам, два, тоже обильно смазанные, нагана. Стало быть, дед, перепрятывая оружие из лесного дупла сюда, надеялся, верил, что Степан найдет его здесь?!

Степану стало страшно в этом душном мрачном подземелье, захотелось на воздух. Но его взгляд упал еще на один странный предмет, видневшийся за ящиком, в глубине подземелья. Он шагнул туда… Чугун! Огромный, ведра на полтора, чугун, покрытый сковородой. Поверх сковороды лежал еще деревянный круг, а на нем — поддерживающая потолок опора.

— Вот оно где, дедово золото! Ах, глупая голова… Давно бы надо сюда заглянуть…

Степан, словно бы обезумев, шепчет еще какие-то слова и дрожащими от волнения руками пытается сдвинуть чугун. Но он тяжел, не поддается. Значит, там действительно золото! И значит, на месте старого дома он — стоит только захотеть! — может построить новый; значит, он до конца своих дней будет жить ни в чем не нуждаясь; значит… Сомнений нет, что в чугуне золото, однако же хочется поскорее увидеть его собственными глазами. И, подавшись вперед, Степан с силой надавил плечом на опору. Она соскочила с деревянного круга на чугуне, но следом же за этим с глухим треском рухнул потолок. Толстый слой земли придавил Степана, а откуда-то сверху донесся неясный нарастающий гул — это, наверное, обрушилась сложенная над подземельем поленница. Степану хочется закричать, позвать на помощь, по едва он открывает рот, как в него набивается земля. Он хочет прикрыть рот руками, но руки придавлены той же землей, и их невозможно вытащить… Неужто так и суждено, на роду написано умереть ему рядом с дедовым богатством? Неужто исковеркавший всю его жизнь старик и сейчас, поманив своим золотом, уводит за собой в могилу? Нет! Нет!!!

Собрав последние свои силы, задыхаясь, захлебываясь землей, Степан кричит:

— Спасите! Спасите-е…

Но кто его может спасти? Кто его услышит?

Где-то там, на площади, гремит музыка, светит солнце, гуляют люди. Но ни Степан их не слышит, ни они его услышать не могут… Вдыхая последний смрадный дух подземелья, он теряет сознание.

Перевод Семена Шуртакова

 

В выходной день

(рассказ)

Федор Иванович решил провести воскресенье дома. Да, вот так возьмет и целый день просидит дома. И заниматься будет не тем, что надо, а чем хочется, чего, как говорится, его душа пожелает. Вон на верхней полке книжного шкафа какая груда журналов накопилась, до последних номеров «Роман-газеты» тоже руки не дошли — надо полистать, почитать, а то, грешным делом, и совсем отстанешь от жизни.

Городок еще как следует не проснулся, над ним еще властвует утренняя тишина. Дверь на террасу, куда вышел Федор Иванович, скрипнула непривычно звонко.

Зарядка разогнала остатки сонливости. А умывание захолодавшей за ночь водой и вовсе взбодрило. Во всем теле чувствовалась молодая пружинящая легкость. А может, еще и потому чувствовал себя Федор Иванович легко и свободно, что пленум райкома вчера прошел хорошо, и, значит, — гора с плеч, а в этот день, в это утро никакого неотложного дела над ним не висело.

Секретарская работа приучила его и в постели долго не залеживаться, и завтракать рано. Вот только с тех пор как жена с сыном уехали отдыхать, ест он по утрам и не очень-то вкусно, и не так чтобы сытно. Не такой уж и большой выбор продуктов предлагают городские магазины.

Федор Иванович прошел на кухню, открыл холодильник.

Скажи кому, что первый секретарь райкома питается не лучше любого другого жителя городка, — может и не поверить. Но вон в холодильнике четыре банки консервов и единственная, уже изрядно засохшая, рыба — хек.

Что ж, хек так хек. Зато в рыбе, говорят, много фосфора, а фосфор необходим, чтобы человек шевелил мозгами. Значит, как раз! Нашему брату без этого никак нельзя.

Зашкворчало масло на сковородке, запахло жареной рыбой. А вот и чайник запел-засвистел, пачал закипать.

Федор Иванович достал пачку чая, по подумал-подумал и не стал заваривать. Лучше он выпьет черного кофе. Жена, правда, поругивает его за то, что в последнее время он пристрастился к этому напитку, где-то даже вычитала, что кофе сократил жизнь Бальзака. Но сократил или не сократил — это еще вопрос, а что кофе бодрит и вроде бы даже силы прибавляет — это уж точно. Когда же человеку переваливает за сорок, прибавка эта, пусть и временная, все чаще и чаще становится необходимой.

Когда Федор Иванович уже допивал кофе, зазвонил телефон.

«Вовремя! Сердобольный человек, видать, — дал позавтракать… Поди, какой-нибудь председатель колхоза, у них сон еще короче, чем у меня…»

Федор Иванович подошел к телефону, поднял трубку и к немалому удивлению своему услышал в ней голос директора лесхоза. Уж не загорелся ли лес, в такую жару всякое может случиться. А может, директор понял, что немного перебрал, критикуя райком на вчерашнем пленуме, и хочет покаяться?

— Как самочувствие? Распрекрасное. Занят ли? Да ведь как же, чтобы чем-нибудь да не занят… Посмотреть лес?

Раскаялся, держи карман! Директор лесхоза, похоже, хитроумно «продолжает» свою критику: поля, мол, ты знаешь, знаешь и где, что посеяно, и какой урожай ожидается, а что ты знаешь о лесе? Или только на карте района его видишь? И ведь если начистоту, нечем и крыть-то, нечего ответить на такую «критику».

Разговаривая по телефону, Федор Иванович оглядел свою квартиру, и она показалась ему какой-то непривычно пустынной и сиротливой. И позвал бы его кто другой — давно бы согласился. Как там ни говори, а что-то увидеть собственными глазами куда интереснее, чем узнавать об этом из чьих-то рассказов. Да и разве не заманчиво пройтись по лесу, вместо того чтобы сидеть в этой сиротливой клетке и постигать по журналам чужую жизнь?! Да, с Леонидом Семеновичем они не друзья и не товарищи; больше того: у них друг к другу что-то вроде взаимной антипатии. Во всяком случае, у Федора Ивановича, как говорится, не лежит душа к директору лесхоза. Но кому какое дело до того, лежит или не лежит! Директор лесхоза — один из руководителей района и, значит, в своем отношении к нему секретарь райкома не имеет права исходить только из своих личных симпатий или антипатий. Да и знает он директора лесхоза мало, до вчерашнего пленума сталкиваться с ним приходилось очень редко.

— Оно бы, конечно, не мешало лес посмотреть, — неопределенно сказал Федор Иванович. — Но на сегодня я шофера отпустил по своим делам…

— У нас своя машина, — едва дав ему договорить, откликнулся директор лесхоза.

— Значит, вашего шофера надо беспокоить, — все еще не решался Федор Иванович.

Директор лесхоза сам решил за него:

— Будем считать, что договорились. Через полчаса я буду у райкома.

И, видимо считая разговор оконченным, повесил трубку.

Что ж, теперь уж хочешь не хочешь — придется ехать. Зря только строил всякие планы: и нынешнее воскресенье уйдет под откос…

Федор Иванович начал неторопливо собираться. Надел свой обычный дорожный костюм, взял с вешалки легкую парусиновую кепку. Вообще-то в костюме, наверное, будет жарковато, но без него как бы комары и слепни не накинулись. А пиджачок, в крайнем случае, можно и в машине оставить.

Федор Иванович собирался в дорогу, а мысли его нет-нет да и возвращались к директору лесхоза, к его выступлению на вчерашнем пленуме.

Повестка пленума была не совсем обычной. Руководителей районного звена в просторечии частенько именуют районщиками. Словечко вроде бы не очень уважительное, но не в слове суть. Суть в том, что не от этих ли районщиков, от их умения и радения и зависит в первую очередь состояние всех дел в районе. Вот Федор Иванович и предложил поговорить на пленуме райкома о том, каким должен быть современный руководитель районного звена.

Свой доклад Федор Иванович постарался сделать как можно более самокритичным. Был тут, правда, некоторый риск: не пойдут ли и выступления по намеченному первым секретарем руслу, не сосредоточится ли вся критика на райкомовских работниках. Но ведь как говорится: волков бояться — в лес не ходить.

Слушали доклад с интересом, и, видно, многих он задел за живое: во время перерыва записалось для выступления — небывалая цифра! — десять человек. И открывал список, который показал второй секретарь райкома, директор лесхоза.

Что знал, что знает о нем Федор Иванович? Не много. Знал только, что на этом посту он недавно, а до того работал главным лесничим. Ну еще, что он неуживчивый, въедливый человек, резкий в отношениях и с товарищами по работе, и с любым начальством. Вот, пожалуй, и все. Прежнего директора Захара Николаевича еще в начале прошлого года перевели в министерство. Райком не хотел было его отпускать, да тот сам стал умолять: «Двое детей учатся в университете, третий, младший, заканчивает школу, в Чебоксарах дают квартиру, жена часто прихварывает. А там и больница получше районной, и врачи поопытней…» К тому же и должность ему предложили солидную. Это-то понятно: плохого работника в должности повышать не будут. Но кого ставить на его место? Захар Николаевич сам долго не решался назвать в свои преемники старшего лесничего: уж очень строптив, ершист, и нет у него никакой дипломатии, идет во всем напрямик — долго ли такой удержится на руководящем посту? А Александр Анатольевич ко всему сказанному еще и добавил: прижимист старший лесничий, каждый куст, каждую копейку любит считать. Федор Иванович возразил на это: что ж тут плохого, добряков за счет казны и так развелось более чем достаточно. Так-то так, ответил второй секретарь, да только руководители, считающие копейки, часто не замечают за этими копейками, как у них рубли мимо государственного кармана летят, за кустами не видят леса.

Федор Иванович попросил направить работника из министерства: мол, баш на баш — коль берете Захара Николаевича к себе, сами же и дайте ему замену. Но министр сказал, что у них подходящего человека сейчас нет, а к тому же, чем ждать «варяга», не лучше ли поставить на этот пост Леонида Семеновича.

Больше недели прожил лесхоз без руководителя, и тогда Федор Иванович сам предложил на пост директора старшего лесничего. Он рассудил, что и в самом деле свой-то котенок, наверное, будет не хуже присланного со стороны кота в мешке. Некоторые члены бюро были против кандидатуры лесничего. Но сам Леонид Семенович, когда его пригласили на утверждение, не стал отнекиваться, а сразу же заявил: «Раз партия доверяет — надо работать». Хорошие вроде слова сказал, а не понравились они тогда Федору Ивановичу. Ему показалось, что главный лесничий ждал — не мог дождаться ухода директора, и вот теперь с радостью готов занять его место. Уж но карьерист ли ты, мил человек? — подумалось тогда первому секретарю.

Уже с весны Леонид Семенович начал себя показывать на новом посту.

Районная столица лишь по названию город, а мало чем отличается от обыкновенного села. Хорошо, если с десяток наберется пятиэтажных домов, несколько десятков двух- и трехэтажных, большая же часть горожан живет в собственных одноэтажных домах и, как в любом селе, ведет свое хозяйство, держит скот. Так вот с весны и зачастили в райком эти самые скотодержатели: Леонид Семенович не выдает билетов и лесники без них не пускают скотину в лес.

Пришлось вызвать новоиспеченного директора в райком. Тот, выслушав Федора Ивановича, заявил: лес под городом входит в первую группу лесов, в так называемую санитарную зону, он и так изрядно помят, потоптан скотиной, и если так будет продолжаться и в дальнейшем, от санитарной зоны останется одно название.

Федор Иванович любит природу, в постоянном соприкосновении с ней находит едва ли не главную радость труда сельского человека и своего собственного тоже. И ему понятна забота директора лесхоза о живой природе. Да если бы и не любил секретарь райкома природы — что бы он мог возразить на убедительные доводы лесника? Вот только как убедить или там переубедить жалобщиков? У них и свой резон, и свой, надо сказать, неотразимый козырь: при директоре Захаре Николаевиче было можно, почему же теперь нельзя?

А новый директор на горожанах не остановился. Он сократил наполовину лесные участки и для выгонов колхозного скота. Теперь уже с жалобами пошли в райком возмущенные председатели колхозов. Свое возмущение они выкладывали в весьма крепких выражениях, и их тоже надо было понять: не за свою личную буренку хлопотал тот или другой председатель. А для бычков и нетелей, отобранных на откорм, лесная трава, пока не созрели луга, была лучшим даровым кормом. Запретить — это самое простое. Если бы новый директор лесхоза при этом еще и указал на какой другой источник кормов для колхозного скота — вот это бы да! Райком не мог стать на сторону лесхоза. Да, конечно, скотина губит молодняк, да, лучше не пасти, но нет других участков, а где-то скот пасти все же надо. И не только колхозный, но и тот, что в личном пользовании у колхозников или у тех же горожан.

Райком не поддержал нововведения молодого директора лесхоза, но тот, что называется, остался при своем мнении и продолжал гнуть свою линию. Это упрямство многих, особенно второго секретаря райкома, все больше и больше начинало раздражать. «Свой-то котенок оказался куда хуже чужого кота — коготки показывает, — говорил Александр Анатольевич, — Пока не поздно, надо менять этого делягу, который дальше своего носа ничего не видит и видеть не хочет…»

Ах, эта партийная работа! Какой бы она была легкой, какое бы она доставляла удовольствие, если бы приходилось работать только с хорошими, «правильными», послушными людьми! Но… но это была бы уже не партийная работа, а что-то другое. Самое легкое — вытурить бы Леонида Семеновича с поста директора, как это предлагал второй секретарь, на месте Федора Ивановича, наверное, так бы именно и сделал. Но нынче тебе не понравился своим упрямством один работник, завтра не по вкусу пришелся характер другого — что ж, и тех надо вытуривать? Руководители ведь с неба не падают, их надо растить, воспитывать. И делать это не сплеча да сгоряча, а постепенно, терпеливо. По многолетнему опыту — а он только в этом районе работает секретарем райкома уже пятый год — Федор Иванович знает, что всякие собрания очень и очень подходящее место для этого. Критика с глазу на глаз, в кабинете, впечатляет куда меньше, чем критика на людях. Так что в своем докладе на пленуме он, конечно, «не забыл», не обошел и его строптивого директора. Потому-то Леонид Семенович после перерыва первым и ринулся на трибуну.

В белых брюках, в белой же льняной рубашке навыпуск с вышитыми карманами, он легко взошел на сцену. Зачем-то поглядел на президиум, затем обернулся в зал и начал речь. Никаких бумажек в руках у него не было. Он и на трибуну не зашел, а стоял сбоку от нее. Похоже, критика в адрес лесхоза его не очень-то смутила: директор начал с того, что воздал хвалу коллективу лесхозовских работников. Славные, мол, люди, не только успешно выполняют планы, но и по итогам полугодия завоевали переходящее знамя. Потом, то ли чистосердечно, то ли для вида, признал, что имеются в работе лесхоза и свои недостатки. Немало недостатков и у него лично. Так что критика в докладе была справедливой. Но… Тут директор сделал некую паузу, а потом опять, как и в начале, обернувшись к президиуму, спросил: «Но вы-то, вы-то, Федор Иванович, вникли ли, как следует, в нашу специфику? Вряд ли. Вы и бывали-то у нас то ли раз, то ли два, сопровождали нашего министра, когда он приезжал в лесхоз».

Что верно, то верно: не вник. У первого секретаря и без лесхоза дел под самую завязку: на его плечах лежит все сельское хозяйство района. Что там твой лес, что с ним стрясется — не переспеет, не осыпется, разве что осенью. А вот сейчас пора созревания хлебов, а суховей чуть не месяц поля жжет безо всякой пощады. Еще неделю не будет дождя — не жди и урожая, хорошо, если каких-нибудь десять центнеров получишь на круг, вместо запланированных двадцати. И уж потом на всяких пленумах да совещаниях в обкоме район будут склонять во всех падежах целый год.

Между тем директор лесхоза с первого секретаря перешел на второго. Уже три года, мол, секретарствует, и за все эти три года не удосужился побывать ни на одном партийном собрании в лесхозе. Даже вопрос, знает ли Александр Анатольевич, где находится контора лесхоза. «Ну уж, поди-ка, знаю, — не выдержал, огрызнулся из президиума второй секретарь, — наш город — не Чебоксары или тем более не Москва». Но своей репликой второй секретарь только подлил масла в огонь. Директор лесхоза напомнил, что Александр Анатольевич, инженер по образованию, и сам побывал в директорской шкуре (это верно, в недавнем прошлом второй секретарь руководил механическим заводом, и неплохо руководил — потому и выдвинули в райком), однако же не знает нужд лесхоза и глух к его запросам. У лесхоза техники и так кот наплакал, а ее без конца «мобилизуют» то на заготовку кормов, то на вывозку хлеба или картофеля из колхозов. А скажи об этом второму секретарю — вместо дельного ответа услышишь угрозу: «Вам что, надоело работать директором? Хорошо, мы учтем!» Разве так разговаривать к лицу партийному работнику? Если такое руководство считать партийным, то что же тогда надо называть голым администрированием?

Этим сердитым прямым вопросом Леонид Семенович и закончил свое выступление, затем так же легко, как поднялся, сбежал по ступенькам со сцены в зал.

Александр Анатольевич все порывался «дать справку», но Федор Иванович останавливал его. Кому приятно слушать такое! Но всякими оправдательными справками легко сбить собрание с того критического тона, который был задан докладом и поддержан выступлением директора лесхоза. Так что пусть все справки, согласно установленному порядку, даются в конце.

Выступление Леонида Семеновича словно бы придало храбрости и другим ораторам. Досталось на пленуме многим работникам райкома и райисполкома! Так досталось, как давно уже не доставалось. Вот после этого и скажи: ругать надо было директора лесхоза за такое открытое, пусть и резкое, выступление или хвалить?

Да, непонятный, пока еще непонятный, для Федора Ивановича этот строптивый ершистый человек. Не очень-то понятной была и вот эта его нынешняя затея с лесными смотринами. То ли хочет как-то смягчить вчерашнюю резкость, объясниться с секретарем райкома, то ли что другое у него на уме…

Федор Иванович спустился по лестнице со своего третьего этажа и наискосок через улицу зашагал к зданию райкома. Почти в ту же минуту, словно за углом ждал, подкатил «газик» с выгоревшим добела брезентовым верхом.

Сидевший за рулем Леонид Семенович, завидев Федора Ивановича, широко — так что сверкнули ровные белые зубы — улыбнулся и резко притормозил машину. Затем распахнул дверцу и молодцевато спрыгнул на землю. Глядя на его сухопарую, по-юношески подтянутую фигуру, Федор Иванович испытал что-то вроде зависти: мне бы таким же быть!

— Что-то не спится лесному барину? — протягивая руку, спросил Федор Иванович.

— Стареем, Федор Иваныч.

Секретарь райкома еще раз оглядел стройную, гибкую фигуру лесхозного директора, улыбнулся:

— Не рановато ли в старики записываешься?

— Уже сороковой доходит, — вздохнул Леонид Семенович. — В молодости спал чересчур много. Вот теперь и наверстываю упущенное, стараюсь вставать… — помолчал, подбирая нужное слово, — в одно время с секретарем райкома.

«И тут не удержался, чтобы не кольнуть!» — отметил про себя Федор Иванович и — к делу:

— И куда же вы хотите меня повезти, что показать?

— Вообще-то лес велик, — ответил Леонид Семенович, — сорок тысяч гектаров. Смотреть подряд — недели не хватит. Так что поглядим, что называется, выборочно, заодно хотел бы бобров показать, свежим медком угостить. А будет желание — можно будет и медовуху попробовать, — и засмеялся открыто, обнажая белые ровные зубы.

«Настроение-то у тебя с самого раннего утра, видать, веселое!» — опять отметил про себя Федор Иванович, а вслух сказал:

— Я — гость. Воля — хозяйская.

Машина тронула с места, окраинной улочкой выбралась из городка, одолела один пригорок, другой и — вот он уже и лес.

Деревья то плотными шеренгами подступали к самой дороге, то отходили в сторонку. Дорога была светлой, и тут и там ее пятнали солнечные блики, а в лесной глубине, в чаще было еще по-утреннему сумеречно. На траве, на кустах искрятся бусинки росы. А когда машина подныривает под низкие кроны придорожных деревьев, в приоткрытое окошечко веет прохладой.

Дорога довольно ровная: через ручьи и промоины перекинуты деревянные настилы, колдобины засыпаны и утрамбованы. Федор Иванович знает, что у лесхоза есть свои грейдеры и они, видать, не стоят без дата.

— Поглядите-ка сюда, — директор кивает на лес, что идет по левую сторону дороги.

Федор Иванович видит там изреженные рослые деревья, между ними заросли травы-сныть и папоротника, и не может понять, что же еще надо увидеть.

— Пока не привели в порядок вот эту дорогу, — пояснил Леонид Семенович, — тракторы и автомашины покорежили вдоль нее пять гектаров созревающего леса. Вон, приглядеться, и до сих пор еще заметны следы буксовок. И с пяти гектаров мы что и взяли, так это кубометров четыреста сухостоя. А ведь они, эти гектары, входят в тот самый зеленый пояс, который должен давать городу кислород.

— Но ведь, наверное, испорченный лес можно и восстановить, — поучительно заметил Федор Иванович.

— Оно, конечно, можно, — неохотно согласился директор, — да ведь лес велик, за всем не уследишь, до всего руки не доходят.

— Но есть же лесники!

— Есть-то есть, да у них у каждого по тысяче гектаров. А лес — не поле: тут видно, а чуть дальше — уже и не видно.

— Значит, надо уметь видеть не только что под носом, а и подальше, — опять поучающим тоном сказал Федор Иванович, и ему самому этот тон не понравился: что это я с ним, как учитель с несмышленым первоклассником разговариваю.

— Дороги, дороги нам нужны! — восклицает Леонид Семенович.

«Издалека шел, а все же пришел», — усмехнулся Федор Иванович, но с директором согласился:

— Нужны.

— Техники не хватает. Всего-то ее — два бульдозера да два грейдера. Четыре, от силы пять километров в год можем вытянуть — сколько же пятилеток надо, чтобы построить хотя бы главные магистрали. Лес — ведь это продукция. И не только мы сами, но и колхозы, колхозники, рабочие вывозят отсюда саженцы, дрова, стройматериалы. А без хорошей дороги и техника ломается, и лес топчется, губится…

«Дело говоришь, — соглашается в мыслях с директором лесхоза Федор Иванович. — Надо, надо тебе помочь. А то мы твердим, что для вывозки зерна и картофеля, мяса и молока деревне нужны хорошие дороги. Но ведь и лес — что тут возразишь? — действительно тоже продукция. Да еще какая! Без лесной продукции остановится работа на всех стройках, без дров зимой не проживешь… Еще не знаю, как это сделать, а помочь лесхозу надо».

Машина тихонько съехала с грейдерной насыпи, по мягкой колесной дороге юркнула под зеленый навес и вскоре остановилась. Леонид Семенович выпрыгнул из «газика», пригласил за собой секретаря райкома.

— Видите?

— Что? — Федора Ивановича уже начинала сердить эта манера директора загадывать загадки.

— Видите, сколько кругом упавших деревьев? Как в тайге…

И правда, и там, и сям валялись некогда могучие лесные великаны, Падая, они сбили и обломали своей кроной множество молодняка. Вон хрястнулся, должно быть, подгнивший на корню дуб и проложил за собой целую просеку. Его вершина и сучья уже отпилены и увезены — рядом виден рубчатый след машины. Из дупла упавшей по соседству с дубом липы выглянула мышь, повела глазами-бусинками — кто это там пришел? — и юркнула обратно. От корня липы отросли четыре молодых деревца, тянутся вверх дружно, кучно и похожи на четыре пальца гигантской руки. Все кругом заросло зверобоем, и лишь кое-где из его почти сплошного желтого разлива выглядывают маленькие березки и клены.

— Тоже лес зеленого пояса, — сказал директор.

— Но ведь здесь-то ни машины, ни трактора его не тревожили, — недоуменно развел руками Федор Иванович.

— В этом лесу пятнадцать лет подряд паслось стадо.

— Неужто из-за этого сохнет?

— А из-за чего же еще?

— Вот уж не думал, что коровий навоз не впрок.

— Лес в навозе не нуждается, да и не в нем дело, — невесело проговорил директор. — Вытаптывает скотина. Вытаптывает и поедает. Особенно по осени, когда трава начинает жухнуть. Молодые деревца куда вкусней! К тому же в городке нашем триста двадцать коз. А ведь другой такой же паршивой скотины, наверное, и во всем свете нет. В Югославии вон не то чтобы запрещают держать коз, но уж коли держишь — будь добр, никуда не выпускай со двора. А мы их выпускаем в лес. Сколько они погрызли, погубили деревьев — это даже и сосчитать невозможно.

Леонид Семенович тяжело вздохнул и после паузы продолжал:

— Захар Николаевич хотел быть хорошим и с начальством, и с горожанами. А теперь я пытаюсь хоть как-то защитить лес, и меня на совещаниях и бюрократом, и лесным помещиком, и как только еще не честят. Ну будто в сохранении леса у меня какая-то личная корысть!

Последние слова директора можно бы принять за своеобразный ответ на ту критику в адрес лесхоза, в которой вчера не было недостатка в выступлениях председателей колхозов. Но Федор Иванович уже понимал, что рядом стоящий с ним человек меньше всего думает о каких-то оправданиях. Человек этот прежде всего и больше всего озабочен делом, которое ему поручено.

— Ну ладно, скотину сюда вы теперь не пускаете, — сказал Федор Иванович.

— Да, два года. И вон она, молодая поросль, уже начала набирать силу.

— Но ведь скотина скотиной, а сухие и упавшие деревья, наверное, тоже мешают молодой поросли. Почему их не убираете?

— Черед не дошел. Но не далее, как завтра, сюда по графику должна прийти бригада… Санитарные рубки стараемся проводить в срок, да не всегда управка берет. Лес велик. Небольшой огородик содержать в порядке — и то сколько забот и хлопот…

Они снова сели в машину и выехали на главную, насыпную дорогу.

Мысли Федора Ивановича еще раз вернулись к пастьбе скота в лесу. Директор озабочен сохранением леса, и что ему можно возразить на это? Но ведь и председатели колхозов пускают стада в лес тоже не из какой-то личной выгоды, не из личной корысти, а по необходимости, по нужде. И они тоже по-своему правы, товарищ директор. А ты требуешь, чтобы районное руководство вникло в твои лесные проблемы и заботы, сам же в председательские, в колхозные заботы вникать не хочешь. А ведь небось любишь хлебать не пустые щи, а с мясом. Так вот, все хотят иметь вдоволь молока и мяса, поголовье скота с каждым годом растет. И где, где тот скот пасти, как не в лесу? Лугов у нас мало, да и с тех, что есть, надо запасать сено на зиму, а не стравливать летом. Козы? Коз тоже изданием даже самого умного циркуляра сразу не выведешь…

Дорога круто повернула влево, и Федор Иванович как-то сразу, неожиданно, увидел по правой ее стороне большой, обнесенный оградой сад.

Он знал, что садов у лесхоза что-то около полтысячи гектаров, но знал это по сводкам, на бумаге. Сейчас перед ним стоял не бумажный, а живой прекрасный сад. Ровные, словно бы по ниточке посаженные, ряды яблонь тянулись из конца в конец обширного участка. Среди яблонь виднелись чистенькие, выкрашенные в одинаковый зеленый цвет, ульи. А посредине сада стояло две избы: одна небольшая с дощатыми сенями, другая просторная под шатровой крышей. Щепа, которой она была покрыта, почернела от дождей и ветров. И стены, наличники, крылечки — все было тоже потемневшее, сработанное много лет назад. За избами сад постепенно скатывался в низину; где-то там, видимо, был овраг, со дна которого дымчато клубился частый осинник.

— Сколько гектаров у вас здесь?

— Здесь тридцать два.

— Для сада специально вырубили лес?

— Нет, тут так получилось…

Леонид Семенович подрулил к воротам на двух толстых столбах, выключил мотор и рывком потянул ручной тормоз. После этого выскочил из машины, подождал секретаря райкома.

— Тут так получилось, — повторил Леонид Семенович. — До пятидесятого года здесь была плантация бересклета. Помните, как тогда заставляли колхозы сеять кок-сагыз? В те времена заводы еще не умели делать резину химическим способом. Вот и мучили не только колхозы, но и нас, грешных. Потом заводы перестали нуждаться в кожице корней бересклета, и решили мы тут развести сад. Я тогда как раз начинал работать лесничим. А на вашем месте был Филатов Александр Васильевич, теперь уже пенсионер. Помню, привез я саженцы с юга Чувашии, из Батыревского питомника, а Филатов узнал об этом да и говорит: «Молодец, конечно, что привез. А только красиво ли грабить степные питомники? Не лучше ли, не проще ли самим в лесу разбить фруктовый питомник? Года два спустя мы так и сделали, а с тех пор что-то около миллиона саженцев продали. И колхозы много закупили, и отдельные граждане охотно берут.

— Сад хорош, — похвалил Федор Иванович.

— Ничего садик. Третий год уже получаем с гектара по сто — сто пятьдесят центнеров яблок… А еще, как видите, и пасека при саде. Лет семь уже, поди-ка, как ее наладили.

— Сколько ульев?

— Здесь двести.

С последними словами Леонид Семенович распахнул перед секретарем райкома младшие ворота, как зовут чуваши калитку, и пригласил заходить.

Машинная дорога за оградой едва заметна, заросла травой, лишь прямая и четкая в мураве натоптанная тропинка ведет к дому с тесовыми сенями. От крыльца другого дома побежал со звоном по проволоке в их сторону здоровенный, похожий на волка, пес, раз и два басовито гавкнул, но ни в его голосе, ни в стойке, какую он принял, не было ничего угрожающего — похоже, пес просто предупреждал хозяина, что к дому идут чужие люди. А когда Леонид Семенович еще и позвал его: «Король! Король!» — он сразу же опустил голову и завилял хвостом: простите, мол, не узнал.

Из сеней на крыльцо вышел плотный коренастый дед с красным и запухшим — так, что почти не видно глаз — лицом. «То ли со сна, то ли карчамы набрался, благо что медку вдоволь», — подумал Федор Иванович.

Леонид Семенович первым поднялся по ступенькам, обнял старика и легонько похлопал по заметно сгорбившейся спине. «Родственник, что ли? — сам себя спросил Федор Иванович. — А может, родной отец?..»

— Познакомьтесь, — отступая в сторону, сказал директор.

Переступая по-кошачьи осторожно, дед, с неожиданным для его лет проворством, сбежал с крылечка и протянул секретарю райкома крупную пухлую руку.

— Иван да еще раз Иван, — с усмешкой и не совсем внятно выговаривая слова беззубым ртом, представился старик, — получается Иван Иванович.

Федор Иванович назвал себя.

— Знаю, узнаю, — старик поднял повыше большую, под свалявшейся шапкой волос, голову, узенькими щелочками глаз оглядел гостя. — И как догадались приехать-то в нашу глушь? Невиданное дело!

В голосе старика слышались и удивление и искренняя радость.

— Ах, старая башка, — вдруг спохватился он. — Болтаю всякое, а в дом не приглашаю. Заходите, заходите, сейчас самовар поставлю… — и тем же бесшумным кошачьим шагом быстро скрылся в сенях.

Только теперь Федот Иванович заметил, что обут был старик в войлочные домашние туфли. Привычка же ступать мягко и осторожно, наверное, осталась от прежних лет, когда старик еще был в силе и ходил на охоту.

— Мы торопимся, — крикнул вдогонку хозяину Леонид Семенович.

Старик выглянул из сеней и разочарованно и в то же время с явной подковыркой спросил:

— Что, лес горит?

— Тебе бы все шутки, — опять легонько похлопал директор старика по плечу. — Сюда мы проездом, а собрались-то к Максиму Алексеевичу.

— Каким таким проездом, что-то я не пойму?

— Бобров посмотреть.

— Бобров?! — старик и удивился и огорчился. — Где вы их теперь увидите? В хатах они сейчас, в своих хатах. Смотреть бобров надо приходить под вечер. — Он постоял, в раздумье переступая с ноги на ногу, и, словно еще не веря только что слышанному, переспросил у директора: — Вправду, что ли, торопитесь?

— Вправду, — подтвердил тот.

— Ну, раз так…

Старик снова скатился по ступенькам крыльца к секретарю райкома и, кивая на Леонида Семеновича, сказал с усмешкой:

— Еще директором себя называет! Что, телефона нет? Сказал бы, что приеду — я бы чайку сготовил. Кто попьет моего чаю — век его не забывает. Это не я говорю — люди так говорят… Еще директором себя называет! — повторил он и, безо всякой видимой связи со сказанным, добавил: — А что заспанный я — так нынче лег с солнышком, когда добрые люди уже встают.

— Кого ночью-то сторожишь? — спросил Леонид Семенович. И это непочтительное обращение к старому человеку на «ты» опять навело на мысль секретаря райкома, что они — родственники.

— Да машина тут одна из соседнего района поломалась. Ковырялись, ковырялись, а так с места и не стронулись. Хенератор, что ли, черт ли — я в этих железяках не смыслю — сгорел у них, да какие-то шарики на шипах рассыпались. Пришлось шофера в наш лесхозовский гараж вести, кое-что там нашли и вот только на заре уехали.

— В механики, значит, выходишь? — улыбаясь, спросил директор.

— Не будет в лесу хорошей дороги — не заметишь, как в инженеры махнешь, — шуткой на шутку ответил старик.

А Федор Иванович, слушая их разговор, отметил про себя: директор о дороге говорил, и старик о ней же толкует — неспроста это!..

Они обогнули дом и узенькой тропинкой направились в низину, к той самой дымчатой степе осинника, которая вставала из оврага. Молодые ветвистые яблони, мимо которых они проходили, были сплошь усыпаны уже завязавшимися плодами. Судя по всему, урожай и в этом году можно ожидать хороший.

— Так сколько, говоришь, пудов выйдет? — спрашивал у шедшего впереди старика директор.

Федор Иванович, должно быть, прослушал начало их разговора и не понял о каких пудах идет речь: по сколько пудов яблок с яблони, что ли?

— До трех пудов хочется дотянуть…

«Что-то уж очень мало. Значит, но о яблоках, а о чем-то другом разговор».

— А Максим Алексеевич вон уверяет, что получит не меньше, чем по четыре пуда.

— По четыре?! — старик схватил директора за руку и остановился. — Ай да Максим!.. Ну, и то сказать: Максим, он ведь и родился о четырех руках и четырех ногах, а у меня и тех и других всего по паре. — Тут он заливисто, с придыханием, засмеялся, но сразу же оборвал смех и, словно до него только сейчас дошел смысл сказанного директором, удивленно переспросил: — По четыре?

— Да, да, — подтвердил Леонид Семенович.

— А что ж, пожалуй, и возьмет, — согласно кивнул старик. — Ничего удивительного, потому что… — тут он сделал паузу, затем шагнул к Федору Ивановичу и, ткнув пальцем куда-то меж яблонь, серьезно, пожалуй, даже сердито, оказал: — Смотри, секретарь, что посеяно? Люцерна, так ведь? А у Максима что? У Максима плебер, или, говоря проще, донник. У него тот донник уже второй раз в цвету, а второго цвета моей люцерны еще ждать да ждать. Вот и сидят мои пчелки, дожидаются, когда зацветет липа и с того цвета можно будет собирать мед. А теперешний их лёт — это что? Это попрошайничанье в голодный год. Никакого прибавка в сотах. Только крылья свои зря губят. А ведь я говорил: давай засеем междурядья донником. Разве нет? Говорил! И вот прямо перед райкомом скажу — ты не дал посеять.

Старик говорил резко, запальчиво, но это, похоже, не производило особого впечатления на директора.

— Так нет же семян донника, — ответил он, улыбаясь.

— Нет? Значит, все Максим вылизал? Донник — трава сорная и семена его… — старик не закончил, словно сам себя перебил: — Э-э, да что семена! Ты, Ленька, уж больно любишь Максима. Нас бы ты так любил!

— А может, я тебя-то больше люблю, — директор шутливо-ласково приобнял старика за плечи.

— Максима! — упорствовал тот. Но, сказав громко «Максима!», тут же как бы вспомнил о чем-то и приложил палец к губам. — Давайте-ка потише. Ночью бобры свалили одну осину. Может, взялись сейчас обрабатывать ее? Так что, на всякий случай, давайте поосторожнее, — и бесшумным шаром покатился вперед.

Леонид Семенович, словно бы бобры могли увидеть его издали, сразу пригнулся, непонятным образом став вровень со стариком, и — должно быть, тоже бывалый охотник! — совершенно беззвучно зашагал следом. А Федор Иванович, шедший сзади, хоть и старался шагать тихо, по самой середине тропки, — все равно у него под ногами и тропа гудела, и трава шуршала. А в довершение ко всему, захотелось вдруг — надо же, приспичило, ни раньше ни позже! — откашляться. Сколь ни сдерживал себя, щекотка в горле не проходила, и, прикрыв нос платком, он в конце концов откашлялся. Старик с директором остановились и осуждающе покосились на пего: нашел, мол, время!

В садовой огороже и с этой стороны была калитка. А сразу за оградой начиналась чащоба из светлых, нежно-зеленых осин и тускло-серебристой ольхи. Сквозь нее впереди проглядывала глиняная плотина и часть пруда с торчащими из воды столбами у запруды. Должно быть, столбы эти поддерживали ивовый плетень, которым обычно загораживается плотина.

Тропинка, выбравшись из сада, резко повернула в сторону, нырнула в некошеный луг и, то пропадая в густом, местами поваленном, пырее, то появляясь вновь, привела в заросли орешника.

Отсюда пруд виден почти на всю длину. Вода нестерпимо блестит на солнце, через пруд бежит, переливается золотая дорожка. В одном месте поперек солнечной дорожки лежит упавшая осина. Другая осина упала в противоположную сторону, на берег, и ее вершина загородила тропу. Старик, перешагнув осину, вышел к воде и, защитив глаза от солнца сложенной козырьком ладонью, внимательно оглядел окрестности.

— Нету, — сказал он, заключая свой обзор, и поманил своих спутников подойти поближе.

Высокий и довольно крутой берег пруда в этом месте был совсем оголен. Тут и там стояли осиновые пни. Деревья были срублены удивительным способом: ни пилой, ни топором. Около каждого пенька — кучки то ли, сказать, мелких щепок, то ли крупных опилок.

— Вон ту, — показал старик на упавшую в пруд Осипу, — прошлой ночью повалили.

Осина была довольно толстой, у комля, в том месте, где перерезана, поди-ка, сантиметров двадцать пять, если не все тридцать будет. Острозубые, видать, эти бобры! Вершину поваленного дерева они уже успели обработать, по ствол пока еще цел, до него дело не дошло.

— Только с одной осиной вышла промашка, — сказал старик, кивая на второе, упавшее на берег, дерево. — А то, что ни рубят — обязательно прямо в пруд падает. Это же надо такую сообразительность иметь! Такие ли умные звери — что твои люди.

Старик любил бобров — это по всему было видно. Но, похоже, ему хотелось, чтобы и другие полюбили этих зверей не меньше его, потому что чем дальше, тем больше он воодушевлялся.

— Да, что твои люди. Только работают по ночам, а днем отдыхают — вся и разница. Хаты у них прямо в середине пруда и в овраге — вон там в конце пруда… А как начнут играть, озоровать — ну, чистые дети. А то был случай — Леня вот знает — посадили мы новый рой в улей на осиновых подпорках, так они что сделали — взяли да и перегрызли эти подпорки и свалили улей. Сначала-то я подумал было, что медведь заявился и созоровал… Умная живность бобры, очень умная. Если прийти сюда пораньше, до восхода солнца, чего только не увидишь. Детеныши возьмут осиновую ветку передними лапами и так-то ловко, чисто объедают — ножом так не ошкуришь, как они своими зубами…

Пройдя плотину, старик остановился, еще раз оглядел пруд. Кажется, он еще не выговорился. А Федор Иванович нарочно не перебивал его, с удовольствием слушая повое для него, доселе неизвестное.

— Да, про озорство я не договорил… Иной раз видишь: борются, сталкивают друг друга в воду и при этом кричат, как дети. А уж яблоки как любят! Вкуснее еды для них вроде бы и нету. Скоро начнут таскать из сада. В позапрошлом году я это первый-то раз заметил. Прихожу на пруд, смотрю — в воде яблоки плавают. Как же, думаю, они сюда попали — не ветром же занесло? Потом заметил под яблонями лапчатые, как у гусей, следы. Бобры! И что интересно и удивительно: за яблоками теперь лазят не только с нашего пруда, но и с верхних спускаются. Выходит, у них свой бобровый язык есть, а то бы как они об этом сказали своим близким ли, дальним ли родственникам?! Когда начинают падать червивые яблоки, я прямо ведрами приношу сюда, к воде, а к утру они их все до одного в свои домики перетаскают… Профессора вон, говорят, что человек от обезьян пошел, а я вот поглядел-поглядел на бобров да и подумал: не от них ли, не от бобров?

— Ну, уж это ты загибаешь, старина, — подал голос Леонид Семенович.

— А ты, Ленька, сам приди да посмотри, чем бока-то, как барину, отлеживать. А приглядишься — и сам так думать будешь.

Федор Иванович не выдержал, засмеялся. Директор тоже улыбается. Похоже, его вовсе не задевает ни то, что старик запросто зовет его Ленькой (а еще вон и барином обозвал), ни то, что разговаривает с ним в таком строгом поучающем тоне. Скорее, директору все это нравится, потому что на последние слова старика он, как ни в чем не бывало продолжая улыбаться, отвечает:

— Тавдабусь, спасибо за добрый совет! Обязательно приду.

А Федору Ивановичу хочется еще послушать старика, хочется вернуть разговор в прежнее русло, и он спрашивает:

— А детеныши-то большие?

— Нынешние? — вопросом на вопрос отвечает старик.

— Те, которых вы видели.

— Да ведь мне всяких видывать приходилось. Годовалые — те с большую кошку будут, а нынешние — не больше месячных котят.

— И они тоже умеют плавать?

— А то как же! Еще как умеют-то! А за собой ухаживают — куда до них другой бабе. А как матери учат своих детенышей! Не раз видел, как мамаша нет-нет да и пощечиной попотчует озорника или ослушника…

Федор Иванович зоотехник по образованию. И еще когда учился в институте, мечтал вывести новую породу коров, такую, которая бы давала неслыханно много молока, и чтобы молоко было жирное, как сметана. Однако же зоотехником ему довелось поработать только два года, его взяли в райком партии инструктором да так на партийной работе и оставили.

И вот сейчас ему вдруг стало остро жаль свою несбывшуюся юношескую мечту (хоть он и очень хорошо — лучше, чем в юности, — понимал, что осуществить ее было вовсе не просто). Он позавидовал вроде бы такой простой, по такой интересной жизни старика, его глубокому знанию жизни окружающей природы, его единению, слитности с этой природой. И Федор Иванович решил, что на время отпуска нынче не поедет ни в какие санатории, а поживет здесь, у этого, на вид сурового, а в сущности, наверное, очень доброго деда.

— Слушаю я тебя, старче, и вижу: так-то тебе эти бобры нравятся, что ты уже и сам начинаешь бобровой жизнью жить, — опять поддел старика директор.

Тот не сразу понял, нахмурился было, навесил на глаза свои седые брови — вот-вот рассердится — но, подумав, все же принял шутку.

— Это ты насчет того, что днем сплю, а по ночам бобров караулю? Что ж, тут есть резон: и плохой человек и зверь им больше-то всего ночью опасен…

— А сколько семей живет в этом пруду? — опять повернул разговор секретарь райкома.

— В этом пруду шесть, в том, что повыше по оврагу — четыре, а с позапрошлого года уже и в соседнем начинают гнездиться. У них, как нынче и у людей, молодые семьи отделяются. И когда строится новое гнездо, новая хатка — тоже, то ли мы от них, то ли они от нас научились — строят ее все сообща, по-нашему говоря, помочью.

— Сколько же получается по всему лесу? — продолжал спрашивать Федор Иванович.

— Теперь уже, наверное, больше семидесяти, — ответил директор.

— А когда их сюда завезли?

— Леть семь… Нет, уже не семь, а восемь назад.

— Браконьеры еще не успели к ним приглядеться?

— Да как сказать… Были кое-какие попытки. Но убивать не убивали. Специальных людей по охране бобров и других зверей у нас нет, но почти все наши лесники выполняют эти обязанности так же, как вот и наш сердитый и строгий, а на самом-то деле очень добрый Иван Иванович.

Видно было, что старику понравились слова директора, хотя он никак не выказывал это, а лишь сдержанно улыбнулся одними глазами. Федор Иванович тоже был доволен, что слова директора лесхоза о леснике оказались очень близкими к тому, что он сам минуту назад о нем Думал.

Той же дорогой они вернулись в сад и подошли к дому.

Иван Иванович опять предложил зайти и попить чаю, На этот раз директор заколебался было, полувопросительно поглядел на секретаря райкома, затем на солнце, успевшее подняться уже довольно высоко, и опять отказался. Лишь спросил на прощанье у старика:

— Со светом у тебя все в порядке?

— В порядке, — ответил тот.

— А газ не кончился?

— Всего неделю назад новый баллон поставили.

— Ну, добре. А заходить — уж извини — нет времени. Как-нибудь в другой раз. Что передать Максиму Алексеевичу?

— Максиму — салам, — и, хитровато прищурившись, добавил: — А что у тебя нет времени, что не успеваешь, — значит, плохо работаешь, хоть и директором называешься.

Когда вышли за калитку, Федор Иванович протянул хозяину руку. Тот коротко стиснул ее в ответ.

— Уж не обессудьте. А если понравилось — милости просим, опять приезжайте.

— Спасибо, — поблагодарил Федор Иванович.

Вместе с Леонидом Семеновичем они сели в машину и поехали дальше.

Когда выезжали на дорогу, Федор Иванович обратил внимание на шагающие вдоль нее столбы с натянутыми на них проводами. Они шли и шли вместе с ними в самую глубину леса. Значит, не только к дому Ивана Ивановича, но и другим на кордоны проведены и свет, и радио, и телефон.

Машину окутывал зеленый полусвет от сплошного осинника, росшего по ту и другую сторону дороги. Потом осинник перешел в смешанный лес — густой, непролазный, сумеречный. Лишь сверкнет на секунду облитая солнцем просека — и опять чащоба, глухомань. Прямо по краям дороги то и дело попадаются ярко-красные мухоморы и серые подберезовики, многие из них уже перестояли, застарели на корню — должно быть, вездесущие грибники не добираются до этих глухих глубинных мест. И Федор Иванович с грустью думает, что вот уже, считай, пятый год работает он в райкоме, а ни разу не удосужился сходить ни по грибы, ни на рыбалку. Хорошо ли это? Или, как бы сказал лесник, если времени не хватает — значит, плохо работаешь…

Леонид Семенович ведет машину ровно, будто по асфальту едет. И тормозит, где надо, без рывков, и скорости переключает плавно. А поглядеть со стороны — поза спокойная, почти небрежная, словно бы машина сама идет, а водитель руки на баранке просто так, от нечего делать, держит.

— Сразу не сказал и сейчас молчишь — кто он и что он, Иван Иванович-то?

Давно уже хотелось задать этот вопрос директору, да ведь не будешь спрашивать при самом Иване Ивановиче.

— Бывший лесник. А еще и так можно сказать: мой учитель. Когда я приехал сюда — меня сразу поставили лесничим: как-никак институт окончил. Лесничий — это в какой-то мере начальник над лесниками. Однако же чему я мог учить своих подчиненных? Сам у них учился. И у Ивана Ивановича больше всего.

— Не родня он тебе?

— Нет.

— А сколько уже ему?

— В этом году исполняется ровно восемьдесят.

— Не может быть! — не поверил Федор Иванович.

— С девятьсот двадцать пятого года работал лесником. А когда стукнуло семьдесят пять, ушел на пенсию. Только уйти-то ушел, а через три месяца снова заявился ко мне: не могу, говорит, без работы, не получается. Вот и послали мы его сюда, на пасеку. Лет пяток еще смело пробегает.

— Да, пожалуй.

— Лесной воздух, медок… Ведь у него и своих ульев не то пятнадцать, не то двадцать.

— Ну, мед-то тут вряд ли имеет какое значение.

— Мед не имеет? — удивленно переспросил Леонид Семенович. — Первейшее лекарство! Эликсир жизни!.. Что так долго не портится из того, что дает нам природа? Мясо, молоко или фрукты-овощи? Все портится. Один мед не надо ни солить, ни консервировать. Одно слово — мед!

— Что верно, то верно, — вынужден был согласиться Федор Иванович. Сам-то он не мог есть мед: вроде бы горчит, горло дерет и в грудь давить начинает. Но ведь это еще вовсе не значит, что мед плох, и, может, зря он себя не приучил к нему.

— Когда я был лесничим, то довольно скоро заработал язву желудка, — продолжал Леонид Семенович. — Таскаешься день-деньской по лесам, а ведь здесь, — он повел рукой впереди себя, — столовой нет. Нынче на сухомятке, завтра на сухомятке. К тому же и перед этим в институте тоже питался кое-как, на ходу да на бегу. Все вместе это и сказалось… Позовут лесники отобедать с ними — не иду, они мои подчиненные. Гордый я был, не хотел чувствовать себя никому и ни в чем обязанным. А пообедаешь — как потом хозяину все прямо скажешь, что хотел сказать?.. Конечно, теперь-то я думаю немножко по-другому. Теперь-то я считаю, что в гордости моей много было от молодости да от глупости. Но ведь это — теперь. А тогда походил я годик по лесу, а на другой уже еле ноги передвигать начал. Положили меня в больницу. Неделю провалялся, вторую — никаких признаков выздоровления. Но вот как-то приходит меня проведать Иван Иванович и прямо с порога, строго, чуть ли не сердито — видели, как это у него получается: «И не стыдно тебе в такие молодые годы по больницам валяться?! Давай-ка выписывайся, я за тебя возьмусь как следует и поставлю на ноги».

— И что? Вылечил?

— Медом и прополисом.

— Смотри-ка! — воскликнул Федор Иванович и опять с сожалением подумал, что не любит мед.

— Теперь у меня у самого двенадцать ульев, — похвастался директор, — Круглый год медок не переводится. И родню обеспечиваю медом, и друзей-товарищей. Да и повозиться с пчелами — одно удовольствие. Лучшего отдыха не знаю и не хочу.

Федор Иванович знает, что директор лесхоза живет на окраине городка, у него, хоть небольшой, но свой приусадебный участок, и, значит, есть возможность держать пчел.

— А как наладили пасеки в лесах? Давно ли они тут?

— Нет, не очень давно. А если поподробней…

— Давайте поподробней, — ободрил собеседника Федор Иванович. — Нам ведь все равно спешить некуда, а мне — интересно.

— Тогда начнем с шестьдесят четвертого года. Тогда, помните, был большой шум о специализации сельского хозяйства. Ну, у нас всякие такие кампании не обходятся без крайностей. Вот и тогда председатели некоторых колхозов, под предлогом того, что, мол, пчелы не приносят дохода, начали потихоньку свертывать пасеки… Между прочим, не только пасеки, кое-где и овцефермы порешили. Ну, да ладно, мы — про пасеки. Хлопот, мол, с ними много, а дохода мало. Вот тогда мы и закупили несколько пчельников целиком. Отдали их нам, если уж говорить начистоту, буквально за гроши… Правда, закупка прошла не совсем гладко. Шуму в нашем лесхозе было тогда много…

Леонид Семенович помолчал, как бы припоминая детали всей этой кампании, а потом продолжал:

— До этого мы с Захаром Николаевичем жили мирно и дружно. Никаких серьезных разногласий у нас не возникало. А тут он, что называется, встал насмерть против закупки пчел. «Нам надо сажать лес, выращивать его, рубить, снова сажать и выхаживать, надо вон какую прорву сена заготавливать — дел и так по горло, на кой тебе черт сдались эти пчелы? Есть у нас план по сдаче меда? Нет. И слава богу! Зачем же чешешь невыскочивший чирей?» И так далее в том же духе. Что делать? Собрал я, как секретарь партийной организации, собрание, стал на нем убеждать коммунистов. И очень меня тогда поддержал Максим Алексеевич Ласкин, к которому сейчас едем. Нам, говорит, нужен не план, а мед для людей. Ведь мед — это и первейший продукт, и лучшее лекарство… А в заключение своего выступления дал обязательство целый год ухаживать за пасекой в триста ульев бесплатно. С этого и началось…

Федор Иванович уже не первый раз слышит о леснике Ласкине. Его и в районной газете частенько поминают добрым словом. И чтобы не получилось, как с Иваном Ивановичем, надо бы получше расспросить о нем директора. Но и расспрашивать тоже не совсем удобно: ответить ответит, а про себя подумает: ну вот, даже лучшего на всю округу лесника секретарь райкома не знает. Видно уж, придется подождать до встречи. И Федор Иванович спросил о другом.

— Ну, и велик ли у вас доход от пасек?

— Доход, может, и не великий, однако же — есть. Да и как смотреть на тот доход. Можно узко смотреть, а можно и пошире.

— То есть? — не понял Федор Иванович.

— Вы знаете, каков лесницкий оклад? На одном уровне с техничкой. А пчеловодство дает им еще хоть пол-оклада, да и жены лесников при деле.

— Да, это хорошо, — согласился Федор Иванович.

— И это еще не все. А ну-ка повези мы свой мед на базар! Там килограммчик дошел уже до пяти рублей. Сколько пятерок набежит?.. Ладно, мы на базар не везем. Мы своих рабочих медом обеспечиваем да сдаем его по дешевой цене государству. Но ведь от того, что нам платят не по пять рублей, а только по два с полтиной — ценность-то меда автоматически в два раза не уменьшается. Он так и остается ценнейшим продуктом… На молоко, на мясо вон закупочные цены повысили. Авось-небось рано или поздно и про мед вспомнят…

Федор Иванович промолчал, хотя в душе и тут был полностью согласен с директором лесхоза. С райкомов и райисполкомов постоянно требуют отчеты о выполнении то месячных, то квартальных и всяких других планов по молоку, мясу, зерну, овощам и фруктам, по шерсти и яйцам. О выполнении же плана по меду — хоть бы раз кто спросил. А план-то не скажешь, что маленький — сорок тонн, и не каждый год даже с помощью лесхоза район его вытягивает, а вот поди-ты — вышестоящее начальство никакого беспокойства не проявляет. Ну, а когда дитя не плачет… Коль с него не требуют, то и он редко напоминает руководителям колхозов и совхозов о выполнении плана по меду. И уж, конечно, ни разу не задумался над тем, что закупочная цена на мед действительно низкая.

Машина свернула с насыпной дороги и шла теперь по едва заметному в траве тележному следу. Густые кроны деревьев низко нависали над брезентовым верхом «газика» и шумно ошаркивали его, словно бы стараясь захватить в свои объятия и не пустить дальше.

А мысли Федора Ивановича все еще никак не могут отрешиться от въевшихся в кровь отчетов и планов. Да, понятное дело, планы и намечаются и выполняются для того, в конечном счете, чтобы людям жилось лучше. Но бывает, что жесткие рамки планов связывают, сковывают инициативу: если с человека спрашивают, и строго спрашивают, за одно — он настолько поглощен заботой об этом, что у него уже ни сил, ни времени не остается на другое. На такое другое, которое, может быть, ничуть не менее важно, но за которое спросу нет… Инициатива, инициатива — повторяем это словечко часто, и на любой газетной полосе встретишь многократно. Но хотим, чтобы инициатива, упаси бог, не выходила за рамки установленных планов… Такие мысли приходили на ум Федору Ивановичу и раньше. Но сейчас об этом думалось с какой-то особой обостренностью.

— Водоохранная зона, — Леонид Семенович снял одну руку с руля и широко повел ею на лес впереди машины.

По обе стороны дороги высился дремучий смешанный лес. Могучие дубы в два, а то и три обхвата стояли вперемежку с такими же огромными вековыми липами и вязами. Росшим между великанами молодым деревцам приходилось всеми силами тянуться вверх, к солнцу — на них почти не было никаких сучьев: только ствол и шапка-макушка. Похоже, в этом лесу человека с топором и пилой или давно уже, или вообще не бывало. Федору Ивановичу такого заповедного леса видеть еще не приходилось.

Директор остановил машину, и они, с трудом продираясь сквозь высокую траву у обочины дороги, вошли в лес. Здесь, под деревьями, было пусто, голо. Землю покрывал густой слой прелых листьев, и нога мягко тонула в них. И лишь около самых стволов кое-где, где росли редкие кустики пырея или зверобой, виднелись белые цветочки поповника и в низинках — ярко-зеленые, узорчатые листья папоротника. Воздух словно бы настоян на пьянящем аромате меда, а при ходьбе к нему примешивается тепловатый запах потревоженных ногой прелых листьев, похожий на запах самой земли.

А грибов-то, грибов! Да все белые! И в одиночку, и рядками, и перестоявшие, уже просевшие под тяжестью обширных шляп, и зрелые, чистые или только что взбугрившие землю. За каких-нибудь полчаса можно набрать большую корзину.

— Хороши грибки? — должно быть заметив восхищенное изумление Федора Ивановича, спросил директор лесхоза. И тут же, невесело вздыхая, добавил: — Сколько добра пропадает! Я уже две недели не даю покоя директору заготобытбазы, а с него как с гуся вода. Из года в год выполняют план на одних опятах. Да и те собирают одни старики и старухи из лесных деревень. А почему бы сюда не привести бригаду дюжих работников — разве это нестоящее дело?

Федор Иванович сорвал гриб величиной с детскую беретку, взвесил его на ладони: что-нибудь близко к килограмму. Отломил ножку — чистая, белая, без единого червячка. «Вот ведь глиняная башка, — ругнул себя в досаде, — ничего с собой не прихватил, даже авоськи, будто не в лес собирался, а на свадьбу». И чтобы не давать волю уже начавшей захватывать грибной страсти, повернулся к Леониду Семеновичу и спросил:

— А сами не думали, чтобы соорудить здесь что-то вроде цеха? Не такие уж и великие капиталовложения бы потребовались.

— А у нас по сбору грибов плана нет, — отшутился тот.

— Я серьезно говорю.

— Ну, а если серьезно — так с этой, как говаривали в старину, тайной целью я вас сюда и привел.

— Что-то не соображу, — признался Федор Иванович.

— Насчет цеха стоит подумать. А пока что — подгоните, пожалуйста, заготовителей. Многовато, как вот этих грибов, расплодилось в последнее время работничков, которые сидят и слоила руки ждут, когда им укажет или прикажет партия…

«Ты смотри-ка, — подивился Федор Иванович совпадению мыслей директора лесхоза со своими. — Ну, будто я вслух рассуждал там, в машине, и он теперь о том же самом…»

— Заготовителей обязательно подгоним. Такое, можно сказать, лакомство под ногами, а в магазинах полки совершенно пустые.

— Директор заготбазы хвастается тем, что в год заготавливает двадцать тонн грибов. А здесь сотни — да что там сотни — тысячи тонн пропадают, а ему и горя мало… Эх, если бы людей у нас было поболе! Мы бы, Федор Иванович, и сами охотно собирали и сдавали, да управка не берет. Тем более что сейчас — самый разгар сенокоса. И себе надо накосить да насушить — в лесу работать да еще и без сена оставаться? — и государству, ни много ни мало, четыреста тонн сдать… Опять же скажешь — план но сену есть, а по грибам — нету. — Леонид Семенович громко рассмеялся, а потом, уже посерьезнев, добавил: — Все же насчет цеха надо подумать, — помолчал секунду, — Будем думать!

«Завтра же, не откладывая, надо вызвать в райком заготовителей», — решил про себя Федор Иванович. А вслух спросил:

— Сколько километров сюда от города?

— Около двадцати пяти, — ответил Леонид Семенович. — Мы сейчас почти в самой глубине нашего берендеева царства… А теперь поедем в самую-самую глубину.

Они опять сели в машину и той же едва заметной, с заросшими колеями, дорогой тронулись дальше.

Вскоре зеленый лиственный лес словно бы оборвался, и перед ними встала бронзовая стена соснового бора. В самом низу, у комля, стволы сосен темные, повыше — светлее, а еще выше уже сияют, как начищенные, словно там, вверху, деревья собирают и накапливают солнечный свет. Зеленые шапки сосен кажутся вознесенными в самое поднебесье.

Дорога постепенно сползла в глубокий овраг. По дну оврага струилась речка, даже, пожалуй, не речка, а ручеек. Через него перекинут бревенчатый мост.

— Внимание! — подчеркнуто торжественно возгласил Леонид Семенович. — Переезжаем через Малый Цивиль.

— Малый Цивиль?! — удивился Федор Иванович.

— Так точно, — подтвердил директор лесхоза. Подтвердил с удовольствием, с радостью, с гордостью, точно сам лично был причастен к тому, что река текла именно здесь. — Начинается он километрах в трех отсюда. Начинается, наверное, как и все реки, с ничего, с капельки, с маленького подземного родничка.

Федор Иванович, конечно, слышал, знал, что Малый Цивиль начинается в их районе. Но знал об этом как-то отвлеченно, так же, примерно, как все мы знаем, что где-то в Калининской области начинается Волга. И уж во всяком случае ему даже и в голову не приходило, что когда-нибудь он может попасть в эти места. Когда приходило время отпуска, он ехал на юг. Но если бы и пришлось вдруг отпуск проводить в Чувашии, он бы, наверное, выбрал опять же Волгу или, на худой конец, Суру. Что привлекательного может быть на каком-то Малом Цивиле?! А теперь он, взволнованный, если не сказать потрясенный, зачарованно смотрел на огромные бронзовые сосны по склонам оврага, на этот светлый бойкий ручеек и не находил слов, которыми бы можно было выразить свое душевное состояние. Да и нужны ли тут были какие-то слова?!

Должно быть поняв состояние своего спутника, Леонид Семенович сразу же, как только переехали мостик, остановил машину. Федор Иванович молча вылез, подошел к ручью и подставил ладонь под его холодную и хрустально прозрачную струю.

— И кто теперь знает, что над этой речкой был занесен топор.

Федор Иванович не понял, о каком топоре идет речь, но не стал ничего спрашивать: он уже стал привыкать к манере директора лесхоза начинать разговор с какой-нибудь загадки. Потом, рано или поздно, все прояснится. Так оно вышло и на этот раз.

— Помните, когда у нас были еще леспромхозы? — спросил Леонид Семенович.

— Как не помнить!

— Тогда мало кто думал о посадке леса. Некогда было об этом думать. Торопились рубить. Само название «леспромхозы» вроде бы обязывало промышлять, добывать лес. И эти кварталы тоже были предназначены к вырубке. Кто-нибудь встревожился, что Цивиль после этого высохнет? Некогда было думать о таких пустяках, думали, как бы поскорее выполнить, а еще лучше и перевыполнить план… Тогда и Захар Николаевич был еще молодым и горой стоял за свой лес. Но только пошли мы в райком, а там никакой поддержки не нашли. Там нам дали понять, что, если леспромхоз не выполнит план, райком в первую же очередь к ответу потянут. Захар Николаевич отступился, а я поехал в обком. Не скажу, что там меня встретили с радостью, пришлось до первого секретаря пробиваться. Но все же пробился. Его слово и было решающим. И когда в знойный семьдесят второй год пересохли и Средний, и даже Большой Цивиль — наш Малый удержался. Поубавился, обмелел, но все же выстоял.

Начало Цивиля… Здесь через него легко перепрыгнуть. Даже разбегаться не надо. Ольха и ивняк с той и другой стороны стеснили речку, и некоторые деревца, стоящие на разных берегах, соприкасаются кронами друг с другом. Деревца оплел дикий хмель, буйно разросшийся от обилия влаги; с веток и тут и там гирляндами свисают его нежно-зеленые кисти. Не шелохнет. И потому кажется, что и этот дремучий заповедный лес, и тихо журчащий ручеек прячут в себе какую-то тайну. Может быть, тайну извечной красоты природы…

Чуть выше того места, где остановилась машина, овраг раздавался в ширину. Там образовалась небольшая заводь, почти сплошь покрытая кувшинками и рогозом.

— Рыбешка какая-нибудь есть? — кивая на заводь, спросил Федор Иванович.

— Есть, — подтвердил Леонид Семенович. — По большей-то части — мальки, их тут, как каша. Но есть и крупная. В этом омутке Максим Алексеевич как-то поймал щуку килограмма на три… А там, ниже по течению, бобры соорудили четыре запруды. И там рыба водится.

— Эх, надо бы захватить удочки! — загорелся Федор Иванович.

— Ну, уж если рыбачить, то не здесь, а у Максима Алексеевича. У него под боком два пруда, в которые карп запущен. И окунь там хорошо клюет. Так что, если охота не пропадет — можем побаловаться. У Максима Алексеевича и снасть всякая есть.

— А Максим Алексеевич коммунист? — вдруг спросил Федор Иванович и сам же смутился этого прямого анкетного вопроса. Как-никак секретарю райкома плохо ли, хорошо ли, но надо знать коммунистов. Да, конечно, всех не упомнишь — в районе их всего около трех тысяч, но все же, все же…

— Был коммунистом, — ровным голосом ответил Леонид Семенович.

— Что, исключили? За что?

— А вот за это самое, о чем я рассказывал, — за то, что не дал вырубать водоохранную зону. Даже в тюрьме пришлось посидеть.

— Как же это?

— Пока я пробивался к секретарю обкома, леспромхоз здесь не дремал. Если уж откровенно, и райком нажимал, и в конце концов вынудил Захара Николаевича выписать билет на рубку. Ну, а когда билет на руках, только и остается, что отметить вместе с лесником границы вырубки, и, как говорится, с богом. Однако же приехали рабочие леспромхоза, а Максим Алексеевич не дает рубить. Тех двадцать молодцов, а он один, те начинают «вразумлять» его, а он — ружье в руки. Выстрелил даже для отпуги. Те пишут акт и — в милицию. Там его быстренько обвиняют в «злостном хулиганстве» и приговаривают к пяти годам заключения. Ну, а уж из партии-то турнули — об этом и говорить не надо, и так ясно.

— И не сумели заступиться?

— Попробуй заступись. Мне лично за заступничество после долгого «вразумления» влепили строгача… И если бы не Степан Алексеевич, неизвестно, как бы дело обернулось. Он его спас, Степан.

— Кто такой?

— Младший брат его. Не знаете?

— Вроде бы нет, не знаю.

— Профессор он в лесной академии. По его учебникам студенты в лесных институтах учатся. А родом он отсюда, из Песчанок, здесь и вырос. Мать и по сей день жива. Крепкая еще старуха.

— И как же он заступился?

— Заступился не сам лично, положение у него было щекотливое: родной брат!.. Степан Алексеевич хорошо знаком с писателем Леонидом Леоновым. Ему тогда как раз дали Ленинскую премию за «Русский лес». Степан получил письмо от брата и — к Леонову: так, мол, и так, брат защищает природу, защищает лес, а его сажают в тюрьму. Тот принял в деле самое близкое участие, и дело пересмотрели. Все же — пока суд да дело — восемь месяцев Максим отсидел в тюрьме…

— И кто это время работал в его должности?

Федора Ивановича все больше начинала интересовать жизненная судьба человека, к которому они ехали. Судьба, по всему, нелегкая, не скупившаяся на самые разные, в том числе и жестокие испытания.

— Работала его жена, — ответил Леонид Семенович. — Ей это было не впервой. Она заменяла мужа, когда тот уходил на войну. Вот и на этот раз ее поставили. Поставили-то, правда, не без шума. Кто-то тут же жалобу в нужные инстанции: вместо мужа-хулигана сажают его жену… Отстояли. Одного-то меня, может, и не послушали бы — Захар Николаевич ввязался, поддержал меня.

— Восстанавливаться в партии не думает?

— Не слыхать. Не простое это для него дело. Человек он — на особинку. Поглядеть со стороны — спокойный, уравновешенный, а чуть тронь за живое — закипит.

— Похож на тургеневского «бирюка»?

— Я уж не знаю, похож или нет, но лес он бережет, как собственное дите. Любит природу, предан ей. Привезли первых лосей — пустили к нему; начали разводить бобров — у него же. И первая пасека — я уж говорил — была поставлена на его участке… Ну, заговорились мы, Федор Иванович. Как бы наш Максим куда не ушел, давайте-ка будем поспешать.

А когда подошли к машине, Леонид Семенович, прежде чем забраться в нее, сказал:

— Думает ли Максим восстанавливаться, вы спросили. Что значит восстановиться? Это значит, он должен написать заявление, в котором просит принять его в партию, из которой он был несправедливо исключен. Так ведь?

— Так, — подтвердил Федор Иванович, еще не понимая, куда и к чему клонит директор.

— А не правильнее было бы, если просил не тот, с кем обошлись несправедливо, — зачем его вынуждать выступать в роли просителя? — а те бы просили Максима Алексеевича, кто с ним так обошелся? Я понимаю, что есть Устав и все такое. Однако же… однако же, мне кажется, это ни в какой мере не противоречило бы Уставу, если бы в подобных случаях… ну, что ли, инициатива исходила бы от райкома, а не от бывшего члена партии, которого исключили несправедливо. По моему разумению, депо чести для райкома, чтобы справедливость всегда и везде торжествовала.

Леонид Семенович вроде бы задал секретарю райкома вопрос, но всем своим видом показывал, что вовсе не ждет от него немедленного ответа. Он проворно сел за руль, нажал стартер — и машина тронулась.

Дорога шла в гору да к тому же была песчаной, и мотор гудел тяжело, надрывно, временами слышалось, как стучат поршневые пальцы. Колеса пробуксовывали в сыпучем песке. Не зря это место и назвали Песчанками.

Тяжело ворочались мысли и в голове Федора Ивановича. Что он мог по существу возразить на сердитую тираду директора лесхоза. Прежде чем торопиться с возражениями, надо попытаться поставить себя на место Максима Алексеевича…

Когда выехали на ровное место, сосновый бор вскоре кончился. Оборвался он так же неожиданно, как и начался: вот только что стояла бронзовая стена литых стволов — и уже нет стены: по ту и другую сторону дороги опять курчавятся дубы, вязы, ясени.

С прямой, словно бы по нитке пробитой, просеки машина свернула направо, и сквозь прогалы между деревьями завиднелось светлое место.

На этот раз Федор Иванович разглядел сад еще издалека. Он, как и первый, был аккуратно огорожен. И так же, среди яблонь, стояли ульи. А вся земля, все пространство, свободное от яблонь и ульев, было покрыто сплошным бело-желтым цветом. Земля словно бы излучала тихое солнечное сияние. Так вот он каков, этот илебер! И так богато он цветет уже второй раз: вон на поляне стоят рядком сметанные стога.

Кордон опять же — в самой середине сада. Длинный пятистенок всеми шестью окнами по фасаду весело глядит на раскинувшееся перед ним раздолье цветов и зелени. Впритык к дому — ворота, ведущие на огороженное высоким бревенчатым тыном подворье. В огороже виднеются клети, конюшни, баня. В воротах прорезана узенькая калитка, и из нее как раз вышла высокая и еще крепкая на вид старуха, одетая в коричневое крупноцветастое платье и теплую, внакидку, кофту. На ногах у старухи — черные чесанки, а на голове — черный, в белую горошину, платок. То ли заслышав, то ли завидев машину, она приостановилась и поднесла ладонь козырьком к глазам.

— Салам, бабушка! — выпрыгивая из машины, крикнул Леонид Семенович.

Они вместе с Федором Ивановичем направились к дому, в то время как старуха тоже шла им навстречу.

— Э-э, что, думаю, за машина шумит, кто это к нам едет, — немного нараспев говорила старуха. — А это вон кто, это — Ленька.

Леонид Семенович почтительно подал ей руку. Потом отступил на шаг, подчеркнуто внимательно оглядел, наклоняя голову сначала к одному, потом к другому плечу, и всем своим видом показал, что остался доволен.

— Не стареешь, Екатерина Филипповна, Еще двадцать лет пробегаешь без посошка.

Федору Ивановичу старуха тоже показалась еще довольно бодрой. Но беспощадное время иссекло ее лицо глубокими морщинами, сплошь осеребрило выбившиеся из-под платка редеющие волосы. Вблизи старуха казалась как бы старше той, которая появилась из калитки в воротах. И, словно бы прочитав его мысли, Екатерина Филипповна сказала.

— Не льсти, Ленька, и не утешай. Нынче я умру.

Голос у нее чистый, совсем не старческий, и так он не вязался со словами о собственной смерти, что Федор Иванович даже вздрогнул непроизвольно.

— Как так умрешь? — удивился и Леонид Семенович. — С какой стати?

— Курица закукарекала, — вполне серьезно, без тени улыбки, ответила старуха.

— Да то не курица, наверное, была, а петух.

— Я что — не умею отличать петуха от курицы?! — сердито, почти возмущенно воскликнула старуха. — Прямо на моих глазах закукарекала. Взяла ее, пощупала ногу — холодная. А раз холодная — к смерти.

— Смотри-ка, какие страсти! — притворно, в тон старухе, ужаснулся Леонид Семенович. — А если бы была горячая?

— К огню-пожару, старые люди говорят.

— Пусть не будет и пожаров, и о смерти не думай.

— Оно так, — миролюбиво согласилась старуха. — Только ведь как не думать-то — старость приходит. Да что там приходит — уже пришла.

— Который уже тебе катит?

— Девяносто третий пошел, Ленька. Это уже, считай, родительский возраст перешла.

— На Кавказе вон живут до ста шестидесяти.

— Ну, и с богом, пусть живут. Значит, такая у них судьба.

— Все так же веришь в судьбу и в бога?

— Как же не верить-то? Без веры нельзя. — Старуха сказала это убежденно, как о чем-то решенном раз и навсегда.

— А молишься? — продолжал спрашивать Леонид Семенович.

Федор Иванович понимал, что выспрашивает директор старуху больше-то для него, нового на этом кордоне человека, чем для себя, все и так прекрасно знающего. И он в душе был благодарен Леониду Семеновичу за такое тактичное знакомство с Екатериной Филипповной.

— И без молитвы тоже нельзя. Ведь моя-то молитва — о жизни, а ни о чем другом. О нынешней жизни.

— Раньше в церкви молились.

— А моя церковь — лес. Бог везде есть — значит, услышит.

— И что же говоришь ему?

— А то, чему отец с матерью учили, — просто ответила старуха. Потом перекрестилась, слегка поклонилась и вдруг неожиданно молодым голосом запричитала: — На небесах бог — все сущее его; на земле столикий народ — земли и воды его; партия — вождь — весь народ с партией. Да будет так во веки веков! Аминь!

Леонид Семенович громко, с видимым наслаждением, рассмеялся. Федор Иванович тоже не удержался от улыбки. Открытость, прямодушная откровенность стоявшей рядом с ним старой женщины все больше нравились ему. И он опять подумал, что, не будь здесь Леонида Семеновича, все было бы по-другому. Именно ему он обязан тем драгоценным чувством сердечности и естественной непринужденности, с каким встретили их и на том кордоне, и вот теперь здесь. Что ни говори, а похвальное это качество — быть и в чужом доме своим человеком!

— Ты, Екатерина Филипповна, не очень-то расходись, — отсмеявшись, сказал Леонид Семенович. — А то районный партийный вождь рядом с тобой стоит.

— А что мне его бояться-то? Все мои слова — от души, от доброго сердца.

— А какие у тебя еще есть молитвы?

— Господи, не оставь нас своей милостью, куском хлеба не обдели, войны-драки не затевай, пусть человек с человеком живут в дружбе да родстве.

— Хорошая, правильная молитва! — одобрил Леонид Семенович. И уже другим голосом: — Извини, Екатерина Филипповна, что сразу не познакомил. Это — секретарь райкома.

Федор Иванович пожал сухую и холодноватую руку старухи, встретился взглядом с ее темными, похоже, еще зоркими глазами, смотревшими на него внимательно и строго.

— Это, значит, самый главный в районе. Слышала, слышала. От Максима как-то слышала… А сюда-то как попал? Заплутался в лесу или… или сам, по своей воле, приехал?

— По своей воле и охоте, — ответил за секретаря райкома Леонид Семенович.

— Вам, поди, Максим нужен?

— Да, нужен.

— Так нет его дома. Спозаранок убежал муравьиную ограду ставить.

— Что за муравьиная ограда? — с удивлением спросил Федор Иванович.

Старуха, казалось, только и ждала этого вопроса. По нему она сразу же догадалась, что гость в лесном деле разбирается плохо, и принялась словоохотливо объяснять ему, зачем ставятся ограды. Сначала она похвалила муравьев за то, что они уничтожают всякую мелкую лесную нечисть. Потом объяснила, что Максим помогает муравьям разойтись по всему лесу, для чего переносит муравейники на новые места. И все бы хорошо, да кабаны по зимам вкапываются в муравейники и устраивают там свое логово. Вот и приходится муравейники огораживать.

— Вы уж подождите, — мягко попросила старуха. — Скоро должен вернуться. Да и машину тоже небось услышал… Проходите в дом, будьте гостями.

— Ну, что ж, Федор Иванович, будем? — весело полуспросил — полуутвердил Леонид Семенович.

— Будем! — в тон ему отозвался секретарь райкома.

Во дворе на них загавкала собака, но, увидев, что незнакомые люди идут с хозяйкой, тут же замолкла, медленно отошла к конюшне и влезла в конуру, как бы давая этим понять, что свой сторожевой долг она честно выполнила, а как там и что будет дальше — это уже не ее забота. Но тут же угрожающе зашипел, заклекотал большой грузный индюк. Маленькие индюшата, крутившиеся около матерей, тоже всполошились и, не понимая, чем так обеспокоился глава их семейства, подбежали к нему. «Не подходите, не подходите!» — продолжал шипеть индюк на незнакомых ему людей, и сине-пепельный мятый платочек на клюве, и зоб-мешок налились жарким багрянцем.

— Кыш, старый дурак! Кыш! — крикнула старуха, потом подняла с земли попавшийся под руку старый веник и швырнула им в индюка. Тот сложил растопыренные было бронзовые крылья, проворчал обиженно что-то вроде: «Вот она, черная людская неблагодарность: ты же оберегаешь свое потомство и в тебя же швыряются вениками!» — затем, гордо подняв голову на длинной шее, зашагал в дальний угол двора. Индюшата, распластав крылья и истошно попискивая, помчались за ним.

К небольшим сенцам ведет дощатый тротуар — гладкий, чисто вымытый. Из щелей между досками выглядывают лаковые листья подорожника, стебельки птичьей гречихи.

У ступенек, ведущих в сени, старуха сняла свои чесанки и в одних носках поднялась на крылечко. Гости последовали примеру, который подала хозяйка, и тоже оставили свои туфли на крылечке.

— Входите, входите, — еще раз пригласила Екатерина Филипповна и, как бы показывая дорогу, сама пошла впереди, отворила дверь в избу.

Крашеный пол застлан половиками. Направо от порога — аккуратно побеленная русская печь, с устьем, завешенным ситцевой занавеской. От печи идет дощатая, затейливо сколоченная елочкой, перегородка. Переборка делит помещение надвое; во второй комнате через распахнутую настежь дверь видна кровать под голубым, белыми цветами, покрывалом.

Гости прошли вперед и сели на диван, что стоял вдоль переборки. Один угол занимал стол с приставленными к нему стульями, другой — книжный шкаф, заваленный журналами и газетами. С потолка, над столом, свисала керосиновая лампа, громко, звучно именуемая «молнией». Когда-то эта десятилинейная лампа, среди своих более скромных, семи- и даже пятилинейных, сестриц казалась и впрямь светлой, как молния. И такие лампы лет десять назад в отдаленных глухих деревнях еще можно было встретить чуть не в каждом доме. Нынче везде их вытеснили электрические, и только вот здесь, на лесном кордоне, она еще красуется, как и в старые, теперь нам кажущиеся далекими, времена.

— Новостью хочу тебя порадовать, Леня, — дав гостям оглядеться, тоже усевшись у стола, снова заговорила хозяйка. — Через две недели Степан обещается приехать.

— С семьей? — уточнил Леонид Семенович.

— Майра-то его не больно рвется к нам: и света, мол, нет, и телевизора. А внучата — эти уж точно не отстанут.

— Хорошо, Екатерина Филипповна. Подкинем их сюда, найдем машину. А знать-то я буду, наверное, не обойдет меня, когда приедет.

— Как обойти?! Он тебя уважает. К первому тебе, поди, и заявится. — Тут старуха остановилась, о чем-то думая про себя, покачала головой и уж потом только сказала: — А детей максимовских, скажу я тебе, испортил город. Коль и приедут, так целыми днями только и разговору про кино да спектакли. Ну, будто одно кино их и кормит, одним кином они сыты, — первый раз за все время разговора старуха засмеялась тихим рассыпчатым смехом. — И что дивно-то — в лесу ведь выросли! А теперь не нужен стал лес. У Степана же в городе росли, а теперь вместе с ним рвутся в лес. Вот и попробуй тут разберись… Ох, старая квашня, расселась, растабариваю, а что вы с дороги — про то и в ум не возьму… Посидите, я сиччас, сиччас.

Легким для ее лет, скорым шагом Екатерина Филипповна вышла в сени и вскоре же вернулась с отпотевшим эмалированным чайником в руках.

— Ленька, а нить-то так и не научился? — спрашивала она, выставляя на стол стаканы, и не понять было, в шутку или всерьез вела этот разговор. Федор Иванович заметил только, что старуха нет-нет да и хитро прищуривала глаза, взглядывая на директора лесхоза.

— Нет, еще не научился, — тоже полушутя-полусерьезно ответил Леонид Семенович.

— И не учись, — улыбнулась Екатерина Филипповна. — Лесника и шофера хмель губит.

— Уж не кырчаму ли ты принесла?

— Нет. Березовый сок. Жарко ведь, небось жажда томит, а я, старая греховодница, вас своими россказнями потчую.

Наполнив стаканы чуть мутноватым, светло-желтым напитком, Екатерина Филипповна подала их гостям.

Пока хозяйка несла от стола к дивану стаканы, и то они успели отпотеть — таким холодным был березовый сок. На вкус он немножко горчил и отдавал хмельным: должно быть, в сок были накрошены хлебные корки и добавлен мед — к стенкам стакана сразу налипли мелкие пузырьки. Но и горчинка, и хмельной дух делали этот чудесный освежающий напиток только еще более ароматным.

Максим Алексеевич возник в избе беззвучно как призрак. Его заметили, когда он — высокий, худощавый, в темно-синем форменном костюме и кирзовых сапогах — уже стоял у порога, снимая и вешая на гвоздь фуражку. Лицом Максим Алексеевич был схож с матерью; оно у него тоже было угловатое и в чем-то неправильное. Особенно же бросался в глаза выдававшийся вперед раздвоенный подбородок. Федор Иванович точно помнил, что где-то уже видел этот характерный подбородок, но где именно и когда приходилось ему видеть лесника, не знал.

— Оказывается, большие гости приехали, — между тем проговорил густым чистым басом Максим Алексеевич и подошел к гостям.

Здоровался он левой рукой. Федор Иванович еще раньше заметил, что на правой руке у лесника целы лишь большой и указательный пальцы, а ладони не было. Должно быть, фронтовое ранение.

— Не знал, не ведал, что приедете, — уже обращаясь больше к директору лесхоза, сказал Максим Алексеевич. — Больно кстати! А то завтра сам собирался. — И сел на свободный стул рядом с гостями.

— Случилось что-нибудь? — обеспокоенно спросил Леонид Семенович.

— Случиться не случилось, а дело до тебя есть, — сделал небольшую паузу и пояснил: — Мед хочу качать. Бидоны нужны. И новых ульев штук десяток тоже бы не помешали. Только вчера отделил два роя — куда их сажать? А еще и хотел человечка три-четыре в помощь попросить. Хотя бы на недельку.

— Найдем, — ответил Леонид Семенович, — И бидоны найдем, и людей пришлю… А что, соты — уже полны?

— В большей части ульев полны. А в некоторых полные уже вынул и новые, пустые поставил.

— Как думаешь, по четыре пуда выйдет?

«Дались ему эти пуды! — усмехнулся про себя Федор Иванович. — Одного ими донимал, теперь за другого взялся…»

— Будем стараться, чтобы вышло. Липа не сегодня завтра зацветет. С нее взяток хороший. Да и мед липовый — добрый мед… Самый-то лучший, конечно, это когда с разных цветков, он потому и зовется цветочным…

— Что ж, значит, так и можем сказать Федору Ивановичу: сдадим нынче государству половину районного плана? — гнул свое директор лесхоза. — Иван Иванович вон тоже дал слово получить не меньше, как по три пуда. Если и другие по столько сдадут…

— Иван-то Иванович небось опять семена илебера припрашивал? — на этот раз лесник перебил директора.

— Точно, припрашивал, — подтвердил Леонид Семенович. — Вот прямо при секретаре райкома об этих семенах говорил.

— Ладно, дам я ему семян. Хоть и сам по горсти собирал. Дам… А только скажу: илебер — что! Тереза теперь у меня растет-множится. Вот уж дает так дает меду! И главное — живучая, непривередливая, никакой землей не брезгует.

— Это та, что из Грузии получил? — спросил Леонид Семенович.

— Она самая.

Федор Иванович не вмешивается в разговор лесника с директором. Он и слово-то «тереза» первый раз слышит, даже не знает, трава это или дерево. Спросить — вроде неудобно.

— Сенокос-то закапчиваете? — продолжал выпытывать лесника Леонид Семенович.

— Разве что кое-где осталось. Теперь для себя косят, кто на посадках леса работал.

— А план?

— Выполнили и даже немного перекрыли. И посуху все сено сметали. Только два стожка под грибной дождь попали, остальное легло душистым, как чай, хоть заваривай…

Слушая лесника и директора лесхоза, Федор Иванович поймал себя на том, что хоть говорили они вроде бы о своих делах, но эти дела вчера еще далекие-далекие, теперь стали ему очень близкими. И не так уж важно, что не все он понимал в этих делах — важно, что все, о чем шел разговор, теперь он уже принимал близко к сердцу.

Лесник переводит свой взгляд с одного гостя на другого, похоже, что-то собирается спросить, но не решается. А может, его просто смущает присутствие секретаря райкома: как-никак не частый гость в его доме.

— Леонид Семенович… — неуверенно начинает лесник и опять скашивает глаза в сторону Федора Ивановича. — Вопрос, может, и не к месту…

— Давай, давай, чего уж там! — подбадривает директор лесхоза.

— Лосей стало чересчур много, — наконец решается Максим Алексеевич.

— Это что — плохо? — не утерпел, задал вопрос в упор Федор Иванович.

— Семь лет уже не давали лицензий, — ушел от прямого ответа лесник. И Федор Иванович понял его слова так, что тому захотелось на законных основаниях пристрелить лося.

Должно быть, директор лесхоза догадался, какой ход мысли дали секретарю райкома слова Максима Алексеевича, и предупредительно пояснил:

— Много молодых елей и сосенок губят — вот в чем дело.

— У меня не меньше трехсот гектаров пропало, — теперь осмелел и лесник. — Теперь хоть все сажай заново. Ни одного здорового деревца не осталось… И самих-то их жаль — живая ведь тварь — и деревья, лес жалко. Особенно сосняки. Я уж так подумал: не огородить ли участки хвойного молодняка.

— Я тоже об этом думал, — отозвался Леонид Семенович. — С бумагой и карандашом в руках прикидку делал. Но больно уж дорого обойдется ограда…

— В Верхних болотах их вон целое стадо. Больше сорока голов я насчитал. Еще шестьдесят, а то и все семьдесят ушло на Сурскую старицу. Зимой, понятное дело, обратно заявятся на мою голову.

— Это сейчас на реку их гонят из леса комары и пауты, — опять пояснил для Федора Ивановича директор лесхоза.

«Ты погляди-ка, сколько всяких проблем в этом лесу! Чего уж казалось проще: мало осталось лосей — не трогать их, запретить истребление. Запретили, теперь много развелось, радоваться бы надо — ан нет, новые сложности…»

— Выходит, лоси приносят вред? — спросил Федор Иванович.

— Осину и ольху не жалко бы, — опять не прямо ответил на его вопрос Максим Алексеевич.

— Придется взять лицензию голов на двадцать, — более определенно высказался директор лесхоза. — Не то не уберечь нам боры и ельники.

Максим Алексеевич облегченно вздохнул и уже другим голосом сказал:

— Сильный зверь и красивый… Помнишь, Леонид Семенович, как прошлой осенью дрались самцы?

— Как не помнить!

— Вот тот, что победил тогда, с ветвистыми такими рогами, нынче стадо в Верхних болотах водит.

— Осенью мы еще разок специально приедем, — пообещал директор. — К тому же Федору Ивановичу хочется рыбку половить.

— Рыбку? — переспросил лесник. — Рыбка пойманная есть.

— Это не то. Ему самому хочется с удочкой посидеть.

— Хорошее дело, — одобрил Максим Алексеевич. — Только нынче клев плохой. Разве что ближе к вечеру рыба заиграет.

— Почему? — не поyял Федор Иванович.

— А после обеда будет дождь, — спокойно, как о чем-то совершенно определенном, ответил лесник.

— Вот бы! — обрадованно воскликнул Федор Иванович, и мысли его сразу же ушли далеко-далеко отсюда — на изнывающие от жары поля района.

— Только дойдет ли до полей?! — хорошо понял секретаря райкома лесyик, а потом добавил: — В лесу-то наверняка будет. Ведь лес — он как? Он сам себя поливает. Жарко, а в лесу влаги много, она на солнце выпаривается и превращается в дождевую тучу…

— Тогда нам придется поспешать, — по-своему истолковал для себя слова лесника Леонид Семенович. — А то для нашего вездехода не везде ход — передняя передача не работает.

— Ну, убежать-то успеете, — засмеялся Максим Алексеевич, — А вообще-то приезжать надо с ночевкой. Рыба здесь непуганая. Не успеешь закинуть удочку — уже потянула. Айдате покажу.

Федор Иванович взглянул на часы: одиннадцатый.

Что ж, времени еще немного, можно и поглядеть.

Двором, затем через дверцу в заборе, они вышли на огород. По одну сторону тропы — грядки моркови, огурцов, помидоров, репы, по другую — картошка. Бледно-розовые цветы ее кажутся по-особенному нежными среди густой зелени. Как и весь огород, окруженный лесом, тоже кажется светлой-светлой поляной. На яблонях в саду, на ближних деревьях — скворечники, скворечники, их столько, что и не сосчитать.

Максим Алексеевич, походя, выдернул с корнем толстый стебель осота, а следом за ним — маленький, всего с двумя листиками, кленок, проклюнувшийся между огуречными грядками.

— Здесь нас и сорняки одолевают, и вот такие самостийные лесные посадки. Чуть-чуть проглядел — вместо огурца вот такой кленок или вяз вырастет…

Солнце поднялось уже высоко, и на открытом месте чувствительно припекало. Однако ничто пока еще не предвещало дождя, в воздухе не было никаких признаков предгрозовой духоты. Может, Максим Алексеевич ошибся в своем предсказании? Федор Иванович поглядел на идущего впереди лесника, на его седой затылок, и позавидовал легкому упругому шагу этого уже давно не молодого человека. Вот что значит жить в лесу — и старый ходит бодрее молодого!

Прямо за огородом начинался бор. Теперь ноги мягко тонули в толстом слое слежавшихся иголок. Остро и духовито пахло разогретой смолой. Воздух был так чист, так густо пропитан лесными запахами и напоен озоном, что Федор Иванович почувствовал, как у него слегка закружилась голова.

Тропинка вела все вниз и вниз, и вскоре меж деревьями засипела, засверкала вода.

Озеро, к которому они пришли, было довольно большим. Ближний его край имел плавное закругление, даль-ний, постепенно вытягиваясь, терялся в частых зарослях осинника.

Они остановились на низком, пологом берегу озера. А противоположный берег был высок, крут, и деревья на нем казались великанами, уходящими вершинами в самое небо. Где-то посредине озера плавала стая уток, Федор Иванович поначалу принял их за домашних и только позже заметил, что шеи у них вроде бы длинноваты для домашних.

— Чирки, — как бы окончательно рассеивая его сомнения, сказал Максим Алексеевич. — И ведь надо — никакого страха не имеют, плавают себе вместе с домашними утками. А выношу отруби — так первыми накидываются.

— Выходит, одни расходы с ними, — усмехнулся Леонид Семенович.

— Зато чего стоит посмотреть, как они над озером кружат! Да и здесь, на воде, вместе с домашней дикую птицу когда видишь, хорошо как-то на сердце делается.

— А охотнички тут не появляются? — поинтересовался Федор Иванович.

— Тут они меня побаиваются. — Лесник засмеялся, и не понять было, то ли в шутку, то ли всерьез надо было принимать его слова.

Чуть в стороне, на берегу виднелась наполовину вытянутая из воды лодка. Должно быть, лодку выдолбили из большой дуплистой липы; нос ее был аккуратно заострен, а корма заколочена досками и тщательно просмолена. Ближе к корме в лодку вделана широкая скамеечка.

Максим Алексеевич подошел к лодке, склонился над скамеечкой и вытащил из-под нее небольшой, свернутый рулончиком кусок бересты. Большим и указательным пальцами он отцепил от бересты крючок, размотал с рулончика около метра капроновой лески.

— Нацепишь на такую вот нехитрую снасть размоченную рожь или насадишь гольцов и на лодке разбросаешь по озеру, — сказал лесник. — Через полчаса проедешь, вытащишь — везде по рыбине… Не поленитесь, приезжайте как-нибудь с субботы на воскресенье. Можно и без удочек, этого добра у меня достаточно.

— А на настоящую удочку, с удилищем, клюет? — деловито осведомился Федор Иванович, чувствуя, как в нем опять начинает просыпаться рыбацкая страсть.

— С удилищем, поскольку с берега, — немного похуже, — ответил Максим Алексеевич. — Самый клев — на середине озера. — И, замотав леску обратно на бересту, кинул се на дно лодки.

— Рыбу сюда сами запускали или…

— Карпов, — сами, а остальную, надо думать, занесли утки. Окуня даже, пожалуй, чересчур много стало, карпу не дают покою…

— Прекрасная рыба — карп, особенно в сметане! — с вожделением воскликнул Федор Иванович и, как бы убоявшись, что его могут принять не столь за рыбо-лова, сколь за рыбо-еда, добавил: — Ну, правда, ловить его — не простое дело.

— Очень хитрая рыба! — поддержал его Максим Алексеевич.

— На что он у вас лучше всего берет? — уже с чисто деловым интересом продолжал выспрашивать Федор Иванович.

— Признаться, на удочку сам я не ловил. Это вон мой брательник, Степан, когда в отпуск приезжает, занимается. Ничего не скажешь: у него получается. Сразу же, как только заявится, начинает сырой, разве что ошпаренной кипятком, картошкой подкармливать. Покормит так с недельку, а уж потом ловит. Получается! — повторил лесник.

Затем он подошел к стоящей у самой воды раскидистой ольхе и, отогнув привязанную к ней проволоку, начал тянуть. Леонид Семенович поспешил на помощь. И вскоре из воды тяжело, медленно выползла плетенная из ивовых прутьев морда, а в ней шумно забилась, заплескалась рыба.

Максим Алексеевич вытянул морду на бережок повыше, подале от воды, и опрокинул ее содержимое на траву. Улов был почти сплошь из окуней. Бойкие, верткие, они отчаянно заплясали, запрыгали, стремясь вернуться в родную стихию и сантиметр за сантиметром приближаясь к воде, по постепенно слабели, обессилевали, затихали.

— Двенадцать! — вслух подытожил свой подсчет Федор Иванович.

При виде трепещущей рыбы у него и внутри тоже словно бы что-то дрогнуло, затрепетало. Он принялся хватать бьющуюся рыбу и кидать в небольшое углубление на берегу.

— А морду с чем закидываете? — хотелось, на всякий случай, знать и это.

Максим Алексеевич, должно быть, уже понял, что имеет дело с настоящим рыбаком, и отвечал на вопросы секретаря райкома обстоятельно, серьезно:

— Хорошо идет на копченое или чуток подпортившееся мясо.

Вытащили вторую морду. В ней оказалось восемь добрых, словно бы на подбор, окуней.

Сложив морды в лодку, лесник вытащил из кармана полиэтиленовый мешочек, зачерпнул в него воды и побросал в воду пойманную рыбу. Окуньки разом ожили, заплескались, забрызгав лицо и форменную куртку лесника.

— Держи! — протянул он набитый рыбой мешочек Леониду Семеновичу, — Вернетесь домой — уху сварите. Уха из окуней считается вкусной. Стерляжьей-то, конечно, уступит, но не на много.

— Ну вот, ты ловил, а мы будем уху хлебать, — заколебался было Леонид Семенович.

— Нам-то она уже приелась, чудак-человек, — усмехнулся лесник. Усмехнулся по-доброму, широко.

— Тавдабусь тогда, — поблагодарил Леонид Семенович.

— Ну, а теперь пойдемте немного перекусим, да хоть грибов наберите на дорогу. Из леса, говорят, негоже возвращаться с пустыми руками.

Последние слова Максим Алексеевич сказал серьезно, без улыбки, с твердой верой в их истинность. И Федору Ивановичу эта вера в какую-то древнюю, не от языческих ли еще времен идущую, примету даже понравилась.

Ему нынче все нравилось, все наводило на радостные мысли. Нравился и вот этот идущий впереди старый человек в темно-синем рабочем костюме и кирзовых сапогах; нравилась его обстоятельность во всем, его близость, если не сказать родственность, к лесу и его обитателям, ко всему, что этого человека окружало. Даже вот эта его мягкая, неслышная, вырабатывавшаяся годами и десятилетиями походка, и то для Федора Ивановича была исполнена мудрого смысла. Радовался Федор Иванович и тому, что сам так близко соприкоснулся с живой природой, с той самой первозданной природой, о которой в наш атомный век начинаем знать больше по книгам да по телевизионному «Клубу кинопутешествий», а чтобы самим, своими глазами увидеть — на это и времени не хватает, да и самой «живой природы» остается все меньше и меньше…

Сколько раз уже он собирался на праздники, на выходные ли дни «махнуть» на рыбалку или с семьей «удариться» по грибы; и уже снасти не раз готовил, корзины из кладовки доставал — увы! обязательно находились какие-то неотложные дела и удерживали дома… Ну да дела делами, а уж если откровенно, то, видно, больше-то на словах он рвался на природу. Ведь и нынче, в пустой, ничем важным не занятый день, и то не очень-то рванулся, а лишь с большим трудом дал уговорить себя Леониду Семеновичу…

Когда они вернулись на кордон, то увидели у сарая чалую, похоже, недавно выпряженную лошадь. Она стояла у телеги и аппетитно хрумкала свеженакошенную траву.

Из летней кухни тянуло дымком и запахом жареных грибов — таким вкусным, что сразу слюнки потекли.

— Ну вот, пока мы ходили, и моя хозяйка приехала, — обрадованно проговорил Максим Алексеевич и пояснил: — На соседней пасеке была.

В доме их встретила среднего росточка русоволосая женщина с невыразимо синими глазами. Выглядела она уже пожилой, под стать Максиму, а ясный свет ее глаз заставлял забывать о возрасте, намного убавляя его.

Хозяйка коротко назвалась Марьей и, не теряя времени, тут же принялась собирать на стол. А когда водрузила посреди тарелок с хлебом и закусками огромную сковородку жареных грибов, спросила мужа:

— Я пока не нужна?

— А что случилось? — обеспокоился Максим Алексеевич.

— Улей роится. Не знаю, одна мама справится ли. Побегу помогу ей. — И, обернувшись к гостям, приветливо, радушно: — Да вы кушайте, кушайте, не обращайте внимания…

А когда хозяйка ушла, Максим Алексеевич, словно бы исполняя ее наказ, тоже попотчевал гостей:

— Ешьте, ешьте на доброе здоровье.

Федор Иванович с небывалым аппетитом разделался с прожаренной на дымном костре ножкой индюка, а потом, уже не спеша, наслаждаясь, принялся за жареные грибы. Давно не едал он ничего столь же вкусного! Ну, еще и то сказать: часто ли приходилось ему есть обед с такой вкуснейшей приправой, как чистый лесной воздух?!

Под конец, прихлебывая и смакуя душистый, заваренный разными травами чай, он блаженно улыбался и мысленно повторял про себя: этот первый раз не будет последним. Он обязательно приедет сюда, на здешние пруды и озера, под своды этих могучих сосен, к этим милым, радушным людям, приедет еще и еще!..

Дождь догнал их где-то на полпути к дому.

Разом вдруг зашумела листва, и нарастающий с каждой новой секундой ливень обрушился на деревья, на парусинный верх «газика», встал стеклянной стеной впереди машины. Ливень был столь обильным, что вскоре же по земле заручьились мутные потоки. Хорошо, что они к тому времени уже успели выехать на главную насыпную дорогу и можно было не бояться застрять в какой-нибудь колдобине.

Говорили мало, каждый думая о своем.

Федор Иванович думал, что после нынешней поездки забот у него прибавится. Лесникам на кордоны надо проводить электричество. Да, это недешево, расстояния большие, не раз в Чебоксарах об этом придется разговор вести. Но — делать надо. Надо, чтобы и у лесников были и телевизоры, и холодильники, чтобы они жили, как и все люди живут… И насчет пасек надо подумать. Нельзя ехать на одном энтузиазме Максимов Алексеевичей, энтузиазму нужна деловая поддержка. А то мед все любят, считают его вроде бы даровым продуктом, однако же возиться с пчелами никто не хочет. Нелепость какая-то!.. А грибы? Вот уж воистину даровой продукт, бесплатный дар леса. И какой вкусный и питательный продукт! А взять не можем… Завтра же надо собрать в райкоме заготовителей. И заводы пусть в выходные дни вывозить рабочих по грибы. Разве плохо, если в каждом доме будет вдоволь их сушеных, соленых или маринованных?!

Четыре года живет Федор Иванович в этом районе. И с каждым годом ближе, понятней становятся ему и поля, и соленья района, и люди, живущие в этих селеньях, в здешнем городке. По утрам, пока еще нет посетителей, любит Федор Иванович мысленно оглядеть из райкомовского Кабинета свой район. И замечает, что взгляд его с каждым новым годом становится вроде бы пошире и проникает все глубже и глубже.

В глубину лесных проблем он за нынешний день, понятное дело, еще как следует не проник: все тут не так просто. Но, возвращаясь вот сейчас из поездки, он знал, что после нынешнего дня его секретарский взгляд на район стал еще шире. А что забот и хлопот прибавилось — что ж, такая уж у него работа. Волков бояться — в лес не ходить…

А еще он представил, как завтра утром к нему в кабинет придет Александр Анатольевич и донельзя удивится, узнав, что первый секретарь райкома провел целый день в обществе «скучного деляги», как он честит Леонида Семеновича. И Федор Иванович не будет ни в чем разуверять второго секретаря, а только напомнит народную мудрость насчет пуда соли и добавит, что они, руководители райкома, с Леонидом Семеновичем не только пуда соли не съели, а даже по тарелке супа вместе не выхлебали…

Только уже перед самым городком Федор Иванович очнулся от своих мыслей и заметил, что дождя здесь нет. Вроде бы все время шел за ними вдогонку, а тут отстал.

«Ну, дорогу-то мы ему показали. Может, к ночи соберется… Надо, надо полям дождя!»

Перевод Семена Шуртакова

 

Мои счастливые дни

(повесть)

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

1

На улице уже стояла непроглядная темень, и даже когда глаза пообвыкли, я едва различал ступеньки крыльца. Но в небе было густо от звезд, и оно казалось совсем близким, особенно искрящаяся полоса Млечного Пути — словно что-то земное, здешнее, как запах яблок, которым, кажется, дышит не только вся уснувшая деревня, но и весь этот притихший, успокоившийся на ночь и очарованный мир.

Впрочем, тишины-то особой и нет пока возле правления: гудят машины, в свете фар промелькивают люди, перекликаются, собираясь в свои компании:

— Эй, Кесьтук! Где ты там? Каждый раз тебя ждать!..

Кесьтук? Нет, я не знаю его по имени, хотя, может быть, и не раз видел. И кто его кличет, тоже не могу узнать по голосу, хотя — ясное дело — это один из тех, кто сидел только что на собрании и поднимал за меня руку — ведь проголосовали единогласно, и Бардасов тут же хлопнул меня по плечу, как друг, и громко сказал:

— Поздравляю, комиссар! — И улыбался такой широкой светлой улыбкой, что я даже смутился, хотя, честно сказать, это был первый миг, когда я перестал сомневаться в своем согласии работать в колхозе. Да и это — комиссар…

— Эй, Кесьтук, мы поехали, догоняй!..

— Федор Петрович! Где Федор Петрович?!

Может, это зовут и не того Федора Петровича, не ставшего в этот вечер секретарем парткома, как это вроде бы намечалось, может, есть в колхозе другой Федор Петрович. Но вот уж кого мне было жалко на собрании, так это Федора Петровича, когда председатель Бардасов прямо так во всеуслышание заявил:

— Ты языком только работаешь, Федор Петрович, а нам в колхозе нужен настоящий работник, — И точно заслонку открыл — критика так и хлынула на бедного Федора Петровича: и что за двумя зайцами гонится, работая учителем в школе и за секретаря парткома получает, что в бригадах не бывает никогда… А под конец выскочил маленький мужичок, худой, как цыпленок, в засаленном галстучке, и визгливым тонким голоском выкрикнул:

— Я всю правду скажу, всю правду! — И мне показалось, что сейчас он выдаст такое обвинение, что все прочие покажутся детским лепетом. Однако этот маленький мужичок, фамилия которого была, как ни странно, Карликов, только и высказал: — Не работал он с коммунистами попутному! Вот!.. И все, — и, страшно сверкнув глазами на Федора Петровича, опустился на место, — словно в яму провалился. Но стоило закончиться собранию, как этот Карликов оказался за спиной Бардасова и поддакивал ему, и мне сладко улыбался маленьким молодым личиком. По Бардасов не обращал на него никакого внимания и даже не посмотрел на него, когда сказал:

— Эй, Сидор, проводи Александра Васильевича на ночлег к Графу да скажи: пусть ужин сготовит.

— Обязательно, Яков Иванович, обязательно! — засуетился Карликов и схватил меня за руку.

— Да скажи, — добавил Бардасов, — через полчасика я и сам приду.

А я искал глазами Федора Петровича. Зачем? — и сам не знаю. Я, конечно, не был перед ним виноват, и если он умный человек, он это поймет сам. И утешения ему вряд ли нужны… Но Карликов не отпускал меня и тянул вон из парткома — ведь он получил приказ председателя проводить меня на ночлег. И вот я иду по тропинке возле палисадников. Корни ветел избугрили ее, и я спотыкаюсь, а Карликов впереди шагает так ловко и быстро, что я отстаю. Я уже не смотрю в небо на звезды, нет, не смотрю, потому что до меня тут только доходит во всей ясности, что произошло не одно мое избрание в секретари парткома колхоза, но нечто большее — незаметно и неслышно в этот вечер рухнуло все мое так прекрасно выстроенное в мечтах будущее. Эх, голова! Не голова ты у меня, а глиняный горшок!.. А как же Надя? Ведь она ждет совсем другого известия от меня, ведь ни кто-нибудь, а я сам месяц тому назад показывал ей строящийся в нашем городке восьмиквартирный дом, в котором мне обещал квартиру сам Геннадий Владимирович: «Одну квартиру из восьми мы строим специально для Сандора Васильевича». Но тогда я был инструктором райкома партии, а теперь я новый секретарь парткома колхоза и иду на ночлег к какому-то Графу. А Надя ничего этого не знает. Она приготовилась к другому: жить в том самом доме, который скоро будут заселять, и работать в средней школе учителем биологии… Впрочем, иной жизни я и сам для себя не представлял, и хоть в будущее свое далеко не заглядывал, оно казалось мне вполне определенным, тем более что из райкомовских инструкторов я был самым молодым. По этому случаю Геннадий Владимирович еще и шутил: «Сандор Васильевич у нас самый молодой, еще и не женат, так что ему не страшны никакие расстояния», а раз так, то и выделили мне самые дальние колхозы. Не страшны-то не страшны… и однажды прошлой осенью я протопал до «Звезды» почти семь часов. А вот сюда, в Кабыр, я попал совершенно случайно — получил в качестве дополнительной нагрузки на время. Правда, в «Серп» я почти и не заглядывал, всего-то и провел два собрания… Комиссар! Как-то на все эти перемены взглянет Надя? Эх, голова!..

Карликов, должно быть, чувствует мое подавленное состояние и начинает выспрашивать, откуда я родом да где учился, то да се. И я отвечаю, что из Хыркасов.

— Из Хыркасов! — изумляется Карликов и опять хватает меня за рукав. — Да это же рядом — шесть километров!..

Да, шесть километров, в Хыркасах живет моя мать, а отца нет, он погиб на фронте в сорок пятом.

Сочувственно помолчав, Карликов бойко начинает рассказывать про Бардасова, какой он тонкий тактик и стратег в делах!

— Он к тебе сразу начал приглядываться, справки навел, все как следует. Кого попало он в свой колхоз не возьмет, хе-хе, он такой, Яков Иванович. Поработаешь, сам увидишь! Да и на квартиру к Графу определили… хе-хе, не так чтобы. Ведь Генка Граф — кто? Он ведь парень-то… не того немножко.

— С придурью, что ли?

— Какое там! Наоборот, лишнего у него там не мало, да и по части баб, женщин то есть, это самое, женщины и девки ходят к нему напропалую, хе-хе! — Но тут он опять схватил меня за рукав и, привстав на цыпочки, прошептал в ухо: — Теперь потише, пришли.

Из всех этих сбивчивых намеков я понял только одно: «стратег и тактик» Бардасов определил меня на квартиру к человеку, которого я, новый секретарь парткома, должен «наставить на путь истинный».

Мы подошли к дому, во всех трех окнах которого горел яркий свет. Во двор вела небольшая калитка в широких воротах, какие у нас называются русскими. Калитка оказалась незапертой. Незапертыми оказались и дверь в сени, да и та, что была в саму избу. Карликов шел как-то осторожно и все мне странно подмигивал, и я даже подумал, что мы сейчас увидим что-то такое, что подтвердит репутацию Графа, которую он мне только что выложил. Но в доме было странно тихо, а когда мы наконец вошли в избу, то меня поразили чистые бревенчатые стены цвета топленого масла, большое окно, какие плотники называют итальянским (одно окно вместо двух), и печь, будто только вчера побеленная. Лавка вдоль стены, стол, над ним ярко горит лампочка без абажура…

— Эй, Граф! Ты дома? — начальственным фальцетом крикнул Карликов.

— Проходи сюда, — послышался из передней спокойный голос. — Чего кричишь, я не люблю, когда кричат.

Пол был так чист, что я стащил сапоги по примеру Карликова.

— Квартиранта к тебе привел, — уже с заискивающими нотками в голосе заговорил Карликов. — Яков Иванович велел быстренько приготовить ужин, и сам он скоро будет.

Я увидел хозяина. На никелированной кровати, поверх неразобранной постели, продавив сетку почти до пола, лежал парень лет двадцати восьми. Он отстранил книгу, смотрел на нас тусклым невыразительным взглядом и молчал.

— Ты слышал? Или требуется повторить? Яков Иванович…

— Жене своей повторяй, — перебил Карликова парень, однако неторопливо приподнялся на кровати.

— Гостя не обижай, вот чего, это наш новый секретарь парткома.

Но парень не новел в мою сторону и глазом, словно не слышал.

— Замерзшего обогрей, голодного накорми, говорили чуваши еще в старину, — сказал парень с легкой усмешкой, и голубые глаза его на миг ожили. — Слышал ты эти мудрые слова, Карликов?

— От тебя первого слышу, — ответил Карликов.

— Мужик ты и есть, Карлик, мужик. Ступай, не топчись здесь, как пожарная лошадь, у меня некому пол мыть.

— Не гони, сам уйду, очень надо.

Карликов бросил на меня взгляд, полный надежды на заступничество, но что я мог сказать? Мне и самому, честно сказать, хотелось уйти, и я бы, пожалуй, так и сделал, если бы Карликов всерьез и искренне обиделся на грубость хозяина. Но он воспринимал это как должное, и я остался.

Хозяин между тем заложил в книгу линейку, встал с кровати и поправил подушки.

— Давно знакомы со своим провожатым? — спросил он вдруг.

— Так, немножко…

— Первый оболтус в деревне. Двадцать часов в сутки спит, остальные четыре председателю одно место лижет, а туда же — мол, коммунист.

Последнее его замечание задело прямо за сердце. То ли потому, что я — партийный работник, то ли вообще принимаю близко все, что говорят о партии и о коммунистах, но всякое подобное слово воспринимаю болезненно, точно это говорится о самом моем близком родственнике. И когда у меня есть хоть малейшая возможность встать на защиту, я делаю это с такой горячностью, что пожилые хладнокровные люди приписывают ее моей молодости: молодость, мол, что тут возьмешь! Но что я знаю о Карликове? Что могу сказать? Моя новая должность не оправдает вмешательства, если дело тут не только в словах. Мне и самому Карликов не очень-то понравился, но я не доверяю первым своим впечатлениям, а точнее сказать, не спешу брать их в расчет. Мало ли что кто-то мне не нравится, это еще не значит, что человек этот плох. Но у нас с Графом, я надеюсь, еще будет время потолковать. Пока же он предложил мне почитать свежие газеты, а сам пошел готовить ужин. Мне было не до чтения этих газет, я только поглядел, что за книгу читает Граф. «Опасные связи». Французский роман, как я понял, автора Шадерло де Лакло. Нет, не читал, не слышал. Но вот в книжном шкафу были уже знакомые книги: Горький, Чехов, Есенин в пяти маленьких томиках… Вторую полку занимали книги из серии «Жизнь замечательных людей»: Горький, Орджоникидзе, Чичерин, Лондон, Курчатов, Рутгере… Рутгере — кто такой? Надо потом поглядеть… На самой нижней полке я с удовольствием увидел так хорошо знакомые мне тома Ленина, «Фундамент марксистско-ленинской эстетики», «Наука и религия»… Уж не библиотекарем ли работает Граф?

В кухне шипело на сковородке мясо.

— Простите, — сказал я, — мы до сих пор не познакомились. — И я назвал себя.

— Гена, — сказал он, не оборачиваясь. — А по батюшке Петрович, но это так, к сведению. — Может быть, потому, что я как-то нерешительно замешкался, он с усмешкой добавил: — А Граф — это так, прозвище.

Я заметил: пальцы у него длинные и тонкие, в золотистых волосинках, как в пуху, и у меня мелькнуло, что он не иначе, как здешний фельдшер: точно такие же пальцы были у нашего хыркасского фельдшера, и хотя самого фельдшера я уже не помню, но вот пальцы его сейчас как-то всплыли из памяти.

В сенях загремели сапоги, и в комнату по-хозяйски вошел Бардасов. Он потянул носом, сладко сощурился и даже руками потер.

— Готово у тебя, Граф?

— Скоро.

В кармане плаща у Бардасова тяжелой гирей висела бутылка водки.

— Ну как, комиссар, нравится тебе квартира? — Он сбросил сапоги и ходил по комнате в толстых шерстяных носках. Фигура у него была не такая уж и спортивная, как мне казалось, очень явственно наметился и живот — «насидел» за девять лет председательства, а лет ему было, как я уже знал, сорок пять. Бардасов — один из самых молодых председателей в районе.

— Вот и поживете вдвоем, — говорил он, точно отдавал распоряжения. — Генка еще не скоро женится, а, Генка?

Граф молчал, мешая ложкой мясо на сковороде.

Бардасов громко и весело засмеялся.

— Один разок попытал счастья, теперь надо очухаться!..

— Найду подходящую девушку и женюсь, — сказал Граф.

— Ну что, тоже не плохо, обоим вам станет лучше: готовая еда, чистые полы, уют и ласка и все такое…

— И язык как пила, — в тон Бардасову вставил Граф.

— И это нужно временами, терпи, за красоту и потерпеть бы мог, — как-то строго и многозначительно сказал Бардасов.

— Красота — на время, а душа — навек, — смело возразил Граф. — Не с лица воду пить, говорят, и очень верно…

— Верно! Ты мастер оправдываться. Ну да черт с ними, а я вот что тебе хотел сказать, Граф, пока не забыл. Помпа сгорела на ферме, ты завтра с утра займись.

Я видел, как Граф криво усмехнулся, по, прежде чем ответить, снял крышку со сковороды, помешал мясо, высыпал с дощечки нарезанный лук и опять помешал. И только тогда сказал:

— Помпы, Яков Иванович, не по моей части. Это работа по пятому разряду, а я получаю у вас по второму. Семьдесят рублей. Уборщица в правлении больше меня получает. Кроме того, на завтра у меня и без помпы мпого работы, да еще два акта надо составить…

— Сказано тебе: прибавим.

— Вы два месяца уже прибавить обещаете, и больше я ждать не желаю. В мехколонне я получал по триста рублей…

— Слышал, Граф, слышал! — перебил Бардасов. — На этой неделе соберем правление и решим, все, хватит об этом.

Граф снял с плитки сковородку и перенес на стол.

— А что за акты? Опять счетчики? Кто?

— Да ваши ближайшие друзья, — сказал со своей усмешкой Граф. — И так ловко научились останавливать, хоть патент на изобретение выписывай. — Он быстро взглянул на меня. — Ладно, не буду портить вам аппетит, садитесь, — Он положил возле сковородки две вилки, поставил две рюмки и буханку хлеба. — Прошу, — А сам ушел в комнату, и я слышал, как опять заскрипела сетка кровати.

— Давай, Александр Васильевич, садись, — сказал Бардасов.

Я кивнул вслед Графу.

— Нет, его и под ружьем выпить не заставишь, пусть читает, ума набирается. — Бардасов говорил громко, не таясь. — Видал, второй разряд! Он не пойдет помпу делать. Да он просто не умеет, вот и все, электрик, начинающий электрик.

Граф явно слышал, но никак не отзывался. Наверное, такая перепалка у них не первая.

Когда мы выпили «за знакомство» и стали есть мясо, Бардасов опять напустился на Графа:

— Семьдесят рублей ему мало, видишь ты, а индюшатину ест, и не подумаешь, что всего-навсего электрик второго разряда. А дом! Нет, ты погляди, комиссар, какой дом, а ведь это еще не все, еще двор у него, как у какого-нибудь помещика, а усадьба в тридцать соток. Это чего-нибудь да значит, как ты думаешь?

Правда, Бардасов ворчал необидно, устало, может, потому и не отвечал Граф. Когда мы выпили еще по рюмочке, Яков Иванович вообще замолчал, нахмурился, вяло пожевал мясо, и я в самом деле увидел перед собой смертельно уставшего человека.

— Забот у нас, комиссар, выше головы. Один я до сих пор воз этот тянул, один… От партийной организации никакой ощутимой помощи не было, а на тебя надеюсь. Только ты не мешкай, принимайся за дела побыстрее… — Он помолчал. — Ну, мне пора…

Когда я провожал его до ворот, мне все казалось, что Бардасов хочет сказать что-то важное, то, что не решился при Графе, но так он ничего и не сказал. Видно, и пора пока не пришла, «пуда соли» мы с ним еще не съели.

 

2

А хозяин мой, задрав на спинку кровати свои длинные ноги, читал «Опасные связи».

— Проводили? — спросил он, с заметной неохотой отрываясь от книжки.

— Да, — сказал я. — Он вам не родственник, случаем?

— Нет. Они вместе с мамой работали…

Граф замолчал, а я воздержался от вопросов. Хотя мне и любопытно знать все о человеке, с которым я общаюсь, но лучше, когда он сам рассказывает о себе. А я видел, что сейчас Граф не расположен к разговорам на эту тему.

Я спрашиваю, не буду ли мешать ему, пока не подыщу в деревне постоянного жилья?

— Какая помеха, живите на здоровье, если правится. Да и мне повеселей, — добавляет Граф с улыбкой. — А то ведь и поговорить не с кем.

Но разве у него нет товарищей, приятелей, ведь Кабыр — не маленькая деревня.

— Да какие тут товарищи!.. Словом не с кем перемолвиться, мужики, что тут сделаешь…

Уже который раз слышу я от Графа это слово — мужики, и у меня в глубине души уже неприязнь какая-то рождается к нему. Но, правда, сейчас в его голосе нет прежнего пренебрежения, с которым он выставил за дверь Карликова. И я говорю:

— Но ведь есть учителя, есть агрономы, есть… — Я хочу сказать: «девушки», но вспоминаю, что про девушек-то он наверняка знает получше меня.

— Есть, конечно, да такие же, можно сказать, крестьяне. На уроки бегут из хлева, а с уроков опять домой торопятся — ведь у каждого свое хозяйство. Учителя! Они даже в кино-то не ходят, а уж книжку какую умную почитать — про это я и не говорю. Или лекцию в клубе для мужиков! Куда! Однажды как-то я говорю Федору Петровичу: Лермонтовские дни по всей стране идут, не худо бы лекцию организовать в клубе. А что, говорит, я народу могу сказать? Только то, что в газетах пишут, ни больше ни меньше, а это люди и без меня знают, все газеты выписывают. Вот вам и учитель! — с торжествующим ехидством воскликнул Граф.

А я, к сожалению, ничего не мог возразить. Все это так, конечно, жизнь у сельских учителей очень трудная, для них никто не строит квартир со всеми удобствами, нет для них в магазинах мяса, молока и масла, и им невольно приходится обзаводиться коровами, свиньями, овцами. И все это скорей не радости ихние, а беда, и тут не до умных книжек, не до лекций. И хаять учителей у меня не поворачивается язык. Да и разве не они первые учат нас уму-разуму?! Только за одно это стоит их помянуть добрым словом.

— А как агроном? Он ведь, кажется, после института?

— Да, вот с Григорием Ефремовичем очень интересно поговорить о девушках, — оживился Граф. — На эту тему он может говорить сутками — сразу видно, что после института!

Ли да Генка! Для меня, может быть, это даже и не плохо: чем больше узнаю именно такой взгляд на вещи, тем мне будет понятнее реальная картина в колхозе. У меня даже мелькнула мысль: на этой же неделе собрать учителей, нет, собрать всю сельскую интеллигенцию и поговорить обо всем в открытую, попросить каждого подготовить какую-нибудь лекцию…

— Такие вот пироги, Александр Васильевич!..

— Да, как по Гоголю: «Есть один прокурор, и тот свинья». Помнишь?

Генка улыбается и молчит. Мне даже кажется, что он слегка огорчен. Ну что же, пусть знает, что но части обличений он не так уж и оригинален. Ругать-то мы все мастера, а вот на то, чтобы понять людей, найти для них доброе слово, на это нашего ума часто не хватает.

Молчание как-то неловко затянулось, и я спросил, интересная ли книга, которую он читает.

— Очень даже поучительная, — сказал Граф со своей странной усмешкой.

— В каком смысле?

— В смысле женщин. Французская жизнь, правда, описывается, но женская психология везде одинакова. Ради своих удовольствий они готовы предать все: истину и родину, родителей и мужа. Это уж такая биологическая структура, гибкая, изворотливая, а ум просто какой-то дьявольский. Это только дураки выдумали: у бабы волосы длинные, да ум короткий. Как бы не так! У нас, у мужчин, ум прямой и неповоротливый, как телега, и о других мы судим только по себе, значит, в этом смысле мы эгоисты. А женщина… слабая женщина стремится и себя защитить, и мужчину к рукам прибрать, заставить его служить себе, своим интересам. Это тоже эгоизм, но более изощренный, утонченный. И мужчины в этом смысле просто глупые рыбы, они клюют на красивую наживку, вовсе не думая о том, что на берегу выжидает этого момента коварный рыбак. Вот как о женщинах писал один поэт-геолог: «Знаю, где имеется нефть, но не знаю, где у женщины душа». По-моему, очень точные стихи!

— Да ты, Гена, самый настоящий очернитель! — сказал я. — Я с тобой согласиться не могу.

Он пожал плечами.

— Потому, — продолжал я, — что твоя мысль однобока. Ты не принимаешь в расчет лю… любовь, — Не знаю, заметил ли Граф мою запинку, потому что, говоря так, я думал о Наде, думал о том, как далека моя Надя от образа женщины, который так расписал Граф. Нет, Надя не такая! И разве любовь — это красивая наживка? Какая-то глупая доморощенная философия, вот что.

— Любовь?! — Граф в нарочитом изумлении вскинул бровями. — Что же это такое и где вы эту самую любовь нашли?

— Я не искал ее. Она сама находит людей, — добавил я с раздражением. — Да и вообще, Гена, почему вы убеждены, что все обстоит именно так, как вы говорите?

— Просто потому, что я знаю жизнь и знаю, что так называемой любви нет. Если, конечно, разуметь под этим то самое высокое чувство, о котором написано столько прекрасных книг. Вы можете представить что-нибудь похожее на любовь Анны Карениной? А если вы найдете в нашей жизни нечто, что хотя бы напоминало любовь Нарспи и Сетнера, я встану перед вами на колени. Такая любовь и нынешняя молодежь — это что-то несовместимое, как день и ночь.

Граф говорил торопливо, словно боялся, что я перебью его, лицо его раскраснелось, глаза возбужденно блестели. Видимо, обо всем этом он много и упорно думал, с помощью книг убеждая себя в своих мыслях. Но и я тоже разволновался. Надя не шла у меня из головы, и я защищал не вообще любовь, а то, что сам испытывал, что пережил.

— Нет, — сказал я, — любовь есть, иначе бы жизнь людей была невозможна, люди бы сделались скотами, животными.

Но Граф упрямо стоял на своем.

— Есть, разумеется, но до того куце и убого это самое чувство, что сравнить его можно только с насморком — хватает на неделю, не больше.

— Можно подумать, что сию горькую чашу вы испили до дна?

— Не исключено, — сказал Граф и замолчал. — Впрочем, вам пора отдыхать, извините, я вас совсем заговорил. — Он швырнул книгу на стол.

«Мое место» оказалось за тесовой перегородкой — длинная узкая комнатка с окошком на улицу. Тут помещалась только деревянная кровать, аккуратно заправленная, да пара мягких стульев. И все было так нетронуто-чисто, что я подумал, что Граф сюда и не заходит. Видно, здесь спала его жена перед тем, как вовсе уйти из этого дома…

— Вот, — сказал он, — располагайтесь. — И поспешно вышел, словно ему невыносимо было видеть эту комнатушку с кроватью. Но когда я уже лежал, когда веки мои уже слипались, когда я проваливался в сладкую светлую яму сна, Граф спросил бодрым голосом:

— Вы не спите?

— Нет.

— Знаете, я сейчас подумал! У тех дворян, может быть, и была любовь, потому что у них было достаточно праздного времени для всех этих страстей и переживаний вокруг любви, вот она в описаниях и выглядит такой утонченной и недосягаемо-прекрасной. А вот мне, современному человеку, для этого дела отводится слишком мало времени. Восемь-десять часов в сутки я работаю, потом заботы домашние, а тут еще радио, телевизор, газета. Любое сообщение, любая мелочь требует к себе внимания, не говорю уже о больших политических событиях. И вот так получается, что о событиях на каком-нибудь Мадагаскаре я думаю гораздо больше, чем о самом себе, о своих чувствах к Люсе… ну, то есть к какой-нибудь женщине. И это уже у меня входит в привычку, в норму жизни. Поэтому вся любовь сводится к удовлетворению биологического закона, вот и все…

«Ага, Люся…» — подумал я, засыпая.

 

3

Утром меня разбудили голоса. Граф с кем-то разговаривал, с какой-то женщиной.

— Птицу ты уже накормил, Гена?

— А как же, — весело отвечал Граф.

— А это себе готовишь?.. — Женский голос был какой-то растерянный, словно женщина чего-то боялась.

— Да и ты садись за компанию, если хочешь.

— Спасибо, Гена, не хочу…

Тяжелый женский вздох. Долгая пауза. Только мясо шипело на сковородке. Но вот стукнула крышка, шипение заглохло.

— Ну что, Сухви-инге, какое у тебя дело ко мне, выкладывай, — сказал Граф. — Или все то же самое?

— То самое, Гена, то самое, — печально сказала женщина. — Ушла Лизук от Педера…

— А я тебе что говорил! — сказал Граф как какой-нибудь учитель на уроке. — Из парня, который поднимает руку на отца, никогда путного человека не выйдет.

— Так ведь меня-то, Гена, много не спрашивали…

— И Лизук твоей я говорил, — не сбавлял строгости Граф. — Но ты боялась, что дочка твоя старой девой останется, а Лизук польстилась на красоту этого Педера. Не так, что ли?

— Так, так, — покорно согласилась женщина.

— А девке всего-то восемнадцать лет!

— Да сама-то я в шестнадцать вышла…

— И очень, думаешь, умно сделала? Вот и отмерила дочке судьбу по своей мерке, обрадовалась: дом у Педера, видишь ли, под железной крышей, последний сынок в семье!..

— Все так, Гена, все так… Да что делать-то? Лизук меня к тебе послала, ступай, говорит, к Воронцову, он законы, говорит, знает, подскажет. Совсем ведь нагишом прибежала…

— Я не видел, в чем она там прибежала, твоя Лизук. А раз прибежала, пускай и сидит дома, и ты больше к Педеру ее не выпроваживай. Нашли красавца! Самый темный мужик, и больше ничего.

— Да ведь все вещи там остались, Гена, что делать? А они своим трудом добыты, ты сам знаешь, Гена, у нас нет никого, кто бы праздные деньги получал, все сами, все сами!..

— Вещи заберите через сельсовет, — сказал Граф, — да поторопитесь, а то ваш Педер их пропьет.

— Ой, ой, что ты говоришь-то такое!..

Но тут я неловко повернулся на кровати, пружины звонко скрипнули, и женщина замолчала. Молчал и Граф.

За окном, за белой занавеской было видно серое, по-осеннему низкое дождливое небо, и я подумал, что надо идти в правление, звонить в райком Владимирову, принимать партийные дела, а с ними и все заботы но колхозу, вникать во все хозяйственные передряги, во все трудные человеческие судьбы, в такие вот случаи, как у этой Лизук, которую я еще не знаю. Такова участь партийных работников: на свадьбу, на праздник их часто забывают пригласить, но как беда, горе, сразу вспоминают дорогу в партком…

— Ну, я пойду, Гена, не буду мешать, — сказала за стенкой женщина.

— Иди, Сухви-инге, иди, да так и передай своей Лизук.

Да, надо подниматься и мне. Когда я включил свет, увидел на стене два портрета в рамках: мужчина в военной форме с капитанскими погонами и девушка, большеглазая, на голове корона из толстых кос, ямочка на подбородке, — красавица. А капитан… Если бы моему Графу эти погоны да орден «Отечественной войны» на грудь, это и был бы капитан. Было ясно, что это его родители.

Но сегодня он не сказал со мной и десяти слов, будто наказывал себя за вчерашнюю словоохотливость. Ели мы молча, мне было неловко, и я попытался завести разговор, спросил, не помешал ли я его беседе с Сухви-инге, а он только ответил:

— Нет, какая беседа. — И все. Лицо его сделалось замкнутым, брови строго насуплены, — точь-в-точь как на том портрете.

Мы поели со сковороды вкусной индюшатины. Потом Граф налил мне чаю в стакан, и все молча, хотя и не чувствовалось в его движениях неприязни, но я куда легче вздохнул, оказавшись на улице. Когда я сбежал с крыльца, со всех концов двора, с ворот, даже с крыши дома с громом и стуком крыльев, взметая тучу пыли и мусора, ко мне ринулись индюки, штук двадцать, не меньше, и я в первую минуту даже оторопел, а потом бросился к воротам и выскочил за калитку.

А день был серый, холодный ветер волок низко над деревней плотные тучи, и даже просвета в них не было видно. Да и деревня точно была вымершая — пока я шел до правления, не встретил ни одной живой души на улице. Впрочем, именно такой она показалась мне в это первое утро, потому что потом мне уже некогда было предаваться разным созерцаниям и эмоциям. Но тогда мне Кабыр был еще чужим, я не знал в нем никого кроме Графа да Бардасова, и, честно говоря, если бы можно было отказаться от секретарства, я бы не мешкал, как вчера. И вдруг слабая надежда, что еще не поздно, кольнула в сердце. В самом деле, может быть, Федор Петрович по-прежнему сидит сейчас в парткоме за своим столом, а я войду и скажу: «Здравствуйте, я инструктор райкома партии…» Но эти мои ребяческие фантазии разлетелись, стоило встретиться с первым человеком на крыльце правления. Это была женщина лет тридцати, я видел ее впервые, но она так приветливо улыбнулась и так сказала «здравствуйте», что я тотчас понял, что она вчера была на собрании и голосовала за меня. Значит, все, поздно, я — секретарь… Но вот дверь парткома, ключ в замке, я отворяю дверь. Никого! Садись, секретарь, занимай свое место, работай… Но тут опять меня осеняет: а вдруг Владимиров передумал, вдруг он скажет: «Нет, Сандор Васильевич, я не могу тебя отпустить, мы тут подумали и решили, что твое место в райкоме!.. И квартира твоя уже готова, да и невеста приезжает…» И я лихорадочно хватаюсь за телефон, дрожащей рукой набираю номер Владимирова. Занято! В самом деле, разве не сам он хвалил меня на совещаниях райкомовского аппарата каждый понедельник? Разве не он говорил, что я и проекты пишу хорошо, и работу парторганизаций разбираю грамотно и толково, что у меня вообще талант партработника? И разве не потому он самолично сказал: «Одну квартиру мы строим для Сандора Васильевича!» Одну из восьми — это что-то да значит… Я опять набираю номер Владимирова, и когда в трубке раздаются длинные гудки, все во мне замирает. Конечно, он узнал мой голос с первого слова, и не успеваю я ему все выложить (хотя и сам не знаю, что именно я собрался ему выкладывать), он весело перебивает меня:

— Салам, салам, Сандор Васильевич! Поздравляю, хотя от души тебе говорю — жалко отпускать тебя, такие инструкторы, как ты, на дороге не валяются, ха-ха! Но раз доверили коммунисты (как он мягко нажал на это словечко — доверили), что делать, Сандор Васильевич, придется поработать. Сам не хуже меня знаешь, что мы, партийные работники, выбираем работу не по собственному желанию. Правильно я говорю?

Конечно, мое согласие ему не особенно сейчас и нужно, однако я бормочу в трубку:

— Правильно, Геннадий Владимирович, это так…

— Не переживай сильно-то, не переживай, работай так же, как работал в райкоме, и все еще у тебя будет: и квартира, и работа в аппарате.

— Нет, я не переживаю, Геннадий Владимирович, — бодрюсь я. — Поработаю, да…

Но разве я этого ждал от секретаря? Разве для того я звонил ему?.. Меня охватывает какая-то жестокая сиротская тоска, какой я еще никогда не знал. Я едва удерживаюсь, чтобы не треснуть кулаком по телефону, я с ненавистью гляжу на гладкий стол, за которым сижу, на пухлые подшивки газет… Комиссар! И все этот Бардасов! Сейчас я выскажу ему все!.. И я тороплюсь в кабинет председателя, без стука распахиваю дверь. Но Бардасова нет. И я хожу по пустому председательскому кабинету. Видал, как обставился председатель: огромная роза в кадке, ковровая дорожка, у стены ряд мягких стульев, книжный шкаф, а на тумбочке в углу — бюст Ленина под бронзу… Здесь гораздо уютней, чем в парткоме, и как-то тихонько моя злость глохнет. И в самом деле, чего я испугался?! Разве я не знаю колхозной жизни? Разве я не работал зоотехником? Разве не я почти два года был еще и секретарем парторганизации в «Победе»? Правда, колхоз маленький был, куда меньше «Серпа», но ведь работы тоже было немало… В конце концов, не где-нибудь, не на сибирской каторге я, а на своей родной земле, в нескольких километрах от родных Хыркасов, в пятнадцати километрах от райцентра… А потом… Тут уж я заволновался в другую сторону. В самом деле, неужели я такой нищий духом и такая у меня слабая воля? Выходит, Владимиров обманывался во мне, когда хвалил меня на каждом совещании?! Или те самые высокие слова об ответственности коммуниста, какие я говорил на собраниях, были демагогией?! Или тот же Бардасов тащит этот тяжелый воз колхозных забот ради себя?! Разве не я первый должен прийти к нему на помощь?..

Бардасов оказался легок на помине.

— Здорово, комиссар. Как ночевал на новом месте?

На его широком лице и следа не было вчерашней усталости, он улыбался весело и ясно.

— Почему вид у тебя, будто Граф накормил тебя горькой редькой? Ну, я ему дам!..

— Да, наверное, с левой ноги встал…

— Ну, день и завтра будет, не забудь встать с правой!..

Бардасов кинул на свой полированный стол кепку с широченным козырьком — такие носят наезжающие в наши края грузины.

— Как думаешь начать? — спрашивает он, стрельнув в мою сторону пытливым взглядом.

И хотя я об этом не думал еще толком, но дело ясное — надо начинать со знакомства с колхозом, побывать во всех деревнях, во всех бригадах, особенно в дальних, а потом уж судить-рядить: и почему не все люди на каждое собрание приезжают, и чем там живут-дышат колхозники…

— Правильно, посмотри, — одобрил Бардасов мое намерение. Он смотрит на меня пристально, не мигая, словно ждет, что я еще скажу. Но что я могу сказать?

— А там видно будет, жизнь покажет…

Бардасов кивает.

— Вот есть такой Казанков… у нас, — говорю я. — Вчера на собрании вспоминали…

— Есть, есть, как же, очень интересный тип, страху он нагоняет на весь колхоз. — И Яков Иванович как-то не по-хорошему усмехается. — Продал корову и купил печатную машинку, и теперь катает жалобу за жалобой во все инстанции… Потрепал-таки он мне нервы: пять раз приезжали с проверкой из района, дважды из Чебоксар. Но теперь, слава богу, меня оставил в покое, воюет с Советами. и с райкомом партии. Ты Захара Захаровича знаешь?

— Председателя сельсовета?

— Неделю назад отвезли в больницу с инфарктом. Вот какой у нас Казанков.

— Да я что-то слышал.

— Его, пожалуй, вся наша республика знает. Ну, будет о нем, — перебил сам себя Яков Иванович, — Тут, комиссар, есть дела посложнее. Народ хочет отказаться от совхозных норм и снова работать за трудодни.

— Это как попять?

— Как понять… Я понимаю это только как шаг назад.

— Почему?

Бардасов помолчал, нахмурясь.

— Знаешь, — сказал он, — если хочешь, пойдем со мной. Люди сейчас на картошке, собрания некогда созывать, но потолковать надо. А вдвоем оно как-то полегче вести такие разговоры, двое не один, как говорится, если и лошадь отдадим, так хоть кнут убережем.

 

4

В колхозе «Серп» четыре деревни, и самая большая — Кабыр. Около четырехсот домов, правление колхоза, средняя школа, двухэтажный клуб, и все это тонет в зелени садов и огромных ветел, которые стоят перед каждым домом. Так что издали поглядеть, и деревни не видно — пышная роща. И только выглядывает белая шиферная крыша клуба…

К северу от Кабыра, всего в трех километрах, деревня Кэберле, и я сначала думал, что она и в самом деле вся в мостах, как какая-нибудь деревянная чувашская Венеция, но потом оказалось, что мост всего один, да и тот на подходе к деревне — шаткий, узкий и гнилой, так что на машине по нему страшно и проезжать. Но вот такое название у деревни — Кэберле. Почему? И у кого я потом ни спрашивал, все улыбаются и пожимают плечами — никто этого не знает. Не знает и Граф, который любит щегольнуть при случае знанием чувашской истории и народных обычаев.

На запад от Кабыра другая маленькая деревенька — Ольховка — по-чувашски Сиреклех. Эта-то вполне оправдывает свое название: по-за огородами вьется речка, и берега ее так густо заросли ольхой, что к воде и не продерешься, особенно с удочкой. Еще в детстве не мало оставил я лесок на этих ольховых кустах, но не мало было половлено и щук в тенистых и глубоких омутах Ольховки. А деревню, говорят, основали беглые пугачевцы-чуваши, потому что тогда тут был кругом густой лес, так что лет тридцать о существовании этой деревни никто и не знал. Не знали бы, может быть, и дальше, да только выдал ее царским чиновникам некий чуваш Сендер, неведомо от-нуда взявшийся в этой деревне. Ольховцы, когда узнали об этом, схватили Сендера, привязали за ноги к пригнутым деревьям. Но предатель перед смертью, слышь, прокричал проклятье, которое до сих пор и висит как бы над деревней: «Сгинь, Сиреклех, пропади, но нисколько не расти!» И вот как было в Сиреклехах тридцать два дома, так и до сей поры ровно тридцать два.

Но вот третья деревня — Тюлеккасы, странное дело, растет помаленьку. Она к югу от Кабыра, и место не очень-то живописное, и стоит как-то странно — крестом, но в ней сто дворов уже, и крайние дома совсем новые…

А земли у колхоза небогатые — песчаник да лесной подзол, и лишь последний год-два зерна выходит по 13–14 центнеров с гектара, да и то за счет того, что Бардасов достает фосфоритную муку. И вот куда она попадает, там хлеба растут хорошие, словно на черноземе, а куда не попадает, и таких полей большинство, там хлеба жидкие, хилые. И хоть не весело об этом думать, да куда мне теперь деться от этой колхозной заботы?..

Едем мы с Бардасовым в плетеном тарантасе. Сытой буланой лошадью правит Карликов. Мы только вышли из правления, он откуда-то вывернулся и доложил, что председательская машина неисправна, «стучат поршня», так что, если мы собрались ехать, он мигом заложит тарантас.

— Ты все вперед меня знаешь, — проворчал Бардасов.

Карликов был сегодня во всем военном: в офицерском галифе, при гимнастерке, на голове большая военная фуражка с черным околышем. Я не раз замечал: почти в каждой деревне есть любитель рядиться в военную форму, и Карликов, видимо, такая непременная фигура для Кабыра.

Я спросил у Бардасова, что он делает в колхозе.

— Пожарник, — коротко ответил он.

Карликов запряг свою сытую пожарную лошадь и ловко вскочил на передок тарантаса с вожжами в руках.

— А ты зачем?

— Я тоже давно собирался проверить полевых сторожей, — бойко ответил Карликов.

Бардасов хмыкнул что-то неопределенное и полез в тарантас. А мне припомнились слова Графа: «Первый бездельник в деревне…» Вполне возможно, что так оно и есть, хотя я уверен, что Бардасову так но кажется, потому что он привык и теперь не может прожить уже без этого Карликова…

По проулку мы выехали в поле. Застоявшаяся лошадь бежала легко, пофыркивала, выгибала шею, и длинная расчесанная грива развевалась по ветру. Я видел, что Бардасову нравится и лошадь, и езда в тарантасе, и то, что в передке, поджав ноги, примостился Карликов, старательно оглашавший округу звонким голосом:

— Но-о! Пошел! Э-хей!..

Утреннюю серость размыло, разнесло ветром, по небу уже кое-где несло окна пронзительно-синего осеннего неба, и там, в просторе полей, вспыхивали живым зеленым огнем озимя под набежавшим лучом неяркого солнца. И вдруг мне подумалось с какой-то щемящей грустью: «Мои поля…» Я даже отвернулся и стал глядеть на ферму, мимо которой мы проезжали — старое бревенчатое строение, даже подпоры стояли в простенках. На избитом, истоптанном выгоне, где не росло уже ни травинки, лежали пестрые коровы. Стадо, конечно, не племепное, этим у нас никто еще толком не занимался, эго я знал и раньше, но теперь смотрелось на этих коров как-то по-другому, как-то озабоченно, что ля… Но вот проехали и ферму, и кучи навоза, и две силосные закрытые ямы, на которых дернина уже проросла отавой, и дорога пошла вдоль озимого поля. Всходы были ровные, густые, и до самого леса лежали настоящим зеленым сукном — гладко и чисто. Даже молчавший все время Бардасов покашлял и сказал:

— А хорошо дождики-то помочили, хорошо!

— Хорошо, ай, хорошо! — живо подхватил Карликов и обернулся с сияющей радостной улыбкой. — Э-хей!..

Лошадь перешла на галоп, грузно застучала копытами, но Карликов ловко перевел ее на рысь и тут же, словно артист, который только что показал свое мастерство и ждет от зрителей благодарного восхищения, обернулся к нам: лицо его сияло радостным возбуждением.

Под колесами уже дробно постукивают корпи деревьев — мы едем по лесу, по прозрачному чуткому осиннику. Земля уже густо осыпана багряными листьями, стеклянно сверкает паутина, и я чувствую ее на лице, на руках…

— Не гони, — говорит вдруг Бардасов, — держи шагом…

И когда мы опять выехали в поле, потянуло дымком и запахом печеной картошки. Показались и Тюлеккасы, и народ в поле, и столько много, что я даже удивился — уж не шефы ли из Чебоксар?

Оказалось, что нет, все свои.

— Мы разделили все эти поля на участки, а участки распределили по семьям, — сказал Бардасов. — Так-то дело куда лучше идет. А иначе до самых «белых мух» возимся. — Он помолчал. — Ну вот, комиссар, эти самые нормы… Меня вроде пытаются обвинить, что сам я против совхозных нормировок, вот и подбил весь колхоз на эти разговоры. Ссылаются на то, что при трудоднях Бардасов получал в месяц двести семьдесят рублей, а теперь, при совхозных нормах, сто девяносто. Разница заметная, не спорю, и мне лично восемьдесят рублей в месяц нелишние, да еще если учесть, что частенько приходится крепить знакомство и связи с нужными для колхоза людьми… Ну, ты понимаешь, где чего выбить, выпросить, иногда легче вот так, в застольной беседе договориться…

— И пить приходится не простую водку, а коньячок! — вставил Карликов. — Это уж так, по-жизненному, хе-хе!..

Бардасов махнул рукой: помалкивай, мол, и продолжал:

— Но бог с ним, мне хватит и ста девяноста. Я понимаю: начни я получать больше, по какой-то там привилегии, колхозникам это не понравится…

— Но в чем тут закавыка?

— А вот в чём. Колхозную норму устанавливает общее собрание колхозников, и люди не хотят больно-то утруждать себя. А на таких собраниях у нас исподтишка заправляют обычно те самые говоруны, которых в поле не особенно-то и заметно. Вот и решаем с таким расчетом, чтобы в день выходило заработать рублей десять, не меньше, на меньшее не согласны! Понял? А иначе и на работу не выгонишь. Так было. Но вот уже два года, как расценки и нормы у нас совхозные — хоть с трудом, но удалось мне это дело провести через собрание, в виде, так сказать, опыта. А совхозные нормы повыше, расценки пониже, вот народ и насел на меня: давай обратно на трудодни, пусть деньгами вроде бы и меньше, да зато натура — по два килограмма зерна да по два соломы. Вот и скажи, что делать?..

Я молчу.

— Если перейдем опять на трудодни, не видать нам никаких доходов, сами себя сожрем и никогда на ноги не встанем…

— Но почему этот вопрос сначала не решить на партийном собрании?.. — робко спрашиваю я.

— Эх, родной! — с каким-то даже укором говорит Бардасов. — Я вот тоже сначала уповал на партийное собрание, но оказалось, что считать теперь хорошо научились не только мы с тобой, но, как говорит Граф, каждый мужик. По совхозным-то нормам и коммунист получает меньше, чем по колхозным, вот он и сидит на собрании набравши в рот воды. Ни против ничего не говорит, ни за.

— Но есть другой выход! — воскликнул я. — Ведь в постановлении оговорено, что в колхозах могут прибавлять к совхозным нормам по десяти — пятнадцати процентов? — Но Бардасов не разделяет моего восторга.

— Только на это все мои надежды…

Лошадь шла уже по вскопанной рыхлой земле, глубоко увязая копытами, тарантас запереваливался с боку на бок, заскрипел, и Бардасов велел остановиться. Мы вылезли и пошли дальше пешком. Дым костров несло в нашу сторону, слышней стал запах печеной картошки, и был он такой вкусный, что у меня даже, как говорится, потекли слюнки.

— Вишь, черти, — сказал Бардасов, — картошку пекут! Да уж это поле почти убрано, вот и пекут.

И правда, все поле, сколько можно было видеть, уже было вскопано, и вскопано, как я заметил, лопатами, теми самыми деревянными лопатами, какими у нас копали и сто лет назад. Так оно, конечно, аккуратнее, почти нет потерь, но зато сколько труда!.. Да и какого! Тяжелого, однообразного, вытягивающего из человека все жилы… Лично я не испытываю к такой работе никакого желания, и когда приходится мне бывать на поле, где копают картошку, я чувствую почти физическую боль, мне стыдно своей праздности, своих ненатруженных рук, легких ботинок, чистой легкой одежды. И в утешение людям, которого, думается мне, они ждут от меня, я начинаю говорить о том, что вот скоро будет в достатке копалок и картофелеуборочных комбайнов, хаю конструкторов и заводы, которые не спешат их делать для нас, но, в сущности, я как будто в чем-то оправдываюсь, и мне хочется поскорей уйти с их глаз.

Так и теперь… Я иду за Бардасовым понуро, точно меня тянут на веревке, я путаюсь ногами в ботве, чуть не падаю, а когда наконец-то мы останавливаемся возле костра, я не знаю, куда деть руки.

— Эхе-хе-хе! — кричит вдруг Бардасов и машет кепкой. — Сходитесь все сюда-а!

К нам уже торопится человек в ватнике и, здороваясь с Бардасовым, снимает кепку, и лысая белая голова его блестит. Это здешний бригадир.

— Яковлев, — называет он себя, подавая мне руку. Пальцы у него черные, должно быть, от печеной картошки. Я видел вчера на собрании эту голову, эти глубоко сидящие светлые глазки на темном загорелом лице.

— Это наш новый секретарь парткома, — громко, властно говорит Бардасов, когда уже подходят к нам люди, в основном женщины, все в платках до глаз, в длинных сарафанах. — Зовут его Александром Васильевичем. Запомнили? Ну вот, а теперь он хочет с вами поговорить, беседу, так сказать, провести.

Я гляжу на Бардасова с мольбой и недоумением. Какие беседы? Отчего он не сказал мне об этом раньше? Если это шутка, так она просто глупа. Правда, сказать о чем я найду, про то хотя бы, что скоро и у нас будут копалки и комбайны, может быть, на будущий год… Но до моей речи дело не дошло, меня опередили женщины.

— Нам работать надо, некогда всякие беседы слушать, — раздался первый голос довольно раздраженный и злой.

— Беседами мы сыты, Яков Иваныч, ты лучше скажи, когда созовешь общее собрание?

— Не станем больше работать на деньги, хватит!..

И каждая, когда говорила, то выступала вперед, не скрываясь, так что скоро мы оказались окружены плотным кольцом. Однако Бардасов стоял спокойно, как ни в чем не бывало, и на лице его при каждом новом восклицании появлялась такая простодушная заинтересованность, будто он впервые все это слышит и старается понять, о чем идет речь, и запомнить все.

— Переводи обратно на трудодни! — почти в лицо ему выкрикнула широкоплечая, красивая женщина лет тридцати в черном платке. — Тогда я знала, сколько получу, а теперь никто не знает. В одной книге такая расценка, в другой — другая, откуда я знаю, по какой книге ты будешь считать!

— А у меня четверо ребятишек! — с визгливым злым голосом вывернула из-за нее маленькая бойкая бабенка и все дергала плечами и руками, точно норовила схватить Бардасова. — Из газеты, что ли, мне им пальтухи шить? Прошлый месяц мужик пошел деньги получать, принес сорок рублей, а семнадцать пропил!..

— И мой десятки не донес, у вас в Кабыре оставил…

— А если сделать так, чтобы деньги получали вы, а не мужчины? — тороплюсь вставить я.

— Ай, деньги твои! — машет на меня рукой бойкая бабенка. — Хоть кто их не получай, все равно как вода. А по трудодням и зерно, и солома, а получишь раз в год, и корову хватит купить, и одеться, и дом подлатать выкраивали.

— Трудодни нам нужны, — опять наступает на Бардасова красавица. — Я не собираюсь по целым дням за трешницу в земле ковыряться!

— Правильно, Хвекла, правильно.

— Еще бы не правильно! Да разве они поймут нашу нужду? Им только перед районным начальством хорошими быть.

— Верно, Хвекла!..

Меня уже злило молчание Бардасова, это его театрально-простодушное недоумение. Он даже как бы поощрял своими взглядами высказаться еще и тех, кто слушал да помалкивал. И среди таких был и сам бригадир, и еще я приметил трех-четырех мужиков, они стояли позади баб и не встревали в разговор. Кажется, я вчера их видел на собрании. Но те упорпо молчали. А бабы подняли настоящий гвалт. Уже и толком понять ничего было невозможно. Уже летели самые настоящие угрозы сейчас же уйти с поля, и «пусть ваша картошка сгниет под снегом».

— Тише! — слышу наконец-то голос Бардасова. — Отдохните маленько, дайте и мне сказать. Вот что, бабоньки, давайте спокойно уберем картофель и свеклу, и сразу будет собрание. Там и потолкуем. Без вас я ничего не делал и не буду делать. И если не забыли, так помните, что на деньги мы перешли с общего согласия.

Все это Бардасов выговорил спокойным, тихим голосом, и тишина стояла такая, что было слышно, как в костре потрескивают угольки.

— Да, мне пришлось тогда много объяснять вам, — тверже и строже сказал Бардасов, — и я дал вам обещание, что даже если на наших полях не вырастет ни колоска, ни картофелины, вы не останетесь без денег. Было такое? Что молчите? Ну вот, то-то и оно. И хорошо, что эти годы были урожайными и колхоз не только не влез в новые долги, но рассчитался со старыми. А сколько получали на трудодни пять лет назад? Опять молчите? Тогда я вам напомню: тридцать копеек и килограмм зерна, а за той же соломой ездили в Саратовскую область…

— Ты со стариной не равняй, Яков Иванович, — раздался несмелый голос, но Бардасов как бы и не слышал его, он говорил все так же спокойно и твердо:

— Стоимость трудодня за пять лет возросла в три раза, у колхоза теперь свободных денег лежит в банке двести тысяч, и мы сами хозяева над своими деньгами, но надо этими деньгами распоряжаться разумно, чтобы опять не оказаться у разбитого корыта. Впрочем, — Бардасов махнул рукой, — все это знаете вы не хуже меня, так что подумайте, крепко подумайте, когда пойдете на собрание. А такими пустыми разговорами вы мне просто надоели.

Бабы стояли молча, глядели кто в землю под ноги, кто в сторону деревни, но какого-нибудь раскаяния, какого-нибудь намека на осознание своей неправоты я не заметил, нет, не заметил. И мне даже казалось, что не уйди мы с Бардасовым в эту самую минуту молчания с поля, голоса бы раздались снова. Но мы пошли к тарантасу. А тюлеккасцы не спешили к своей работе — они сбились в плотную толпу и о чем-то говорили, поглядывая нам вслед, точно какие-то заговорщики.

Однако Бардасов не оглянулся.

Но нечто подобное было в этот день и в других бригадах. Бардасов как бы нарочно вызывал людей на такие разговоры, давал досыта пошуметь, поговорить, а потом сообщал свое мнение по поводу колхозных капиталов. И я уже не вмешивался в эти разговоры, я только слушал.

И когда мы ехали уже обратно в Кабыр, а Бардасов опять замкнулся и сидел в молчаливой угрюмости, Карликов сочувственно сказал:

— Нет, не уговорить нам народ…

— Что ты каркаешь, как старая ворона! — взорвался Бардасов, не сдержавши своего раздражения.

Дело и мне казалось невероятно трудным.

Подобные страсти в нашем районе бурлили года три назад, когда я еще работал зоотехником, но это дело казалось мне решенным уже окончательно, да и в райкоме об этом в последнее время уже не говорили всерьез. Если и в каком-нибудь из колхозов начинались разговоры на эту тему, Геннадий Владимирович посмеивался только и говорил, разводя руками: «Такой уж он чуваш, никак не может решить, что лучше — сахар или мед». Но вот я столкнулся лицом к лицу с этой чувашской особенностью, и шутить мне как-то не хотелось. Во всяких трудных случаях у нашего брата, колхозных парторгов, принято звонить в райком и советоваться. Но что мне могут сказать? Что посоветовать? Чтобы я провел собрание? Чтобы «надавил» на Бардасова?..

 

5

Когда мы шли обедать, он вдруг сказал, что никак по придумает, куда бы меня определить на квартиру.

— Да мне пока и у Графа не плохо…

— Ну, что это за жизнь — два холостяка! А жена приедет…

Тут я признался, что пока не женат, но что у меня есть невеста. И сам не знаю, отчего у меня язык не повернулся назвать имя Нади.

— Тогда совсем хорошо! — обрадовался Бардасов. — Заканчиваем строительство столовой и начинаем дом для специалистов на четыре квартиры со всеми удобствами, и самая лучшая квартира твоя!

Мне вспомнился Владимиров, его обещание квартиры, и я грустно улыбнулся.

— Можешь не сомневаться. А невесте своей так и скажи: с квартирой порядок, и пусть мебель в Чебоксарах присматривает, колхоз может и ссуду под это дело дать.

Чему я обрадовался? Возможной ссуде или тому, что сегодня будет что написать Наде в письме: в житейском смысле она гораздо умнее меня, гак что и это ей будет небезразлично.

— А пока, значит, поживешь у Графа, — продолжал Бардасов. — Парень он толковый, да язык, правда, не в меру острый, что на уме, то и режет, не взирая, так сказать, на лица.

— Да, это я заметил.

— А ведь это, комиссар, не так уж плохо. Или как? Один такой язык на колхоз должен быть для пользы дела, правда?

Я пожал плечами.

— Ну, конечно, если ты его подстрогаешь маленько, — сказал Бардасов уже как-то серьезней, — из Графа вполне может получиться приличный человек.

— Голова у парня варит, я это заметил, — сказал я, хотя думал сейчас вовсе не о Графе.

— Да, к слову сказать, это ведь я из-за него в техникум-то поступил. — Бардасов засмеялся. — Ну, не совсем, конечно, из-за него, но был такой, знаешь ли, момент, теперь-то могу тебе признаться. Поступить-то поступил и вот до четвертого курса добрался с грехом пополам, но досталась эта учеба таким трудом, что не приведи бог! Практика только и выручила. Как начну, бывало, на экзамене рассказывать, почему мой «Серп» хозяйство перспективное, а вот, например, «Восход», сколько в него денег ни вколачивай, толку не дождешься, они только рот откроют и меня слушают. Или вот строительство. Много об этом говорят, много спорят, да все как-то впустую, потому что в расчет не берется реальная жизнь деревенского жителя. Городские инженеры планируют наше строительство по своим меркам, по своим потребностям, по своим вкусам. А тут надо бы делать поправку на наши вкусы и потребности. Или вот другое. Почему мы фермы и свинарники строим по кирпичику, и строим лет пять, не меньше? Почему бы эти самые фермы и свинарники не строить из сборного железобетона? Быстро и дешево… Ой, комиссар, да сколько всего! Вот покрутишься, все сам лучше меня узнаешь.

Мы шли по прямой, словно по линейке пробитой, лице, и я поглядывал по сторонам, стараясь, определить, в каком из домов живет председатель. Впрочем, была и другая мысль, связанная со своим жительством в Кабыре и с Надей: как бы она отнеслась к возможности жить в каком-нибудь из этих вот домиков с четырьмя окнами на улицу, с цветами в палисаднике?.. Председательские дома меня и прежде интересовали, когда приходилось приезжать в колхозы. Не знаю уж, верно или нет мое представление, но мне кажется, что по председательскому дому, по тому, как он живет, можно почувствовать и состояние жизни в колхозе. Во-первых, если председатель хороший хозяин дому своему, то таким же хозяйским заботливым глазом смотрит он и на все колхозное, все замечает и обо всем беспокоится, а эта забота какими-то незримыми путями передается и другим людям. А такого человека видно уже не только по делам или разговору, но и по глазам даже видно, по выражению лица. Или другая сторона. Как председатель в домашней обстановке живет, как разговаривает с женой, с детьми, с матерью или старым отцом, так он и с колхозниками ведет себя, но дома, ь семье, это его душевное качество заметнее, яснее проявляется. Вот почему меня всегда и раньше очень интересовали председательские дома. Приеду, бывало, в незнакомый колхоз, иду по улице и стараюсь определить, где председатель живет. А сейчас у меня был особый интерес. Я не то чтобы боялся разочароваться в Бардасове, нет, я отлично видел в нем крепкую, по-крестьянски хозяйскую хватку и умный расчет в делах, но как бы проверить хотел свои первые впечатления.

Однако все это в мыслях было где-то на втором плане, я слушал Бардасова, поддакивал ему, вроде того как: «Да, теперь трудно без учебы…» — а когда опять выскочило имя Графа, я вспомнил те два портрета на стенке и спросил, где его родители.

— Мать работала у нас в колхозе бухгалтером, да прошлым годом, как раз вот осенью умерла…

— Уж не Любовь ли Петровна?!

— Она самая. А что, слышал о ней?

— Слышал, много хорошего слышал. Любовь Петровна Воронцова…

— Верно. Прекрасная была женщина, это я скажу тебе прямо. А бухгалтер — таких, видно, мне больше не встретить. Если бы не опа, не знаю, как бы колхоз из нужды вылез. Это она научила меня делать из одной колейки две, научила своего рода финансовому риску. При лей у нас каждый рубль был в обороте, каждая копейка трудилась. Да, с бухгалтерией у меня не было забот…

— Ее муж был капитаном?

— Да, капитаном, но я его едва помню, ведь это было еще по время войны. В году сорок втором у нас в Кабыре стоял учебный батальон связистов, и мы, ребятишки, с утра до ночи осаждали школу, где они стояли и занимались своим делом. И вот у них командир был, лейтенант Воронцов, фронтовик. Он, конечно, был наш общий любимец, и мы толпой провожали его до Любкиного дома, где он стоял на квартире. Да, тогда была она для нас Любка, и как мы ей завидовали — ведь она могла трогать его фронтовые медали, когда лейтенант ложился спать: не спит же он в гимнастерке!.. — Бардасов улыбнулся грустно.

— Было тогда Любке лет семнадцать, не больше, и бабы в деревне только и судачили о «Любкином солдате» и как будто все чего-то ждали, какой-то трагической развязки, — в подтверждение своей правоты, что ли?.. Ну и насудачили — вскоре лейтенант Воронцов с батальоном ушел на фронт, а Любке стали приходить письма. Что уж там писал он, никто не знает, а между тем с фронта стали возвращаться ребята по ранениям, и ни один из них не мог пройти мимо Любки. Должно быть, и в самом деле красавица была она, да еще эти неутихающие разговоры о ней подогревали ребят, свахи и сваты не давали ей проходу. Не знаю, правда или нет, но будто бы ее даже хотели украсть по старинке. А ее собственная мать чуть ли не первой и свахой была — так уж ей не хотелось, чтобы Любка дожидалась «этого русского из чертовых куличек». Но тогда Любка уже работала в колхозе счетоводом, а счетовод по тем временам — чуть ли не первая фигура в колхозе. И какой начальник из района приезжает или там уполномоченный, уж не минует взглянуть на Любку. Одно время зачастил в Кабыр очень даже заметный человек из какой-то районной организации, и поговаривали даже, что «бросит Любка своего солдата»…

«Кто же такой?» — чуть было не вырвался у меня вопрос, но я промолчал.

— Но вот осенью в сорок третьем, — продолжал Бардасов с какой-то детской ясной улыбкой, — как раз овес косили, вошел в Кабыр старший лейтенант. Левая рука его висела на груди, в правой он нес небольшой чемоданчик. Все, конечно, сразу его узнали. Ребятишки понеслись по деревне с криком; «Любкин солдат приехал!» И я в том числе был…

Мы уже стояли возле калитки сбоку широких ворот, и Бардасов держался за кольцо. И я понял, что это и есть его дом, и как-то машинально взглянул на белую крышу из оцинкованного железа, на четыре окна по фасаду в резных наличниках, на густо заросший смородиной палисадник.

Уж не Красавцев ли наш — тот «заметный человек»? — подумалось мне. Он самый старый инструктор нашего райкома партии, ему лет пятьдесят, но вот уже несколько лет читает лекцию, которая называется «Любовь и дружба». Когда он говорит о дружбе, то приводит в пример взаимоотношения Маркса и Энгельса, а в подтверждение того, что «верная любовь бывает не только в книгах, по и в жизни», рассказывает о судьбе одной женщины, которую, как он уверяет, «мы все хорошо знаем». При этом он как-то странно смущается, краснеет, вскидывает вверх голову, точно видит что-то такое, чего никто видеть не может, а когда его просят назвать имя этой женщины, он долго трет себе лоб, кашляет в кулак, но так и не решается. Эта «судьба одной женщины» мне все казалась наивной выдумкой старого человека, но многое из того, что я сейчас услышал от Бардасова, мне было знакомо уже по этой лекции, изобилующей, правда, такими выражениями, как «лебединая песня сердца», «горящий факел своей любви»… Атак, по-жизненному, было очень похоже. После месячного пребывания в Кабыре, Воронцов опять ушел на фронт, и опять Любе приходили письма. В начале сорок пятого года по дороге из госпиталя Воронцов заехал в Кабыр на сутки и тогда в первый и последний раз подержал на руках своего шестимесячного сына Генку. Извещение о его смерти пришло Любе как раз в День Победы…

— За одну ночь она сделалась совсем седая, — сказал Бардасов, когда мы уже сидели за столом в кухне. — И никто не слышал, чтобы она голосила, как другие женщины…

— Это ты про Любу рассказываешь, Якку? — спросила его мать, ставя на стол миску с горячим супом. — Правда, это она только и не выла у нас, потому и седая сделалась. Хорошо, что еще умом не тронулась. А ты, сынок, из райкома аль из управления? — живо спросила она у меня.

— Из райкома, — сказал я.

— Вот ты-то мне и нужен! Скажи этому пустоголовому — пусть делает в колхозе детские ясли. До войны-то у нас были ясли, и его-то самого я там с годик держала, а теперь колхоз богатый стал, почему бы не завести опять ясли? Разве сидела бы я сейчас дома? А в деревне сколько старух по домам сидит с детьми, ты считал их, Якку?

— Хватит, мать, хватит, — отмахнулся Бардасов. — Надоело слушать, дай хоть поесть спокойно.

— Не надоело, знать. Районные теперь мягкие пошли, и жаловаться простому человеку некуда, — выговаривала старуха строго и бойко. — Будь я секлетарем, я бы вразумила тебя! Кирпича нет! А на фермы кирпич находится, все находится!..

Бардасов молчал, обколупывая вареное яйцо. Я понимаю, что разговор этот у них не впервые, что он носит скорее какое-то ритуальное значение, и помалкиваю, поглядываю на Якова Ивановича.

— А сам из каких краев будешь? — перескакивает на меня старуха.

— Из Хыркасов.

— Да чей же будешь-то?

Объясняю.

— А как же, знаю, знаю! Вместе с твоей матерью росли — я ведь и сама из Хыркасов. Да уж, верно, лет двадцать там не была. Да как-то, почитай, кабырские и все окрестные чуваши из одного племени — лесного.

Сказавши это, старуха как-то враз успокоилась, села в сторонке на лавку, расправила на коленях складки длинного льняного платья. Но недолго она молча просидела.

— Нас шестеро девок было у отца, а ни одной вот не пришлось в Хыркасах остаться, — говорила она живым, быстрым и приятным голосом. — Я самая младшая была, и десяти годов не исполнилось, как умерли друг за дружкой отец с матерью и перестал идти дым из трубы нашего дома. Мы на том месте жили, где сейчас больница стоит. Знаешь? Ну вот, и разбрелись мы все кто куда. Я-то до семнадцати лет по нянькам жила, чужих детей растила, ну, а потом замуж вышла, свои дети пошли, а тут и война…

— Ну, мама, будет, дай человеку поесть, — перебил Бардасов.

— А я то и говорю: кушайте на здоровье, сейчас и турых подам. — И она легко поднялась, сходила в сени за крынкой простокваши. Я подумал о своей матери. Она у меня не так еще стара годами, как Анна Петровна, но не так легка и ‘проворна на ногу, часто похварывает, а вот приходится жить одной. Но как в сущности похожи судьбы женщин, наших крестьянок, переживших войну. Анна Петровна проводила на фронт своего мужа, и моя мать, и так они остались одни с детьми, и как будто кончилась вся их жизнь, потому что после Дня Победы уже ожидать им было некого. А работа, пусть ее и много, пусть она и непосильная порой, не может убить в человеке всех надежд. И вот кажется им, что они, прожив лет по шестьдесят, и не жили будто. Да разве это и не так? Но и увериться в этом тяжело, вот они и рассказывают так охотно свои судьбы, надеясь найти в них те светлые минуты, ради которых и стоит человеку жить на земле. И не такая ли именно минута выпала на долю Любы?..

 

6

И вот сын ее — Генка…

Он просит, чтобы я прочитал письмо Люси, его недавней жены.

«Петя, милый!..»

— Кто такой Петя?

— Ее школьный товарищ, первая, так сказать, любовь. — И Генкино лицо искажается мучительной, болезненной гримасой.

Читаю дальше: «Уже полгода нет от тебя ни весточки. Где ты? Что с тобой? И знаешь ли ты, какую я здесь выкинула глупость? Вышла замуж. В нашу деревню приехали электрики проводить свет. Вот я и познакомилась с одним парнем. Сначала он мне каким-то смешным показался. Длинный, как жердь, молодой, а уже лысый, хотя на лицо и симпатичный. Он много читает книг, с ним легко разговаривать, интересно спорить, и он показался мне очень умным человеком. Я полюбила его как-то вдруг, каким-то непонятным порывом. Да что я, девчонка! Даже мой отец полюбил его как родного сына. Конечно, я рассказала ему все честно и о тебе, про все, что у нас с тобой было, ведь я обманывать не умею. Увидел бы ты, как он мучительно переживал. И я впервые стала винить себя и обозлилась на тебя. Зачем я верила, глупая, твоим словам…

Сейчас я живу в Кабыре. Мать моего мужа умерла три месяца назад, и мы живем одни. Изба просторная, что тебе клуб. Мне сначала тут очень поправилось, а теперь этот дом мне опостылел. Мой муж работает электриком, ездит но району, дома бывает один раз в неделю, и я сижу одна в четырех стенах, как в тюрьме. На работу я не устроилась, здесь нет места ни в клубе, ни в библиотеке. Ездила даже в райком комсомола, а они только разводят руками и говорят: «Подожди». Но сколько ждать и чего? Целыми днями читаю книжки, и уже одурела от чтения, все противно стало. Такая скучища, хоть вешайся. И зачем я вышла замуж? Он там носится по белому свету, а я здесь сижу, как собака, дом стерегу, Неужели это и есть супружеское счастье?

Петя! Никогда не женись, если будешь так содержать жену — она от тебя сбежит. Ты еще на заводе работаешь? Когда пойдешь в отпуск? Приедешь ли в Сявалкасы? Напиши мне на старый адрес. Всего тебе хорошего, Петя. Будь счастлив. Люся».

Я сложил листок, сунул его в конверт и протянул Генке. Он взял письмо брезгливо, как жабу какую, бросил на стол.

Я чувствовал, что Граф ждет от меня каких-то слов, но что я мог сказать? Партийным работникам часто приходится вникать в разные семейные неурядицы, но в нашем райкоме, я знаю, только один Красавцев разбирает эти вопросы с какой-то страстью, с удовольствием, влезает в семейные драмы, как ледокол во льды, быстро выясняет правых и виноватых, дает советы, выносит решения. И вроде бы скандал утихает на какое-то время, все тихо-мирно, как вдруг разражается с новой силой. Но Красавцев уже потерял всякий интерес к этой семейной драме, она уже его не касается, он уехал читать лекцию «О любви и дружбе». И будь сейчас на моем месте Красавцев, он бы немедленно рассудил, кто прав, кто виноват, а я вот молчу. Мало того, я начинаю волноваться, потому что мелькнуло вдруг в голове: «Что бы ты сделал, если бы твоя Надя написала такое письмо?» И как-то мучительно сжимается все в груди.

— А как попало письмо к тебе?

— Случайно. Однажды мастер попросил пособие по электротехнике, а я вспомнил уже по дороге. Ну, пришлось вернуться. Люся сама и подала мне книжку, да еще в газетку завернула. Машина наша уже ждала меня на дороге, шофер сигналил. Я побежал, но будто кто меня дернул — обернулся. Люся стоит у ворот, за горло себя тискает, и такая бледная. «Что, кричу, с тобой?» Она только махнула так рукой и ушла. Конечно, я ничего не понял, а когда мастер мне письмо отдал, а я прочитал — конверт-то был еще не подписан, я все понял. Что делать? Побежал к мастеру отпуск просить. Ни в какую. Электриков не хватает, работа срочная. Тогда я заявление написал, мастеру отдал и в тот же вечер двинул в Кабыр пешком. Всю ночь топал. Было время подумать, правда? Только все ни к чему оказалось. Пришел, на крыльцо вскочил, а на дверях замок висит. Ключ из-под порога достал, а у самого руки трясутся. А тут еще индюки голодные налетели. Наподдавал я им, разогнал, вошел в дом, а на столе записочка белеет. Я уж понял, что там написано. «Давай, Гена, забудем, как мы жили вместе, забудем навсегда». Вот и все…

Генка помолчал, побарабанил пальцами по столу, искоса взглянул на конверт.

— С того самого утра я прямо-таки ненавижу всех баб на свете. — Он криво ухмыльнулся. — Жди меня, и я вернусь!.. Как бы не так! В сытой жизни ждать, оказывается, труднее, тут другие правила. Или не так?

Я пожал плечами. Надя, моя Надя стояла у меня перед глазами. Что она сейчас делает? Нужно сегодня же написать ей письмо…

— Да чего ждать, если есть в запасе всякие Пети, Васи, Коли, которые испортили их еще в десятом классе! Какие тут могут быть понятия о чести, о супружеской верности! Ты к ней с самым чистым сердцем, а у нее в душе какие-то змеиные помыслы. И это в восемнадцать лет! Нет, просто какая-то жуть берет, честное слово.

— Ты все преувеличиваешь, Гена, — сказал я. — Все не так просто…

— Да что там! Где искренние чувства, где настоящая любовь себя отстаивает и борется с пошлостью, там действительно все не так просто, но зато прекрасно. А где одна похоть, там элементарная мерзость, вот и все. И если эта похоть выдается за любовь, так это просто невежество, какой-то кошачий уровень интеллекта, вот и все. И ведь никто не научит этих юнцов ничему! Дважды два — этому учат, а вот что красиво и что безобразно — этому нет, не учат. Да и кто будет учить? Вот где настоящая сложность — учить некому! За основу взят какой-то ложный гуманизм по отношению к женщине. Слабый, дескать, пол, материнство и все такое прочее, и вот извольте падать на колени. А ей самой наплевать на то, что она жена, мать, что от нее в первую очередь зависит семья. Вот этому никто ее не учит, никто! Да что тут толковать. Сейчас женщина везде права: в любом месткоме, райкоме, суде. Теперь ведь начался век мужской вины. Не виноват только развратник, самец какой-нибудь.

Ну, это у я; чересчур, чересчур. Я не могу с этим согласиться, нет, и я пытаюсь перевести разговор на конкретный случай, я доказываю, что женщины ни в чем не хуже мужчин, что они способны и ждать, и страдать во имя любви, за любимого человека, способны стойко разделять с ним любые житейские трудности. Но я вижу, что Генка не слушает меня, он потерял всякий интерес к разговору, вздыхает и глядит в черное окно, потому что ведь уже ночь. Тут я вспоминаю, что так и не сумел написать письмо Наде, и решаю, что напишу завтра утром, да, обязательно утром напишу, встану пораньше и напишу.

Но я долго не могу уснуть. Я закрываю глаза и лежу так, но сна нет. Мне отчего-то опять вспоминается Красавцев, его лекция «О дружбе и любви», какая она гладкая, красивая, как в книгах, а в жизни вон как все бывает: запутанно, противоречиво. И как прав Генка, думаю я, что молодежь мало учат культуре чувств, культуре поступков, терпимости во взаимоотношениях во имя любви, любимого человека… А в Кабыре много молодежи, и вот как бы хорошо было поговорить с ними обо всем этом!.. И, уже засыпая, я вижу себя в переполненном каком-то зале, я говорю какие-то верные, точные, давно ожидаемые слова о том, что такое любовь, но сам я этих слов почему-то но слышу…

 

7

— Если ты хочешь меня спросить, с чего и откуда тебе начать, то я скажу: начинай с Тюлеккасов. Пока мы их не отвернем от трудодней, за решение общего собрания я не ручаюсь.

Так сказал мне утром Бардасов. И вот я туда шагаю. Я вовсе не жалею, что отказался от тарантаса. Я даже не сел в самосвал, который ехал в Тюлеккасы за картошкой. Мне надо кое о чем подумать. Нет, я не сомневаюсь, что лучше, что выгоднее для колхоза. Тут мне все ясно. Но какими словами все это сказать тем женщинам, которые так яростно отстаивали свои интересы в лучшем заработке не завтра, а только сегодня? Вот в чем вопрос. И честно признаться, я не очень тороплюсь в Тюлеккасы. Ну и названьице у деревни! Тюлек — это тишина, покой, и можно подумать, что в деревне живут тихие, спокойные люди — тюлеккасинцы. Как бы не так! Теперь-то я знаю, что недаром они считают себя потомками пугачевцев. Наверное, во всяких спорных делах они даже и подогревают себя этими легендами, иначе откуда взяться такой устойчивой дерзости?

И как их «отвернуть» от трудодней?

И как бы я сам, окажись на месте той горластой красавицы Хвеклы, заговорил с председателем? Много ли думал бы о тех «двести тысячах свободных денег» в колхозе? Я бы считал, что это забота Бардасова, на то его и председателем выбрали, за то он и зарплату получает, а что сумел капитал колхозный скопить, за то ему спасибо, за то мы его еще на один срок председателем оставим. Но чтобы мне понятнее и ближе была вся эта бухгалтерия, ты и к моей зарплате прибавляй, ведь в конце концов колхозные капиталы не с неба падают, а нашим трудом растут. А старым житьем ты меня, Бардасов, не тычь, когда военная беда была у всей страны, я слова не говорила, за просто так работала от темпа до темна, да и потом не один год одной надеждой сыта была, про это я не вспоминаю, за те труды свои никого не корю и не попрекаю, потому как понимаю, куда шли труды мои. Но бот теперь-то они куда идут? В какую прорву? До каких пор нам еще ужиматься да копейку считать? Или ты, председатель, и в самом деле плохой хозяин трудам нашим, если мы у тебя как попрошайки нищие ходим, дай, дай, пальтуху ребятенку не на что купить к школе! Знать, в самом деле плохой, если за столько-то лет мы у тебя не можем из нужды выбраться — ведь не в лапти же нам обуться, не холщовые рубахи носить за-ради того, чтобы ты в лаковых штиблетах щеголял да на машинке по дорогам раскатывал со своим ординарцем Карликовым… Ты, может, скажешь в справедливое свое оправдание, что тоже работаешь и переживаешь? Знать, худо работаешь, не умеешь председательское дело править, иди с нами в поле картошку копать, а на твое место, может, поумнее человек найдется, будет беречь труды наши и о наших нуждах радеть, так вот, товарищ председатель, а других мнений у нас нету…

«Стоп, секретарь! — сказал я тут сам себе. — Так и заиграться можно, так нельзя».

Но почему нельзя? Ведь это только одна точка зрения, а не игра. Существует другая, такая же равноправная точка зрения на колхозные дела, вот и все. И моя забота — не забывать о них, иначе… иначе… Я не знал, что будет, если я встану на сторону мнения тюлеккасинцев или мнения Бардасова, потому что прав и председатель в своем стремлении еще больше укрепить колхозные капиталы. Ведь что такое двести тысяч для колхоза? Это все равно что двадцать рублей для одного человека, тем более по теперешним потребностям в технике, в строительстве, — смешно, в самом деле, строить сейчас из бревнышек ферму, где все будет делаться вручную, как это было в обычае еще лет десять назад. Уж если строить, так надо строить ферму с полной механизацией всех работ, и для такого строительства вряд ли хватит этих двухсот тысяч. «А зачем ее строить? — может сказать Фекла. — И старая больно хороша, сколько работали, и еще поработаем». Да, ради победы в споре за трудодни она может так сказать, она даже может и еще не один год работать на старой ферме, ведь она привыкла уже к ней. Но будет ли работать на такой ферме ее дочь или любая другая девушка? Нет, не будет. Но думает ли так конкретно о будущем своего колхоза «Серп» Фекла? Нет, не думает, ей просто и думать-то некогда, у нее своих забот много. Конечно, она будет довольна, если в колхозе построят новую ферму, но она будет рада вдвойне, если ее построят не в ущерб ее нуждам, ее заработкам. Но как это можно сделать? «А это уж ваша печаль!» И вот председатель оказывается как бы между двух огней. С одной стороны — справедливые претензии колхозников, и если их не удовлетворишь, не жди хорошей работы. С другой стороны — государственный план, который ты должен воспринимать как закон, а это в основном молоко и мясо, самое трудоемкое, самое сложное дело, но оно пока, к сожалению, не дает прибылей, потому что состояние животноводства в ваших колхозах оставляет желать лучшего. Это я знаю уже как зоотехник. Причин тут много. Во-первых, кормовая база. На наших бедных и неустроенных землях нельзя получать высоких урожаев. А раз нет кормов, нет молока, нет мяса. Но, допустим, завтра будут корма, но молока и мяса по-прежнему не будет, пока колхозы не займутся племенной работой. Пока в колхозах не будет племенных молочных и мясных стад, до тех пор будет просто перевод кормов, вот и все. А чтобы колхозу переменить стадо, нужно не год, не два, а лет пять, не меньше. Вот какой получается замкнутый круг. Но согласна ли Фекла ждать пять лет? И где у Бардасова гарантия, что именно пять, а не шесть, не десять? Нет у него такой гарантии. Да и чего ждать? Разве все это само собой упадет с неба? Вот и вынужден он на свой страх и риск искать такие «статьи дохода», которые бы давали прибыль сегодня, а не через год. Да и не один Бардасов только благодаря своему личному проворству, расчетливости и нюху на спрос создает эти «свободные деньги» колхозу. В колхозе «Гвардеец», например, наловчились выращивать прекрасный лук, и хотя колхоз считается молочным, но главная статья доходов — это лук. Другой колхоз «Знамя Октября» сколачивает свои капиталы продажей семян клевера — по двенадцать рублей за килограмм! Государство продает по шесть-семь рублей, однако в этот чувашский колхоз за семенами клевера приезжают даже из Ленинградской области. А в «Серпе» моем и того лучше — семена свеклы! И участок-то всего гектаров в десять, а вот, пожалуйста — создает колхозу капитал! Эта тихая слава кабырских семян так распространилась, что Бардасов продает их по цене в три раза выше государственной. Да ведь не то чтобы предлагал, нет, сами просят, сами и цену достойную предлагают. Вот ведь какое дело!..

Но как эту всю механику объяснить Фекле? Ведь государство планирует нам не семена свеклы, а мясо и молоко. Но чтобы в конце концов было у нас в достатке мясо и молоко и давало прибыль, надо выращивать незапланированные семена свеклы, а уж на эти деньги покупать удобрения для полей, технику, строить фермы, обновлять стадо. И при всем при этом надо, чтобы и Фекла трудилась ка поле не безразлично, не кое-как, но чтобы старалась. Но только за одно доброе слово она не будет стараться, нет, не будет, она уже сыта нашими добрыми словами, да, сыта. А если она возьмет да и махнет рукой на все наши планы, на все эти семена и на «свободные деньги»?

А вон уже и Тюлеккасы… В поле, где вчера еще убирали картошку, где дымились костры, никого уже нет, пусто, просторно, и только черные грачи вразвалку бродят по вскопанной земле, и клювы их белеют на солнце, как кости…

Теперь мне придется искать бригадира, поговорить сначала с ним один на один. Начну я, как водится, с того, сколько убрали, да сколько выходит картошки с гектара, да сколько еще осталось убирать. Конечно, если у него возникнет какая-нибудь претензия — плохо вывозят, к примеру, картошку, а им хранить негде, я не смогу решить ее, но пообещаю поговорить с Бардасовым. Когда мы об этом потолкуем, я начну речь о настроении в Тюлеккасах, о трудоднях. Он пожмет плечами и скажет: «Я-то что, как ведь народ…»

Так, бригадир. Кого я еще знаю в этой деревне? Гордея Порфирьевича Сергеева, секретаря тюлеккасинской парторганизации в десять человек. Ему семьдесят два года, а партийный стаж его пятьдесят лет. Это человек очень известный, в свое время руководил районом, а уже в пенсионном возрасте работал председателем колхоза. Когда он выходил на пенсию, ему предоставляли хорошую квартиру в Чебоксарах, но он отказался, и вот живет в своих родных Тюлеккасах, да и не просто живет, а работает секретарем, да вот сейчас еще и временно исполняет обязанности председателя сельсовета. Честно говоря, я очень надеюсь в своем предприятии на Гордея Порфирьевича, ведь у него такой авторитет в деревне.

Вот и все, кроме них, я никого и не знаю в Тюлеккасах. Да, есть еще тот самый Казанков, жалобщик, который продал корову для того, чтобы купить пишущую машинку. Но какая у меня может быть надежда на Казанкова?! Для изощренного в этих делах ума тут может быть даже прекрасная пища для очередной его петиции…

В самой деревне тоже тихо. По солнечной улице под облетающими ветлами бродят куры, перекликаются горластые петухи, и сколько я ни озираюсь, нигде не вижу людей. Так я иду по дороге. Но вот на рубленом маленьком доме вижу: «Колхоз «Серп». Контора тюлеккасинской бригады». И это мне привет, как улыбка, и я уже знаю, что мне делать, что говорить. Я даже могу сказать бригадиру, чтобы он послал за той самой Феклой, а пока ее нет, выспрошу все о ней: как работает, большая ли семья, где работает муж и кто он. Ведь когда все знаешь о человеке, с ним легче говорить, легче найти подход к нему.

И вот я бодро вбегаю на крыльцо, каблуки мои смело стукают по чистым половицам сеней, и я широко распахиваю дверь перед собой. А в конторе никого нет. Да, никого нет. Я стою посреди избы, разочарованно и с неудовольствием гляжу на пустой бригадирский стол с телефоном, я даже заглядываю за печку, но там только стоит связка флагов, которые, должно быть, вывешивают в деревне по праздникам. На бревенчатой желтой стене портреты Куйбышева и Фридриха Энгельса, на маленьком столике в уголке газеты и брошюрки, — все как полагается, отмечаю я про себя.

Наконец я сажусь на бригадирский стул, кладу руку на телефон, словно собираюсь куда-то звонить, но звонить мне некуда. Куйбышев с Фридрихом Энгельсом глядят на меня со стены и как будто улыбаются. Да, конечно, надо что-то делать, а то можно так просидеть здесь до вечера и никого не дождаться. А Гордей Порфирьевич дома, иначе где же еще быть старому человеку?

Так я рассудил, но оказалось, что и его нет.

— С утра еще уехал за желудями, — ответила мне по-русски женщина лет шестидесяти. — На шести подводах отправились.

Для свиней, догадался я и спросил, много ли они держат свиней.

— Мы свиней не держим, да и заставишь Гордея Порфирьевича на свое хозяйство работать. Куры только у нас да коза, вот и вся скотина, — посетовала женщина, но глубокого осуждения в ее голосе не было.

— Значит, и бригадир уехал?

— И он поехал, да всех-то их человек двадцать набралось с ребятишками. А вы, чай, не из района будете?

Я назвал себя.

— Поминал вас Гордей Порфирьевич, поминал. — Тут она стала приглашать меня в дом попить чайку.

— Спасибо, — сказал я, — в другой уж раз обязательно. — И спросил, где живет Казанков.

— Казанков-то? — Она с любопытным прищуром поглядела на меня. — Да вот по нашему порядку седьмой дом будет. — Никак, опять жалоба какая-нибудь? — И она скорбно покачала головой.

— Нет, просто хочу познакомиться.

— А, вон как! Ну, познакомься, познакомься!..

Она провожает меня до калитки, и я иду и считаю дома под высокими желтыми березами и ветлами. Вот и седьмой дом. Странный дом. Срублен почему-то из липы, бревна почернели, местами даже размочалились. Никогда не видел домов из липы. Обналичка на трех окнах висит как-то косо. И я даже подумал, что я обсчитался и здесь живет какая-нибудь вдовая старуха. Но тут за окном защелкала машинка. Нет, все верно: «Продал корову и купил печатную машинку». Тогда я и не совсем поверил в эту нелепость, но когда изба из липы, на дворе трава некошеная, сени без потолка, когда в крестьянском доме нет даже намека на сельский образ жизни, тогда и пишущая машинка вроде бы делается уместной — причуды одного порядка, хотя и не совсем невинные. Понаслышке-то я знал породу всем недовольных стариков, которым кажется, что во времена их молодости все было не так, как теперь, что мы, молодые, позабыли все их завоевания, все принципы, которые они утверждали не жалея своих жизней. Но мне кажется такая точка зрения какой-то старческой болезнью, очень притом обычной, а если и бывает в этом брюзжании доля истины, то, скорей, в доморощенно-теоретическом плане. Но ведь жизнь и реальные проблемы дня редко совпадают с подобной теорией. И таких болезненно-трагических стариков как-то жалко, если, конечно, они не встревают в твои дела и не мешают работать своими нравоучениями и кляузами. Но вот этот другой, этот активный старик, желчный и злой, — именно таким он мне сразу и кажется, когда я вижу его склонившимся над машинкой, точно какая хищная птица: узкие вздернутые плечи, лысый плоский затылок, дужки очков за оттопыренными ушами. Он довольно проворно долбит крючковатыми пальцами на машинке и не слышит, как я вхожу, как окликаю его:

— Тимофей Нвапыч, можно к вам? — Так что мне приходится повторить громче.

Казанков как-то вздрагивает, пальцы его, поднятые для удара по клавишам, застывают, и медленно, точно боясь спугнуть меня, медленно поворачивает голову.

— Здравствуйте, — говорю я.

Он молча выкручивает из машинки листок, убирает со стола все бумаги.

— Проходите, — роняет он сухо и угрюмо.

Но этот холодный прием меня почему-то веселит, я смело иду вперед, протягиваю Казанкову руку, называю себя и сажусь без приглашения к столу на табуретку.

Казанков медленным движением снимает очки и просто впивается в меня глазами.

— Значит, это вы и есть новый парторг? — Вопрос звучит по-прокурорски как-то, но я улыбаюсь и киваю головой. Казанков, однако, неотрывно смотрит мне прямо в глаза и молчит.

— Вот решил зайти, — говорю я. — Как здоровье?

Кривая усмешка в ответ.

— Если не доконает райком, еще потяну.

— Сколько вам лет, Тимофей Иваныч?

— Годы тут ни при чем. Если не доконает райком, я сказал.

— Я подумал, что вы часто болеете…

— Мои морщины не от болезней, — жестко замечает он.

— Но в прошлом году вы были всего на одном партсобрании, в этом — на двух, вот я и подумал…

— Эти ваши партсобрания меня скорее в гроб вгонят, чем все районные прохвосты.

— Почему вы так думаете?

— Потому что ваша пустая болтовня для меня, старого партийца, хуже яда.

— Иногда мы говорим и депо, — отвечаю я со снисходительной улыбкой.

— Это только вам так кажется. Вам лично, — уточняет он.

Однако этот безапелляционный тон начинает меня раздражать.

— В партии вы, кажется, с тридцать девятого года?

Он вздергивает брови и смотрит на меня с нескрываемой злобой.

— Я в тринадцать лет возил из Казани революционные листовки и распространял их с риском для жизни в чувашских деревнях и селах. Вы можете это понять? — с тринадцати лет!

И, принимая, должно быть, мое молчание за неверие, свойственное — как, видно, он думает, — нынешнему поколению, Казанков выхватывает из стола объемистую панку и кладет передо мной.

— Тут все документально! — И с победным злорадством глядит на меня.

На папке красивым кали графическим почерком выведено: «Личное дело тов. Казанкова Тимофея Ивановича». А по углам этакие виньетки с военными мотивами: винтовка, сабля, флаги… Да, ничего не скажешь, уважает себя человек. Но что же мне делать? Читать? — это не на один день. Не читать? — вроде бы и нельзя теперь, ведь я сам вынудил Казанкова вытащить эту папку. Надо хоть полистать. И вот я осторожно открываю это «личное дело», Открываю — и мне уже не до смеха: «Родился я в канун великих революционных событий…» Так начинается «Моя биография» страниц в шестьдесят машинописного текста. «С первыми проблесками сознания я горячо воспринял величие ленинских революционных идей и всем сердцем отдался делу революционной пропаганды и агитации чувашского населения…» Тут же и фотография: на пожелтевшем толстом картоне с золотой тисненой надписью внизу «Фотография Ф. Л. Латифа» виднеется толстощекое надутое лицо мальчика лет пяти, восседающего на каком-то высоком стуле с резной спинкой… На следующих фотографиях, правда, черты Казанкова проглядывают более явственно. Однако в самом тексте я никак не мог отыскать чего-нибудь конкретного, хотя бы о родителях, о том, где учился, где жил юный Тимофей Иванович, — одни общие фразы о роли и значении революционной пропаганды, которые, как мне казалось, я уже где-то читал. Но как любит сниматься Казанков! Фотография почти на каждой странице: «Т. И. Казанков во время учебы в четырехклассном сельскохозяйственном училище», «Т. И. Казанков в 1930 году», «Т. И. Казанков во время учебы на рабфаке», «Т. И. Казанков — член ВКПб, 1939 год»… А вот появляется и настоящая военная форма: «командир взвода».

— На каком фронте вы воевали? — робко спрашиваю я.

И получаю ответ:

— Партия поручила мне воспитание молодых командирских кадров.

— И это, кажется, Красная Звезда? — пытаюсь я разглядеть орден на фотографии.

— Ее зря не давали.

«…Великий советский парод разгромил фашистскую коричневую гидру и начал восстановление разрушенного хозяйства, и я, назначенный руководителем районного союза работников лесного хозяйства, не щадил своих сил…» И приложена фотография: Казанков на фоне штабеля бревен. «Я до глубины души понимал, что лес — основа социалистического строительства…» Но вот Казанков — инструктор райкома партии, и фотографии важно восседающего за столом Тимофея Ивановича сопутствуют слова: «Партийная работа является основой основ воспитания трудящихся масс в пору строительства коммунизма, и с полным сознанием всей громадной серьезности этого великого дела…»

— Инструктором вы работали два года?

— Да.

— И директором Заготживсырья?

— Да, два года работал директором Заготживсырья.

— Потом — судебным исполнителем?

— Да, — вскрикивает Казанков пронзительным голосом. — Партия посылала меня на самые трудные участки, и я нигде не подводил.

В самом деле, к биографии есть «Приложение»: грамоты и благодарности, вплоть до выписки из приказа по республиканской конторе «Созпечати» за активное распространение лотерейных билетов.

Я молчу. Я чувствую, что и в самом деле подавлен всеми этими общими фразами об основах и выписках из приказов, а впереди еще «Переписка Т. И. Казанкова с общественными и советскими учреждениями и организациями, редакциями газет и журналов и с частными лицами». Но читать все эти бумаги у меня уже нет сил. Может быть, говорю я, мне лучше взять «личное дело» и вечером все это внимательно почитать?

— Ни в коем случае! — И Казанков отбирает у меня всю папку. Он крепко держит ее в сухих цепких пальцах и с откровенной ненавистью глядит на меня. — Я все понял — тебя подослал Владимиров, вы хотите покончить с<о мной, но у вас ничего не выйдет!

— Меня никто не подсылал. Я секретарь партийной организации, в которой вы числитесь.

Казанков морщится в откровенном презрении, но я спокойно говорю:

— И вот хотелось бы знать, о чем вы сейчас хлопочете. Может быть, я могу вам чем-то помочь?

— Помочь? — изумляется Казанков.

— Да, если вы считаете себя в чем-то обделенным. Или кто обидел вас? Во всем можно разобраться.

— Разобраться?..

Я вижу на изможденном желтом лице Казанкова трудную думу, мне становится даже как-то жалко его. Может быть, все дело в том, что он не очень здоров и ему стоит просто-напросто полечиться, съездить в какой-нибудь санаторий? Я знаю людей, у которых всякую желчь и злобу снимает один месяц жизни на хорошем курорте. У них как бы открываются глаза, появляется ясная и определенная цель, они знают уже, к чему стремиться, и как легко и приятно бывает работать с таким человеком! Он уже понимает тебя с полуслова, он мыслит трезво и широко, потому что расширяется его кругозор от общения с людьми, вкушающими блага жизни. И я опять спросил, о чем он сейчас хлопочет. И кивнул при этом на машинку.

— Я не хлопочу, я требую! — возвысил он голос.

— Что, если не секрет?

— Справедливости требую.

— В каком смысле?

— В смысле пенсии.

Вот оно что! Вот к чему сводится смысл этого «личного дела» со всей этой демагогией и пристегиванием своей персоны к «великим революционным событиям» и «основам». Но так прямо все не выскажешь, и я начинаю ему толковать, что он получает почетную именную пенсию, какую редкие люди получают в нашем районе. Но Казанков нетерпеливо перебивает меня.

— А почему Сергееву дают сто двадцать рублей? За что? За то, что он во время войны, когда весь народ сражался на фронтах, отсиживался в тайге? За это, я вас спрашиваю?!

— Ну, во-первых, не по своей воле он был в тайге, — говорю я, — а во-вторых, лес, как вы пишете, основа, он очень был нужен и тогда…

— Ах, вот как вы запели! — Казанков вскакивает и начинает бегать по комнате. — Я в тринадцать лет возил из Казани революционные листовки и распространял их в чувашских деревнях с риском для жизни, я всю свою жизнь проработал там, куда посылала меня партия, я не щадил своих сил и здоровья, а теперь вы меня втаптываете в грязь! Нет, не выйдет у вас, так и передайте своему Владимирову — не выйдет!

Я понимаю теперь окончательно, что спорить бесполезно, я говорю:

— Давайте поговорим об этом на следующем партийном собрании, я думаю…

— Знаю я ваши собрания! Это мое личное дело, и я найду управу на вашего Владимирова и на весь его райком! — И взгляд его, брошенный на машинку, полон нежности и гордости.

— Но вы состоите в партийной организации колхоза «Серп», и я как секретарь…

— Ты! Да я не таких сопляков сваливал! Ты еще не знаешь Казанкова! Я в тринадцать лет уже занимался революционной пропагандой! Я!..

Его пальцы летают перед моим лицом, он вот-вот вцепится мне в пиджак, и я пячусь к двери. Но успеваю все-таки сказать:

— На следующем собрании мы будем разбирать ваше персональное дело, прошу явиться! — и захлопываю дверь.

Когда я опять прохожу мимо дома Сергеева, его жена окликает меня из палисадника и сочувственно улыбается и качает головой. Вид, должно быть, у меня и в самом деле странный. Я спрашиваю, не вернулся ли Гордеи Порфирьевич. Нет, не вернулся. Тогда я спрашиваю, есть ли у Казанкова жена. Да, есть, но и она уехала со всеми в лес за желудями. В моих ушах еще раздается визг Казанкова: «Да я не таких сопляков сваливал!..» И я даже оглядываюсь назад — уж не гонится ли он за мной.

— А на Гордея сколько бумаг написал, сколько бумаг, господи!.. — вздыхает женщина. — А теперь вот на машинке с утра до вечера долбит и долбит, как дятел. А чего — никто не знает, — добавляет она, и я замечаю в глазах ее какой-то затаенный страх.

— Ничего, разберемся, — говорю я бодро и опять оглядываюсь. Зачем и сам не знаю. — Извините, я не спросил, как вас зовут.

— Дарья… — отвечает она. — Дарья Александровна. Да вы, может, зайдете?

— Спасибо, в другой раз. А не скажете ли вы, Дарья Александровна, как Гордей Порфирьевич отзывается о намерении колхозников перейти на трудодни?

Конечно, вопрос выскочил у меня как-то произвольно, не надо было мне у нее спрашивать об этом, не надо. Но вполне я понял это уже потом, когда шел по дороге. Нехорошо получилось. Дарья Александровна смутилась, опустила глаза.

— Об этом уж вам лучше с самим Гордеем поговорить, — сказала она. И я понял, я очень ясно понял, что и у самого Гордея Порфирьевича не будет на мой вопрос односложного ответа, нет, нет, не будет. Это меня сильно озадачило.

Вот тебе и Тюлеккасы, вот тебе покой и тишина!..

 

8

Куда приятнее иметь дело с работающей сельской интеллигенцией, например, с учителями. Большинство из них уже пожилые, прижились в Кабыре, обосновались навечно, и по внешнему виду их трудно и отличить от прочих жителей деревни. Это только вот сейчас они приодеты, потому что пришли по моей просьбе сразу после уроков. И три молодых девушки, только нынче приехавшие учительствовать в Кабыр, да наш колхозный инженер Вадим Сынчуков выделяются среди них как цветы на осеннем лугу.

Из разных партийных журналов я заранее выписал более сорока тем для лекций: выбирайте по вкусу. И еще сказал: а кто пожелает, кто не поленится, может взять и две темы. Ведь кто, как не мы, представители интеллигенции, должны в первую очередь позаботиться о культурном уровне своих односельчан? А насколько он высок, этот культурный уровень? Нет, для того чтобы это узнать, не обязательно идти в библиотеку и просматривать абонементные карточки, нет, не обязательно. Стоит полчаса постоять возле Дома культуры и послушать, о чем говорит молодежь, какие песни поет. А сколько грубости, пошлости в отношениях между молодыми людьми! И если бы это была преднамеренная какая-нибудь пошлость и грубость, нет! Она от невежества. Так неужели мы, интеллигенты, можем спокойно жить, хладнокровно выполнять свои служебные обязанности, когда вокруг нас бродят в потемках невежества десятки, сотни молодых кабырцев? Неужели мы забыли о высоком назначении интеллигента на селе? Неужели мы забыли о высоком долге коммуниста?

Вот так я сказал. Я так разволновался, пока говорил, что у меня дрожали руки, и я даже зачем-то постучал по графину, хотя никакого шума в кабинете и не было. Правда, я тут же налил в стакан воды, отпил, а потом сказал, что вот есть темы для лекций, выбирайте по вкусу, а кто пожелает, может взять и две темы.

Я видел, однако, что пожилые учителя как-то смутились и слушали темы лекций невнимательно, они как будто о чем-то глубоко задумались. Зато молодежь быстро отозвалась: наш агроном Григорий Ефремович и его жена Роза Александровна, зоотехник, сказали, что они руководят кружками в системе партийного просвещения и просят их отпустить: одному надо проверить, как отбирают семенной картофель, а Розе Александровне надо обязательно закончить обмерку ометов.

— Обязательно сегодня? — спросил я.

— Но ведь мы выполняем общественные поручения, — сказал Григорий Ефимович обидчиво, — Или вы считаете, что этого мало?

Признаться, я очень надеялся, что он поддержит меня в разговоре о долге интеллигенции, о культурном уровне нашей кабырской молодежи, но он как будто и не слышал, о чем я говорил. Мне стало очень досадно, я пожал плечами и сказал, что уж если им так нужно надзирать за отбором семенного картофеля, они могут идти.

— Нужно не мне, а колхозу, — зло сказал агроном.

— А как же я к завтрашнему дню закрою наряды, если сегодня не сделаю обмерку ометов? — с вызовом спросила Роза Александровна.

И они ушли.

Но выручил меня Вадим Сынчуков, на которого, признаться, я меньше всего рассчитывал. Он вдруг напустился на учителей. Все дело в том, сказал он, что молодежь в Кабыре не получает никаких научно-технических знаний, тогда как весь мир только этими знаниями и живет! Откройте любую газету, любой журнал. Кто на первом месте? Машина, трактор, автомобиль — самый великолепный итог человеческого ума. Но взять и с другой стороны. Десятки, сотни веков человек двигал прогресс своим физическим трудом, тяжелым и непроизводительным, а теперь он заставил трудиться машину, механизм, и вот результат — цивилизация за последние годы шагнула на столько вперед, насколько она не шагала за целый иной век! Так разве за одно это человек не может быть неблагодарным машине?! Но у нас в Кабыре, к сожалению, об этих вопросах века и слыхом не слыхать. А почему? А потому, что вы, учителя, не учите детей любить технику, и я это знаю по себе, ведь я заканчивал именно кабырскую школу. И вообще… Во всей школе у вас всего четыре мужчины, да и те преподают биологию, историю, рисование и физкультуру, а все технические пауки отданы женщинам. Даже учительница по труду учит мальчишек вышиванию. И вот результат — все ваши выпускники идут в библиотекари, в учителя, и даже ребята шарахаются от трактора как от пугала. И вот получается, что в колхозах нет трактористов, нет шоферов, нет механиков. Но это еще полбеды. Неправильной ориентацией в проблемах современности калечатся судьбы молодых людей. Десятиклассник выходит из стен нашей школы слепой, как кутенок, он вынужден сам ощупью находить верную дорогу, тратить годы жизни на поиски своего призвания, а это всегда сказывается и на его культурном уровне.

— Значит, во всем виноваты учителя? — перебил горячую речь Вадима директор школы Цветков.

Вадим усмехнулся, дернул плечами и сказал!

— Я пока этого не говорил.

По всем было понятно, что он именно учителей во всем и винит.

— Но ты-то сам выпускник нашей школы! — не сдавался директор, однако лицо его покрылось красными пятнами.

— Мне просто повезло, вот и все, — спокойно ответил Вадим.

Тут я вмешался.

— Что вы можете предложить по существу вопроса?

— По существу вопроса я могу предложить прочитать лекцию в школе о научно-техническом прогрессе на селе, по первую лекцию я бы хотел прочитать для учителей, если, конечно, они не возражают.

Плохо скрытое ехидство опять звучало в его словах.

— В самом деле, это очень интересно, — поспешил я сказать. — И не только учителя придут вас послушать, но и все служащие Кабыра. Лично я в этом вопросе тоже профан, — И я видел, как воспряли учителя мои, а учительница русского языка и литературы Ирина Степановна взглянула на меня с такой материнской любовью, что впору было прослезиться. Она же первая и вызвалась подготовить лекцию о Пушкине.

— Или о Лермонтове, — добавила она и обвела всех взглядом, точно ждала подсказки.

— Для начала можно о Пушкине, — решил директор.

Вот так общими усилиями мы и распределили с десяток тем, хотя кое-кто и ссылался на занятость, на то, что очень много времени уходит на проверку тетрадей.

— Да и свое хозяйство большое, — подшучивал распалившийся Вадим под одобрительные, восхищенные взгляды молодых учительниц. — Две свиньи, корова, сорок гусей!..

— И это надо, без этого нельзя в деревне, — вставал я на защиту.

Когда определили и сроки, когда я записал эти сроки, то в моем кабинете словно просветлело. Никто уже не спорил, не пререкался, у всех как будто упала гора с плеч, или точно мы все вышли из густого тумана и увидели знакомые дали и поняли, что идем правильно. Может быть, это только я так ощущал эту минуту, однако ведь и никто из них не спешил подняться и уйти, хотя их ждали все те же непроверенные тетради, свои дети, свое хозяйство. Какая-то светлая минута, честное слово. Я еще никогда не испытывал такого радостного настроения. Мне даже казалось, что вот стоит мне сегодня вечером прийти домой, взять лист бумаги, написать название лекции, которую я сам себе определил — «Любовь и дружба», как она тут же будет готова, и я могу читать ее завтра же в Доме культуры при полном зале. Да, «Любовь и дружба»! Конечно, можно взять у Красавцева уже готовую лекцию: «Лебединая песня сердца», «горящий факел своей любви…» Нет, увольте, я найду другие слова, пусть они будут попроще, но они будут живыми, понятными. Я скажу такие слова, которых не говорил еще никто.

 

9

Нет, я не могу откладывать работу над лекцией, и когда Генка за чаем пускается в рассуждения о том, почему он не хочет поступать в институт, — после института, дескать, обязательно надо быть руководителем, а он не желает, нет, он хочет быть свободным, хочет высказывать всем в глаза свои мнения, да, только свои мнения, и потому он до конца жизни останется простым рабочим, простым колхозником, вот так! — я не поддерживаю этой беседы. И вообще сегодня меня раздражает Генкина привычка все сводить к спору, всех обращать в свою веру. И я молчу. В конце концов каждый живет согласно своим убеждениям, и если в этом находит счастье, то очень хорошо. Пусть будет больше счастливых людей. Но при всей разнице характера и привычек, в людях все-таки больше одинакового. Разве это не выражается во взглядах на материальные ценности? Тут не надо много доказывать, масло лучше маргарина — это очевидно, хотя, конечно, один человек из сотни и может отдать предпочтение маргарину. Точно так же и в мире ценностей духовных. Кто скажет, что зло лучше добра? Никто этого не скажет, никто не хочет, чтобы в жизни торжествовало зло. Все дело в том, чтобы каждый человек в меру своих сил старался делать добро и не делать зла… Вот об этом я думаю, пока Генка толкует о свободе, которой обладает простой рабочий, а не имеет руководитель, и мне не терпится поскорей сесть за бумагу и записать свои мысли.

И вот наконец-то Генка умолкает, он наливает очередной стакан чаю, а я встаю и ухожу к себе, прямо с недопитым стаканом чая ухожу.

Итак, «Любовь и дружба». Одно такое название лекции привлечет молодежь, как уличный фонарь ночных бабочек! И я несколько раз подчеркиваю заглавие, а потом еще обвожу рамочкой. Потом я с минуту сосредоточенно думаю и пишу: «Дружба должна быть крепка, как сталь, чтобы ее не смогли разбить никакие житейские беды и трудности. Пусть она будет как скала: чем сильнее бьются об нее волны, чем сильнее терзают ее, тем чище, крепче становится она!» Так, что же получилось? Как сталь… как скала… Нет, вроде что-то не то. «Лебединая песня сердца..» Но я вовсе не хочу состязаться с Красавцевым. Нет, так не пойдет. Почему это — «должна быть»? Что это за поучения? И в самом деле, дурак любит учить. И я комкаю листок, я мну его в кулаке и бросаю на пол. И куда же делись те самые мысли, которые разрывали меня несколько минут назад? Я тупо смотрю на белый лист бумаги, потом опять пишу «Любовь и дружба» и подчеркиваю заглавие. Потом еще раз. И вот уже рамочка. «Дружба должна быть…» Нет, надо отказаться от этого назидательного тона. Чему я могу учить? Ничему я не могу научить. Красавцеву легче, у него большой жизненный опыт, он многое видел, много пережил, а ты?.. Я закрываю глаза и думаю… думаю о Наде. Нет, я ни о чем не думаю, я просто вспоминаю ее глаза, еле заметные ямочки на щеках, да, ямочки… Я вижу их так ясно, будто Надя вот тут, рядом, я даже слышу ее дыхание, я слышу: «Саша, я шесть лет ждала…» Но странно, будто Саша вовсе и не я, а какой-то другой парень, парень из чувашской деревни Хыркасы. Но я очень хорошо знаю его, этого Саньку из Хыркасов, знаю, как он жил, о чем думал, о чем мечтал, все, все знаю, знаю даже его краткую, но такую горячую любовь к доярке Лене. Но тогда Саньке шел уже двадцать первый год, когда он приехал в Хыркасы после службы в армии. Нет, когда он приехал и стал работать в колхозе зоотехником, — ведь он закончил техникум, первая девушка, с какой он познакомился, была Надя, да, Надя, она как раз тогда приехала на каникулы из Чебоксар, на зимние каникулы. Впрочем, я вру, они ведь и раньше были знакомы, ведь они жили в одной деревне, их дома стояли напротив, только перейти улицу, но какое дело тогда было Саньке до девчонки Надьки? Ему не было до нее никакого дела. Но тут приехала на каникулы вовсе не девчонка Надька, а студентка из Чебоксар, да студентка, дочь Ивана Николаевича, Надежда Ивановна! «Саня, тебе надо обязательно учиться. Почему бы тебе не поступить в сельскохозяйственный институт?» — «В Чебоксарах?» — «Конечно, вместе бы учились!..» Неужели это вылетело у нее случайно? Шесть лет… Не с того ли зимнего вечера отсчитываются эти шесть лет? Но Санька и не знал об этом. А если бы знал, то дал ли бы он уговорить себя председателю поступить на заочное отделение? «Мы тебя учили, мы на тебя надеялись, а ты хочешь все бросить?.. Колхоз и так еле держится на ногах, кто к нам приедет работать, если свои уезжают?..» В словах председателя было столько отчаяния, что Санька уже и не колебался в выборе. Но разве знал он тогда, что Надя уже ждет его в Чебоксарах? Нет, не знал, а письма… Письма были полушутливы и непонятны Саньке: «Видно, из-за какой-нибудь доярочки ты остался в деревне?..» А он отвечал на полном серьезе почти словами председателя, рассуждал о важности для колхоза племенного стада, проблемой которого он теперь занят. «Знаем, знаем мы эту работу!..» — «Нет, Надя, ты пойми меня правильно, я от тебя ничего не скрываю, я считаю тебя своим лучшим другом…» Но ведь тогда он уже скрывал от нее, как, впрочем, пытался скрывать и от себя самого. Эх, Санька, Санька! Ты скрывал от себя, но в деревне уже поговаривали кое о чем, да, поговаривали. Да и был ли для доярки Лены, первой красавицы и хохотушки, более достойный парень, чем ты, Санька? Но скоро и скрывать уже было нечего. И ты даже не заметил, как перестали приходить к тебе письма от твоего «лучшего друга», нет, не заметил. Тебе же было не до писем уже. А учеба? Ты вспоминал о ней только накануне сессий, когда надо было ехать в Чебоксары. Но зато ты не пропустил ни одного фильма, ни одних танцев в клубе, ведь Лена очень любила танцевать. У тебя кружилась голова от счастья, у тебя темнело в глазах от быстрых, горячих губ Лены. И уже вся деревня ждала развязки, да, ждала свадьбы вашей. И ты ждал, и не скрывай этого, не скрывай! Но вот как снег на голову, как гром среди ясного неба, явился в Хыркасы из далекого Свердловска Кулькка Спиридонов, твой однокашник, Санька, да твой однокашник и товарищ. И оказалось, что пока ты был в армии, у Кулькки Спиридонова с Леной была «любовь», да не такая, как у тебя, нет, не такая! «Видишь ли, Санька, как друг, я должен сказать тебе, что мы жили с Леной как муж и жена». Как друг, он сказал как друг, вот и все! «Но я не хочу вам мешать, если у вас любовь». Он не хочет вам мешать, Кулькка Спиридонов, твой друг, он не хочет мешать!.. Но почему Лена молчала? Как же так, Лена? «Что — как?» Но разве она не понимает? Почему она вынуждает произносить Саньку эти черные, страшные слова о Кулькке, о том, что у них было? «Но какое тебе дело, что у меня с кем-то было? Если ты любишь меня, а я люблю тебя, зачем нам вспоминать еще о ком-то? Ведь у тебя была эта… Надька! Но я не вспоминаю ее», Но ведь Надя — другое дело, мы просто были друзьями… «Кулькка тоже был моим другом!» И заливается Лена таким веселым, таким беззаботным смехом, точно ее щекочут. Как Санька пережил эту минуту, он не знает, не помнит. И как у него не разорвалось сердце, когда он случайно вечером увидел Лену с Кульккой, он тоже не знает. И что бы было, если бы зоотехник Санька, студент-заочник, не вынужден был уехать на зимнюю сессию? Правда, уезжая, он уже как бы прощался с Леной, прощался навсегда, но и не верил, потому что предчувствие прощания уже мутило его разум. Оно и обнаружилось — два «хвоста» привез он с сессии! А приехал он — смешно и горько сказать! — как раз в день свадьбы Лены. Да, Лена, недавняя его невеста, праздновала свадьбу, а женихом был Кулькка Спиридонов, да Кулькка, его друг, его школьный товарищ. Что делается на этом свете, что делается!.. И никто не пожалеет Саньку, нет, не пожалеет. Наоборот, все Хыркасы смеются над зоотехником Санькой, все смеются: какую девушку упустил! Но что они знают, эти Хыркасы, что они понимают в Сань-киной любви… Нет, не нужна Саньке такая любовь, не нужна! Да он и не любил вовсе Лену. Ну, нельзя сказать, что совсем не любил… Они с Леной очень разные люди, да, слишком разные, они никогда не думали одинаково, ни об одной картине у них не было одинакового мнения, ни об одной, а сколько они пересмотрели этих картин!

Ничем бы хорошим это все равно не кончилось. Любовь у парня с девушкой тогда крепкая, когда они думают одинаково, когда мечты у них одинаковые, да и характеры одинаковые тоже. А тут: «Какое тебе дело, что у меня с кем-то было?..» Нет, Надя бы так не сказала, она никогда не скажет: «Какое тебе дело…» Она, конечно, знала всю Санькину историю, но ведь ни разу ни словом, ни намеком не вспомнила, не укорила. Правда, Санька тогда считал, что в сердце у него один пепел, что он уже никогда и никого не полюбит. Он тогда упивался стихотворениями Есенина:

Кто любил, уж тот любить не сможет, Кто сгорел, того не подожжешь…

И казалось, что это как раз про него написано.

Но время шло, стихи Есенина вспоминались все реже, а Лена — все спокойнее, без горя и досады, уже иные заботы волновали Саньку, нет, не Саньку, а уже Александра Васильевича, ведь после успешного окончания пятого курса он уже работал в райкоме инструктором, и когда Красавцев рассуждал о лебединой песне любви, он только скептически улыбался.

А Надя между тем окончила институт и приехала работать в Хыркасы, да, в свои родные Хыркасы, в школу. И не встретиться они, конечно, не могли, и вот встретились, как старые друзья встретились, да, как старые друзья. И всякие шутки, разумеется, как это водится при встрече: не женился ли, не вышла ли замуж за городского инженера, как они постарели, чего уж теперь…

— Старуха, мне ведь уже двадцать три!..

— Ой, ой, как много! Скоро на пенсию!..

И на его пытливые (отчего бы вдруг?) вопросы, не ждет ли ее кто-нибудь в Чебоксарах, не сохнет ли в ожидании, так же шутливо ответила:

— Нет, он, судя по всему, не сохнет, да я вот сохну…

— А что так?

— Да не любит он меня…

— А кто он? — И сам почувствовал, как вдруг тревожный холодок повеял на сердце.

— Так, — ответила Надя сухо. — Человек, так себе человек, ничего… — И, засмеявшись, добавила, взглянув ему прямо в глаза: — Из года в год умнеет.

И больше ни слова! На все его вопросы, учится ли этот человек, работает ли уже, только пожимала плечами да посмеивалась.

И кажется, какое бы ему, Александру Васильевичу, дело до Нади и до того «человека», но погрустнел, по-угрюмел, уже старался обходить Хыркасы, уже к матери наведывался поспешно; по пути, не оставался даже ночевать, оправдываясь недосугом, делами. А на самом деле? На самом деле просто боялся почему-то встретиться с Надей, встретиться со своим «старым другом». Зачем без толку мешать любящему человеку? Не надо мешать любящему человеку, Александр Васильевич, вы уже не мальчик, да, не мальчик, не Санька… Так он говорил себе всякий раз, когда шел по дороге из родных Хыркасов и постоянно оглядывался. Зачем оглядывался? Неужели ждал, что кто-то идет за тобой?.. Признайся, ты ждал, ты даже искал случайной встречи и боялся ее. И дождался? Да, дождался, но это не твоя заслуга, нет, не твоя, ты оказался для этого очень робким, вот и все, очень робким, товарищ инструктор. И если бы не решительность Нади! Только сильная, чистая любовь способна на такую решительность, да, только сильная и чистая любовь!.. Иначе зачем бы ей знать, когда у тебя сессия в институте, когда у тебя экзамены?!

— Здравствуй, студент!.. — А сама смущается, глаза блестят. — Дай, думаю, навещу студента…

Вот так, товарищ инструктор, вот так! Ты, конечно, обалдело глядел на нее, ты, конечно, засуетился, предлагая Наде сесть, ты даже порывался бежать за конфетами в магазин. Да, ты ничего лучше и не мог придумать, как конфеты, какие-нибудь ириски «Золотой ключик».

— Ну, если ты сдал экзамен, да еще на пятерку, можно и отдохнуть, правда?

— Можно, — сказал ты. — Конечно, можно… — А у самого уже вертелась мысль спросить про того человека, про того, который умнеет год от году, — ведь Надя приехала в Чебоксары ради него, а к тебе зашла просто так, да, просто так, навестить…

— А давай поедем за Волгу, такой чудесный день!

— Поедем давай…

— Я ведь приехала сюда в отпуск, отдыхаю в Кувшинке, — сказала она, когда вы уже ехали на речном трамвайчике через Волгу. — Скоро и домой…

Потом вы бродили до самого вечера по синим ольшанникам, продирались через густой орешник, собирали на лица паутину в знойных ельниках, топтали мяту на лесных полянах, и ты поражался, откуда Надя знает каждую травинку, каждый цветок, ведь ты даже забыл, что она биолог. Ну, ты забыл не только это, ты забыл наконец-то и про «того человека»! Да и как не забыть!

— Угадай, что за цветок?

— Который?

— Вот этот, синенький… — А глаза смотрят на тебя так, что у тебя заходится сердце, да, заходится сердце, Александр Васильевич, и ты обнимаешь ее за плечи, ты чувствуешь на своей шее сладкое кольцо ее легких рук, ты слышишь:

— Саша, я шесть лет ждала…

И кажется ему, что и он ждал этой минуты шесть лет. Да, он ошибался, он чуть было не погубил себя, но только Надина терпеливая любовь спасла его, и вот они счастливы, счастливы по-настоящему и навечно…

Я перестаю писать. Я откидываюсь на спинку стула и сижу так. Я чувствую, что глаза у меня мокрые, но я счастлив, все во мне ликует, а сердце бухает, как колокол!..

Кто любил, уж тот любить не сможет…

Нет, не прав ты, поэт Есенин, не прав. Ты написал свое стихотворение в минуту отчаяния, а она бывает в жизни каждого человека, она была и у меня, но вот она прошла, я люблю, и вот я счастлив, и нет никого на свете счастливее меня.

Мало-помалу я успокаиваюсь и думаю так: в лекции Саньку можно обозначить буквой «С», Надю — «Н», а Лену — «Л». Разве эта история не доказывает?.. Что же она доказывает? Странно, мне только что казалось, что она что-то доказывает, что-то такое важное, а только приготовился записать, все пропало. Странно. Но я не отступаюсь, я напрягаю память, сосредотачиваю внимание, и вот я пишу: «Пусть любовь никогда не будет слепой, пусть она всегда будет зрячей, пусть девушки не гонятся за легким успехом, за минутным наслаждением, за мнимым счастьем…» Стоп, говорю я себе. Что это за нравоучения? Кто я такой, чтобы изрекать с трибуны эти «пусть»?..

Четвертый, однако, час. Я чувствую, как устал, веки мои уже слипаются, история Саньки мне не кажется уже такой прекрасной и поучительной… Не взять ли в самом деле лекцию у Красавцева? Нет, не читать ее, по взять за основу, думаю я уже в постели. Да, за основу… Ну, примеры, конечно, свои привести, можно даже поискать и в Кабыре, порасспрашивать, а взять только общую часть… общую часть… «Горящий факел своей любви…» Разве это так уж и плохо? Нет, это совсем не плохо, слова сильные, яркие… «Горящий факел…» И я засыпаю, воображая почему-то Надю, идущую с горящим факелом в руке.

 

10

Первый иней на траве, первый ледок на дорогах… И когда я иду в контору, у меня одна мысль: как хорошо, что закончили в колхозе уборку картофеля и свеклы! И рябины в это утро по-особенному красны — яростно, торжественно, я гляжу на них и тоже думаю про картошку, про свеклу. Я рад, хотя отлично понимаю, что моей заслуги в том, что колхоз выполнил план, что до холодов убрана картошка и свекла, очень мало. Ну что же, я рад за колхозников «Серпа», рад за Бардасова. В конце концов теперь я с «Серпом» одно целое и готов разделить не только радость — ведь будет и другая осень, придет время другому урожаю, а работа на него начинается уже сейчас. Вчера, например, было у нас правление, и между Бардасовым и старшим бухгалтером Михаилом Петровичем вышло несогласие. Решался вопрос об экономисте: Бардасов предложил принять на работу Нину Карликову, которая закончила институт и служит теперь в райфо, и хотя ее не хотят отпускать, но «мы нажмем через райком». С тем, что экономист колхозу нужен, Михаил Петрович согласен: дел очень много, тем более сейчас, когда бригады и фермы надо переводить на хозрасчет, по… но сколько вы собираетесь ей платить?

— Ну, не меньше, чем она получает сейчас в райфо, — с заминкой отвечает Бардасов. — Я думаю…

— Это как понимать? — вскидывается Михаил Петрович. — Это больше, чем получает старший бухгалтер колхоза?

— Я думаю, это будет наравне со старшим бухгалтером, — тихо и вроде как бы робко замечает Бардасов.

Пауза. Напряженная пауза. Все смотрят на Михаила Петровича и ждут, что он скажет. И он говорит с непреклонной строгостью:

— Я возражаю! Я категорически возражаю! Мы еще не знаем, что за работник эта Карликова и насколько она будет полезна колхозу, а уже кладем ей зарплату, которую у нас получает один только председатель. Я считаю это разбазариванием колхозных средств, и я категорически возражаю!

— По в райфо считают…

— До райфо нам нет никакого дела, у нас другая специфика!

Я вижу, что единодушие членов правления сильно поколебалось. В самом деле, никто из них не получает такой зарплаты, которую председатель собирается дать какому-то экономисту, какой-то девчонке, только что закончившей институт. Кроме того, работали и без экономиста, и не плохо работали, план выполнили. И еще я читаю на лицах бригадиров, на лицах заведующих фермами: выходит, что нас, председатель, ты ни во что не ставишь, тогда как девчонку, какую-то девчонку!..

— Поймите, товарищи, экономист очень нужен колхозу, — убеждает дальше Бардасов. Он не спешит выносить вопрос на голосование, он понимает, что не пришла его минута, что все еще зыбко, и вот убеждает, он говорит о том, что и в колхозе «Победа» взялн экономиста, что и время сейчас такое, что нужно и вперед все рассчитать, и финансовый план толковый составить, а кто у нас его составит так, чтобы по три раза не возвращали его из района? И такой специалист оправдает свою зарплату, он, председатель, в этом уверен.

Но стоит на своем и Михаил Петрович. Ради того, чтобы сохранить колхозу две тысячи рублей в год, он готов работать не восемь, а десять, двенадцать часов в сутки. Он готов десять раз переделать и профинплан, чтобы сохранить колхозу «Серп» эти две тысячи рублей! И это предложение бухгалтера нравится правленцам гораздо больше. Тогда Бардасов говорит:

— Ну, хорошо, товарищи, я с вами согласен. Но вот хотелось бы послушать мнение Александра Васильевича. Человек он хоть и молодой, но бывалый, работал в райкоме, знает колхозы, сам специалист, прекрасно понимает потребности времени… — И выдает мне такую характеристику, таким мудрецом меня рекомендует, что у меня краснеют уши. И это производит сильное действие на правленцев — я замечаю на себе красноречивые взгляды, я понимаю, что теперь выбор зависит от меня. И мне ничего не остается делать, как говорить, и я говорю в пользу экономиста, говорю о необходимости экономиста нашему идущему в рост колхозу.

— Все зависит от эффективного использования наших капиталов, — говорю я. — Современная экономическая политика может быть тогда успешной, когда экономика хозяйства гибка, когда колхоз может пойти даже на определенный финансовый риск во взаимоотношениях с банками и другими финансовыми организациями и тут без знающего, грамотного специалиста очень сложно…

И я вижу, что все мои не очень-то, может быть, и верные, но «умные» формулировки производят действие: Бардасов едва сдерживает довольную улыбку, лицо Михаила Петровича принимает сосредоточенное выражение глубоко и внезапно озадаченного чем-то трудным человека, а бригадиры согласно кивают: так, так… И Бардасов не может не упустить этой минуты, он говорит тоном человека, которому в конце концов безразлично, как решит правление:

— Ну что же, проголосуем, товарищи? Поступило два предложения.

Проголосовали не единогласно, нет, не единогласно, однако Нину Карликову на работу в колхоз приняли с окладом в сто шестьдесят рублей.

— Кстати, она ждет, позовите-ка ее.

И когда довольно смело входит высокая, с красивой, короткой прической девушка, краснощекая, с черными высокими бровями, Бардасов говорит:

— Вот Нина Федоровна, прошу любить и жаловать. Да ведь вы все ее хорошо знаете, она кабырская, родной человек колхозу.

И только один Михаил Петрович упорно отводит глаза в сторону.

— Мы все решили, Нина Федоровна, оклад у вас остается прежний, так что вы сегодня же и пишите заявление…

Так вот, если говорить о моей пользе, о пользе секретаря парткома. Дело с экономистом могло бы принять затяжной, склочный характер, колхоз бы сэкономил по милости прижимистого Михаила Петровича копейки, а потерял бы — я в этом уверен — куда большие капиталы: чтобы зажечь лампу, не стоит экономить спичку. Но бухгалтеры старой закалки не всегда это хоршо понимают. Конечно, не для себя они хлопочут о каждой копейке, не для своего кармана, это понятно, однако сейчас такое время, что должен работать каждый рубль. И он работает только тогда, когда не просто лежит в кассе, по когда на него строят, покупают, не боятся деньги перебрасывать из статьи в статью. Я, например, знаю один колхоз, где на средства, идущие только по статье «капитальный ремонт», сделано несколько капитальных строений, и сделано так, что ни одна ревизия не придерется. Но для этого руководители должны рисковать. Вообще финансовая политика хозяйств — дело для меня темное, но я точно знаю одно: делаться она должна честными, чистыми руками и делаться смело. Иначе нашим колхозам никогда не вылезти из нужды и нехваток, не вылезти из-под дырявых крыш на фермах, из грязи на дорогах. И вот этим намерениям Бардасова я должен способствовать, пусть и к неудовольствию Михаила Петровича.

На правлении еще один денежный вопрос разбирался — повысить зарплату электрику Воронцову, потому что «руки у него золотые, а голова серебряная», как сказал Бардасов и добавил:

— Раньше мы электромоторы в Чебоксары ремонтировать возили, а теперь с ними и заботы не знаем, на фермах всегда электричество, а значит, и вода, и коровы напоены. Итак, кто «за»?

«За» оказались все. и я, к слову сказать, порадовался за Графа, а когда вечером поздравил его с «повышением», он не смог скрыть довольной, какой-то даже по-ребячески простодушной улыбки.

— Но это повышение не отнимает ли у тебя немножко свободы, которой ты так дорожишь?

— Нет, — сказал он, и улыбки на его лице как не бывало — передо мной был прежний Граф, упрямый и резкий. — Свободу отнимают только поощрения за мнимые достоинства, а моя работа вся на виду у людей. Надеюсь, на правлении не было спору о моей прибавке этих несчастных двадцати рублей?

Я сказал, что нет, спору не было, и он, хмыкнув довольно, продолжал чтение очередной книги. Сегодня он не ввязывался в спор, не начинал никаких разговоров, и я подумал, что с ним что-то случилось.

— Сегодня на правлении приняли на работу в совхоз одну девушку, — сказал я. — Экономистом…

Он и бровью не повел.

— После института… Ну, из наших, из кабырских, ты се, наверно, знаешь?

Оп молчал.

— Очень красивая и, судя по всему, умница…

Я видел, что Генка уже не читает.

— Ты не знаешь, сестра она будет этому… ну, такой маленький, как его?..

— Нет, не сестра.

— Я тоже так подумал. Очень уж мало сходства, она такая высокая, красивая…

Тут Граф не выдержал — улыбка так и выперла, как он ни сдерживался, и рывком отвернулся к стенке.

— Просто однофамилица, — сказал он через минуту. — В Кабыре каждый четвертый Карликов.

Мне стало ясно, отчего так молчалив мой Граф. Ну что ж, какие бы слова ни говорил человек в пылу спора, каким бы он ни был оригинальным, но реальность, реальная жизнь всегда ведет его по кругам своим. Видно, Генка случайно встретился с Ниной и, как водится в таких случаях, разговорились, исподволь выведали друг от друга некие «тайны», обрадовались, что вот теперь они опять вместе в Кабыре, есть с кем перемолвиться словом, «а то ведь так, знаешь, скучно…» И вот Генке уже нет вовсе дела до того, что Нине не семнадцать, что ее уже не воспитаешь в своих взглядах — они у нее есть свои, однако в Генкиных мыслях полная гармония, да, полная гармония и покой. И даже сегодня утром, когда отправлялся на работу, все мурлыкал нехитрый мотивчик… Нет, я вовсе не хочу сказать, что сыграл какую-то важную роль и в делах колхоза, выступив за прием на работу Нины Карликовой, ни в ее судьбе, ни тем более в судьбе Генки. Нет, я просто хочу сказать, что волей-неволей я уже участник жизни Кабыра, колхоза «Серп», вот и все. И только от моих качеств и способностей и моих принципов и знаний зависит, что я вношу в эту жизнь: очевидную пользу или добавляю напрасной суеты, добавляю в добрые дела добра или помогаю вольному и невольному злу. А это ведь так просто — способствовать злу. Например, можно не вмешиваться в спорные дела, не добиваться справедливости в решении запутанных, сложных вопросов, Или элементарно важничать, тешась чувством власти, своим положением — как же, парторг, одно из первых «лиц» в Кабыре! Не скажу, что я совершенно не ощущаю этого своего нового положения, ведь я еще никогда и нигде не был «одним из первых лиц». В своих родных Хыркасах я, хотя уже и зоотехник, был все-таки зачастую просто Санька, в райкоме — инструктор, то есть одна из спиц в колесе. А тут вот, в Кабыре, я — «лицо», Александр Васильевич, не иначе. Ко всему прочему в любом месте всегда находятся люди, кому приятно общение с «первыми лицами», а еще говорят — «головка». Таким человеком судьба меня уже наградила. Это директор школы Цветков. Он живет неподалеку от Графа, так что иногда мы вместе идем на работу, он — в школу, а я — в правление. Мне даже кажется, что Цветков иной раз нарочно поджидает меня, и когда я подхожу к его дому, он выходит из калитки уже с готовой сладенькой улыбкой привета на лице, долго жмет мне руку и как-то нехорошо, льстиво заглядывает в глаза. Он никогда еще не поинтересовался делами колхоза, а на мои вопросы о школе отвечает, что все там прекрасно, все хорошо, по успеваемости школа идет на первом месте в районе, а я гляжу на его чистое, пышущее здоровьем лицо, на белоснежный воротничок рубашки, и у меня такое впечатление, что в школе далеко не все так прекрасно, а сам он все утро чистился, брился и долго делал физзарядку, а о школе и не думал. И мне неприятно почему-то идти вместе с ним, и особенно неприятно, когда но другой стороне улицы опешит в школу Ирина Степановна с не в меру раздувшимся стареньким портфелем, Она как-то смущенно отворачивается, надеясь, должно быть, остаться незамеченной, потому что ей неловко и за свой портфель, и за стоптанные старенькие туфли. И когда я окликаю ее через улицу, она краснеет и кланяется и спешит дальше, словно боится, что я перейду к ней.

И вообще у меня с каждым днем знакомых прибавляется на этой улице, где я живу теперь.

— Тавдабусь, Сандро Васильевич, — говорят мне женщины и старухи от калиток, с крылечек, из дворов, и мне это приятно, потому что ведь они могли бы и не здороваться со мной, могли бы сделать вид, что не видели, не заметили, тем более что я-то их не знаю. Но в этом «тавдабусь» нет ни нарочитого, показного почтения к «лицу», ни желания быть замеченными «лицом», нет, есть просто утренний привет односельчанину, соседу по улице. Вот это-то мне и приятно. Эти люди надеются, что я не зря ем хлеб, не зря получаю деньги в кассе колхоза «Серп», да, они на это надеются.

Но сегодня весь Кабыр на своих огородах — убирают свою картошку. Сквозь сильно поредевшую листву яблонь и вишен за домами я замечаю на усадьбах людей с лопатами, мешки, наполовину заполненные картошкой, а кое-где горит и костерок — сизый пахучий дымок стелется низко над пожухлой ботвой… Где-то я читал, что вот на личных усадьбах, на таких, как у нас в Кабыре, а они по всей стране одинаковы, по всем колхозам и совхозам, выращивается чуть ли не больше половины всего картофеля, производимого у нас в государстве. Меня тогда изумила эта цифра. Трудно сравнивать обширные колхозные и совхозные плантации картофеля с этими вот маленькими участочками, по трудно не верить и статистике, и вот с тех пор я невольно все ищу какого-то объяснения этому факту, но, честно признаться, не нахожу его. Сколько мы бьемся в колхозах и совхозах с этой картошкой, сколько техники на этих плантациях работает — посадить, окучить два раза за лето, два-три раза обработать ядохимикатами, а потом собирать урожай, и тут нехватка людей, нехватка автомашин, и все это с хлопотами, с приказами, с руганью, с криком, с потерями, с громадными потерями того же картофеля!.. А тут все тихо, все как-то спокойно, точно и нет его, этого картофеля, но вот пожалуйста — больше половины!.. Что же это за труд такой, невидимый миру? Труд, о котором не говорят, не пишут? И что это за картофель, с которым нет никаких хлопот, никакого беспокойства? Какой-то невероятный картофель, честное слово, мифический какой-то, а между тем — больше половины! У меня тогда даже серьезный спор вышел с Красавцевым по этому поводу. Он сказал, что я слишком благодушно настроен по отношению к собственничеству. Сказать откровенно, мне не правится и само это слово — собственничество, особенно в таком варианте: «отсталая психология крестьянского собственничества». Я не вижу ничего плохого в том, что личная усадьба колхозника ухожена, что на каких-то тридцати сотках у него и сад, и огород, и картошки он выращивает мешков тридцать — сорок, и сена пудов двадцать накашивает. Чего тут плохого или отсталого? Неужели было бы лучше, как того желает Красавцев, если бы вокруг крестьянского дома росли лопухи да крапива? Конечно, он тогда почаще ходил бы на наши лекции о любви и дружбе, но я не согласен, что при такой жизни крестьянин был бы духовно богаче, как уверяет Красавцев. Ведь человек теперь не прикован к земле, к одному месту, и если он живет в деревне, значит, ему нравится тут жить, нравится окапывать и ухаживать за яблонями, нравится возиться с пчелами, с огородом, правится рябина под окошком, которую он посадил вовсе не для обогащения, а для «красы» и для клестов. Разве в этом нет признаков так называемого духовного богатства человека? Все дело в том, что человек обретает это духовное богатство через свой труд, да, через свой труд, через активное общение с землей! «И после этого он едет на базар и ломит такие цены, что страшно подступиться», — ехидно сказал Красавцев. Возможно, один из десяти и едет на базар, а то, что часто на базаре высокие цены, виноваты мы, потому что не умеем наладить государственную торговлю, не умеем хранить в целости то, что выращиваем на колхозных, на государственных полях, и высокая цена на базаре только отражает состояние государственной торговли, вот и все! Конечно, я, может быть, слишком горячился, но меня выводит из себя, когда на человека напяливают эту геометрию: огород — базар, базар — огород. Взять тот же Кабыр. Многие ли ездят на базар? — ведь до Чебоксар больше ста километров, а в районе и базара никакого по сути дела нет, так, смех какой-то: вытащит бабка ведро огурцов, простоит с ними до обеда да с тем и уйдет. Но не будь даже этого видимого стимула, не реального, а именно видимого, крестьянский бы труд очень много потерял. Вот и раньше ярмарки были. И каждый ехал на них как на праздник. Иному бедолаге и везти-то нечего, да все равно тащится с парой лаптей, с мешком кудели, и вот он стоит в ряду наравне с другими, стоит и чувствует себя равноправным участником праздника, хвалит свой товар, произведение рук своих. И вот эта же картошка теперь. Не в дым же она превращается, не врагу идет на пропитание, по самим же себе, нашим же людям. И только бы радоваться, что «производится ее больше половины», да и как производится, а не иронизировать по этому поводу — «собственнические настроения», «с такими взглядами мы никогда к коммунизму не придем». Придем! Но придем, если научимся работать, научимся думать, научимся уважать труд людей, считаться с людьми! А Красавцев в ответ с этаким снисхождением, как безнадежно больному: «Эх, молодость, молодость!..» Ну, бог с ним, с Красавцевым, пускай на здоровье читает свою лекцию о любви и дружбе, я никогда не возьму ее даже для примера. «Горящий факел любви»! Ничего себе пример! Уж как-нибудь обойдусь…

Но вот и контора. «Правление колхоза «Серп» — золотые буквы на черном фоне. Не хуже, чем у какой-нибудь республиканской конторы. Да и гудит правление не хуже — я в коридоре уже слышу треск арифмометров, дробь пишущей машинки, телефонные звонки. Идет жизнь! А за дверью главбуха она просто кипит. Я слышу это по голосу Михаила Петровича, должно быть, он опять в конфликте с какой-то районной организацией.

— Тридцать процентов скидки?! Да у вас там есть ли штука, которую добрые люди называют совестью? — срывается на пронзительный фальцет Михаил Петрович. — Какая грязь? Мы рыли в сухую погоду, и картошка как вымытая! Вы что там, в самом деле? Когда перестанете обманывать колхозы?.. Что? Много битой? Копалкой? Да как вам не стыдно? Мы же лопаточками копали, лопаточками, понятно вам!.. Когда? Что?.. Ни в коем случае, я сегодня же сам приеду сдавать анализы, сам. Ясно?! — И слышно мне, как он бросает телефонную трубку. Вот и Михаил Петрович. Правда, за колхозную копейку он себя не пожалеет, по двадцать часов будет работать, десять раз промфинплан будет составлять, со всеми районными организациями перегрызется. «Будешь искать такого главбуха, не скоро найдешь», — сказал про него Бардасов. Иной, конечно, добивается своего дипломатичностью, лестью, лаской, а этот вот на совесть давит, закона громко требует. И я знаю, что Михаил Петрович сегодня поедет сам сдавать картофель, будет и там ругаться, давить на совесть, но добьется своего. Да и как не добиться, ведь картофель у «Серпа» и в самом деле чистый, отборный, ведь лопаточками деревянными, как в старину, копан.

Но картофельная лихорадка на этом не кончается. Оказалось, что хоть район наш и выполнил план, но республика — нет, и вот из Чебоксар нажимают на райком, а райком, ясное дело, спускает к нам свои директивы. Ну, а Бардасов без особого энтузиазма жмет на бригадиров, потому что ведь картошка лежит уже в траншеях, и теперь траншеи надо вскрывать, грузить на машины, — дополнительные работы, лишние затраты для колхоза. Но и бригадиры показывают «зубы»: почему нельзя было вывезти прямо с поля? почему двойную работу заставляют делать? И как бы тут ни объясняйся, какие доводы ни приводи, о какой пользе ни толкуй, а ведь их правота очевидна: лишние работы, потери денег и самого картофеля — сколько его побьется при таких перевалках, сколько погниет…

 

11

Я еще у матери в Хыркасах ни разу не побывал с тех пор, как живу в Кабыре. Конечно, если бы что-то случилось, мне бы сообщили, и я утешаюсь тем, что у мамы все в порядке. Другое дело — Надя… Наверное, она сильно огорчилась, ее вряд ли утешило мое письмо. Нет, надо обязательно в ближайшее воскресенье сходить в Хыркасы, обязательно!..

Так я говорю себе, а в мыслях вовсе другое. Что? — конкретно и сказать нельзя, потому что за один только день в такую прорву колхозных дел и забот приходится встревать, что и не перечислишь. И ведь не просто так — встрял, и все, забыл, нет. Они сидят в тебе, ты вспоминаешь их, и все кажется, что не те слова сказал, не так сделал, а так бы надо было. Вот никак не могу «переварить» и дело Казанкова, как я про себя называю партийное собрание в тюлеккасинской бригаде. За себя-то, что бы он там ни наговорил в злобе — сопляк, преданный пес секретаря райкома и так далее, я не особенно и обиделся, — из-за собачьего лая, как говорится, соловьи петь не перестают. Но в своих кляузных формулировочках он так наловчился, что всякий здравый смысл тут бессилен. Оказывается, что Казанков и другие достойные люди его поколения (Гордей Порфирьевич не в счет, Гордея Порфирьевича он обозвал врагом народа) построили для нас социализм, распахнули нам двери в коммунизм, а мы, нынешняя молодежь, ломимся в эти двери как орда варваров, мы топчем в грязи их, именитых старых людей, не жалевших для нас своих жизней, своей крови! Так и оказал: «Мы не жалели для вас своих жизней, своей крови!..» Да, все это записано в протоколе, вот, пожалуйста, я не ослышался, мне не приснилось. «А тех, кто не сдается, вы сообща травите, предаете позору, выискиваете малейший повод, чтобы избавиться от пас, чтобы уже спокойно творить свои темные делишки…» Какие темные делишки мы творим? Мое поколение построило Братскую и Красноярскую ГЭС, покоряет Север и Сибирь, добывает в гиблых местах нефть, строит газопроводы в непроходимых лесах, железные дороги, создает космические корабли… Разве это «делишки», да еще и «темные»?.. Но допустим, что все это делает лучшая часть молодежи. Но ведь и все остальные не зря свой хлеб едят, они работают в таких вот колхозах и совхозах трактористами, шоферами, агрономами, да мало ли кем и где не работают люди двадцати, тридцати лет. Конечно, у нынешней молодежи не все в идеальном порядке, мы не испытали тяжести прошедшей войны, не испытали голода, детство наше было беззаботно и ясно, теплое и сытое. Но что из этого? Разве мы боимся работы, боимся трудностей? Да, молодежь нынче пошла умная, потому что все силы ее употребляются не на борьбу с голодом и холодом, а на учебу, потому что ведь, чтобы строить тот самый коммунизм, куда «распахнул» двери Казанков, надо слишком много знать, одной лопатой эту стройку не осилишь, нет, не осилишь…

Не знаю, насколько складно все это у меня сказалось на собрании, однако следом и у других развязались языки. Вспомнили ему и корову, и дом из липы, и напрасные поклепы на сельсовет, на райком, а та самая бойкая востроглазая и круглая, как репка, Фекла, которая налетела в поле на Бардасова, теперь с неменьшим пылом налетела и на Казанкова. Оказалось, что она заведует здешней фермой, на ферме работает жена Казанкова, и вот Фекла корит его, что на жену его стыдно смотреть, в одних рясках ходит, а ты, мол, все деньги у нее отымаешь! И вот вроде бы говорила-то она все вещи бытовые, домашние, но так яростно, что все высокие слова перед ее выступлением как-то поблекли. В самом деле, если от Казанкова «отказались» даже сыновья, то что тут и говорить!

Но вот чего я никак не мог дождаться: при всех обличениях ни один не сказал, не внес предложения исключить Казанкова из партии. Хотя я перед собранием и толковал об этом с бригадиром, но Яковлев как-то неопределенно поддакивал, а теперь и вовсе молчал, тупо склонив лысую голову. И как было не вспомнить мне Владимирова! Привычку сельских чувашей не выносить сор из избы, не ронять своих земляков в глазах посторонних, пусть даже этот земляк достоин самой суровой кары.

Владимиров называет в шутку «хамыръялизмом», от слова хамыръялизм, то есть односельчане, земляки. Видно, это землячество и тут давало себя знать. Потеряв надежду дождаться решительного слова от бригадира, я стал весьма недвусмысленно поглядывать на Гордея Порфирьевича, и тот, конечно, понял меня, что я жду, но молчал. Выручила меня все та же Фекла. Когда я, потеряв всякое терпение, спросил, что же мы будем делать, какое примем решение, она бойко оттараторила:

— Да какое решение, выгнать, вот и все решение!

Других предложений не оказалось.

И вот я смотрю, как поднимаются руки в голосовании. Большинство — смело, без колебаний, по некоторые… еле-еле, будто через силу, опустив головы, точно боялись, что увидит Казанков. А тот и в самом деле держался молодцом, а уходя сказал:

— Все это мартышкин труд!

И всем нам было ясно, что не обойдется без очередной серии писем во все партийные инстанции, начнутся новые разбирательства, телефонные звонки, разные выяснения фактов. А факты? Ведь в тех инстанциях, куда напишет Казанков и где его еще могут не знать (хотя вряд ли осталось такое место), люди будут иметь дело только с отражением происшедшего, да и то с таким, какое будет в апелляции Казанкова. И первая мысль, которая возникает у тех людей, будет: обидели заслуженного человека, обидели. В самом деле, исключили человека из партии за непосещение партийных собраний, но человек-то ведь старый, больной, ему трудно ходить из своей деревни на центральную усадьбу, где проводятся партийные собрания. А новый секретарь молодой, скажут те люди, погорячился, поспешил, надо поправить,. Разве бы я сам не подумал бы прежде всего именно так? А Казанков, конечно, не новичок, он поднаторел в составлении таких бумаг, он отлично знает, что, если в самой несуразной жалобе будет хоть один достоверный факт самой многолетней давности, его ни одна прокуратура не сможет обвинить в том, что он пишет неправду. Спросят: было? И волей-неволей мы, словно выпрашивая у Казанкова прощения, должны отвечать: да, было…

Но вот я сам не пойму: отчего это я в своих рассуждениях беру в расчет не трезвый подход, не трезвое решение вопроса, а все с поправкой на возможную мерзость? Может быть, я и в самом деле не прав? Может быть, мы поспешили с исключением Казанкова? Может быть, это и в самом деле достойнейший человек? Какой особый грех в том, что он продал корову и купил пишущую машинку? — любой человек волен распоряжаться своим имуществом по своему усмотрению. Жена, сыновья? — но кто наверняка может сказать, кто тут прав, а кто виноват? О, тура, тура!.. И на память мне приходит Красавцев: «Молодось, молодось…»

 

12

Надя пытается улыбнуться, но разве можно спрятать улыбкой свои горькие разочарования?

— Значит, счастье наше такое…

— Я постараюсь перевести тебя в кабырскую школу, может, им нужен биолог. Я опрошу.

Надя усмехается — ирония, одна ирония, больше ничего.

— Какие места в середине учебного года.

Она права, и я это хорошо знаю. Но что же делать? В конце концов она может пожить и в Хыркасах, в нашем доме, да, у моей мамы.

— Разве я ужо твоя жена? У меня и свой есть дом в Хыркасах.

— Но пойми, я не виноват, выбрали, что было делать… — Я оправдываюсь, оправдываюсь как мальчишка, и мне самому противны свои оправдания: не виноват, выбрали!.. Как мальчишка.

Мы стоим перед Надиным домом, света в окнах нет, должно быть, отец и мать ушли куда-то. А мой дом напротив, через дорогу. Но Надя не приглашает меня к себе, хотя и дождик накрапывает — мелкий и холодный. Она под зонтиком, и мне кажется, что она нарочно опускает его так низко — загораживается от меня, сердится. А что сердится? Ведь я не переменился, а Кабыр, если разобраться, ничем не хуже нашего райцентра…

— А сказать по правде, что ты находишь хорошего в своей партийной работе?

Вот оно что!

— Ладно бы не было специальности, — продолжает Надя ровным и спокойным голосом. — Неужто тебе так хочется разбирать все эти кляузные дела? Да и вообще. Люди работают, что-то делают, ну, коров доят, картошку копают, а твое дело какое?

— Знаешь, у нас есть такая песенка на мотив из индийского фильма «Бродяга»: «Инструктор я, инструктор я, никто нигде не ждет меня…»

— Перестань дурачиться, — резко обрывает меня Надя. — Я говорю вполне серьезно.

— Партийная работа, Надя, точно такая же, как и твоя, учительская. Только нам приходится иметь дело и с детьми, и с [взрослыми, а это иногда бывает гораздо труднее, ведь не поставишь же пятидесятилетнему человеку двойку, не скажешь: приди завтра с родителями. Если ты любишь свою работу, почему же мне нельзя любить свою?

— Люби, конечно, люби, я не хочу мешать. По мне хоть…

Но она не договорила, она замолчала и отвернулась.

Вот так раз! Первый крупный разговор. Но меня-то уже зацепило за живое. Разве счастье наше только в квартире со всеми удобствами? Ну и черт с ней, чтоб она «сгорела», я же все равно не бездомный бродяга! Да, по бездомный! В конце концов, даже вот этот родительский дом — мой дом. Не дворец, да, не дворец, я не спорю, но дом, в котором я сам вырос, выросли и два мои брата и вполне может вырасти и мой сын. Почему бы ему не расти в этом отцовском доме? Да и не слишком ли мы, сельские интеллигенты, стали привередливыми в вопросах личных благ? Не забыли ли мы свое гражданское назначение?

Но Надя не намерена слушать мои лекции. Я могу их читать в кабырском клубе. К тому же ей холодно. И она нетерпеливо дергает зонтик. Она уходит.

— Надя, куда же ты? Подожди.

И она останавливается. Она даже говорит:

— Такие горе-патриоты, как ты, перевелись давно, и сейчас все это выглядит довольно глупо. Или ты валяешь дурака, или что-то скрываешь.

— Ничего я не скрываю и говорю вполне серьезно. Но я не думаю, чтобы ты говорила серьезно.

В ответ она только смеется, да, смеется, как смеются над простофилями, над необидчивыми простодушными детьми. Вот так.

— Ну что же, — говорю, — это хорошо, что ты сказала правду.

— Что, не по нутру правда?

— Нет, все это мне даже нравится, — говорю я и смеюсь, потому что надеюсь обратить наш разговор в шутку — ведь мы же не чужие друг другу люди, мы любим, мы не можем жить друг без друга. — Правда — это всегда хорошо…

— Мне пора, — говорит моя Надя и уходит. Да, уходит и не оглядывается. Я даже не успеваю ей сказать «до свидания», не успеваю. Догнать? Нет, надо остыть, а то в горячке можно наговорить и не такого. Да и может ли быть настоящая дружба без ссоры? Ведь это своего рода испытание на прочность, на верность, не так ли? Нетерпение — плохой помощник… Про нетерпеливых секретарь райкома Владимиров говорит, что у них «нервные центры подвешены к скользкому месту», а Геннадий Владимирович — один из самых умных и толковых людей, каких я пока узнал за свою жизнь. И как он прекрасно самые напряженные моменты в каких-нибудь важных и разговорах и дебатах сбивает шуткой, точным замечанием, и глядишь — неудовольствие погашено, «враги» уже смотрят друг на друга веселыми, миролюбивыми глазами. Но у меня, видно, не получается так ловко. А может быть, и не стоит во всем подражать Владимирову? Может быть, надо искать какие-то свои приемы вести разговор? Ведь вот тот же Бардасов, у него эти свои приемы есть, да, есть, а у меня вот их нет…

 

13

В Кабыр я ушел рано поутру, еще и не рассвело-то по-хорошему. Но я едва дождался и этого первого света. Всю ночь я не сомкнул глаз, всю ночь продумал. Слова Нади не шли у меня из головы. То я принимал решение окончательно порвать с ней и находил для этого очень убедительные причины, и тогда даже ее признание в том, что она «шесть лет ждала», казалось всего лишь лукавством, да, всего лишь лукавством, — должно быть, думал я, ей просто не везло с парнями. Но стоило принять мне такое решение, как меня окатывало ужасом, самым отчаянным ужасом, и я начинал как бы выкарабкиваться из него, подыскивая уже другие и не менее убедительные приметы Надиной любви ко мне. Так меня и кидало из одной крайности в другую, из одной в другую. Какой уж тут сон! Я чувствовал, что мать тоже не спит. Мое нервное состояние передалось ей, как это всегда и раньше бывало. И чуть забрезжило, она поднялась, затопила печь, спеша, видно, испечь мне на дорогу пирогов. Я слышал, как затрещали дрова в печке, и тут немножко отвлекся от своих мыслей и, кажется, вздремнул даже, но не больше, чем на полчаса, потому что за окном чуть-чуть посветлело, а дрова в печке уже не трещали, прогорели. И меня точно пружиной подбросило. Первым делом я подлетел к окну и поглядел на дом за дорогой. Но нет, окна там были плотно занавешены. Неужели я ждал, что Надя сидит у окошка?! И досада на самого себя опять полоснула меня по сердцу. А тут еще мама. Я знаю, что она ждет не дождется нашей свадьбы, а прямо спросить не решается. Да если бы и решилась, чтобы я ей ответил? Я хорошо вижу, что она удерживается от этого вопроса, и я с благодарной нежностью гляжу на ее маленькое сморщенное личико, на проворные сухие руки… Вот единственный на всем свете человек, на которого я могу безоглядно положиться, кто верит в меня, кто всегда поймет, кому всегда и всякий я дорог… Она спрашивает, как я живу в Кабыре, хорошо ли мне там, и я охотно отвечаю, я рассказываю про Бар дасова, про Генку, про Казанкова тоже рассказываю, и мать согласно кивает головой. Но о Наде она так и не решается спросить. Вопрос было чуть не сорвался у нее, когда она провожала меня до ворот и так выразительно поглядела на дом за дорогой, но я поспешно отвернулся и зашагал прочь. А окна были все так же плотно занавешены, и занавеска не колыхнулась, нет, не колыхнулась, та, в угловом окне, возле которого стоит Надина кровать.

И чем ей не нравится моя работа?.. Видишь ты, в ее глазах я всего-навсего дурак-патриот, и даже если меня попросят быть пастухом, я не посмею отказаться… Допустим, нынче молодые не хотят жить с родителями, им хочется отдельных квартир, да не просто квартир, а со всеми этими пресловутыми удобствами, будь они неладны, но разве весь смысл жизни человеческой только в достижении этих благ состоит? Или эти блага необходимы для того, чтобы освободить человека от зависимости быта? Так, так… В этом что-то есть справедливое. Но в таком случае я, может, действительно ошибся, согласившись работать в Кабыре?.. Эта мысль меня сильно озадачила, и я даже остановился — уж не побежать ли обратно, не повиниться ли перед Надей? Так я постоял на лесной дороге, постоял, поглядел на опавшие мокрые деревья и пошел дальше. Нет, я никогда не собирался жить в городе, меня почему-то никогда не соблазняла эта мысль, я люблю деревенское житье, моя работа — здесь…

Как тихо и покойно в осеннем лесу! Только синичка пискнет, да качнется веточка, будто сама по себе качнется, а приглядишься — это села на нее пичужка с палец, едва ее разглядишь. Вот и вся жизнь лесная, что эта пичужка. А дорога устлана багряными и желтыми листьями, что тебе ковром многоцветным спокойных тонов… И тишина лесная, и краски, и эти редкие трели крохотных птичек воспринимаются как-то болезненно-остро, как после долгой разлуки. Но мало-помалу опять одолевают мысли о Наде, о своей работе. И зло, упрямо я говорю себе: «Разве настоящая любовь зависит от того, кто какую работу делает? И чем тебе не нравится моя работа? Пусть она трудная, но в конце концов не ты же, а я ее делаю!» Так я говорю, и мне самому удивительно, почему надо защищать, отстаивать очевидное? А если бы я сказал Наде о долге коммуниста? Что бы она ответила? И от одного предположения этого ответа — так, в общих чертах, — мне даже страшновато стало. Да, мне не совсем уж безразлично, как и где жить, но это второй вопрос, да, второй, потому что, если потребуется, я пойду работать хоть в пастухи, хоть куда, я никогда не буду искать местечка потеплее, полегче. И совсем не потому, чтобы доказать Наде или Казанкову, что вот я какой! Нет, я просто испытываю какую-то биологическую неприязнь ко всяким уловкам, в подноготной которых лежит мелкий, эгоистический расчет. И вдруг мне пришло в голову: Надя и Казанков, почему я их вроде бы как рядом поставил? Нет, нет, ничего у них нет общего, ничего нет, это случайно вышло, случайно. Просто я на нее нынче злой, вот и все. Мы не поняли друг друга, давно не виделись, и все так внезапно, вот и не смогли договориться. Но ей тоже не безразличен я, она обдумает многое за эту неделю, а в следующее воскресенье мы увидимся, и все встанет на свои места. Не может такого быть, чтобы из-за такой чепухи лопнула наша любовь, да, не может такого быть!.. Так я внушаю себе, и с таким убеждением подхожу к Кабыру, и странно, при виде его я испытываю какое-то радостное нетерпение, шаг мой становится шире, и вот я уже чуть не бегу, да, чуть ли не бегу, словно в Кабыре кто-то ждет меня не дождется.

 

14

— Окончательные итоги подводить еще рано, это мы сделаем в феврале, но уже теперь могу доложить вам, что по основным показателям мы идем с опережением прошлогоднего уровня…

Бардасов говорил спокойно и сухо, и я все ждал, что он коснется и главной цели собрания, но нет, даже не вспомнил, виду не показал. И я понял: умный, хитрый Бардасов задает такой тон предстоящему разговору, такое направление, в котором было бы неуместно говорить о переходе с совхозных норм на трудодни. Ко всему прочему, он похвалил тюлеккасскую бригаду за отличную уборку картофеля, за инициативу с желудями, нашел лестные слова и для бригадира, и для многих из бригады (я уж потом понял, что это были особо рьяные борцы за трудодни). Обычно скупой на похвалу Бардасов сейчас был щедр необыкновенно. В таких же превосходных степенях он представил колхозному собранию и нашего экономиста Нину Степановну Карликову, которая «лучше меня расскажет вам об экономическом состоянии нашего колхоза». Эти слова произвели впечатление, так что, когда Нина начала свою речь, слушали ее в глубокой тишине. Правда, речь ее была малопонятна. По крайней мере, для меня. Оказалось, в колхозе «Серп» за год очень выросли какие-то накладные расходы, а расход по заработной плате не соответствует уровню произведенной продукции. И все это в тысячах, в больших тысячах, так что мне сделалось даже как-то страшновато за Бардасова, за бухгалтера Михаила Петровича, за всю конторскую братию. Не знаю, научена она была Бардасовым, нет ли, но вот Нина сказала:

— Экономическое состояние хозяйства довольно зыбкое, банк не может выделить нам необходимых средств для самого неотложного капитального строительства, в том числе и детского комбината в Кабыре, так что в этих условиях переходить с одной системы оплаты на другую я считают преждевременным. Кроме того, без развития производства колхоз не сможет гарантировать стабильность оплаты по трудодням.

И тут в зале зародился легкий шум. Подспудное его значение пока еще было непонятно, но шум нарастал, словно к отмелому берегу приближалась волна. И вот первый внятный голос:

— А ты бы покопала вместе с нами картошку лопаточкой!

Голос был женским. И я его прекрасно узнал.

А Нина, пожав плечами, медленно и спокойно сошла с трибуны. А зал шумел. Уже понять ничего нельзя было, не имело смысла и перебивать этот шум, и Бардасов стоял за красным столом молча, бледный и какой-то даже страшный.

И вдруг на трибуне возник мой Генка! В зале послышался смешок, и шум начал спадать, — волна откатывалась в реку.

— Не собрание колхозное, а базар мужицкий! Чего вы добиваетесь? Чего вы хотите? Хотите зерно получать возами? Для чего?

— Ты сначала женись да вырасти пятерых детей, тогда узнаешь, для чего зерно! — выкрикнул женский пронзительный голос.

— Это уж вы кому-нибудь другому мозги заливайте, а я-то знаю, куда вам зерно нужно, — спокойно сказал Генка. — Все деревни солодом провоняли. Что, не так? Наделаете по пятьдесят ведер этой вонючей кырчамы[Кырчама — брага.] и глушите ее неделями. Глушите и ругаетесь, ругаетесь и глушите. Здесь вот больше всех женщины галдят за трудодни, а сами того не понимают, что количество кырчамы не уменьшит расходов ваших мужиков на водку, не уменьшит и подзатыльников и пинков, которые вы получаете от своих пьяных мужей. Зпачит, мало еще вам достается, если хотите вместо денег получать зерно, значит, никто другой, а вы сами тянете своих мужиков и свои семьи к погибели от пьянства. Вот так, я все сказал.

Такая глубокая установилась тишина, что было слышно, как поскрипывает какой-то стул в задних рядах. Я видел, как довольная улыбка пробежала по лицу Бардасова. Признаться, я и сам не мало дивился словам Генки. Конечно, не стоит сводить всю проблему к кырчаме, но Генка ударил по больному месту и ударил наотмашь.

— Мать оставила тебе полные клети зерна, на тридцать лот твоим индюкам хватит, а народу чем кормить свою птицу да скотину?!

Я так и вздрогнул: это был голос Казанкова! Ничего не скажешь, тонкая работа. Вот так одной закорючкой, истина которой еще весьма сомнительна, перечеркнул всю больную правду Генкиных слов. Но и на этом Казанков не остановился, нет. Выходит, сказал он, если не будет зерна у колхозников, порушится все личное хозяйство, тогда как «партия взяла верный курс на поощрение личных хозяйств». Отсюда вывод: колхозники приветствуют решение партии, а руководство колхоза этому препятствует. Он пошел и дальше: а раз так, то колхозники вынуждены всякими правдами и неправдами обеспечить свое развивающееся личное хозяйство кормами, а иначе говоря, вынуждает колхозников к воровству сена, соломы, картофеля и всего прочего. Вот так! И пока он говорил, стояла точно такая же глубокая, я бы сказал — благоговейная тишина.

И как я жалел сейчас, что согласился с Бардасовым не проводить накануне общеколхозного собрания собрание партийное! Как жалел!.. «Видишь ли, комиссар, я чувствую, что настроения не переменились, и у меня очень мало уверенности, что партийное собрание сейчас может повлиять на исход собрания колхозного. Кроме того, ты человек новый, твои самые справедливые слова люди все-таки воспринимают пока как бы со стороны, понимаешь? Допустим, проведем мы собрание. О нем немедленно будет всем известно, всему колхозу, — тут ведь никакие тайны невозможны. А общее собрание решит по-своему. Понимаешь, что получится? А мне, честно признаться, очень нужен твой авторитет…» Конечно, я понял Бардасова и согласился с ним. Теоретически, так сказать, я был прав, прав в смысле партийных традиций, иначе говоря, и я тогда как-то и не подумал, что за нарушение этих традиций мне еще крепко нагорит, однако практическую справедливость Бардасова я не мог не почувствовать. И вот почему я согласился с ним, хотя теперь и пожалел. Сам не знаю почему, но мне вдруг показалось, что Бардасов маленько слукавил. Говоря о моем авторитете, не пекся ли в первую очередь он о своем? А вдруг бы собрание партийное сыграло свою роль? Но нет, нет, не стоит засорять себе мозги предположением этих мелких интриг. Вовсе не такой Бардасов!

Как бы там ни было, а собрание постановило: с первого января перейти на оплату по трудодням. Правда, человек тридцать в основном молодежь во главе с Генкой, пожелала остаться на оплате по совхозным нормам, а человек сто вообще воздержалось от голосования, по тем не менее дело свершилось. Да, дело свершилось, а торжества у победителей не было, я не видел лица, на котором бы светилась радостная улыбка. Или это ликование таилось глубоко в душах? Не знаю. Один Казанков, может быть, да, один Казанков прошел мимо гоголем, окинув меня саркастическим взглядом с ног до головы.

Я поискал глазами Бардасова, но его не было видно. Отправился домой и я. На улице меня догнал Генка.

— Не печалься, Александр Васильевич, на отчетно-выборном собрании наша все равно возьмет!

Какое-то нервное, радостное возбуждение Графа мне показалось весьма неуместным, и я пожал плечами.

— Но каков этот тип Казанков! — продолжал Генка громко. — Удивительно ловкий жук! Ведь как повернул, как сыграл! Талант! В два счета меня на лопатки завалил, ха-ха! А между прочим, Александр Васильевич, идет слушок, будто его из партии исключили. Правда — нет?

— Да, правда. На бригадном собрании исключили, но на парткоме еще не утвердили…

— Эх, что же это вы! — с досадой воскликнул Граф. — Да ведь объявить бы надо на весь совхоз громко, Александр Васильевич, чтобы все люди знали!

— Зачем?

— Да как — зачем! Понимаете, идет по колхозу какой-то слушок: Казанков, Казанков… А что — Казанков? Почему — Казанков? За что? — никто толком не знает. А мужик-то наш какой? — в первую очередь ему жалко, ему кажется, что начальство обидело человека, правды, мол, добивался, справедливости, вот оно и взъелось на него. Темный народ, мужики, одно слово. Ну вот и сделали героем дня Казанкова, а он и воспользовался, и выскочил первым заступником! Эх, Александр Васильевич!..

Да, Генка был прав, тысячу раз прав! Как же это я не догадался? Эх шляпа ты, шляпа! А иначе говоря, «молодось, молодось». Не молодость, а дурь, вот что имел бы право оказать сейчас Красавцев. И он еще это скажет, да, вскоре и скажет, когда я приеду в райком на бюро, где меня будут утверждать в повой должности. Сейчас я вспомнил его, а там я буду вспоминать Генку, его слова о Казанкове, о том, как он ловко сыграл на заветных струнах «темных мужиков»!

— Посудите сами, Александр Васильевич, ведь труд хлебороба издревле считался самым тяжелым. Веками хлеб жали серпом, косили косами, лопаточками картошку копали, а уж такая у мужика сложилась за эти века психология — он умеет ценить только себя, только свой труд, он считает, что без него и белый свет дня не продержится, А то, что электричество, моторы всякие, это, по его мнению, хорошо, но и без «лектричества» прожить можно, живали, мол, и при лучине. И вот я для него вроде бы тунеядец, вроде нахлебника. А о конторской работе я и не говорю! Всех тех, кто в чистых штанах ходит да в белой рубашке, он, извините, крысами конторскими называет. Ну что тут скажешь! Темнота, да и только. И его бы воля, так он бы никаким инженерам, никаким экономистам и бухгалтерам не платил, на хлебе да воде бы держал. Мужик ведь и знать не желает, нужен колхозу экономист или не нужен. И вот — пожалуйста, Нину обидели, Казанкова рады на руках носить из Тюлеккасов в Кабыр и обратно!.. Эх, Александр Васильевич, оплошали вы маленько с Казанковым, не довели дело. Начали так здорово, а не довели…

 

15

На бюро в райкоме о Казанкове, разумеется, никто и не вспомнил, но вот начальник управления сельского хозяйства сказал:

— А ведь они там в «Серпе» опять перекинулись на трудодни!

— Вот как? — изумился Владимиров. И хотя никакого особого порицания мне не слышалось в этом изумлении (или я уже не понимал, не улавливал интонации первого секретаря?), но все члены бюро истолковали его по-другому и накинулись на меня. И ну поучать, ну вразумлять и наставлять! Я, оказывается, ничего не делаю для претворения в жизнь постановления Центрального Комитета партии, а по словам того же начальника управления я «превратился в хвостовой придаток Бардасова»! Вот как, в хвостовой придаток, ни меньше ни больше. Но все это было вроде вступления, уж я-то своих знаю. В бой должна была вступить «главная артиллерия», наш прокурор. Его густому, сотрясающему стекла басу может позавидовать и первый бас Большого театра, а формулировочки у него такие бывают, что он «заваливал» и не таких, как я. И вот я жду, когда он поднимется. Но он не поднялся. Да, он не поднялся! Тавдабусь тебе, товарищ прокурор, тавдабусь, Афанасий Михайлович. А уж этих «петухов» я как-нибудь стерплю. Если, конечно, сам Геннадий Владимирович… Нет, он поглядывает на меня довольно спокойно и хотя вроде бы соглашается с очередным оратором, внимательно слушая его и кивая головой (можно подумать, что он полностью с ним соглашается, по уж я-то знаю, что это не всегда так!), но нет-нет да и посмотрит на меня и вроде как улыбнется: ничего, мол, не переживай сильно. Ну, я как-то и приободрился. Наконец Владимиров сказал:

— Ну, кто хочет еще посушить мозги Сандору Васильевичу?

Желающих не оказалось.

— Я думаю, Алексей Александрович (это он к начальнику управления), не стоит все валить на нового секретаря. Он ведь еще и трех недель не проработал в колхозе. Кроме того, в постановлении, если мне не изменяет память, сказано так: «предложить колхозам…» Там нет слова «обязать». Пусть поработают пока на трудоднях, беды большой нет, а там посмотрим.

— Так они же другие колхозы мутят! — вскакивает начальник управления.

— «Серп» тоже перейдет, не надо их торопить. Как, Сандор Васильевич, перейдет «Серп»?

— Да! — горячо соглашаюсь я. — Конечно, перейдет!..

— Ну и хорошо. А теперь мы все желаем тебе успехов и надеемся на тебя.

И я выхожу. Не то чтобы радостный и счастливый, нет, просто мне легко и приятно, и я вытираю пот со лба и улыбаюсь, а секретарша Светлана треплет меня по плечу.

— Ну как, Саша, все в порядке?

— Да, Света, все в порядке пока.

Светлана красивая девушка, характер добрый и ласковый, и ростом ее бог не обидел — настоящая баскетболистка, и по этому поводу частенько шутит над собой: нет в районе достойного парня ей, и когда я, бывало, собираюсь в командировку, просит приглядеть, не вырос ли где-нибудь в деревне жених для нее. Я почти три года проработал в райкоме, а коллектив небольшой, и мы привыкли друг к другу и жили дружно, как одна семья.

— Завтра дом будут принимать, — сообщает мне Светлана. — А сегодня вечером у нас собирается мостком…

Она, видимо, чувствует, что не то сказала, не надо бы мне про тот злополучный дом напоминать, и добавляет:

— Мы все так переживаем за тебя, Саша!.. — и вздыхает с искренним сочувствием. Но вдруг ее доброе красивое лицо озаряется веселой лукавой улыбкой. — Ой, Саша, чуть не забыла! Тебя тут одна красавица ждет! Не то что мы, настоящая кинозвезда!

— Рассказывай сказки…

— Какие сказки! Ай да Саша, молодец, умеешь девушек выбирать! Пойдем, где-то она здесь должна быть.

Надя! Сомнений никаких у меня не было. Кто, кроме Нади, мог искать меня? Она вернулась из Чебоксар со своих двухнедельных курсов, тотчас позвонила в Кабыр, а в Кабыре сказали, что я в райкоме, и вот она здесь и ждет меня. Так я думал, поспешая за Светланой по райкомовскому коридору. Всех моих огорчений и недоумений по поводу ее внезапного отъезда на эти курсы как не бывало. Через неделю после той самой нашей встречи, в воскресенье, я опять прибежал в Хыркасы. Я едва дождался воскресенья, я так измучился, всю неделю меня словно собаки терзали с утра до вечера, я уже не рад был жизни, и вот я прибежал в Хыркасы, я готов был просить у Нади прощения, хотя и сам не знал, за что. Я уже и с Цветковым говорил о Наде, и он насобирал ей для начала восемнадцать часов ботаники и зоологии, и вот еще с этим известием я торопился в Хыркасы, а Нади не было. «Она в Чебоксары уехала на какие-то курсы», — сказал Иван Николаевич, ее отец, а сам глядел отчего-то в сторону и даже в Дом не пригласил. Но всего этого я тогда, в ту минуту, и не заметил, меня оглушили ого слова. Я даже не взял во внимание и «курсы», уехала — вот что меня шибануло.

— Надолго? — спросил я.

Иван Николаевич как-то неопределенно пожал плечами, а потом ответил:

— Недели на две…

Это я уж потом стал ревниво соображать: что это за такие курсы у школьных учителей в октябре да еще «недели на две»? Все может быть, все может быть у нас, — так успокаивал я себя, мало ли какой приказ испустило облоно, всякий может быть приказ: повышение квалификации (но какое повышение квалификации на второй год после окончания института?!), курсы пропагандистов или агитаторов (но я не слышал, чтобы Надю это интересовало), а могли вызвать и по профсоюзной линии, да и много разных других линий, по которым могут востребовать человека в Чебоксары, очень даже много, все линии даже и учесть нельзя, а есть и такие, что и всю жизпь можно прожить и не подозревать, что они есть… И вот сейчас, пока я шел за Светланой по райкомовскому коридору, все это у меня в голове тоже провернулось, но в каком-то уже легком, удивительно ясном восторге: Надя вернулась, две недели прошло, и она вернулась, она все обдумала, она любит меня, и вот она ждет меня, и она скажет мне сейчас: «Саша, я так скучала без тебя!..» Нет, не так, а вот: «Саша, я люблю тебя, я поняла, что не могу жить без тебя!..» И у меня все дрожало в груди от предчувствия этих слов, от одной уверенности, что вот-вот я увижу Надю. Но зачем передо мной мельтешит эта долговязая Светлана? Неужели я и без нее не найду Надю?! Ах, ей интересно, ей очень интересно поглядеть на нашу встречу!..

— Она! — шепчет вдруг Светлана.

Но я никого не вижу. Вернее, я не вижу Нади! Что за шуточки? Что за розыгрыш она придумала, эта долговязая Светка?!

— Да вон же!

В самом деле, у стенда «Пятилетка в действии» стоит девушка, но это не Надя, да, вовсе не Надя. Сердце у меня упало, мне стало все безразлично, мне даже безразлично, что эта девушка называет меня по имени-отчеству, улыбается и протягивает мне руку:

— Здравствуйте…

Но я даже не смотрю на нее.

— Я — Люся… Гена Воронцов вам ничего не рассказывал обо мне?

Какое мне дело до Люси, до какого-то Гены Воронцова, я его знать не знаю, да и вообще — пошли вы все к черту, Люси и Гены… Где Надя, где моя Надя?! И я едва удерживаюсь, чтобы не выкрикнуть это вслух.

Должно быть, мой вид испугал ее, потому что она вдруг отступает назад, к фотографиям, на которых белозубыми улыбками во весь рот сияют парни с кувалдами на плечах.

— Вы… вы разве не из Кабыра?..

— Из Кабыра. Да, из Кабыра, — повторяю я.

— Мне говорили, что вы живете у Гены Воронцова…

— Ах, вон оно что! Да, я живу в доме Генки Воронцова, в доме Графа. Прекрасный парень, между прочим, чудесный, я таких еще не встречал!

— Да, его так зовут — Граф, прозвище такое…

— Это чепуха — прозвище, главное — прекрасный он парень! Редкого ума человек, исключительной, можно сказать, душевной чистоты!..

Но что это я несу? Да и кто она такая?

— А вы, извините, не знаю, как вас зовут, кто ему будете?

— Я… я — Люся…

— Ах, Люся! Да, да, где-то я слышал это имя… Вы, случайно, не из Чебоксар приехали? Нет? А мне показалось. Знаете, все девушки почему-то уезжают в Чебоксары на курсы… Ну, не обязательно на курсы, уезжают, знаете ли, вообще, вот я и подумал…

— Нет, я не из Чебоксар, я пришла из Сявалкасов…

Из Сявалкасов? Да, есть такое село, дорога в Кабыр как раз идет через Сявалкасы, когда я шел сюда на бюро, я проходил и через эти Сявалкасы, может быть, даже мимо ее дома проходил?

— Мы живем около школы, второй дом от школы…

— Около школы? Неужели? Вот как!.. Почему это все молодые учительницы живут возле школ?

— Нет, я не учительница, я работаю в библиотеке, это моя мама учительница.

— Она тоже уехала на курсы в Чебоксары?

— Курсы? Нет, что вы, Александр Васильевич, она дома… Извините, у вас, наверно, неприятности по работе, а я…

— Нет, никаких неприятностей, даже наоборот, все чудесно.

— А я подумала… У вас такой странный вид…

Странный? Я трогаю галстук, я оглядываю пиджак. Все на месте, все пуговицы застегнуты, на лацкане сияет институтский ромб. Шляпа? Вот она, прекрасная шляпа, куплена в Чебоксарах, в универмаге на улице Фридриха Энгельса, в самом главном универмаге!

А она смеется! Она так звонко и весело смеется, что на нас оглядываются люди и пожимают плечами: нашли место!.. В самом деле, не лучше ли нам выйти на улицу? Такая чудесная погода, с дождиком, с ветерком, который продирает до костей. Но ведь у нее есть зонтик, не правда ли? Зонтик — это хорошая защита не только от дождя, зонтиком можно заслониться от кого угодно.

Но у Люси нет зонтика! Она просто не любит эти зонтики.

— Правда, правда! Я их терпеть не могу!..

И вот мы уже идем по улице. Ведь нам по пути. До Сявалкасов километров пять, не больше, так что все прекрасно, я пройду пять километров с такой чудесной девушкой бок о бок, и кто знает, да, кто знает!.. Ведь она — Люся, да, просто Люся, она ведь не жена Графа, она сама по себе, ну а я? Я тоже сам по себе, да, теперь я сам по себе, вот так!..

— А я думала, что вы на машине приехали.

— Нет, я не люблю ездить на машинах, я люблю ходить пешком.

— И я тоже люблю ходить пешком!

Вот так, мы оба любим ходить пешком, и мы оба сами по себе, да, сами по себе, и никому не обязаны давать отчет, почему мы вдвоем идем по дороге и о чем говорим. Кому какое дело? И одно удовольствие идти с Люсей. Шаг у нее легкий, словно танцующий, и я чувствую, что идти ей и в самом деле в удовольствие, она всем телом своим живет в этом движении. Не то что Надя. В ее фигуре что-то тяжелое, этакое плотное, этакое бабье. И после первого ребенка ее развезет как бочку, как шкаф какой-нибудь, да, как сервант! Вот так, уж я-то зпаю! И никакие курсы не помогут, нет, не помогут, пусть даже двухмесячные, шестимесячные, пусть даже годовые, нет, не помогут. Да и зонтика нот у Люси, и можно идти совсем рядом, да, совсем рядышком и даже рукой коснуться ее руки. В самом деле, не замерзли у нее руки? Конечно же нет, разве у такой девушки могут мерзнуть руки!.. Да, Гена, Гена, хороший парень…

— Не подумайте, я не хочу ни обвинять его, ни оправдывать, как-то так все получилось…

— Бывает, — говорю я, — семья — дело сложное… — И подобные банальности кажутся мне верхом изящества, пределом глубокомыслия!

— Если бы не то письмо, мы, может, и не так бы скоро разошлись, но это все равно было неизбежно, мы очень разные люди…

— Письмо? Ах, то самое письмо!..

— Вы читали?

— Не… Впрочем, Гена показывал, но ведь никогда ничего не поймешь с чужих слов, и если по правде сказать, в том письме вы были совершенно правы.

— Вы так считаете? Вы серьезно?

— Вполне серьезно, и будь я на вашем месте… — Стоп! Куда меня несет? Не начну ли я сейчас перед этими прекрасными глазами уничтожать моего Графа? Нет, приятель, так не годится! Ты просто раскис, да, ты растаял перед этой красоткой из Сявалкасов.

— Скажите, Гена на меня не очень сердится?

— Да что вы! Генка — чудесный парень, настоящий мужчина!..

Люся молчит. Она улыбается каким-то своим мыслям (или приятным воспоминаниям?) и молчит.

А между тем мы уже идем по лесной тропинке. Да, свернули с шоссе и идем по тропинке. Так ближе, хотя я не очень уверен в этом, потому что шоссе довольно прямое. Но Люся уверяет, что по тропинке гораздо ближе, и я не спорю.

— Да и гораздо приятнее идти через лес, — говорю я. — Можно даже найти гриб!

— А правда! Давайте поищем грибы, а дома можно поджарить!..

Что она такое сказала? «Можно поджарить…»? Не ослышался ли я? Но по этому беззаботному, веселому выражению ее лица ничего нельзя понять. Ей весело, ей очень весело, и этот круглый мягкий подбородок, и эти быстрые руки…

И отчего мне так легко, так захватывающе легко?.. Так легко, будто я воздушный детский шарик, а тонкая ниточка оборвалась, и вот я свободно лечу над землей, подгоняемый ветерком, да, ветерком, да еще вот этим звонким Люсиным голоском, ее живыми глазами… Как все странно! Еще час назад я не знал, не ведал о том, что на земле существует опа, а теперь я не ведаю, не знаю ничего и никого, кроме нес! Это сои какой-то, какое-то наваждение, не иначе…

Грибы. Но какие грибы в октябре? Но нам не было до октября никакого дела, мы искали грибы, ну, не то чтобы шныряли по кустам и выискивали в опавшей листве грибы, мы шли по тропинке, болтали бог знает о чем, перескакивая с предмета на предмет, потом она или я вскрикивали: «Вон!» — и бросались на предполагаемый гриб, но эго оказывался просто лист, да, просто березовый листок, и мы бросались к этому листу, торопились опередить друг друга и хватали друг друга за руки, да, за руки! «Вон!» И опять, хотя уже заранее зная, что никакой это не гриб, да, уже зная вперед, но опять смех, опять эти прикосновения, быстрые, ласковые, обжигающие душу восторгом! И все уже было забыто: и Граф, и Надя, и райком, и «Серп» с картошкой и трудоднями. Сон не сон, явь не явь… И даже когда я сказал Генке, что видел Люсю, сам в это с трудом верил.

Генка, однако, принял это мое сообщение довольно хмуро.

— А девица она видная, — сказал я безразлично, искоса и с какой-то невольной внезапной ревностью наблюдая за Генкой.

Он пожал плечами.

— Не с лица, говорят, воду пить…

— Как знать…

— Нет, Александр Васильевич, — сказал Генка как-то уж очень спокойно, и я понял, что в душе у него ничего не ворохнулось, — Никакое возвращение невозможно, даже если она и пытается клинья подбивать.

Я промолчал. Нет, мне вовсе не показалось, что Люсю очень интересует он, нет, не показалось…

 

16

Я изменил распорядок своего рабочего дня. С утра я теперь стараюсь не в правление идти, а попасть куда-либо на ферму к окончанию утренней дойки или на разнарядку к механизаторам. Нет, я не пытаюсь сразу организовать этакую официальную политинформацию или там беседу на какую-то определенную тему. Вот первый раз пришел на кабырскую ферму, доярок тут сравнительно много, человек десять, так они, как увидели меня, вроде бы чего-то испугались и так тишком, тишком все улизнули с фермы, ни одна в красный уголок не зашла. Я понял: они решили, что я призову их слушать политинформацию и заведу ее на час, а то и больше, а у них ведь дома дел по горло. В другой раз я пришел вроде бы так просто, поинтересоваться, как идут у них дела, корма вовремя подвозят ли, исправно ли работают аппараты, то да се, и ни намека о политике! И вижу: вроде бы как удивились бабы, вроде и на меня-то по-другому посматривать стали. А тут и вопросы начинаются, правда, хозяйственного порядка: говорят, с Нового года молоко по новому стандарту принимать будут, правда — нет? а премию на Октябрьские праздники дадут или не дадут? а зачем силосную яму далеко от фермы заложили?.. И пошло — поехало! Конечно, я многого не знаю, про новые стандарты, про премию, но обещаю выяснить и сказать им.

У механизаторов мне попроще разговаривать.

— Ну-ка, гвардия! — горланит на весь парк Вадим Сынчуков, — Соберемся в красном уголке, послушаем, что в мире за ночь совершилось!

И кто с ворчанием, а кто с шуточками, но тянутся друг за другом механизаторы в красный уголок. Все они молодые, ну, не всем по двадцать, по двадцать пять, таких не так много наберется, но тридцать, сорок лет — это разве не молодежь по нашим временам?! Однако даже и те, кто годится Вадиму в отцы, не смотрят косо и недовольно на инженера. Ну, во-первых, Вадим вроде и свой в колхозе человек, работал сам механизатором, а потом по направлению колхоза учился в институте. Но главное не в этом… Главное в том, что Вадим — хороший и толковый хозяин в парке, он знает, с кого строго спросить за плохой тех-уход или ремонт, а кого прежде всего этому ремонту надо научить, а потом спросить. Ну и во всем другом. Спрос спросом, на одном спросе и выговоре далеко не уедешь, но один руководитель эго знает теоретически, а другой и на практике, в каждой мелочи не забывает другую сторону дела. Эта сторона состоит, видимо, в защите интересов своих подчиненных. Я не раз уже слышал, как в правлении Вадим придирчиво проверяет, как бухгалтерия начислила зарплату его механизаторам, все ли верно да правильно, а сколько тратит он сил и нервов в добывании разных запчастей? Но это, так сказать, по службе, по обязанности, а вот тот же телевизор в красном уголке, — это уже не по службе, но ведь сколько он хлопотал перед Бардасовым о нем! И вот телевизор стоит у механизаторов. Смотрят они его, конечно, мало и редко, однако впереди зима, ремонт техники, работа до пяти часов, и кому особо спешить некуда, у кого еще и семьи нет, те задержатся, посидят в красном уголке, посмотрят хоккей или там фильм какой, и все не так будет давить на молодого парня эта ежедневная тяжелая работа с железом на холоде. Вот учел ведь такой момент Вадим, и ребята это понимают, чувствуют заботу инженера о них и отвечают ему своим расположением. А разве на самой же работе такое душевное состояние не отразится? Еще как отразится! Да оно уже и отражается хотя бы на этой организованности, с какой механизаторы сходятся в красный уголок, хотя прекрасно все знают, что будет политинформация или даже какая-нибудь беседа. Именно у них я первый раз и провел беседу на атеистическую тему, а когда у меня будет готова лекция о любви и дружбе, я прочитаю ее сначала здесь, да, именно здесь, а потом уж в Доме культуры!..

И вот только где-нибудь к обеду я прихожу в правление и чувствую себя удивительно бодро. Нет, не физически, а как-то душевно бодро. И конторских мне отчего-то жалко: сидят в кабинетах с утра и ничего не видели, не слышали, ничего нового не узнали… Но эта мысль мимолетно проскакивает, я понимаю, что ничего в ней нет хорошего и умного: ведь они тоже дело делают, без их работы колхоз никак не может жить, но вот жалко их, и от этого никуда не денешься. Особенно когда смотрю на главбуха Михаила Петровича; худой, узкоплечий, нездоровый цвет лица, мягкая подстилочка под задом, пиджак на локтях вытерт до блеска… Правда, Нина Карликова не производит такого впечатления, очень даже не производит, наоборот, на нее глядеть одна приятность, что и делает мой Граф. Сначала-то я думал, что он заходит всякий раз в бухгалтерию для разговора с Михаилом Петровичем, да чтобы меня подождать и вместе на обед идти, но не тут-то было! Михаил Петрович к Генке, правда, относится очень благосклонно, но эту загадку мне разъяснили: Михаил Петрович, оказывается, всю жизнь был влюблен в Генкину мать, в Любовь Петровну, и все ждал, все надеялся, да так и прождал и вдовцом остался. И Генка, должно быть, для него теперь многое значит. Да этого и не заметить нельзя: когда он с ним говорит, в голосе его проскальзывают как бы ласковые отцовские интонации, а когда, конечно, и строго, но тоже как-то по-свойски строго, так что ничего, кроме улыбки, эта строгость у меня не вызывает. Но Михаил Петрович сам по себе, а Нина Карликова — статья особая, и когда мы идем с Генкой на обед, он так и норовит завести разговор о ней:

— А вообще девка толковая…

— Ну еще бы, — говорю я, — институт, работа в райфо!

— Это, конечно, да и общее развитие… — Он мнется, подыскивая, видимо, какие-то нейтральные слова, чтобы не выдать свои чувства, — Ну, на высоте, короче говоря, с ней и потолковать интересно.

И слышать Генкины речи о Нине мне и приятно, и досадно — ведь сразу вспоминается Надя! Где она? Почему не пишет? Не заболела ли? Не случилось ли какое несчастье? Когда вернется из Чебоксар? Ведь прошло уже и две, и три недели, идет четвертая… И как-то неуютно, горько делается на душе, неопределенность гнетет, это ведь хуже всякой казни — неопределенность. Вот только с народом и забудешься, на душе бодро и сделается легко, жить хочется, работать на полную мощность, а как вспомню, как подумаю, будто под тяжелой ношей пригнусь к земле. И все как бы через силу делаю, даже ем — и то будто траву жую.

Вот еще домой когда иду, тут уж обязательно это настроение на меня навалится, словно туча какая. И сам не пойму уже, чего жду, чего хочу. А однажды достал свою «лекцию», которую в одну ночь написал, ну, ту самую, про Саньку, и, честное слово, чуть не заплакал: ну до чего же я глуп, до чего наивен! И с этой-то своей глупостью я хотел вылезти на трибуну?! Ну да это бы ладно, вылез бы, может, и ничего бы не случилось, ведь мало ли чего говорится с трибун, и похлеще говорится, да ничего, послушают и разойдутся и дальше живут, конца ведь света не будет. Но вот что меня поразило: ведь все это неправда! И вот эту-то неправду я хотел людям внушать?! «Пусть любовь никогда не будет слепой; пусть она всегда будет зрячей…» Эк завернул, дурья башка. Да любовь-то что, кутенок, что ли? Да и вообще пошло оно все к черту! «Пусть девушки не гонятся за легким успехом…» А что же это такое — успех? Легкий успех, трудный успех…

Как это все попять? Да разве может быть в любви, в отношениях между юношей и девушкой какой-то успех? Что это — спорт?.. Ну и нагородил ты, товарищ секретарь, ну и нагородил чепухи, что сам не можешь разобраться! И я чуть было не выбросил все эти свои листы про «С», «Л» и «Н». А потом думаю: ладно, пускай полежат, как урок самому себе, как назидание.

А весть от Нади я таки получил! Дело было как раз в субботу, и я наутро хотел бежать в Хыркасы, потому что жить в неизвестности стало просто невмоготу. Прихожу я, значит, а Генка вручает мне письмо. Конечно, я сразу узнал Надин почерк. И писала она следующее: «Саша! Пока ты не услышал от людей, решила сообщить сама: я вышла замуж…» Как обухом по голове, даже в глазах помутнело. Да не ошибся ли? Не померещилось ли мне? Нет: «Я вышла замуж…» И листок в клеточку, и так красиво, аккуратно написано… «Мы с ним вместе учились в институте, сейчас он работает завучем. Я много продумала, когда мы с тобой расстались тогда вечером, помнишь? Я поняла, что мы очень разные люди, у нас разные взгляды на жизнь. Понять поняла, а вот вычеркнуть тебя из сердца оказалось труднее. Скажу тебе откровенно, мне очень было трудно решиться принять предложение Николая Николаевича. Но, оказывается, во все время учебы он меня любил, но он был робким и не решался признаться в этом. Да ведь и я тогда не смотрела в его сторону, ты знаешь, о ком я думала все те годы, — о тебе. Но тут получилось так, что я не могла отказать ему. Его чувство ко мне искренне, я это знаю, вижу, потому что Николай Николаевич готов пожертвовать всем ради меня. Конечно, я не придаю особого значения вещам, но согласись со мной, что любовь доказывается не только словами. Николай Николаевич не так красноречив, как ты, но ради меня, ради нашего счастья он идет на любые жертвы. Так, он купил двухкомнатную кооперативную квартиру, срочно приобрел гарнитур производства ГДР, он не посчитался ни с чем, даже с мнением своих родителей, которые были против этих дорогих покупок, потому что, когда любишь, деньги и вещи не имеют никакого значения. Думаю, что ты, Саша, согласишься с моей мыслью.

Конечно, я знаю, что моего замужества ты не одобряешь. Ты смотришь на жизнь глазами партийного работника, и свое счастье ты находишь в том, чтобы не принадлежать самому себе, не следовать своим желаниям. Ну что ж, дай тебе бог, как говорится, а я женщина, обычеый и слабый человек… Я верю, что ты найдешь себе девушку лучше меня и вы будете счастливы. Надя».

Вот так, думаю я тупо, вот так… И мне воображается Надя, она сидит на диване производства ГДР, а ее обнимает завуч Николай Николаевич. Мне он почему-то кажется похожим на нашего директора школы Цветкова, — чистенький, розовощекий, нежный…

 

17

Я был в Ольховке на ферме, когда прибежал бригадир и сказал, что меня срочно требуют в правление.

— Из райкома приехали, из райкома! — выкатив глаза и глядя на меня с испугом, добавил бригадир, однорукий маленький мужчина, инвалид войны.

— Да в чем дело-то? — Мне казалось, что что-то не договаривает, боится, должно быть, огорчить меня прежде времени, — Кто приехал?

Но он только твердил:

— Из райкома, из райкома!..

— Да что из того, что из райкома! Не тигры же из райкома ездят, а люди.

— Не скажите, не скажите, Александр Васильевич, из райкома зря не ездят, а хорошие вести по телефону сообчают, видать, чего-нибудь не того, раз лично требуют.

Вот оно как! Ну что же, делать нечего, раз требуют, надо идти. Отправился я в Кабыр. Сначала-то я не очень поспешал, говоря себе: не пожар, не стихийное бедствие, и сам, бывало, ездил по колхозам, требовал срочно секретаря, а по сути-то дела за пустяками и требовал, ну и теперь вот кто-нибудь приехал из нашей братии бумаги проверить пли еще что… Так сам себе говорил, а в душе-то будто испуг бригадира приглушал, — незаметно как этот испуг в меня вселился этаким червячком маленьким. Ну и сам не заметил, как заспешил, заторопился, а в голове уже одна мысль: срочно, может и правда, что срочное!.. Вот ведь как!

А все оказалось и в самом деле ерунда. Да и знал бы я, кто приехал из райкома! Красавцев приехал! Мой лучший «друг»! И какая вдруг важность в лице, какая официальность в голосе! Да если бы по делу приехал, куда ни шло, а то, видишь ли, — проверять апелляцию Казанкова. Ну что, проверяй. Подал я ему дневник посещаемости партийных собраний, протоколы. Сидит за моим столом нахмурясь, брови насупил, а вид такой, будто «Капитал» изучает. Ну вот, еще и вздыхает так тяжело, вроде бы с сочувствием в мою сторону. А чего мне сочувствовать? У меня все в порядке, Казанкова исключили по уставу. Кроме того, он и на партучебу ни разу не заглянул, этот Казанков, хотя это мы и не записали. Но можно проверить по журналу.

— Он и на партучебу не ходил, вот посмотрите журналы. — И я подал Красавцеву стопку журналов за несколько лет.

Он и эти журналы внимательно просмотрел, а потом поднимает голову и говорит:

— Пенсионеры могут и не учиться. С этой стороны не надо обвинять. В решении собрания следовало записать, что не только за нарушение устава, но и за иг-но-рирование решений партийных собраний, направленных на успешное завершение.

— Извините, — говорю, — не понял.

Красавцев с укоризной покачал тяжелой своей головой и сказал:

— Эх, молодось, молодось!..

И я едва не вспылил. При чем тут молодость? Как будто виновата моя молодость, что я не в восторге от его любви к этим красивым словечкам и не встаю перед ним на колени за ту галиматью, которую он несет с таким важным видом. «Успешное завершение!» При чем тут Казанков? Тоже мне, умник, «лебединая песня своей любви», «факел»! Казанкова, что ли, выгораживать собрался, а меня, значит, посадить в лужу?

— Я считаю, что партийная организация колхоза поступила верно, — сказал я. — Казанкова давно пора было выгнать из партии, и не только за нарушение устава, но и за клевету, которой он поливает уже не первый год честных людей. Да, за одно за это стоило выгнать.

А Красавцев смотрел в сторону, мимо меня, и непонятно было, о чем он думает. Да и слышал ли, что я сказал? Или он способен слушать только себя?

— Нельзя горячиться, — сказал он наконец. — Партийные дела нужно делать спокойно, с трезвой головой.

Я пожал плечами и отвернулся. Да, демонстративно отвернулся. Пусть знает, что эта его «наука» мне не подходит.

— Организуйте машину, я должен съездить в Тюлеккасы, — сказал он.

Машины, конечно, я ему не «организовал», ее просто-напросто не было — Бардасов куда-то уехал, но когда я шел уже обратно в кабинет, чтобы с удовольствием сообщить эту весть Красавцеву, мне навстречу попался Карликов (или он дежурил около двери?), и я попросил его запрячь тарантас и прокатить «товарища из райкома» до Тюлеккасов. Карликов просиял и даже прищелкнул каблуками:

— Одним моментом!

И в самом деле, «одним моментом» тарантас уже стоял у правления, и я видел, как важно садился Красавцев и как угодливо суетился возле него Карликов. Все это было мне противно. Неужели и я вот так же ездил по колхозам, когда был инструктором? — спросил я себя, пытаясь заглянуть в свое недавнее прошлое как бы со стороны. Но вроде бы нет, не так, ведь я никогда не просил «организовать» машину, а ходил пешком куда надо было. И откуда такая важность, такой апломб, такое высокомерное отношение? Все это похоже на некий старый мундир, который уже давно вышел из моды, он уже смешон, хотя хозяин этого мундира и не замечает, а другие подсказать стесняются: пусть, мол, дохаживает свой век, уже недолго осталось. Так, что ли, получается? Да будь этот «мундир» сам по себе, так живи он и здравствуй хоть сто лет! Но он ведь не сам по себе, он вот «дела делает» и при этом, должно быть, кажется себе мудрым, незаменимым деятелем, хотя на самом-то деле вот уже лет двадцать твердит одно и то же, одно и то же: «лебединая песня», «факел любви» да вот еще «нельзя горячиться…» И почему, если я горячусь при виде мерзости, это сразу в его глазах отрицает трезвость моего рассудка? Да потому-то я и горячусь, потому-то и волнуюсь, что ясно вижу мерзость и ее вред для окружающих! Впрочем, наплевать, надо делать свое дело так, как я его понимаю, вот и все. Не знаю, какое было положение в партийной работе лет двадцать назад, но на моей памяти за все три года в райкоме последнее слово было не за Красавцевым. Правда, я немало удивлялся терпимости Владимирова к этой непробиваемо-ограниченной «трезвой голове», хотя порой он нес такую чушь, что просто было стыдно за него (да и за себя тоже, потому что вроде бы составлял с ним единое целое — райком), но со временем и сам как-то притерпелся, что ли, как бывало притерпишься к неловкому ботинку. А тут, видно, за эти несколько недель отвык и вот так воспринял Красавцева. И еще, конечно, потому, что столкнулись-то теперь по делу, а не просто в коридоре повстречались. Ведь мало того что он мне поставил в вину какое-то «иг-но-ри-рование решений», но, вернувшись из Тюлеккасов, ни словом не обмолвился о Казанкове и о его деле! Да, ни слова, а вместо того учинил мне форменный допрос с «пристрастием», как говорят.

— У какого это Генки Графа вы живете на квартире?

Конечно, я все понял, я сразу все понял, куда клонит Красавцев, и я сказал с вызовом:

— Я живу на квартире у Геннадия Воронцова, колхозного электрика, да, прекрасного колхозного электрика, которому недавно правление колхоза «Серп» единогласным решением прибавило зарплату.

— Оставьте ребячество, я спрашиваю серьезно.

— И я говорю серьезно, — сказал я уже, правда, другим тоном.

— Значит, вы, двое холостых мужчин, живете вдвоем в доме?

— Да, живем, и прекрасно живем, и пока колхоз не предоставит мне другой квартиры, я буду вынуждеп жить у Воронцова.

— Я все-таки вам не советую, — сказал Красавцев. — Могут пойти всякие разговоры, знаете ли, ну и все такое… — Он пошевелил в воздухе пальцами, будто крутил гайку. — А потом, знаете ли, разбирайся с вами.

— Да вы Казанкову больше верите или мне?

— Казанкова тоже со счетов не сбросишь. Да и не один Казанков, знаете ли…

Так-так, значит, еще и Карликов наплел! Впрочем, это и не удивительно, он, видно, воспользовался случаем и отомстил Генке за «мужика», за все пренебрежительное Генкино отношение к себе. В самом деле, будь на месте Красавцева я сам, тоже бы, видно, не остался бы равнодушным к такой «информации». И поскольку я молчал, Красавцев истолковал это, должно быть, как мое смирение и признание вины и покровительственно сказал:

— Я, конечно, хочу верить, что с моральной стороны ваше поведение безукоризненно, каким оно и было, когда вы работали в райкоме, но все-таки будьте поосторожнее. Партийную работу, знаете ли, надо делать чистыми руками. — И при этом зачем-то поглядел на свои руки, мягкие, белые, и только на пальцах было что-то выколото, какие-то буквы, но едва заметно за давностью татуировки. Должно быть, это было его имя «Петя», да не иначе, потому что зовут его Петр Семенович. Но вот он видит, что смотрю на буквы, стараясь разобрать их, и поспешно прячет руки.

— До свидания, — говорю я, когда он надевает широкополую мягкую шляпу и сразу становится похожим на добродушного дедушку, — До свидания!

— Эх, молодось, молодось!..

И он уходит, а я смотрю на часы: рейсовый автобус в шесть тридцать. Красавцев сядет в автобус, сядет наравне с другими, он уже не будет изображать важного чиновника, приехавшего по важному делу, нет, не будет. А сядет рядом с какой-нибудь старухой, задремлет, шляпа его съедет на нос, губа отвиснет, и он уже не вспомнит до завтрашнего утра, до того как переступит порог райкома, не вспомнит ни обо мне, ни о Казанкове. Мысли его будут о доме, о жене, о том, что его ждет ужин, будет думать о детях, о грибах на зиму, о картошке, — как у всех смертных, да, как у всех. Но вот завтра утром он переступит порог райкома с видом важным и строгим, пойдет в кабинетик Леонида Сергеевича, заведующего орготделом докладывать о выполненном поручении, и увесистые, хлесткие формулировки тридцатилетней, двадцатилетней закалки и обкатки свободно польются с его языка, — о их смысле даже и думать не будет, как не думает, когда говорит о «лебединой песне» и о «факелах», когда читает свою лекцию. И мне вдруг как-то очень стало жалко его, сам не пойму даже, отчего жалко…

Но и мне пора домой.

Однако сегодня Генки дома нет, он уехал в Чебоксары получать какие-то моторы для колхоза, и потому я не спешу. Я даже постоял возле столовой, решая, не поужинать ли здесь. Правда, столовая уже закрылась, но я бы мог постучать в дверь и сказать: «Танечка, не покормишь ли меня?» — и она бы открыла. Да ладно, подумал я, пойду домой, обойдусь чаем. И пошел домой. Я уже не сердился ни на Красавцева, ни на Карликова, который наплел три короба про Генку: бог с ними, эти мелочи неизбежны, только нельзя позволить им увлечь себя, не стоит тратить на них силы. Пусть они кляузничают, сплетничают, если не могут прожить без такой «работы», но они не заставят меня бояться самого себя, трястись от страха, как бы чего не написали, не наговорили…

Было уже темно, но уличные фонари еще не включили, и потому в этом тихом осеннем вечере была какая-то особая прелесть. Полная луна то появлялась на минуту, то закрывалась медленно плывущими облаками, и когда я останавливался и глядел на это тихое неостановимое движение в небе, мне думалось, что и наша жизнь, вся наша общая большая жизнь неостановимо стремится к прекрасной цели, и разница в том, что одни люди это движение чувствуют и видят цель, а других просто несет потоком бытия, хотят они того или нет…

Но вот я открываю калитку и вхожу во двор. Когда Генка дома и свет включен, во дворе светло, полосы света лежат на выбитой индюками земле, а теперь, боясь ступить на какой-нибудь таз или корыто с водой, я осторожно пробирался к крыльцу. Вдруг что-то шевельнулось там, поднялось, выросло — какой-то человек.

— Кто там? — сказал я, и сердце мое забилось часто и гулко, потому что уже догадался, кто там, но боялся еще в это поверить.

— Люся?..

— Где вы были? Я вас жду, жду… — Голос ее дрожал слабо и беспомощно, а в свете луны я увидел на глазах ее слезы, — Я думала, вы не придете…

Я взял ее руки. Они были холодные, маленькие.

Опа улыбнулась. Слезы заблестели на щеках.

— Замерзла?

Она ткнулась головой мне в плечо, я обнял ее, и так мы стояли уж не знаю сколько, словно застыв в каком-то счастливом недоумении.

— Как странно, — говорит она и улыбается, — как все удивительно!..

— Что?

— Все, все удивительно!..

Ее волосы лунно светятся, блестит маленький камешек сережки…

— Пойдем, — говорю я, — ты замерзла…

В темных сенях она держится за мою руку, точно боится остаться одна в темноте. Гремит какое-то ведро под ногами, а я никак не могу нашарить дверь в комнату. Но вот наконец-то под руку попадает скоба, и мы входим, в темноте громко стучат ходики, мутный лунный свет пятнами лежит на полу, на тканых половиках. Мне вдруг хочется окликнуть Генку, будто он тут где-то, а не в Чебоксарах.

— Саша, Саша, не живи больше здесь, — дрожащим шепотом говорит Люся.

— Да, да, — соглашаюсь я.

— Ты думал обо мне? Вспоминал?

— Да. — И я хочу ей рассказать о Наде, о том, какое письмо от нее получил, но Люся перебивает меня, она говорит, что все знает, все знает. И еще она говорит, что ничего не могла с собой поделать и вот пришла ко мне, и даже если бы я прогнал ее, она бы не рассердилась, нет, ведь ей просто хотелось поглядеть на меня.

Я снимаю с нее пальто, но она сама нетерпеливым движением сбрасывает его с плеч, и оно падает на пол, и мы опять стоим обнявшись, и я целую ее в глаза, в волосы, в шею, и у меня перехватывает дыхание, я уже не владею собой, — о, эти минуты, эти мгновения!.. Весь мир, (всю жизнь они превращают в какое-то неземное чудо, рассвечивают эту обычную жизнь всеми цветами радуги, превращают в какой-то праздник, в неистовое торжество, и кажется, что все долгие дни и живешь-то только ради этой редкой минуты любви! Эх, да разве все выразишь тут скудными человеческими словами…

 

18

Вот опять я в Хыркасах у мамы.

Скоро зима, и надо поправить завалинку, сменить столб у калитки, подремонтировать заднюю стену двора, а то опять набьет зимними метелями снегу. И как приятно мне работать с топором, тесать доски, ошкуривать бревнышко. И мама стоит неподалеку, смотрит на мою работу, и я чувствую, что на душе у нее тоже сегодня праздник.

Мама…

Ей уже за шестьдесят, и я у нее последний сын, «последыш», и вот теперь единственная реальная надежда и подмога. Два моих брата разлетелись в разные стороны (один на Урале, другой — на Украине), а я вот остался возле матери. Правда, у меня мало времени помогать ей по хозяйству, но скосить траву на усадьбе, привезти дров на зиму и вот подремонтировать что по мелочам, это уж мое. А она все равно перед людьми хвалится: «Младшенький-то дрова все переколол, уложил, мне теперь что!..»

Она получает пенсию рублей сорок, могла бы сидеть и дома, да вот то и дело тянется на колхозную работу. «Бригадир сам созвал, как же…» — оправдывается она, когда я ей говорю, чтобы сидела дома. Но вот не привыкла жить без работы моя анне.

— Анне, — говорю я время от времени, — продала бы корову-то, тяжело ведь одной-то с ней!

— Что ты такое говоришь-то, Санькка! — испуганно машет она на меня легкой коричневой рукой, точно я собираюсь у нее корову отбирать силой. — Что ты такое мелешь! Чего потом сноха-то скажет? Скажет: «Бедно живут, лентяи, даже корову не могут держать!»

И еще такое у нее оправдание:

— В войну держали скотину, после войны для одних налогов, считай, держали, а теперь чего не держать? Колхоз и соломы дает, а сколько люцерны на усадьбе — три укоса! А куда ее девать? Нет, Санькка, пусть уж будет корова, пока я могу за ней ходить.

Уж это у нас так. В Хыркасах нет дома без скотины, без коровы. Бывали годы, люди перебивались бог знает чем, а уж сена, корма для скотины запасали. Видно, чуваш просто не мыслит себе иной жизни…

Анне, моя анне!.. Отчего так внимательно наблюдает сегодня она за мной? Должно быть, что-то не сходится в ее размышлениях, чем-то нарушен их привычный ход. Чем? Должно быть, мой веселый вид не совпадает с Надиным замужеством? Или она думает, что я не знаю об этом замужестве, и теперь выбирает минуту сообщить мне об этом? Эх анне, моя анне!..

— Ты что-то хочешь мне сказать, мама? — спрашиваю я ее внезапно.

— Нет, Санькка, нет! — испуганно говорит опа. — С чего ты взял? Я просто смотрю на тебя, ведь ты так редко бываешь дома…

— А что, есть новости в Хыркасах?

— Новости… — Она смущенно опускает глаза. — Знаешь ли, Санькка, дочь Ивана Николаевича…

— Знаю, анне, она вышла замуж, и сноха уже не скажет, что мы бедно живем, так что продавай корову.

Тонкие запавшие губы ее расползаются в несмелой улыбке, глаза блестят, и она вытирает их ситцевым фартуком.

— Что ты говоришь такое, Санькка…

Но она рада и не может скрыть этой радости.

— И хорошо, Санькка, хорошо. Уж очень она капризная, Надя, и такая гордая… Разговаривает — будто за деньги слова покупает. Я уж и побаиваться начала, что она станет моей невесткой…

— Пусть теперь другие свекрови побаиваются ее, анне… — И я не могу сдержать тяжелого горького вздоха. — Да что теперь говорить об этом!..

Мать с минуту молчит, наблюдая за мной, а я с такой яростью всаживаю гвозди в доски, что весь двор гудит.

— Слышь, Санькка, а вчера они с мужем приезжали сюда на железном копе (так моя анне называет легковые автомобили). Муж такой невидный, росточка маленького, ниже Надьки будет, вот так… — И она показывает рукой. Конечно, она лукавит немножко, я это вижу. — А глазки такие маленькие, как у поросенка, и нос заляпинкой…

— Ну что ж, зато, может, душа у человека большая, ума много…

— Про это не скажу, не знаю, а что квартира у него есть хорошая и что потому Надя и пошла за пего, про это говорят люди, про это скажу.

— И квартиры на дороге не валяются…

— А когда поехали обратно-то, три мешка картошки загрузили. Слышь, Санькка? Будто Чебоксары в Сибири где-нибудь, нельзя словно приехать лишний раз. Ну да по хозяину и скотина!

И тут мама дает себе волю! Пока мы с Надей, так сказать, «дружили», она слова худого не сказала про ее родителей, хотя я прекрасно знал, что не жалует наша деревня их добрым словом. Но сегодня она выложила все, что держала под семью запорами несколько лет. И что Иван Николаевич до того жадный, что на своем огороде и тропочки не проторит — чужими усадьбами ходит. И пчел-то у них двадцать семей! И коровы-то им одной мало, так каждый год еще телку держат. И свиньи-то у них до десяти пудов. А уж жене-то Ивана Николаевича, «самой-то», досталось по первое число! «Сама-то хоть бы разик до поту поработала в колхозе! Только и знает, что по базарам шастать! У нас вон яблоки-то гниют, а она аж до Свердловска их возит!..»

И заключила так:

— Кроты, одно слово — кроты!

Смотрите-ка вы на нее, на старую, как разошлась!

И мне воображается такая картина. Муж Нади, Николай Николаевич, маленький плечистый мужичок, таскает в машину картошку, а сама Надя с беспокойством посматривает в нашу сторону: «Не дома ли Санькка? Только бы не видел!..»

Ладно, все, хватит о Наде и о ее прекрасном Николае Николаевиче с его гарнитуром производства ГДР! Оборвись, лопни тяга уже ненужного теперь воза! Мне надо работать, надо еще поставить столбик, а вечером хочется посидеть над своей лекцией. Здесь, в Хыркасах, у меня много книг еще с институтских времен, вся этажерка забита книгами. В основном это учебники, книги по специальности, то есть по зоотехнике, но не меньше и политических, то есть марксистско-ленинская классика: Маркс, Энгельс, Ленин, а также три тома истории КПСС, «М. И. Калинин. О молодежи», сборники статей и речей современных руководителей партии и правительства. Во время учебы в институте я много читал Маркса, Энгельса и Ленина, даже законспектировал «Капитал». Конечно, главное внимание я обращал на те труды, какие входят в программу, но ведь классики марксизма-ленинизма не могли не осветить и историю народов, их обычаи, бытовые традиции, в том числе и вопросы семьи, брака и любви. Я помню точно, что натыкался на высказывания по этим темам, и теперь мне хочется найти их в книгах. Без этого мне кажется просто невозможным моя лекция, ведь получится какая-то примитивная самодеятельность, кустарщина, вот и все. Без этих основополагающих мыслей классиков я просто могу вконец запутаться сам и запутать людей. Это я хорошо знаю и по себе. Бывало, думаешь о чем-нибудь, думаешь мучительно, слова подыскиваешь умные, а все как-то сводится к каким-то мелочам, которые при желании можно толковать и так и этак. Но вдруг нападешь в книге на точное высказывание, и мысль сразу возносится, все становится ясно и понятно, сам себя дайте видишь как бы в другом свете. Великое дело — истина!..

Да, вот оно! Энгельс говорит, что как нет способа спастись от смерти, так нет и лекарства, которым можно было бы заставить мужчину и женщину обманывать друг друга. Прекрасно! Фридрих Энгельс! И я выписываю цитату. Возможно, я не воспользуюсь ею в своей лекции, но такие высказывания будут мне хорошим фундаментом, ведь можно и своими словами выразить эту мысль, в этом ничего плохого нет, я знаю, что многие ораторы очень часто так делают. А как же иначе? Если дети пользуются наследством родителей как своим личным богатством, почему труды классиков не могут быть таким же богатством для нас?.. Да и как же не прав Энгельс! Коли нет любви между мужчиной и женщиной, их не удержишь вместе ни побоями, ни цепями! Тысячу раз прав!

Или вот взять то же самое понятие свободы в любви, о которой часто говорят молодые люди как о чем-то желанном, как о мечте. А по-моему, это просто разврат, прикрытый красивыми словами, просто болезнь, скотство какое-то. Не с этого ли начинаются несчастливые семьи, раздоры? А по-моему, если уж говорить тут о свободе, так только в таком смысле: разлюбил — скажи прямо и смело в глаза. А тайное, воровское замужество не делает чести Наде… Нет, стой! При чем тут Надя?

Вроде как-то не туда меня заносит, потерял я нить рассуждений своих. Энгельс дал мне правильный толчок, а я куда-то не туда ушел. Конечно, разве с первого раза освоишь такие большие мысли, надо читать несколько раз, может быть, надо законспектировать всю книгу, а потом уж самому рассуждать. Но уже сейчас мне ясно одно стало: Энгельс еще сто лет назад призывал коммунистов говорить о любви открыто и смело. Не потому ли любовь5 вместо того чтобы приносить людям счастье, иной раз приносит горе? Водь жизнь теперь нампого улучшилась, нынешняя молодежь созревает быстро, на иную девушку глядишь уже как на невесту, а она, оказывается, только еще восьмиклассница. А бывает и так, хотя, правда, редко, что и десятиклассницы рожают! Но если бы вопросы любви разбирались в школе, да не как-нибудь, не как кому в голову взбредет, а по-научному, такого бы не случалось, нет, не случалось бы…

И вот еще как я скажу: «Послушайте-ка, парни! Кто не бережет девичьей чести, тот не жалеет и собственную честь!..»

Но тут я как-то не к месту вспомнил Люсю, и в голове моей все окончательно смешалось.

 

19

И до чего легки, до чего ясны, как сравнишь, вопросы производственного порядка! Хотя тут и много шуму, много споров, но при одном трезвом слове все становится на свои места! Взять даже самую сложную нашу проблему: переход на трудодни. Тут нет тайны, тут есть всего лишь две очевидные точки зрения на один предмет. Одна — отсталая, другая — прогрессивная. Чья возьмет? У меня нет на этот счет двух мнений. Даже если ни я, ни Бардасов, ни кто другой не будет внушать и объяснять людям, что лучше, что полезней и перспективней, прогрессивная точка зрения победит, рано или поздно, а победит. Да случись скудный урожай, случись засуха или градобой, и все хором заголосят: не хотим трудодни, давай деньги. Ну, это крайняя, конечно, точка. Победа может прийти и другим путем. Окрепнет колхоз, будет побогаче, сможет выделять достаточно сена, соломы и картошки для индивидуальных хозяйств, и нужда получать их по трудодням отпадет. Только вот путь этот медленный, колхоз бы гораздо быстрей окреп при совхозной системе оплаты, и вот наша задача — доказать это, убедить людей, что журавль в небе — это не миф, по дело реальное, твердое.

Я уж не говорю о том, насколько легче и яснее другие наши колхозные дела (легче и яснее для меня, конечно, да и то в сравнении с вопросами идеологического порядка, взять хотя бы и лекцию мою, — напялил же, однако, я хомут себе!). Вот прихожу вчера к Бардасову, а у него заведующий фермой Петр Яковлевич разоряется: какие могут быть удои! Никаких не будет удоев при таких порядках! Да все через это свое «ну».

— Коровы без воды, ну, свет есть, а без воды, ну! Скотину сушить без воды, ну! Он или я, ну, как хотите!..

Так я ничего и не понял, пока не пришел Генка Граф, сел возле двери и вертит в руках какую-то железку, Петр Яковлевич на него:

— Ну, спроси его теперь, Яков Иванович, как это в нашем колхозе оказалось два хозяина, ну. Кто председатель, спроси его: Бардасов или Воронцов? Ну…

— Ты не нукай, я тебе не лошадь, — отвечает Генка и сует ему в грудь ту самую свою железку, похожую на пистолет ребячий, которым ребятишки разбивают пуговицы друг у друга, — Смотрите вот, Яков Иванович, какие теперь все пошли мастера. Сгорит пробка, так им лень, видите ли, в правление сообщить или мне прямо, если сами не могут заменить. Вот какой «жучок» сварганили. Не заметь я, всю бы ферму спалили.

— Не я сделал, а кузнец Хведут, — ворчит заведующий фермой.

— А хоть бы кто! Ставил-то ты. — И уже к Бардасову: — Яков Иванович, я сколько раз уже вам говорил: надо менять проводку на фермах, иначе пожар может вспыхнуть в любую минуту. Тогда уж милиция примется за меня да за вас, а с этого мужика что возьмешь, мужик и есть!

— Теперь пробку заменил, дак зачем опять свет не даешь, ну?

— И не дам, пока проводку не заменю!

— Ну, смотри, смотри, Яков Иванович! Ты в колхозе председатель или Граф?!

Бардасов, однако, молчит: ни да, ни нот. Достает расческу и долго приглаживает редкие белесые волосы на темени. Мне кажется, причина его сдержанности в подобных ситуациях кроется в желании не вмешиваться в конфликты, где обе стороны по-своему правы. В самом деле, как тут рассудишь? И Генка прав, и Петр Яковлевич, с которого спрашивается молоко, тоже прав. И вот мне интересно, как рассудит Бардасов?

— Вот что, — говорит он наконец, убирая в кармашек пиджака расческу. — Ты, Петр Яковлевич, не шуми, а ты, Гена, сможешь сегодня съездить в бывшую свою мех-колонну за проводом?

— Это всегда пожалуйста! — оживляется и веселеет Генка.

— Тогда бери мою машину, бери в бухгалтерии деньги и — одна нога здесь, другая — там!

— Халех![Халех — хорошо, ладно.] — И Генка, хлопнув по плечу оторопевшего Петра Яковлевича, врага своего, вылетает из кабинета.

— А как же я? — вопрошает Петр Яковлевич, и губа у него обиженно дрожит, мне даже кажется, что он вот-вот заплачет.

— А вот так, дорогой! Что же делать, если мы так запустили свое хозяйство… Запрягай лошадку в водовозку и вози бочками воду коровам, как в старые добрые времена. Вперед науку, Петр Яковлевич. Сам подумай: полыхнет пожар, не только расходов, но и виновников не пересчитаешь. Беда, говорят, всегда ждет за углом…

У заведующего фермой перестают дергаться губы, он шарит в глубоком кармане штанов, достает грязный платок, осыпая на пол крошки, сморкается и выходит, одарив меня, однако, каким-то странно злым взглядом.

Но при чем тут я?

— А ты знаешь, комиссар, — говорит Бардасов. — Ведь я сначала подумал было, что Воронцов начал нос драть только потому, что живет с тобой вместе: мне, мол, все нипочем! Но, кажется, и зря так подумал про Генку. Прав он, сто раз прав!

Ну вот и весь конфликт! Все решилось, и в отношениях людей опять деловая ясность. А у меня?..

 

20

У меня вроде бы и конфликтов-то особенных нет по работе, если, конечно, не считать дело Казанкова. Правда, в моем партийном «активе» уже есть два выговора, которые мы дали на прошлом партбюро двум нашим колхозникам-коммунистам за «незаконное», как мы записали, пользование электроэнергией: Граф обнаружил махинации со счетчиками и написал докладную Бардасову. Двое из пяти оказались «моими»: «Это твои ребята, ты с ними и разберись», — сказал Бардасов. Один из них оказался Карликов. Но все это лишь отголоски жизни хозяйственной, и тут коренником идет Бардасов, председатель колхоза. Ну а что же я? Каково мое участие в этой хозяйственной жизни колхоза?..

Я спрашиваю себя об этом вовсе не для того, чтобы потешить свое тщеславие доказательствами своей полезности колхозу, вовсе нет. Я спрашиваю… мне кажется, только для того, чтобы за многими моими заботами, среди которых достаточно сугубо бумажного «делопроизводства», не пропадало у меня ощущение жизни реальной, такой, какая она есть. Пусть она хромая, кривая, больная, пусть она какая угодно, но ведь другой-то реальности нет, она одна, а я, да и все мы, люди, живем и работаем только с одной целью — чтобы реальность эта была лучше, чтобы она с каждым нашим делом выпрямлялась, выздоравливала и мало-помалу приближалась к той, какой нам хочется ее видеть, нашу жизнь? Во-первых, чтобы люди были свободны от забот о том, что есть да что одеть-обуть, чтобы не было мелочных склок из-за денег, из-за этих вот счетчиков, чтобы труд людей был не угнетающе-тяжелым, но приятным и радостным. Чтобы люди думали не о картошке, а о красоте мира. Чтобы в отношениях между людьми не было лжи, злобы, подхалимства и чинопочитания и всех подобных мерзостей, в которых мы порой барахтаемся, как лягушки в болоте. Я хочу, чтобы причиной боли и страдания человеческого сердца было познание мира и красота, любовь, свободная от меркантильных расчетов и скотских инстинктов, и искусства… Ради этого я и работаю сегодня, выношу вот выговоры Карликову, толкую с доярками и скотницами по утрам о международных и внутренних делах, а потом исподволь завожу разговор и о том, как же все-таки быть с трудоднями, как сделать колхоз наш зажиточным…

Я прекрасно знаю, что эти мысли мои далеко не оригинальны, об этом и в книгах пишут, и в газетах, по радио говорят. Но то все кто-то говорит и пишет, а мне надо самому, в глубине своей души все согласовать, чтобы не было разницы между тем, что в душе, и тем, что на языке. Ведь если разница будет, то как бы я красиво ни говорил, каким бы соловьем ни разливался, а люди сразу почувствуют ложь, неискренность мою, как это и я сам порой чувствую. И беда даже не в том, что они про меня скажут: «А, лживый болтун!» — и не будут слушать меня, но даже к самому предмету, о котором я говорю правильные (по книгам и газетам) слова, у людей пропадет всякое уважение. Я как бы своей неискренностью опорочу саму истину, саму святыню.

В самом деле, почему человечеству так дороги имена великих людей, будь то художники, ученые или революционеры? Да потому именно, что слова их не расходились с делами, потому, что за слово свое, за свое убеждение и веру они с достоинством шли на плаху, на костер, на каторгу, под пули. Они искренни и честны были до последнего вздоха, до последней капли крови. И для людей, для миллионов людей это было самым верным доказательством их искренности, их честности, потому они и верили им, и шли за ними, даже, может быть, и не понимая до конца их убеждений и целей. Их нельзя было уничтожить ни самым презрительным словом: «Эх, лживый болтун!» — потому что само это слово уже становилось очевидной ложью, ни высоким чином смирить, но только вот так: топором, пулей…

И что это я сегодня размечтался в «неурочный час»? Сижу за своим столом в кабинете, передо мной лист бумаги, собрался я прикинуть план работы, а вместо того вот какие мысли, их в план не запишешь.

Однако мысли мыслями, а план тоже нужен, чтобы не забыть чего, не пропустить в суете дней. С собраниями, правда, все ясно: одно в два месяца. С парткомами — тоже: два в месяц. За вопросами и проблемами, которые надо решать, ходить, слава богу, далеко не надо. Не надо ли?.. Конечно, разного рода хозяйственных проблем хоть пруд пруди, хоть по четыре раза в месяц собирайся, но будет ли заметный толк? Не подменит ли тогда партком и Бардасова с его правлением? А ведь Бардасов получше меня знает в этих вопросах толк. Конечно, в стороне стоять нельзя партийной организации, но жизнь колхоза, жизнь наших деревень не ограничивается ведь только хозяйственными проблемами! Ведь не сводится же все к картошке или молоку! Ведь та же самая картошка в конце концов зависит от того, как человек работает! А как он работает? От каких причин зависит работа человека? В чем секрет плохой и хорошей работы? В деньгах? Деньги, конечно, дело хорошее, но все ли от них зависит? Вот моя мать. Она разве из-за одних денег сейчас на работу выходит? И много ли надо нашему крестьянству денег? То есть сколько бы он хотел получать? Разумеется, чем больше, тем ему лучше, но только так называемые законные, свои. Чужие ему не нужны, уж это-то я знаю. И другое взять. Скажи ты ему: «Вот тебе лишняя десятка, но за десятку я буду орать на тебя, помыкать тобой, а ты должен терпеливо меня слушать и соглашаться». Я думаю, что в таком случае плюнет он на эту десятку, вот и все, не нужна она ему такой ценой, он хочет получать свои деньги достойно. И вот таким достойным путем он обеспечивает свою жизнь. А сверх того он вряд ли пожелает получить и лишний «недостойный» рубль! Не то время, да, за пятак никто перед тобой шапку ломать не станет. Значит, что же получается? Получается, значит, что деньги — это еще полсекрета хорошей работы. А другая половина секрета в чем же?.. Вот где соображать-то надо, товарищ секретарь, а не витать мыслями в небесах, витать дело нехитрое, но ты сообрази вперед, как оно по-жизненному получается… А по-жизненному получается так, что работа человека зависит от его настроения, от его расположения, от его душевных качеств столько же, сколько и от оплаты, а вот человека-то ты и не знаешь, товарищ секретарь. Вот тому же Карликову записал выговор, а кто он такой, что и почему, этого ты не знаешь! Не знаешь, а работы хорошей от него ждешь…

Легок, однако, на помине оказался Карликов, Сидор Федорович Карликов, начальник пожарной дружины колхоза «Серп». В новенькой фуфайке, в неизменных своих диагоналевых галифе, в офицерской фуражке с черным околышем. И кирзовые сапоги, которые кажутся непомерно великими, начищены до блеска.

— Салам, Александр Васильевич. — И тянет через стол руку.

— Салам, Сидор Федорович. Садись.

Садится на стул возле стола, снимает фуражку, достает расческу из кармашка (как у Бардасова, только у него расческа почему-то алюминиевая, как в парикмахерских), долго приглаживает волосики, прячет расческу, прежде обдув ее, а потом опять надевает фуражку. Конечно, в фуражке он выглядит гораздо солиднее.

Я, однако, чувствую, что разговор у него серьезный, вот он и собирается с духом.

— С чем пожаловал, Сидор Федорович? Взносы у тебя вроде бы уплачены…

— Взносы… По делу я…

Молчу, жду.

— Выговор вы мне дали… Ну вот я решил проверить, правильно это или нет.

— Проверил?

— Ну, полистал журнал «Партийная жизнь» за два года…

— И что там нашел?

— Да оно, конечно… Но как же так получается, Александр Васильевич? Ну, скажем, получил я выговор по партийной линии, сын там намудрил со счетчиком, а я, значит, получил… Но зачем правление-то еще удержало тридцать рублей? Счетчик-то, может, не работал всего три дня, а они удерживают тридцать рублей! И где тут справедливость, Александр Васильевич? И где закон? Александр Васильевич, как коммунист коммуниста прошу, поговори ты ради бога с Бардасовым, он тебя послушает!..

Я толкую ему, что наказывать штрафом за проделки со счетчиком постановило собрание, а все решения собрания в колхозе — это закон!

— Закон… — бурчит Карликов. — В армии и то за один проступок два наказания не дают…

— Но подумай сам, Сидор Федорович, все-таки неудобно как-то и нам, коммунистам. Ты, такой заметный в колхозе человек, и вдруг!

Он подозрительно косится на меня: не шучу ли я, не смеюсь ли над ним — «заметный»! Но нет, принял, кажется, серьезно, даже и плечиками подергал, посерьезнел лицом.

— Да, оно-то так, я понимаю…

Я спрашиваю, какая у него семья, — ведь для иной большой многодетной семьи тридцать рублей — это настоящий капитал. Но семья у Карликова, оказывается, всего три человека: оп, жена и сын.

— Ну… еще племянница…

— Племянница? Кто же такая, что-то не слышал.

Он поднимает на меня невинные глазки.

— А как же, Нина, наш экономист, она ведь тоже Ка… Карликова.

Ах ты, мелкий врунишка!

Однако Сидор Федорович не спешит уходить. Он сидит и вздыхает все глубже и глубже и с таким страданием, что я невольно думаю, что это и в самом деле беднейший человек, что он по миру пойдет без тех тридцати рублей.

И я уже хочу сказать: «Ладно, я поговорю с Бардасовым, может, скостит…» Но он опережает меня:

— Квартира как?

Вопрос звучит тихо, глухо и затаенно, — точно змея прошипела в кустах. Вот оно что! Вовсе не по случаю штрафа пришел он. Это как бы для затравки, а главное — вот это — квартира! Конечно, это отголосок их доверительных бесед с Красавцевым, не иначе. Недаром мне так явственно показалась знакомой интонация: «квартира как?» Вот прохвост! Мелкий каверзник!.. Но я подавляю в себе волну раздражения и говорю безразлично:

— Ничего, очень хорошая квартира…

— Живете два холостяка?..

— Живем, что же делать.

— Вам-то, наверно, беспокойно с Графом, женщины к нему всякие ходять.

— Женщины? Ах, в самом деле, помню, помню, была как-то с месяц тому назад Сухви-инге. Не знаете такую?

— Ну… — И Сидор Федорович вяло машет рукой, потом опять долго сидит молча, вздыхает тяжело. — Александр Васильевич, скажи мне, как коммунист коммуниста прошу, Граф не говорил с тобой насчет свадьбы?

— Вот об этом мы с ним не говорили.

Опять тяжело вздыхает мой Сидор Федорович. А я гляжу на него, на его фуражку, в которой он совсем утонул, и мне становится в самом деле жаль его. Как все переплелось в закоулках его сознания, каким рабом житейских мелочей сделался человек! «Партийную жизнь» за два года перебирать только за тем, чтобы выяснить, законно или незаконно ему вынесли выговор за воровство электроэнергии! И виноватым считает Графа, который обнаружил это воровство! И тут уже плетется паутина мелких интриг, сплетен, «женщины», квартира, и в этой липкой паутине теряется существо дела, первопричина. И если бы делалось это сознательно, с тонким расчетом, с точным знанием что хорошо и что плохо — сделал, мол, я погано, а вот таким образом я себя буду выгораживать! Так нет же, нет этой границы! Граф — плохой, потому что именно он обнаружил махинации, и чтобы опорочить Графа, идет в дело уже все, чего было и чего не было. Правда, на сей раз тут приплелась еще Нина, и только эта ситуация поставила в тупик Сидора Федоровича. И он окончательно запутался в своей же собственной паутине, он чувствует, что у него уже нет сил выкарабкаться, он чувствует свое бессилие и вот пришел ко мне, «как коммунист к коммунисту»…

— Если квартира не понравится или там что… — говорит он с порога, — я вам другую найду. Вон Ирина Семеновна, учительница, на пенсии сейчас, одна живет. У нее чисто, спокойно вам будет, и старушка культурная, меня еще учила до четвертого класса…

— Хорошо, Сидор Федорович, я скажу вам, когда понадобится…

Квартира! Сколько людей мне уже об этом говорили: и Красавцев, и Люся, и вот Карликов!.. Может быть, и в самом деле перейти от Графа?.. Ведь одолеют коллективными усилиями, одолеют. Ты к ним, значит, с высокими мыслями, с идеями, а они к тебе «по-жизненному». Ты ему о том, что нельзя воровать, а он тебе о «женщинах», которых, кстати, сам и придумал!.. Но тут я подумал: а Люся? — как будто сам себя ужалил. Ну и что — Люся, ну и что? Кому какое дело до Люси и до меня? Мы люди свободные пока, мы, может, поженимся!.. Ах ты, черт побери! Ладно, план нужно прикинуть, план работы парткома колхоза «Серп»! Вот так! Значит, собрание раз в два месяца, заседания парткома два раза в месяц…

— Да, — говорю, — войдите!

Но не слышит, что ли? Еще стучит, А чего стучать?

— Войдите! — кричу.

Дверь медленно отворяется, и в кабинет просовывается головой женщина лет пятидесяти пяти. Где-то я видел ее, однако этот платок цветастый с кистями, красный плащ, коричневые туфли на низком каблуке. Я едва узнал в этом наряде жену Казанкова. Оказывается, ей сказали, будто ее искал человек из района, но она была в лесу — «по желуди опять ездили», и вот она думает, может, что спросить хотел. А сама она пришла только потому, что уезжает к сыну в Казань на жительство.

— И не вернусь больше, пускай один помирает, кобель окаянный! За ум-то он, видать, так и не возьмется. Раньше, когда на разных работах был, купит, бывало, мешок муки и полгода попрекает, а как стал пенсию получать, говорит, что я на его пенсию живу! Ой-ей, не хочу больше слышать его упреки!.. Ведь все дни стучит на машинке, стучит и стучит, не знай, что стучит! Услышит от кого-нибудь какую сплетню и стучит. А люди часто надсмехаются над ним, что ни то да натреплют нарочно, а он и верит. А потом над ним и смеются!.. Какие тоже люди! — Она отвернулась, помяла конец платка, но, видимо, но решилась им утереть повлажневшие глаза.

— Значит, уезжаете? — спросил я.

— Уезжаю, совсем уезжаю к сыну, не могу больше терпеть, сил не стало никаких… Ведь за весь век дня не было, чтобы горя не приносил. В деревне-то знают, но вы человек новый, всего не знаете. Он ведь за всю жизнь вроде воды не принес, ни разочка по дрова не съездил, чурки не расколол. Чего только не перевидала с ним за тридцать-то лет! Троих детей вырастила, да без счету скидывала, чтобы лишних ртов не было, в больницу не хаживала — некогда было. А он даже пол не подметал, когда я плашмя лежала. Такой уж он человек: вдоль не переложит, что поперек лежит. А когда молодой был — ив войну, и после войны, как кобель носился, а теперь вот он лучше всех, только другие беспутники!.. И детей-то ведь замучил: то не так да это не так, а когда учились, ни копейкой не помог, только я своих трудодней отрывала для них. Вот они от него и отказались, не хотят его отцом считать… Такой уж он, такой… — Тут она не стерпела, заплакала, слезы побежали по щекам ручьем.

Когда она мало-помалу успокоилась, я проводил ее до крыльца.

 

21

Улыбка, сияющая улыбка на лице Федора Петровича! Что-то невероятное, честное слово. Я еще никогда не видел, чтобы Федор Петрович, этот угрюмый, вечно чем-то озабоченный Федор Петрович, мой предшественник, бывший секретарь парткома колхоза «Серп», он же и учитель кабырокой школы, улыбался так весело!

— У меня лекция готова! — сказал он, не переставая сиять. Но сначала, правда, он поинтересовался, как с лекциями обстоят дела, и я сказал, что никто еще не приготовил, хотя вот сроки уже подходят.

А вот у него, оказывается, готова, и он может ее прочитать. Ну и Федор Петрович! И поскольку ему не терпелось выйти на трибуну, мы наметили вечер ближайшей субботы и написали об этом афишу, тут же, не откладывая, и написали!

И вот он выходит на трибуну. Правда, народу собралось мало, но это обстоятельство не смутило лектора.

— Товарищи! В результате самоотверженного труда рабочего класса, колхозного крестьянства, советской интеллигенции экономика страны развивается ускоренными темпами. За первое полугодие текущего года сверх плана реализовано продукции на пять миллионов рублей!..

И как будто отворились шлюзы, полились неудержимым потоком, да не простые цифры, а все миллионы, миллионы, миллионы!.. И так вдохновенно, с таким пафосом! Нет, я не узнавал Федора Петровича. Да учитель ли это кабырской школы на трибуне в нашем клубе? Не работник ли Госплана СССР, приехавший к нам?..

— В угольной промышленности превзойден уровень производства, запланированный на последний год пятилетки и сверх плана добыто только за август месяц текущего года тридцать миллионов тонн высококачественного топлива! Тридцать! Вдумайтесь в эту цифру, товарищи!..

И так целый час. Я сидел за столом на сцене и боялся поднять глаза в зал, хотя, говорю, там народу было не густо, очень даже не густо. Но вот наконец поток цифр, в которые Федор Петрович предлагал вдуматься, прекратился. Я поднял голову. Оратор вытирал платком вспотевший лоб. Глаза его вдохновенно блестели.

— Может быть, будут вопросы? — робко спросил я.

К моему изумлению, в середине зала поднялся парень — я встречал, кажется, его в Кабыре, кто он такой?

— Скажите, — начал он. — Вот в Чебоксарах ставят ГЭС и одновременно строят большой тракторный завод. Правильно ли это?

Федор Петрович сказал: «Э-э…» — потом оглянулся на меня, и на лице его выступило беспомощное, жалкое выражение.

— Правильно, как же… — пробормотал он.

— Нет, неправильно! — выкрикнул парень, — ГЭС пусть делают в Чебоксарах, там Волга. Но зачем еще и завод туда городить? Почему все в одно место толкают? Почему бы и нам тракторный не строить где-нибудь в Канаше? Тут и железная дорога есть, и люди есть! А то увешали все Чебоксары объявлениями: требуются, требуются! Что же, все должны съехаться в Чебоксары?

— У Канаша нет воды, а такому заводу нужно много воды, — сказал я.

— Надо — так нашли бы и воду! Ума нет, а не воды…

Парень махнул рукой и сел на место.

Я не мог оставить такое «замечание» без ответа и стал говорить о том, сколько заводов и различных предприятий построено и строится в Шумерле, Козловке, Алатыре, Вурнарах, что и тракторный завод в Чебоксарах — не последняя большая стройка в Чувашии, я уверен, будут и другие, не менее важные, а Федор Петрович как-то неприкаянно все стоял на трибуне, вытирал платком лицо, а в глазах его уже стыла тоска.

Наконец я спросил, есть ли еще вопросы. Вопросов больше не было. Но поскольку после лекции было объявлено кино, то никто не поднялся с места. Мало того, дверь отворилась, и в зал толпой повалил народ, торопясь занять места получше. Людям уже было не до нас, и мы с Федором Петровичем оделись за кулисами и через «служебный вход» вышли на улицу. Мой лектор молчал. Я понимаю, что после чрезмерного возбуждения у людей часто случается такое же чрезмерное разочарование, тоска и самое настоящее горе, хотя для него, кажется, и нет особых причин. Наверное, я сейчас должен был сказать Федору Петровичу какие-то теплые, похвальные слова, но что я мог сказать? Правду? Но правда о его лекции еще больше убьет его. Говорить же заведомую ложь я не могу, не умею и потому тоже молчу. Да, лекция плохая, скучная. Конечно, и кабырцам интересно знать, как обстоят дела в угольной или сталепрокатной промышленности, но ведь об этом надо говорить так, чтобы не было такого впечатления, будто эти тонны угля и километры проката делаются где-то на другой планете. Ведь они делаются на земле, в нашей стране, для нашей жизни, для нас, и задача лектора — найти такие слова, такие факты, чтобы эти все абстрактные цифры с шестью нулями сделались понятными, близкими. Людей интересует и газопровод «Дружба», и нефть Тюмени, и КамАЗ, и БАМ, но только бы рассказать-то об этом нормальным, живым языком, пусть и коряво будет, нескладно, по пусть это будет слово живого человека, а не «говорящая газета». Почему бы, например, не начать с рассказа о том, что делается в Чувашии, а потом перейти на уголь и на сталь?..

Впрочем, легко мне рассуждать. А где Федор Петрович мог разыскать материалы хотя бы о промышленности Чувашии? Только что перебрать годовые комплекты республиканских газет. Но какой это труд, сколько для этого нужно времени, а где оно у него, учителя? Подготовка к урокам, сотни тетрадей, педсоветы, классные собрания, а дома — семья, хозяйство… Нет, нет, я должен быть благодарен ему даже за такую лекцию! Ведь выкроил же он время для того, чтобы проглядеть эти газеты, выбрать материал к теме, все это переписать в тетрадку, и как он радовался, как ликовал, совершив этот героический (для пего!) труд! И сделал это первым! Должно быть, те мои горячие слова о долге сельской интеллигенции глубоко засели в его сердце, а иначе-то как объяснить? Да, я должен благодарить его за такую даже лекцию, ведь она не упала к нему с неба, и разве в этом нет правды? Разве для него самого именно в факте собственного усилия не заключается вся правда?! И вот он идет молча, он подавлен, опустошен тем явным невниманием, с которым слушали его, теперь он, может быть, лучше понимает, что лекция плоха, и приходит ему мысль, что зря все это, что никогда он больше не выйдет на трибуну, что черт с ним, с долгом интеллигенции… А я молчу. Нет, я не должен молчать, ведь я не покривлю душой, если признаю его труд… Так я внушил себе или понял, точно не могу сказать, улыбнулся, взял Федора Петровича за локоть.

— А что, Федор Петрович, ведь не плохо для первого раза!..

Вышло, однако, скованно, деревянно, прямо сказать, вышло, но Федор Петрович не заметил.

— Правда? — воскликнул он, останавливаясь, — Вы не шутите?

Я уверил его, что не шучу, что в конце концов его лекция одним тем хороша, что первая, первая ласточка. Конечно, можно было бы взять несколько фактов своих, чувашских, но ничего, ничего!..

— Да, да, я сам понимаю, — оживился Федор Петрович, — но знаете ли… я думал…

— Но все можно поправить, ведь не последний же раз вы ее прочитали… Хорошо бы, например, к Октябрьским праздникам, а?

— Да, хорошо бы, я бы тогда учел, это верно!..

И когда мы уже прощались, он крепко пожал мне руку и с такой душевной искренностью сказал «спасибо», точно впервые в жизни услышал похвалу в свой адрес. А я, честно признаться, расчувствовался чуть ли не больше его, — такая сладкая спазма сдавила горло…

И вот я думаю: какая странная у меня должность, какая странная работа!.. Вроде бы нет у меня ни особых прав, ни строгих обязанностей, обозначенных каким-нибудь строгим расписанием, кроме разве обязанности содержать в полном порядке партийные документы, но в то же время мне словно бы поручено и даже в обязанность вменено неписаную отвечать за все, за каждое дело, за каждую человеческую душу. Правда, если колхоз «Серп» не выполнит плана по молоку, мне нагорит не меньше, чем Бардасову, но плана на состояние человеческой души нет, и если Федор Петрович триста шестьдесят пять дней в году будет угрюм, сердит и подавлен, с меня за это никто не спросит. А между тем… между тем не от этого ли именно состояния душ человеческих зависит и дело, то же молоко, и картошка, и лекция, и урок в школе?.. Да, странная должность…

 

22

И вот что еще открыл я для себя: мои же собственные мысли меняют меня. Нет, не внешне, разумеется, а в смысле суждений, в смысле точки зрения, которую я высказываю по поводу той или иной проблемы. А поскольку моя новая точка зрения не всегда совпадает с мнением другого человека, появляется вроде бы как неудовольствие уже моим действием, моим поступком. Правда, Бардасов не выразил неудовольствие, он сначала только изумился и так поглядел на меня, точно не узнал. Я, видите ли, впервые не согласился с ним!

Теперь-то, задним числом, я, мне кажется, хорошо понимаю всю глубину изумления председателя, понимаю весь ход его мыслей, которые заклубились в его голове, когда я сказал, что вопрос о премиях лучшим механизаторам, как и вообще лучшим колхозникам, и обсуждать-то много не стоит, их просто надо ввести в традицию. Случись такой разговор у нас один на один, Бардасов, наверное, воспринял бы его спокойно. Тут же было заседание правления, сидели все бригадиры, механики и некоторые из трактористов во главе с Вадимом Сынчуковым, сидел и Михаил Петрович, наш прижимистый главбух. И вот при всех я посягал на мнение самого Бардасова, посягал на его непререкаемый авторитет, о котором, мне кажется, в душе-то он очень сильно печется, сам, может быть, того не подозревая. Но тогда я вовсе не думал ни о его, ни о своем авторитете, я только думал о том, что поощрение хорошо поработавшего человека воодушевит, и он быстро вернет эту премию в десять, пятнадцать рублей, да и не только вернет, а стократно вернет!

Признаться, именно так я никогда раньше не думал. Может, и бродил где-то возле этого, но вот так определенно и точно не думал, до того разговора после лекции не думал. Вот, значит, какие последствия у всех этих праздных вроде бы мыслей!

А ведь почему разговор-то о премиях возник? Собрались мы рассмотреть итоги сельскохозяйственного года, пока, правда, предварительные. Докладывал Михаил Петрович. И при этом сиял, как начищенный самовар. Еще бы! Ведь колхоз «Серп» никогда не получал на своих полях по сто пудов зерна и по двести центнеров картофеля! И с такой благодарностью взглядывал на Бардасова, точно сам председатель взял и выложил ему эти сто пудов с гектара. А на прочих даже и не оглянулся, будто все эти люди (о себе я не говорю) сидят здесь так, между прочим, пришли полюбоваться на своего прекрасного Бардасова и не менее прекрасного главбуха. И не только я один почувствовал эту самую несуразицу. Поглядел на Сынчукова — сидит, как мрачная туча, нахмурился, желваки на скулах так и ходят. Бригадиры, правда, да и сами механизаторы не так бурно реагируют, на лицах больше равнодушия какого-то, тупое, знаете, такое равнодушие человека, которого не видят, не замечают, безнадежность какая-то, привычная безнадежность. И так мне стало досадно, что я едва дождался, когда закончит Михаил Петрович свой торжественный отчет. И выскочил, конечно, не стерпел.

— Конечно, Михаил Петрович имеет дело с цифрами, с итогами, но хотелось бы услышать и о том, кто пашет, кто сеет и убирает этот стопудовый урожай и как, почему этот урожай стал возможным на наших полях. Да, роль руководства колхоза большая, но к урожаю не последнее отношение имеют и механизаторы. Именно они работают на этих полях, они с утра до ночи трудятся в грохоте, в жаре и пыли!..

— Они за это получают большие деньги, — буркнул Бардасов.

— Деньга — это еще не весь свет в человеческой жизни…

— Правильно! — звонким голосом выкрикнул Вадим Сынчуков.

Короче говоря, выложил я свою «точку зрения». И когда выговорился, что-то вроде раскаяния шелохнулось в душе: не напрасно ли? Председатель — он и есть председатель, премии в его руках, как распорядится, так и будет, и не вношу ли я в его отношения с людьми ненужных трений?.. Но это так, тень, мимолетно. В своих словах я не раскаивался и не раскаиваюсь. Я только ждал возражений, и в первую очередь со стороны главбуха. Но, к моему удивлению и радости, Михаил Петрович промолчал. Мне даже показалось, что он одобряет меня, и если бы не мрачный вид Бардасова… Он выступал последним.

— Конечно, премии теперь в моде. Тринадцатую зарплату придумали, к праздникам в приказном порядке раздают деньги. Это хорошо, может, на заводах и в совхозах, но мы-то — колхоз! Это наше личное как бы хозяйство. Разве за работу на своей усадьбе вы получаете премии? Премия — это ваш урожай. Хорошо поработали на своем огороде, хорошо и получили, плохо работали — мало и собрали. Не так ли? А колхоз — это тоже наш общий, семейный, можно сказать, огород. И надо, чтобы каждый колхозник, как член этой общей семьи, хорошо работал без всяких премий. Премия — это тот самый трудодень и есть, на который мы перешли. А то, видишь ли, и трудодень дай, и премию дай! Не знаю, не знаю… Вот ты, Вадим, сколько мне докладных на своих механизаторов написал? Сколько браку в их работе насчитал? А теперь вот о премиях хлопочешь. Впрочем, если партийный секретарь считает это необходимым, если правление… я — что, смотрите, как бы не вышло боком.

— Не выйдет, Яков Иванович, не выйдет! — сказал Сынчуков. — Ведь это только так вроде бы красиво говорится — семья, а все-таки оно не семья, а колхоз.

Голосование подвело итоги нашим дебатам. Решили незначительным большинством премии механизаторам выдать и выделить на это дело двести рублей. И не деньгами премии выдавать, а подарками.

— Нет, не подарки тут нужны, комиссар, — сказал мне Бардасов, когда мы уже шли по улице вдвоем. — Надо что-то другое найти…

Я чувствовал, как обида на меня затаилась в его сердце.

— Все же не лучше ли будет, комиссар, если мы будем предварительно обсуждать такие заковыристые вопросы?..

С этим я согласился. Премии ведь во многих колхозах дают, вот я и заговорил, только потому…

— Ладно уж… с премией с этой, не в этом дело.

Да, теперь-то я попимаю, мне кажется, что и в самом деле причина не в тех несчастных двухстах рублях…

Но что я так расклеился? Пусть первая стычка с Бардасовым, но ведь они неизбежны, когда люди делают одно общее дело. Да и уж так ли вредны такие стычки? Главное, что не дать им мелочного хода, не раздуть из этого свару, не цепляться друг к другу со всякими придирками. Пусть Бардасов тайно печется о своем авторитете, но мое дело — понять эту тайну человеческой души и стараться, чтобы она не развилась в болезнь, не вредила общему делу. Да, странная должность…

И вот еще эта лекция. Надо успеть к сроку, который сам себе и определил. И Федор Петрович, поди, ждет: как-то сам прочитаешь, секретарь!.. И какое ему дело до того, что ты зашел в тупик в «вопросах любви и дружбы»! Надя, Люся… Николай Николаевич, гарнитур производства ГДР, квартира…

И Генка куда-то собирается, гладит через мокрую тряпку брюки, насвистывает. Никак, на танцульки? Ведь до вчерашнего дня он был яростный их противник. Видал, одеколоном поливает свою молодую лысинку.

— Ты, никак, на гулянку собрался?

— А что, Александр Васильевич, хватит нам с вами холостяковать, я так думаю!..

— Что, нашел нецелованную?

Хохочет. Хохочет во все радостное горло!

— Она кто же такая? Из Кабыра?

— Из чужой деревни я уже брал, здесь надо поискать.

— Да ведь дождь на улице…

— Если любит, выйдет. Привет!

И уходит мой Граф.

«Если любит…» Да, все дело в том, если любит…

И вот я пишу: «Любовь каждого человека невозможно измерить никакой мерой, каждый понимает это чувство по-своему, видит ее по-своему. Эта мера зависит от его мыслей, от интересов. И если между молодыми людьми есть согласие — искреннее согласие, то они счастливы, им доставляет радость видеть друг в друге единомышленника, человека, который поймет тебя с полуслова. И тогда хочется, чтобы этот человек был с тобой рядом каждый день, каждую минуту…»

А за окном идет снег! Вот так! Ведь только что вроде бы шел дождь, я даже изрядно промок, когда бежал домой, и вот — снег! Большие хлопья, как бабочки-белянки, кружатся под фонарем, кружатся и не падают вроде бы на землю, а земля-то уже белая.

Вот и зима…

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

1

По улице, по белой улице возле палисадника пробита уже тропочка, но к нашему дому — ни следочка, а на кольце калитки налип снег. Словно и в доме никто не живет. И я даже пугаюсь в первую минуту: не случилось ли что с мамой? Но нет: на ступеньках крыльца, среди пухлого снега — следы маминых чесанок! Ходила к корове и даже выпустила ее на волю, вот стоит, лениво подбирает со снега клочки сена. Странная у нас, однако, корова: длинноногая, как лось, круглопузая, как лошадь. Но мать вырастила ее с теленка и любит, хотя молоком она нас не очень-то балует…

А мама и в самом деле вроде как прихворнула, хотя и не сознается в этом. Не так оживилась, как в прежние мои приходы домой, не так радостно сияют глаза.

— Печку истопила, прилегла… Холод нынче какой, а я вот лежу и думаю: мерзнет мой Санькка без зимнего-то пальто, простудится. Сама уж думала идти к тебе нести валенки да пальто, а ты вот пришел!..

— Да ты-то сама не простудилась ли, мама?

— Нет, Санькка, нет, так чего-то, может, угорела, голова маленько кружится, да все прошло теперь.

— Лежи, лежи, не вставай!

— Покормлю тебя сначала, не ел ведь ты.

Я уже знаю, что прежде всего мама подаст мне — турых[Турых — здесь: варенец.]. Турых с домашним хлебом маминой выпечки — это «моя еда», и об этом мама знает с моего детства. Она варит турых в печи. Молоко томится в жару до тех пор, пока на дне котла не пригорит. А потом — закваска. Тут нет ничего таинственного, и часто закваску делаю я сам: пустить в стакан холодного топленого молока ложку водки, и все. Через сутки турых готов. Надо будет как-нибудь не полениться и принести в Кабыр, угостить Генку.

Пока я ем, мама опять заводит разговор о своем одиноком житье-бытье, и я уж знаю, к чему он сведется — к снохе и к тому, что пока она «ходить может», вырастила бы внуков. Так оно и есть! Я, по обыкновению, отшучиваюсь:

— Со снохой, анне, не столько радости, сколько горя.

— Что ж поделаешь, Санюк, где горе, там и радость бывает, жизнь большая, Санюк, как ее без горя проживешь…

— Да я, анне, не против, но, сама видишь, увели твою сноху в Чебоксары.

Мать вздыхает тяжело.

— Видно, бог не записал спать в одной постели, Санюк. Да я-то, старая, думаю, что найдется и та, что богом записана, только бы скорей отыскалась, я бы вырастила внуков, пока ходить могу…

И сам не знаю, отчего вдруг по сердцу полоснула мысль о Наде! И мне хочется спросить, не слыхала ли она, как Надя живет со своим Николаем Николаевичем, не приезжали ли они опять на «железном коне» в Хыркасы? Но мать вдруг сама заводит этот разговор. Оказывается, с Иваном Николаевичем происходит что-то странное: старик начал попивать кырчаму! С чего бы это? И все что-то зятя поминает худым словом. Нет, она сама не слышала, да вот люди говорят.

— Люди и набрешут, недорого возьмут, — говорю я, а самому с какой-то мстительной радостью хочется, чтобы мама продолжала рассказывать, о чем «люди говорят». Но нет, она умолкает, словно устыдившись пересказывать мне деревенские сплетни.

Однако мне и того достаточно — все во мне взбудоражилось. Я не нахожу себе места. Сел было за стол, взял книжки, пачал опять читать Фридриха Энгельса, а в голову лезут совершенно посторонние мысли. Пошел помогать маме рубить капусту, по тяпка тупая, я точу тяпку, а сам думаю о Наде. И жалко мне ее отчего-то, но в то же время и сверлит в мозгу: «Так тебе, так тебе!..» А что — так, и сам не пойму.

И вдруг вваливается к нам Иван Николаевич собственной персоной. Не помню я, чтобы он к нам захаживал, особенно последнее время, а тут — вот он, да еще заметно навеселе. Впрочем, это заметно и по его речи. Бывало, когда он выпьет по какому-нибудь праздничному случаю, язык у него развязывается, он говорит без передышки, да так, что и понять трудно: все с присказками да стихами.

— Марье-аппе[Аппе — сестра.], жива ли? Меня в гости не ждала ли?

Мама, сердито повозив на шестке чугуны, роняет:

— Проходи, садись.

Однако я не слышу в ее голосе непримиримой враждебности к «кроту»!

Я сижу в передней комнате, не вижу Ивана Николаевича, но мне нетрудно представить его: огненно-рыжие лохматые волосы, рыжие мокрые усы висят как-то особенно печально, когда он бывает пьян, так что как бы он ни хорохорился, но все равно вид у него получается из-за этих усов довольно унылый, а голубые глаза при этом блестят, будто он вот-вот заплачет. В деревне зовут его «Рыжий Иван», или «Пожарный Иван». Но вот что удивительно. В Наде ничего ист отцовского!

— Марья-аппе, как поживаешь, как век коротаешь? Ох, Марья-аппе! С утра прихожу, огород горожу, в котором сам не хожу…

— Чего же не жить мне! Санюк вон домой пришел, чего мне не жить.

— Голова объявился?! Ну-ка, где мои очки, дай посмотрю на него! Нет очков, Марья-аппе, дома оставил, лешак их подери! Ты чего смеешься, Марья-аппе? Голова приехал, приехал! Провинишься — попадет тебе первому, прославишься — так шире грудь, родина не пожалеет орденов. Всегда за всех в ответе, всегда за все отвечает голова. Так-то, Марья-аппе! Человек повесился, пожар ли случился, другой к чужой жене ходит или чего украл, так первым делом поминают голову. Ей, Санюк! Сам я, Марья-аппе, был головой, сам был Пожарный! Санюк, ты где там, Санюк? Покажись, Сашок-голова!

Делать нечего, я выхожу к нему.

— Ах, Санюк! Зятя нашел — огонь, шарахнется любой конь!

Хватает меня за руку, а голубенькие глазки словно слезами переполнились. Но ни на минуту не умолкает, так и сыплет, так и сыплет в рифму:

— Ой, железная блоха! Дочка ль у меня плоха?..

— Да чем тебе зять не угодил, Иван Николаевич? — пытаюсь я сбить его с этих загадочных «стихов». Но разве его собьешь — все вокруг да около, словно сам боится сказать прямо.

— Ах, эта нынешняя молодежь! Что посеешь, то пожнешь. Что посеешь, что посеешь… Дети, Санюк, чирьи на шее… Вон какой попался зять, только и знает, как бы взять…

— У него, наверное, и своего много, зачем ему чужое брать, — завожу я с другого конца. — Квартира, гарнитур производства ГДР, и на «железном коне» приезжает…

— Ничего ты не понимаешь, Санюк, хоть и голова… — Но тут же вскидываясь рыжей кудлатой головой: — Речи внятны, обхожденье приятно, а возьмется за горло и улыбается довольно! Ах, Санюк! Разве у меня не обеспечена Надька? Но ты, говорит, старикан, продай корову и свинью и одень-обуй Надьку мою! Ах, так? Я его раз — и квас, ты, мол, лучше оставь нас!

— Так и сказал?

— Нет, — вылетело у него с простодушием. — Что? Как бы не так, ты меня знаешь, я человек прямой, я скажу, как обрежу косой… — Но голова опять поникла. Тут и без слов, без признаний было ясно, что человека постигло тяжелое разочарование, какого, может, он не испытывал еще в жизни своей. Должно, зятек попался Ивану Николаевичу и в самом деле хваткий и качает из прижимистого «крота» с откровением, чем и поверг его в изумление и растерянность. Я замечаю, что и мама смотрит на поверженного соседа с состраданием, что забыла она свою неприязнь к нему, и вот вздыхает, жалеет его.

— Ладно, ладно, — опять бормочет Иван Николаевич, — вы меня не замайте, лучше пиво пить ко мне айдате. Проводил я зятя, чтоб ему больше не взяться… Слышь, Марья-аппе? Слышь, Санюк, пиво пить айдате. Марья-аппе… Сколько за жизнь накопил, все на ветер пустил…

Когда-то, в самое тяжелое и голодное послевоенное время, он был у нас в колхозе бригадиром, лет семь в бригадирах проходил, потом работал в МТС, которые я еще смутно помню, потом кладовщиком состоял, и всегда у него было хорошее личное хозяйство, по никто, правда, в деревне точно не знал, сколько он держит поросят, кур, — за высокие ворота приглашался редкий гость. И вот такой финал: «сколько за жизнь накопил, все на ветер пустил…» А теперь перед нами сидел потерянный, смятый человек, и его было жалко. Про себя, правда, я не могу сказать с такой определенностью, но по лицу мамы я видел, что она переполнена этой самой жалостью. Должно быть, ее привычка видеть Ивана Николаевича всегда уверенным, крепким, неприступным и гордым хозяином жизни в одну минуту разлетелась, развеялась, она все забыла и теперь видела у себя в доме просто несчастного человека. А природа этого несчастья уже не интересовала ее.

Нет, я не мог пойти к Ивану Николаевичу на пиво, не мог.

— Некогда, — сказал я. — Доклад надо писать.

— На стуле выводить цыплят? Ну давай, голова, пиши, я понимаю. А тебя, Марья-аппе, я уведу, как ты не отбивайся. А хочешь, на руках унесу.

Мама отчего-то начинает волноваться, взглядывает на меня с какой-то непонятной мне мольбой. Может быть, ей хочется, чтобы поскорее ушел Иван Николаевич?

— Иди, мама, сходи в гости, — говорю я.

А Иван Николаевич вдруг вскидывает свои рыжие брови аж на самый лоб, разводит руки и, глядя на маму мокрыми грустными глазами, затягивает песню:

Тихо и плавненько, ай, снег идет, — Сани остановить не хочет ли? Кружку за кружкой хузя[ Xузя  — хозяин.] подает, — Чтоб я в дверь не прошел, не хочет ли?..

А слезы текут из голубеньких глаз по небритым рыжим щекам.

А мама вовсе разволновалась.

— Ай, перестань! — говорит она поспешно и уходит в переднюю.

Он же глядит ей вслед и, ощеря расколотый зуб, дрожащим глуховатым баритоном поет:

По-за огородами метель метет! Когда шагну на улицу, как-то будет? В гостях у людей мы — хороший народ, Когда гости у нас, как-то будет?..

— Прости, Сашок, — обрывает он свою песню. — Думал, что породнимся мы с тобой, да не привел бог… — И пряча глаза, смахивает широкими ладонями слезы с усов: — Но поплачет-таки Надька, ой как поплачет…

Но тут выходит мама в платке с кистями, в платке, который надевала только по праздникам, и нарочито строго:

— Ты пойдешь аль нет, пьяный болтун?

— Адья, адья, Марья-аппе!

И они уходят.

Я остаюсь один, сижу на лавке у окна, смотрю на белый снег во дворе. «Поплачется…» И нет уже мстительной радости, а только какая-то тихая, тягучая тоска, как на вокзале в минуту долгого прощания…

 

2

Заметил, туча тучей ходит Бардасов последние дни. Он чем-то подавлен, какие-то думы угнетают его, но как полезешь с расспросами, если человек сам не говорит? Но он упорно не хочет посвящать меня в свои тайны. Вот и сейчас сидит у меня в кабинете, молча листает подшивку «Партийной жизни», но я вижу, что мыслями он далеко.

— С долгами рассчитались, — наконец говорит он, но точно бы сам с собой рассуждает. — С этим хорошо получилось нынче, до холодов успели сдать картофель и капусту… Только бы не прижали сверху, вот что…

— Я думаю, не прижмут.

Бардасов поднимает на меня вопросительный взгляд.

— Да? Боюсь, однако… Вот что, комиссар. Мне надо съездить в одно место дня на три. Ты меня пока не пытай, куда и зачем, потом скажу. Дня на три, не больше. Кого надо, я тут подвинтил, по все же ты посматривай.

— А далеко ли это «одно место»? Все же если вдруг спросят…

— В Чебоксарах, где еще. — Сказал, точно обрезал. Но опять сидит, однако, не уходит, обхватил руками голову.

Не скажу, чтобы мне было приятно это недоверие председателя. Может быть, он просто не хочет занимать меня лишними хозяйственными заботами? Если так, я не особенно возражаю, потому что у меня и своих дел по уши, тем более перед Октябрьскими праздниками: надо готовить доклад на торжественное собрание, поглядеть репетиции праздничного концерта, который организуют школьники, с отчетом в райком надо… И когда все это успею, не знаю. Тот же доклад, например. Только ночи и остаются для него.

— Ну что ж, — говорю, — раз надо ехать, поезжай.

— Да, поеду! — И, пристукнув кулаком по столу, рывком встает, точно окончательно на что-то решившись.

И когда он уходит, меня охватывает такое чувство досады на самого себя, что я не могу усидеть на месте и хожу из угла в угол по кабинету. Я даже пинаю стул, который, мне кажется, стоит не на месте. Как мало, как плохо знаю я людей! Человеческая душа для меня — темный лес! И оставаться бы мне лучше зоотехником в Хыркасах, а не лезть в партийную работу!.. Конечно, я не лез, мне предложили, но зачем я дал согласие? Это ведь самое поганое дело и для человека, и для самой работы — занимать не свое место. И со своим глухим разумом к людям я порочу не только себя (тебе-то так и надо, так и надо!), но всю партию, да, всю партию! Ведь именно по тебе в первую очередь люди судят и о других коммунистах. Они знают тебя, а других ведь не знают, но их волей-пе-волей равняют по тебе!..

В самом деле, тяжелая это минута — ясно, до конца прочувствовать сознание собственной бесталанности!

К тому же коварная память оборачивается к тебе самым злейшим врагом: начинает подсовывать все новые и новые примеры твоей тупости, неспособности, душевной глухоты к людям. Даже Казанкова она сунула мне в укор: поспешил, дескать, отделаться от трудного человека, не пожелал ему помочь, а теперь вот он остался совершенно один, даже жена от него сбежала, жена, прожившая с ним тридцать лет! — так нет ли тут твоей вины? Не насыпал ли ты соли на рану? Ах ты бестолочь бесталанная!.. И чего ты ходишь по фермам, по бригадам, гундишь про то, про се да всякий раз пристегнешь трудодни? — словно какой-нибудь мелкий корыстный агитатор за планы Бардасова, за планы, которых в сущности ты не знаешь?! Ведь даже Сергеев, сам Гордей Порфирьевич с партийным стажем в два раза большим всей твоей жизни на белом свете, даже сам он не спешит принимать твою сторону: «Пусть хоть в колхозе люди сами решат…» Что он этим хотел сказать? «Пусть хоть в колхозе…» Нет, нет, надо пойти к Владимирову и честно признаться, что я не гожусь для партийной работы, не гожусь!

С таким решением я промучился все воскресенье, ни черта не делал даже, не писал ни доклада, не разговаривал с Генкой, хотя тот был отчего-то очень словоохотлив и все время заводил разговоры на тему «что есть любовь и девичья честь?». Все это казалось мне досужей мелочью, пустяками, да и сам он мне показался вдруг каким-то маньяком, помешавшимся на любви и девичьей чести. И зачем все это мне надо? Самому уже скоро тридцать лет, а ни семьи, ни дома своего, ни кола ни двора, болтаюсь то тут, то там, тогда как люди живут своим призванием, живут в человеческих условиях, имеют удобные квартиры, гарнитуры производства ГДР… Ах ты черт, куда меня кинуло! Тьфу тебе, с этими гарнитурами!..

Короче говоря, запутался вконец, ночью какие-то кошмары снились. Проснусь, попью воды, опять лягу и только закрою глаза, снова! То вдруг почему-то мама оказывается женой Ивана Николаевича и я вижу, как они спят на одной кровати, рыжая кудлатая голова на высокой подушке и мамина! Ну и ну! То вдруг с Люсей собираю подснежники в лесу… Ну, это куда ни шло, да только вдруг вместо Люси почему-то появляется Надя. Постой, говорю я себе, а где Николай Николаевич, этот зять? И сижу в постели, и вполне серьезно вроде бы и соображаю: в самом Деле, где же он? — и сам не пойму, во сие это я соображаю или наяву.

В общем, совсем расклеился, пришел в правление с больной головой, мысли собрать не могу, хожу и запинаюсь за каждый сучок в половице. А тут из управления звонят: сводку им по озимым подай! А где я возьму сводку? Иду к Михаилу Петровичу, ведь он замещает Бардасова. У Михаила Петровича, однако, тоже нет окончательных цифр. Идем к Бардасову в кабинет, роемся у него в бумагах. Вдруг телефон на столе зазвонил: Владимиров! Вот, думаю, кстати, сейчас договорюсь, когда он меня примет по срочному личному вопросу! Но у него свое дело: так и так, друзья, район не выполнил план по овощам, надо бы помочь!

А Михаил Петрович все слышит и шепчет мне, страшно выпуча глаза:

— У нас капусты нет!

А я, как идиот, громко так его спрашиваю:

— Как так пет? — И Владимиров, конечно, все слышит.

— Померзла, вся померзла, — опять шепчет бухгалтер, и лицо его страдальчески морщится, будто я ему на мозоль наступил.

— Почему померзла? — спрашиваю. — Ведь хорошо укрывали, сам видел, да и морозов-то не было!

— В том-то и дело, что плохо, да для капусты больших морозов и не надо!

И я, пожав плечами, говорю Владимирову:

— Вот, Геннадий Владимирович, говорят, померзла…

— Ты мне шарики не крути, секретарь, знаю я вас там в «Серпе»! Ты вот что, Сандор Васильевич, сходи и проверь и тонн двадцать наберите, а потом мне позвони, я ждать буду. Померзла! — смеется в трубке Владимиров.

А на маленьком простодушном лице Михаила Петровича гримаса страдания! Что такое?

— Ой, — стонет он. — Продал ты Якова Ивановича, продал весь колхоз!..

— Как это так продал? Вы даете ответ своим словам, Михаил Петрович?

— Да как же не продал? План по капусте мы и так перевыполнили!..

— Но капуста еще есть у нас, я ведь знаю! Куда она нам, на силос, что ли?

— Ох, ох, — стонет бухгалтер. — Да капуста-то есть, да мы ужо продали ее чебоксарскому ресторану по двадцать копеек за килограмм и денег уже получили половину. А то, что есть, то мы просто обязались сохранить ее до Нового года! Ох, ох, подвел под монастырь!..

— Это как же ты, по двадцать? А государству мы продаем по пять!

— Да ресторан-то разве не государство? Только что это в план не входит, да ведь колхоз-то не одним планом живет, на плане-то далеко не уедешь?

Да, теперь я понимаю, в какое положение поставил я колхоз, Бардасова да и себя тоже. Но что же делать?

— Что делать, что делать! — вскрикивает в какой-то истерике Михаил Петрович, — Звони и говори, что капуста замерзла!

— Выходит, врать секретарю райкома?..

— Я не знаю, как это называется у вас! — почти визжит Михаил Петрович, словно его режут. — lie знаю и знать не желаю! — И выскакивает за дверь.

Я со злобой гляжу на бардасовский стол, на красный телефон, на бумаги и тоже бегу вон и хлопаю дверью так, что в правлении дрожат стекла.

Но не легче мне и у себя.

Мало-помалу, однако я успокаиваюсь и начинаю рассуждать: заморозки были? Были… Капуста могла померзнуть? Могла… Правда, теперь снова все развезло, снег сошел, кругом непролазная грязь, но ведь заморозки были? Были. Капуста могла померзнуть? Могла. Ну, не вся, а сверху, например… Да и другое: как теперь ее по такой грязи повезешь? Никак не повезешь…

Опять телефон звонит. Я не рискую брать трубку — ведь я пошел смотреть бурты. Но телефон так настойчиво звонит. Не похоже, чтобы Владимиров. Снимаю трубку. Голос Бардасова!

— Слушай, комиссар, надо срочно выслать трактор с тележкой!

Куда? Оказывается, в соседний район на кирпичный завод! Если не перевезем за неделю, останемся с носом. Сейчас пока бездорожье, кирпич возят плохо заказчики, так что надо воспользоваться. К тому же заводу нужны деньги, так что мы должны использовать момент!

— А сам-то ты где, Яков Иванович?

— Да вот здесь, на заводе.

— А потом куда?

— Потом — не знаю. — И смеется. — Не волнуйся, я буду звонить.

О капусте, конечно, я молчу. Я уже принял решение, но пока никак не соберусь с духом позвонить Владимирову. Я тяну время.

Я даже раньше ухожу на обед. Мне кажется, я попал в какую-то западню, из которой уже нет выхода.

Но решившись, я еще долго сижу возле телефона. Наконец я набираю номер и каким-то задавленным голосом начинаю врать. Я первый раз обманываю секретаря райкома партии, я первый раз в жизни лгу: да, капуста замерзла, да, плохо укрыли, солома протекла, да, теперь ее только скоту стравить…

Верит ли мне Владимиров? Я не знаю, я ничего не знаю. Я вру деревянным голосом, а мне кажется, что за спиной стоит Михаил Петрович и скалит зубы. Сейчас он похлопает меня по плечу, да, похлопает одобрительно по плечу и как будто печать свою поставит, а с этой печатью как мне пойти в райком и сказать, что я не могу больше работать?

 

3

С неделю колесил Бардасов по соседним районам, а в Чебоксарах «добыл» токарный станок, «почти новый», как он сказал мне. Но что еще «добыл», какие мероприятия провернул, в это он меня пока не посвятил. Может быть, потом. А кирпич, оказывается, он заготовил для строительства детского комбината. Но загвоздка в том, что это строительство нужно как-то умудриться включить в титул, который уже утвержден.

— Этот Межколхозстрой желает возводить только коровники! А когда речь заходит о клубе, о жилом доме, трясется, как овца перед волком! Какие маневры будем принимать, комиссар?

Я чувствую, что «маневр» он уже наметил, впрочем, его не трудно и угадать. И я говорю:

— Пригласим на очередное партсобрание Владимирова…

— Молодец, комиссар! — радуется Бардасов, — Ты прямо на глазах постигаешь всю колхозную стратегию и тактику!

— Немудреная эта стратегия…

— Но единственно возможная, к сожалению, по нашему крестьянскому делу, — И он опять нетерпеливо поглядывает на часы. — Где народ, комиссар?

Я пожимаю плечами.

В самом деле, за эту неделю, пока Бардасова не было, как-то сбился рабочий ритм в колхозе: по вечерам перестали собираться бригадиры и заведующие фермами, на утреннюю разнарядку собирались вяло, как вот сейчас: уже семь, а никого еще нет. Но что я могу сказать? У меня на этот счет есть свое мнение, однако оно вряд ли придется по вкусу Бардасову. Но сейчас не стоит заводить об этом разговор, найдется для него подходящая минута. Мнение же мое заключается в следующем. Если колхозные дела, если дисциплина в колхозе держится только фигурой председателя, то эта дисциплина очень шаткая, неустойчивая, неосознанная людьми как долг. Такая дисциплина видимая, люди повинуются приказу из страха, такой дисциплине грош цена, а авторитету председателя цена не больше.

— Распустились! — ворчит он и нетерпеливо барабанит пальцами по столу.

Но вот входит с бумагами Михаил Петрович, за ним Вадим Сынчуков. Бардасов одаряет их грозным быстрым взглядом, и я вижу, что он едва удерживается, чтобы не сделать им выговора. Но когда появляется агроном Григорий Ефремович, он не выдерживает:

— Что, Григорий Ефремович, денег не хватает купить часы?

Тот, конечно, сразу понимает, в чем дело, но «ломает ваньку»:

— Как же, Яков Иванович! «Полет», в золотом корпусе! — и задирает рукав клетчатого пиджака. — Единственные в Кабыре!

— Значит, ходят не точно?

— Что вы, исключительно точно ходят!

— Не мешало бы хозяину брать с них пример, — сурово роняет Бардасов.

— Виноват, — бормочет агроном. — Молодой, исправлюсь…

Вот тоже личность, этот Григорий Ефремович! Ему уже за тридцать перевалило, а молодится, модничает как юнец какой столичный. Правда, во всем видна претензия, этакое желание показать себя, а вкуса между тем маловато. Волосы отпустил до плеч, галстук пестрый лопатой до самой ширинки висит, и ходит враскачку, словно баба толстозадая, а ведь сам себе, наверное, кажется первым кабырским эстетом!

Вот и его жена Роза Александровна, наш зоотехник. Эта не расстается с книжкой «Молочное животноводство». Можно подумать, что она и спит с ней. В отличие от своего мужа, это энергичная и расторопная женщина, проворная в делах и острая на язык. Она может запустить и в Бардасова крепким словечком, если что не по ней, а заведующие фермами ее просто боятся и часто жалуются Бардасову: «И чего она хочет? Чтобы мы ленточки коровам на хвосты повязывали?» А между тем молокозавод на моей памяти еще не браковал паше молоко! И еще. Если Григорий Ефремович, ее муж, так пыжится в своих нарядах, но при этом все-таки производит какое-то жалкое впечатление, то Роза Александровна — наоборот: все у лее вроде бы на скорую руку, все вроде бы небрежно: и прическа, и одежда, но все как-то ловко, все красиво. И лот еще странно! Она из города, а ее муж-модник из деревни, из глухой деревни под Цивильском!..

Впрочем, уже идет разнарядка, и Петр Яковлевич докладывает:

— Ну, как не сдали, сдали, пятьдесят две головы сдали, ну…

Он с заметного всем похмелья, но ведь какая удачная сдача обходится, к сожалению, без выпивки у ворот Заготскота! Не войди с приемщиком в «теплые отношения», он проморит твой гурт на скудном пайке неделю, телята отощают, сбросят вес и если из колхоза они отправились но высшей категории, то упадут до средней, а средние — до низшей. Вот и пришлось вчера Петру Яковлевичу вступать в «теплые отношения». Зато, как он рапортует, пятьдесят две головы сданы по триста семьдесят килограммов, и только две прошли по «средней».

Главбух наш, Михаил Петрович, пришедший на разнарядку со счетами под мышкой, тут же бросил костями и сообщил торжественно:

— Тридцать семь тысяч!

— Тавтабусь, товарищи, — сказал Бардасов, — Тавтабусь за тридцать семь тысяч. Говядину с Нового года нельзя сдавать меньше, чем но четыреста килограммов. Слышишь, Роза Александровна? Слышишь, Петр Яковлевич? Откармливайте, добавьте на голову еще по килограмму муки, сейчас мы себе можем это позволить.

— Но хватит ли?.. Двести пятьдесят голов на откорме…

— Да, на все время, пожалуй, не хватит, — И тут Бардасов переводит гневный, злой взгляд на небрежно развалившегося на стуле агронома, — Сто гектаров на пары не могли поднять и потеряли триста центнеров зерна. По чьей вине? Весной и половину не смогли засеять перекрестным способом, центнеров сто потеряли еще. По чьей вине?

Григорий Ефремович, поглаживая тонкими пальцами галстук на животе, отвечает:

— Весной я семь дней лежал больной.

— Больной! — брезгливо передразнивает Бардасов. — Ладно еще, что я вмешался и озимые посеяли перекрестным…

— По науке сеять озимые перекрестным способом не обязательно.

— К черту мне твоя наука, если мне нечем скотину кормить! — взрывается Бардасов, но тут же осаживает себя — Ладно, поговори про науку. — И переводит взгляд на бригадиров. Они, конечно, не ждут ничего хорошего, «сам не в духе», и понуро опускают головы. Но вот он вытаскивает их одного за другим, и те поднимаются, несвязно докладывают о делах. Эти доклады похожи как капли воды, слушать их мне скучно. Почему для подвозки соломы выделено всего три подводы? Почему на станцию для разгрузки фосфорита вместо двадцати человек отправлено только двенадцать?.. И оправдания, оправдания, иногда, правда, убедительные, но зачастую причина просто в нераспорядительности бригадиров, в их неумении найти общего языка со своими колхозниками, в неумении организовать работу. Вообще все колхозное производство на девяносто процентов зависит от бригадиров, но, к сожалению, в «Серпе», да и во многих колхозах, где мне раньше по должности инструктора райкома приходилось бывать, это одно из слабых звеньев. Как правило, это все пожилые люди, прошедшие войну, прошедшие вместе со своей деревенькой не одну и не две передряги, связанные с чередой реформ в сельском хозяйстве: МТСы, РТСы, объединения и прочее и прочее. И вот кто посмышленей был, порасторопней и потому как-то позаметней, поразошлись и поразъехались из своих деревенек в районы, в центральные усадьбы колхозов и совхозов. И вот остались те, кому вроде не особенно много и надо, у кого мало грамоты, мало смекалки — не для себя лично, тут смекалки хватает; а для бригадного дела. Теперь же этой смекалки от бригадиров требуется все больше и больше: подпирает потребность в более высоких урожаях, подпирает нужда в агротехнических знаниях, хотя бы начальных, приходится рассчитывать не на конную тягу, а уже на трактора и машины. За всем этим как-то не поспевают наши бригадиры. Но и новых, грамотных и расторопных, ловких и энергичных где взять? Учить? А ему пятьдесят — шестьдесят лет, о какой тут учебе говорить?.. Между тем именно от них колхозное дело так сильно зависит.

Задумавшись, я прослушал, с чего началась перебранка между Бардасовым и Григорием Ефремовичем, только слышу, что председатель вдруг сравнил агронома с каким-то наблюдателем.

— Так вот, ты в колхозе точно такой же наблюдатель!

— Как?! Вы меня политически оскорбляете! — вскочил агроном.

— Вот так! Ты должен за всем этим следить, по лень твоя или там что, я не знаю, родилась раньше тебя самого. Поля только знаешь о край дорог, а что дальше, там ты и не бывал. И сито в веялке заменить не можешь пли не хочешь, не знаю…

— Это дело механика, а не агронома!

— А, — сказал Бардасов и махнул на него рукой. — Вечно у тебя одни отговорки да оправдания. Я от тебя каждый день слышу только одно — паука, наука! А мне не наука нужна, а работа, урожаи мне нужны, а не слова твои.

Надо ли мне вмешиваться в эту перепалку? Конечно, председатель прав, мне лично агроном как человек тоже не по нутру, но ведь мало ли кто не по нутру нам. Но вот я ее слышал, например, чтобы Бардасов чему-то научил, что-то подсказал Григорию Ефремовичу, потолковал с ним спокойно. А чтобы спрашивать, требовать, надо сначала научить. Ну а галстук… Бог с ним, с галстуком.

Правда, такие перебранки у нас на разнарядке случаются редко.

 

4

Все-таки дал о себе знать Казанков! А случилось это в канун Октябрьских праздников. После целого дня беготни я сидел в парткоме, листал журналы «Коммунист», думая: нет ли здесь, случаем, какого-нибудь материала к моей лекции? Вдруг дверь распахивается, и на пороге возникает воинственно довольно странная фигура в длинном до пят пальто, в черной шляпе с огромными полями, а лицо все щетиной заросло. Кто такой?

— Аха! Уже подлизываться начал?!

И тут я узнаю Казанкова. Он идет прямо на меня, останавливается перед столом и бросает прямо в меня открытку, ту самую открытку, которую я послал ему в качестве поздравления от имени парткома. Правда, я долго колебался, прежде чем написал, но тем не менее написал. И вот он ее возвращает мне.

— Значит, открыточки шлешь, подлизываешься?

— Октябрь — праздник не только коммунистов, но и всех трудящихся на свете, а вас мы поздравили с праздником как революционера, как вы сами себя называете, как участника…

— Да, да, революцию делали мы, а не вы. Мы не щадили жизней своих, мы претерпели все невзгоды, а вы, вы присвоили себе наши заслуги. Где она, правда, указанная великим Лениным, нашим революционным вождем? Где, я спрашиваю?

— Правда — это не чемодан, который я могу вам показать. Если вы не видите ее вокруг себя, я не могу вам помочь, Тимофей Иванович.

— Вам нечего показывать, вот в чем дело! Вы растерзали ее, как голодные волки. Ну ничего, смету я вас всех скоро, смету! И тебя, и Сергеева, и Владимирова вашего, всех смету!

— Не надорвитесь только, да как бы метла не сломалась.

Но что это я с ним веду разговоры? Не взять ли за воротник да не вышвырнуть ли вон?

— У меня не сломается. Я живу правдой Ленина! Я про вас всех в ЦК написал на тридцати страницах. Сидите теперь и ждите, когда вас к ответу за все ваши безобразия призовут!

Я поднимаюсь и тихо, раздельно говорю:

— Вон отсюда, подлец!

— Что? — взвизгивает он.

— Подлец! Только подлец может кричать о заслугах перед революцией и родиной, не совершив этих заслуг! Каждый старый человек в Кабыре знает тебя со дня твоего рождения, но ни один человек не знает про листовки, которые ты якобы носил. Каждый скажет, что даже в ночное тебя ни разу не мог послать твой отец, а то, где находится Казань, ты узнал только во время войны!..

— Клевета! — кричит Казанков.

— Советская власть дала тебе пенсию, поверив в твои несуществующие заслуги, в день Октября тебя уважили наравне с другими, а ты втаптываешь в грязь всех вокруг! Ну-ка, очисть сейчас же партком, пусть духу твоего не будет в этой комнате!

Я выхожу из-за стола и в самом деле беру его за отвороты пальто. Я близко вижу это заросшее щетиной лицо, эти желтые злые глазки, и мне мерзко.

— Ладно, ладно, — вдруг совсем мирно бормочет Казанков. — Это ты всю жизнь будешь помнить…

А я ждал, что он будет кричать, отбиваться, звать на помощь! Ничего не бывало! Он даже сам осторожно прикрывает дверь, он семенит по коридору — тук-тук-тук… И вот я вижу в окно согнутую худую фигуру в длинном черном пальто, в шляпе с широкими полями…

Упрекаю себя только за то, что погорячился. Но как тут оставаться спокойным? Я уже столько наслышался о нем от разных людей! Оказывается, и учился-то он всего четыре года, и рабфак не закончил. До войны и в послевоенные годы просторно было для любителей выступать, и вот тут-то Казанков «потешился», как мне сказали. Должно быть, в эти годы он внушил себе свою «революционную» биографию… Эх, люди, люди…

 

5

Впервые за последние лет пять, не меньше, я танцую! Да, танцую с Ниной Карликовой!..

Зашел в клуб посмотреть, как веселится кабырская молодежь, и вдруг Нина, принаряженная, розовощекая, с высокой прической:

— Александр Васильевич, пойдемте танцевать!

Танцую я неуклюже, по старинке, по и Нина не рвется в твист или шейк, или как там называются современные танцы, и вот мы топчемся под музыку. Слово за слово, и разговорились мы с Ниной. Я, конечно, не утерпел спросить: а где же Гена?

— Гена? — И этакий удивленный взгляд, словно я бог знает о ком спросил, — Ах, Генка! Не знаю, где ваш Генка!

— Вот как! А мне казалось…

— Интересно, что вам казалось, Александр Васильевич?

— Да мне казалось, что между вамп дружба и… и мир.

Она смеется, она заливается веселым смехом!

— А вы не заметили, что он немного чокнутый?

— Парень он, конечно, оригинальный, но чтобы чокнутый — нет, не заметил.

— Да что вы! Он еще и в школе таким был… ну, немного не того.

Я, конечно, защищаю Генку, как умею, я говорю о его уме, о его начитанности, но Нине вдруг отчего-то надоедает это, и она заявляет:

— Да ну его, этого Графа! У него всегда одно и то же на уме: с кем ходила, когда в институте училась? Прямо надоел. Я уж думаю, что он больше и не знает, о чем спрашивать.

Я, однако, продолжаю полушутя-полусерьезно настаивать, что Гена — парень хороший, что он не только интересный парень, но и хозяйственный человек, что он будет прекрасным мужем.

Нина перебивает меня:

— Не утруждайтесь, не стоит! Суженое счастье и без сватов отыщется! — И добавляет, глядя в упор на меня весело и смело: — И парторг еще не женат, не правда ли?

— Сущая правда! — говорю я, и мы оба вдруг умолкаем, смотрим в разные стороны. И тут в толпе танцующих я замечаю Генку! Мне долго не удается разглядеть его партнершу, но вот я вижу совсем юное, кругленькое, курносенькое личико! И оно переполнено каким-то затаенным счастьем, оно все светится этим счастьем. А лицо Генки не в меру серьезно, точно он не танцует, а делает какую-то важную работу пли читает книгу.

Но вот и Нила замечает Графа.

— Какая симпатичная куколка!.. — шепчет она, — Это Тамара, дочка вашего предшественника Федора Петровича…

И потом Нина не без удовольствия сообщает, что Тамара осенью ездила поступать в Чебоксарский университет, но не прошла по конкурсу — и теперь нигде не работает и мечтает о том, как бы выйти замуж.

— По-моему, ее мечта скоро сбудется, — добавила Нина.

Когда танец закончился, мы стояли у стены и не знали, о чем говорить. Нина как-то заметно погрустнела, с ее только что полыхавших щек спал румянец.

— А вам нравится Тамара? — спросила она с каким-то нервным усилием.

Я пожал плечами.

— Но у нее красивые глаза, хотя и глуповатые…

— Твои глаза, Нина, мне больше нравятся.

— О, вы, оказывается, умеете и комплименты говорить!..

Но тут объявил чей-то звонкий девичий голос игру в «Судьи». Нину позвали подруги. Она отрицательно покачала головой, но две девушки схватили ее за руки в потащили в круг. Я постоял еще немного, глядя, как образуется из девушек и парней плотное кольцо хоровода, и вышел из зала. Когда я оделся и пошел к выходу, лихой звонкий голос пел частушку:

С неба звездочка упала И разбилась на куски! Наша молодость пропала В средней школе у доски-и!..

А на улице холодно и темно. Я поднимаю воротник и медленно бреду по дороге. Вот так, думается мне уныло, «паша молодость пропала в средней школе…» Вот тебе и любовь, и дружба… Совсем я запутался со своей лекцией. Не пишется, и все тут. Я было решил, что нужно рассматривать эту проблему в философском плане и набрал в библиотеке книг и журналов со статьями философов. Но от этого чтения запутался еще больше. В иной брошюре человек раскладывается по частям, словно это не живой организм, а какой-нибудь будильник! И как грубо, как примитивно! В одной, например, брошюрке написано, что чувство ревности в нашем обществе прогрессивное, передовое, а в капиталистическом обществе отсталое, потому что оно всегда связано с «имущественным неравенством». Прогрессивность же чувства ревности в нашем обществе автор видит в том, что в нем есть «элемент соревнования», и объясняет это так: «Если моя жена посмотрит на другого мужчину теплыми глазами, то я начинаю стараться стать лучше его». Интересное дело! Во-первых, в чем причина «теплого взгляда»? Может быть, мою жену не удовлетворяет мой нос или мои уши, то как мне стараться? А если ее не удовлетворит моя зарплата в сто шестьдесят рублей, когда как «другой мужчина» получает сто семьдесят? Что в таком случае я должен делать? Хорошо, я залезу в долги, продам мамину корову и куплю гарнитур производства ГДР, я «стану лучше его», а тут появляется какой-нибудь Николай Николаевич с «железным конем», и у моей жены, значит, опять «теплые глаза»? Ну хорошо, если не рассуждать о деньгах, о имуществе и зарплате, а рассуждать о талантах, о призваниях и работе… Тут разве может быть гарантия, что я самый талантливый, самый способный? «Если моя жена…» Чушь какая-то, честное слово. Да вылезь я на трибуну с такими заявлениями, меня просто-напросто осмеют. По теории этого автора выходит, что я, чтобы угодить Наде, должен был соревноваться с Николаем Николаевичем в квартирах, отгрохать должен был бы какой-нибудь особняк на центральной улице Чебоксар!

Эх, Санька, Санька!.. Совсем ты мозги себе замутил. А не податься ли тебе сию минуту в сторону Сявалкасов?! Ведь у тебя в кармане лежит письмо от Люси, где черным по белому написано, что тебя ждут, ждут, ждут!.. И еще она спрашивает тебя, Санька, все ли ты еще живешь на квартире у Генки!.. В самом деле, зачем ты мешаешь ему? Ведь если верить Нине, он наконец-то нашел то, что так долго и упорно искал, Ну что ж, поставим этот вопрос на повестку дня!..

 

6

И вот Карликов, Сидор Федорович Карликов везет меня на телеге на новую квартиру. И радуется, радуется как ребенок. Он считает, что, увозя меня от Графа, он отомстит ему за все свои обиды — за мужика, за счетчик…

— Это такая женщина, такая женщина! — расточает он восторги в адрес моей будущей хозяйки, — Она всех нас, кабырцев, научила носы вытирать и карандаш держать. Если бы у человека было две матери, второй бы она была у нас!..

Не ждал я от Сидора Федоровича таких восторгов, не ждал.

Телега гремит по мерзлой дороге, во многих домах уже темно, и я говорю, что, может быть, уже поздно и не лучше ли переезд перенести на завтрашнее утро?

— Я ночью тебя привел к Графу, ночью и уведу! — с важной строгостью отвечает Карликов. — И так удивляюсь: как это ты столько протерпел жить у него?! Ведь что удумал? — срам сказать: девчонку-недоростку берет! Тьфу, да и только!..

А Генки дома нот — в окнах темно. И как же я съеду, не предупредив его? Я ведь вовсе не намерен был сегодня переезжать, мы с ним даже толком-то и не поговорили об этом. Обидится парень. Да и у меня-то словно бегство какое получается. Нехорошо. Может, в самом деле, завтра переехать? Ведь и Дарью Семеновну беспокоить… Но Карликов так напорист, так решителен, что противиться ему у меня нет сил. Он сам отпирает дверь, входит в дом и спрашивает, какие вещи грузить. А какие у меня вещи? — все входит в один чемодан, а книжки — в котомку, и я уже готов. Карликов тащит чемодан, стукая о каждый порог, а я еще стою посреди передней избы с котомкой, словно прощаюсь…

— И очень хорошо, что переезжаешь отсюда! — опять строчит Карликов. — Жить с Графом — тьфу, только имя свое порочить. Разве я не вразумлял его? Сынок, сынок, говорил я ему не раз, люди пораньше тебя начали есть хлеб, подумай сперва головой, чем обижать людей старше себя. Не зря же говорили чуваши в старину: лучше подать человеку кусок хлеба, чем сказать ему грубое слово. А ты, Александр Васильевич, поел два месяца с ним из одной миски и встал на его сторону… за меня не вступился… Да что ладно, я обиды на сердце не держу.

Наконец телега останавливается перед домом, во всех окнах которого горит яркий свет.

— Видишь! — торжествует Карликов. — Ждет нас Дарья Семеновна. Это такая женщина, такая женщина!..

А на крыльце, скрестив руки под толстой шалью, стоит маленькая старушка, совсем седая. Она и смущена и, кажется, рада гостям, и суетится у нас под ногами, показывая, куда идти. Во всем ее облике что-то такое наивно-трогательное, что и мне хочется ласково улыбаться и говорить шепотом. Она извиняется за какие-то неудобства, за тесноту комнаты, которую она мне отводит в доме, хотя комната так велика и так в пей уютно, что я испытываю даже какую-то неловкость. Но вот она зовет нас с Карликовым пить чай. И мы пьем чай, а Сидор Федорович совсем разошелся: стал вспоминать, как он учился в школе, как Дарья Семеновна с него «снимала кислу шерсть».

— Что вы такое говорите, Сидор Федорович! — пугается старушка. — Какую шерсть? Бог с вами!..

— Ну, оно конечно, я так выразился, вы из нас, охламонов, людей ковали.

— Да что вы, Сидор Федорович, вы все были очень хорошие мальчики, — говорит Дарья Семеновна и нежно смотрит на него.

И мне кажется, что она, и в самом деле, видит в этом раздобревшем Карликове десятилетнего мальчика.

 

7

Пока я шел по наезженной дороге, как-то даже не особенно сознавал, куда иду и зачем: то засмотрюсь, как снег березку согнул дугой над дорогой, то где-либо над головой вдруг дятел ударит… А когда показались Сявалкасы, я вдруг отчего-то заволновался. Даже мысль мелькнула: не повернуть ли обратно восвояси? Но я обозвал себя трусом и зашагал дальше. Ведь не воровать же я иду! Не к чужой жене на свидание!..

Так-то оно так, но вот первые дома, первые встречные люди, которые, разумеется, меня не знают — «не наш человек», и под этими взглядами я испытываю странную неловкость оттого, что я не в Кабыре, не в своем Кабыре, а бог знает где. Но ведь сегодня воскресенье, мой день, чего хочу, то и делаю!.. Однако во мне словно черт какой проснулся и перечит мне: «Так-то оно так, но Бардасов и по воскресеньям работает, он вообще не знает, что такое отдых!»

Эту черту я знаю за собой, когда сам себя уличаю в каком-нибудь малодушии или поступке. И не мало она мне приятных моментов в жизни испортила. Впрочем, не знаю, приятных или нет, но ведь вот иду я сейчас, например, к Люсе, и думать бы, кажется, о ней, так ведь нет же, другие мысли лезут! Про Кабыр, про Бардасова, имею я право на воскресенье или не имею, когда другие работают. И почему во мне так укоренилась мысль, что я живу не для себя в первую очередь, а для других? Ну, это, может быть, так и должно быть, потому что другие коммунисты, состоящие со мной в одной партии, доверили мне больше, чем кому-либо другому из своих товарищей. Но почему именно мне они доверили? Потому ли, что работаю больше других? Правда, мне хотя и положено два выходных дня в неделю, но суббота для меня обычный рабочий день, — так уж я сам себе определил.

И только в воскресенье отдыхаю: хожу к маме в Хыркасы или читаю книги, журналы да еще вот над лекцией сижу… Но это как отдых, а Бардасов и в воскресенье целый день в хлопотах. Выходит, что есть люди, которые работают больше меня… Тогда… тогда, может, у меня больше знаний, ведь в общей сложности я учился лет двадцать, да, да, двадцать лет!.. Но ведь и другие… И сам но знаю, почему доверили. Но сам для себя я твердо знаю: для себя мне ничего не надо, а самое сильное мое желание такое: пусть сначала все люди вокруг меня будут счастливыми, пусть сначала у них кончатся все горести в жизни, тогда и я буду счастлив. Поэтому, может быть, у меня так нескладно получаются отношения с девушками, то есть я хочу сказать про Надю. Как будто мне мало было, что я буду счастлив, женившись на Наде, все чего-то тянул, откладывал, и вот дооткладывался! Ладно, бог с ней, с Надей, ей, видишь, Николай Николаевич пришелся по душе со своим гарнитуром производства ГДР, пускай… Конечно, мне никто не запрещает думать о своей персоне, заботиться о себе, но отчего так выходит, что для себя, только для себя я и шагу не могу сделать? Не знаю… Мне почему-то скучно заботиться о себе, о своем благополучии, о благах для себя. С той же квартирой. Дали бы, ну и хорошо. А теперь вот в Кабыре я живу, и мне тоже хорошо, и жить у Дарьи Семеновны мне очень нравится. Мои потребности личные таковы, что мне вполне хватает моей зарплаты, которая составляет семьдесят процентов зарплаты председателя колхоза, — такой порядок, и я не задаюсь мыслью, верно это или нет, потому что мне моих ста шестидесяти рублей достаточно. Короче говоря, такой уж, видно, я уродился, иначе жить не могу, не умею.

Сявалкасы… Большая, однако, деревня, не меньше, чем мой Кабыр. Иду праздным шагом, и ничего вроде бы мне здесь и не надо, а сам, однако, постреливаю глазами вокруг: не попадется ли навстречу Люся. Так и дошел до клуба — деревянного здания в два этажа. «Моя библиотека на втором этаже, как поднимешься по лестнице, вторая дверь направо…» Все верно: лестница, вторая дверь — «Библиотека». Ну что ж, прибавится еще один читатель. И я открываю дверь. А Люся — навстречу!

— Ты?! — И застыла на пороге, — А я собралась домой… — И покраснела.

— А я помешал?

— Нет, нет, что ты! Но почему не позвонил?

— Я пытался, но мне сказали, что на линии авария.

— А ты знаешь, Саш, с утра я была уверена, что ты придешь, сама не пойму!.. Ты получил письмо? Да? И тебе спасибо за открытку, а то я уж стала думать, что ты забыл меня. Правда, правда!..

Я обнимаю ее и говорю, что очень соскучился. Да, как это и не странно, но именно сейчас, в этот миг я осознаю, с какой тоскливой и холодной пустотой в душе я жил, нет, не жил даже, а тихо и незаметно прозябал.

— Пусти, войдет кто…

— Нет, не пущу, пусть входят, пусть видят!

— Какой ты смелый сегодня!

— Потому что я люблю тебя…

Она смотрит на меня, и взгляд ее как-то удивительно туманится.

— Ты что?

Она прячет лицо у меня на груди.

— Ты плачешь?..

— Нет, сама не знаю…

Мы стоим у замерзшего окна, Люся протирает пальцем лед на стекле и говорит:

— Знаешь, Саш, о любви вообще так много говорится и пишется, так много!.. А в жизни я не слышала, чтобы один человек другому сказал, что он его любит… Правда, правда.

А Генка? — хочется спросить мне, по я молчу, я вдруг понимаю, что по выскочи у меня теперь это признание само собой, в другую минуту его не вытащить из меня и клещами. И чтобы изменилось в наших отношениях, не скажи я его?.. Изменилось? Но вот Люся — я не видел еще такой ее…

А в библиотеке холодно, и я говорю в шутку, не затопить ли нам печку. Уж чего-чего, а печки топить я умею, и на старости лет я вполне могу идти в истопники, да и не помешают лишние денежки старичку на пиво, нет, не помешают! Кроме того, вполне можно выкроить и старушке на стакан семечек! Ах, старушки семечки не лузгают? У них разве нет зубов? Ну, тогда можно будет расколоться на мармелад, так и быть, расколюсь с получки на мармелад, если, конечно, старушки любят мармелад? Нет? Ах, они любят шоколадные конфеты! Это, конечно, посложнее, но так и быть, так и быть!.. Три печки? Три круглые печки на одну-единственную библиотеку? Прекрасно! Я их так накочегарю, что возопят все книжки голосами своих авторов. А вот эти, с такого прекрасного стенда — («Новые книги чувашских писателей», просто в окно полезут, потому что прекрасные чувашские писатели как раз пишут о любви вообще, а не о любви одного человека к другому. Не читал новые книги чувашских писателей о тружениках села? Это не важно, читал или не читал, но сказал правильно, да, очень правильно!..

Люся смеется, а я расхожусь еще больше.

Однако ей нужно сходить домой. Прекрасно, пока она ходит домой, я буду топить печки, тем более что дрова уже припасены.

И вот она уходит, заперев дверь на ключ, а я затапливаю все три печки. Дрова горят хорошо, в трубах гудит, и я от нечего делать хожу вдоль стеллажей с книгами, рассматриваю фотографии на стендах «Прошлое Сявалкасов» и «Сявалкасы сегодня». Очень интересно. «1932 год. Первый трактор в Сявалкасах». За рулем маленького трактора на больших колесах гордо восседает парень в расшитой рубашке и в кепке с огромным козырьком. И какой гордый взгляд!.. «1932 год. Молотьба». Толпа мужиков и баб стоит, подняв высоко над головой цепы — позируют. Все в самотканых рубахах, в лаптях… А вот молотят на лошадях. Я слышал, что были конные молотилки, но сам таких не видел… Фотографии скособочившихся изб под соломенными крышами, установка первого телеграфного столба в Сявалкасах… Вот, оказывается, как все это было!..

А «Сявалкасы сегодня» — это словно другой мир, другая планета; одни кирпичные фермы и свинарники — что тебе дворцы!.. Ну, это мне все знакомо. А вообще говоря, очень хорошо, надо бы и мне в Кабыре организовать нечто подобное: «Прошлое Кабыра» — «Кабыр сегодня».

А можно еще и третий стенд: «Кабыр завтра»! Да, очень может интересно и наглядно получиться. И когда наконец приходит Люся, я спрашиваю, кто сделал такие хорошие стенды? Оказывается, все она сама.

— А карточки эти по домам ходила и выпрашивала.

Вчерашнее и сегодняшнее… Неужели наша сегодняшняя жизнь лет через тридцать — сорок покажется поколению, которое сейчас еще и на свет не народилось, такой же убогой и скудной, какой кажется мне прошлое? Наверное, деревни тогда превратятся в благоустроенные городки, труд людей будет легким и приятным. Может быть, и мы с Люсей еще увидим эту жизнь, хотя нам и сейчас не так уж плохо, тем более что у Люси в сумке оказалась пропасть вкусной еды.

— А вот еще и картошка! Мы сейчас испечем. Знаешь, как вкусно! Мы иногда с девчатами соберемся, ну, с клубными, нас тут трое работает, заведующая — Таня, и худрук — Света Птицына, мы картошку печем и целый вечер проговорим.

— Мужчин, конечно, костерите по всем статьям!

— И достается, а что!..

Зимой день короток, и пока мы сидели у печки в свете пламени, окна в библиотеке померкли, посинели, нас окружал таинственный уютный полумрак, и не хотелось уже ни шутить, ни толковать о неравноправии мужчин и женщин (в доказательство того, что мужчин следует костерить на каждом углу, Люся даже принесла какую-то брошюрку, где была изложена история «женского движения» и говорилось о том, как две девицы были приняты на службу в акцизное управление Херсонеса и что из этого получилось). Все это казалось чем-то далеким и ненужным, все это не имело к нам отношения, а хотелось просто сидеть молча и глядеть на жаркие угли.

— Бог с ним, с этим движением. — И я обнимаю Люсю, и так мы сидим перед печкой.

Вот уже и дрова прогорели, уже белые угли подергиваются темным налетом, и надо бы закрыть трубу, как положено истопнику…

— Люся, — говорю я, — а ведь я пришел тебе сказать…

Я чувствую, как она насторожилась в ожидании.

— Я пришел сказать… — Но отчего мне так трудно вымолвить вслух то, что в душе я решил?..

— Ты уже сказал. — И она еще тесней прижимается ко мне. — И я… я тоже тебя люблю, Саш…

— Нет, я пришел сказать: ты бы пошла за меня замуж?

Она долго молчит.

— Ах, Саш!.. — И даже слегка отодвигается от меня. — Я… Я чего-то боюсь, ведь эта семейная жизнь… Ты знаешь…

Я понимаю, о чем она хочет сказать: о своей жизни о Генкой, но это мне не важно, это меня не касается, мне наплевать, что там у нее было с Генкой, ведь я не маньяк, не филистер какой-нибудь!..

— Все зависит от того, любим мы друг друга по-настоящему или нет.

— Да ведь семейная жизнь может перемолоть всякую любовь, даже трижды настоящую.

— Откуда ты все это знаешь? Из книжек своих? Да сейчас я их все в печку покидаю, гори они синим пламенем!..

— Нет, Саш, не из книжек, а по людям. — И она грустно улыбается. — Ты еще не видел моего отца.

— А что это за зверь такой?

— Да он, как и Генка, свихнулся на семейном вопросе и теперь поедом ест меня за то, что я ушла от него. И маму извел окончательно, просто хоть из дому беги.

— Но маме-то за что попадает?

— За то, что она испортила меня книгами разными. Его бы воля, он всех бы заставил выучить наизусть одного своего любимого Томаса Мора. Да был такой утоиист, и вот отец на нем свихнулся, вернее, на его теории любви при социализме. Смешно сказать! Отец мой добрый и наивный человек, образование самое поверхностное, и вот наткнулся на Томаса Мора, и открылись ему сразу все «секреты» мира, а главный «секрет» в том, что если женщина вышла замуж, она должна весь век свой любить его и жить с ним. И вот он гонит меня обратно в Кабыр…

— И правильно делает! Твой отец сердцем чует, что счастье твое в Кабыре. Он просто еще не знает, что и я живу в Кабыре!

— А если ты перестанешь меня любить? — серьезно спрашивает Люся.

— Да мне просто некогда будет перестать тебя любить!

— Посидим лучше молча да погорюем о картошке, которая превратилась в угольки. Очень вкусная была картошка!..

И мы опять сидим обнявшись. И как хорошо — поговорив о теориях, забыть о них и жить так, как хочется!

Вот и Люся, точно подслушав меня:

— Я все время пытаюсь пойти против своего сердца, и почему-то мне часто делается так страшно, что кажется — сойду с ума… И почему нельзя увидеть, какое у у нас будущее?

— Самое прекрасное, — говорю я. — Самое прекрасное… Только поменьше читай теории да побольше слушай свое сердце…

 

8

А Бардасов опять исчез, и опять звонки: снаряди две машины на станцию за цементом, из «Победы» приедут за соломой и привезут элитный ячмень, надо принять… Какая «Победа?» Какой ячмень?.. Все эти «операции» с куплей-продажей, с менами-обменами я плохо понимаю, тем более что Бардасов по телефону не много-то и объяснит, однако Михаил Петрович в этом деле знаток тонкий, хотя и он не может сказать, где эта «Победа», в каком районе — в пашем такой нет.

Но вот звонок из самого Горького! Надо, говорит, подобрать пятнадцать человек для временной работы на Горьковском автомобильном заводе, а за это они капитально отремонтируют нам две автомашины!

— Будут как новенькие, как новенькие! — кричит радостно в трубке голос Бардасова.

Оказывается, подобные «командировки» колхозников в «Серпе» не в новинку! Ну и ну!..

А тут еще Граф со свадьбой! Пришел ко мне в партком хмурый, расстегнул полушубок, ногу на ногу закинул, бьет перчаткой по колену:

— Нехорошо вы поступили, Александр Васильевич…

— Сам знаю, что не очень хорошо — сбежал, можно сказать, да так получилось, что делать…

— Под давлением общественного мнения, — усмехается Граф.

— Кроме того, ты ведь собрался жениться, так что рано или поздно мне все равно бы пришлось сматывать удочки.

— Говорят! Вот деревня! Ты только подумал, а тут уж говорят!

— Но ведь так оно и есть, а?

Он молчит, бьет перчаткой по колену.

— Да. — И улыбнулся смущенно. — Решил еще разок попытать.

— И свадьба уже назначена?

— Да. И просьба у меня к вам такая: будьте на моей свадьбе хыйматлах-атте[Хыйматлах-атте — посаженый отец.].

Хыйматлах-атте?! Меня даже мороз по спине продрал. Не потому, конечно, что вот, дескать, секретарь парткома и хыйматлах-атте на свадьбе, хотя, признаться, раньше я очень рьяно отказывался от подобных ролей, считая, что партийному человеку это не к лицу. По это по молодости, так сказать, лет, а как-то в одном разговоре Владимиров признался, что вчера стал кумом, красным кумом! И еще он сказал, что в том, чтобы принимать участие в хороших национальных обрядах нет ничего предосудительного, потому что теперь все эти обряды имеют уже совсем не тот смысл, что было прежде, это своего рода праздник, так что чуждаться нам, партийным, таких праздников не стоит. И это, конечно, очень правильно, зачем же отгораживаться от людей, тем более во время праздника! Так что с этой стороны я не колебался, не раздумывал. Меня другая сторона смутила. Если я стану, значит, хыйматлах-отцом Графу, то… то Люся невольно будет ему хыйматлах-матерью! О!.. И я чувствую, как краска заливает лицо. Но ведь что-то надо отвечать, и вот я кручусь: когда свадьба да расписались ли, много ли народу и прочее. Мало того, довертелся до того, что говорю:

— А ты хорошо все обдумал, Гена? Не подождать ли?..

— Подождать? — изумляется он.

— Ну, я бы сказал маме, чтобы пива сварила на свадьбу…

— Нет, Александр Васильевич, ни к чему пиво. Я хочу сделать свадьбу без капли водки и без ложки пива. Пусть посмотрят кабырцы, какие должны быть свадьбы у культурных людей в социалистическом обществе. Ну и вас в хыйматлах-атте зову с умыслом, — улыбается Граф. — У меня ведь, Александр Васильевич, сами знаете, родни в Кабыре очень мало, а через вас я породнюсь, можно сказать, со всей колхозной парторганизацией!

— А не боишься, как мы возьмем за бока своего родственника в случае чего? Не боишься?

— Нет, не боюсь.

— Тогда мы обсудим этот сложный вопрос на очередном партбюро и выделим тебе в хайматлах-атте самого достойного человека из пашей организации.

Это Графу нравится. Он смеется. Но только не Карликова, только не этого мужика!..

— Все решит тайное голосование, да, только тайное голосование!

— Вот это будет свадьба! Свадьба века! Ха-ха-ха!.. — И уже наотмашь бьет перчаткой но колену. — Свадьба века!..

И когда он уходит, смеясь, я гляжу ему в спину, и мне вдруг приходит на память Красавцев: «Молодось, молодось!..»

Но как, однако, приятно, когда человек, кто бы он ни был, уходит из парткома в хорошем настроении!.. Только, правда, не всегда это бывает. Вот есть у меня в Тюлек-касах коммунист, пожилой человек, инвалид войны Егор Егорович. Шел я третьего дня туда на занятие кружка по изучению истории КПСС, который ведет Гордей Порфирьевич и прекрасно, надо сказать, ведет, очень интересно рассказывает, ну и шел я, значит, в Тюлеккасы, а дорогу перемело, но вот вдруг свежий санный след! Ага, думаю, за сеном ездили. Поглядел в сторону, где стожок стоял, а там сена на снегу насыпано и разбросано, что еще бы целый воз собрался. Пошел я туда и нарочно поглядел на это брошенное сено. Правда, было и гнилого достаточно, верхние пласты и одонье, но ведь сгодилось бы на ферме хотя бы коровам под ноги бросить, и к весне был бы прекрасный навоз, прекрасное удобрение на поля, из-за которого мы столько бьемся. А тут вот брошено!.. Так мне отчего-то досадно стало! Вот тебе и трудодни, вот тебе и колхозное богатство!.. Но делать нечего, первым делом поинтересовался у бригадира, кто за сеном сегодня ездил. А он и в самом деле какой-то странный человек — испугался чего-то и виновато так, словно дите, опустил передо мной лысую голову.

— Да что, — говорю, — кого вы наряжали за сеном?

А он — я да мы, да у нас как положено, да оно конечно, а что — я? что — конечно?

Тут уж я начал злиться и так официально, сухо говорю:

— Товарищ Яковлев (а потом мне Гордей Порфирьевич со смехом сказал, что Яковлев пуще всего боится, когда его называют «товарищ Яковлев», и оглядывается, словно не уверен, что это к нему. Правда, и тут он тоже этак заозирался). Товарищ Яковлев, — говорю, — вы мне скажите просто — кто у вас сегодня возил сено на ферму. — Раздельно так выговорил, как учитель на уроке, когда диктует.

— А… Этот, ну, как… Да если что не так, мы живо, мы…

Да, пожалуй, он не такой и бестолковый, а скорей хитрый и валяет дурака, прикидывается этаким простофилей, а сам, видишь, «если что не так…»

К тому же он, видимо, во мне все еще подозревает какого-то контролера из района, перед которым надо скрывать и всякие неполадки, и свой ум, а то ведь ненароком еще контролер подумает, что ты умней его, а такого порядка контролеры терпеть не могут, я это знаю. А вот прикинуться дурачком, если ты, конечно, в самом деле не дурак, ломать этакого ваньку деревенского и смотреть ревизору в рот, вот это они любят больше всего на свете… Впрочем, не знаю. Но все-таки я добился вразумительного, если можно так выразиться, ответа:

— Да ведь он возит у нас, ну, вы его знаете, инвалид войны, орден у него есть.

— Егор Егорович, что ли?

— Ну, он, он самый!

— Да так бы и сказал сразу, а то все вокруг да около!

— Так-то оно так, да кто его знает… — И опять виновато склонил свою лысую голову.

Конечно, я не стал выговаривать Егору Егоровичу прямо здесь, на политзанятии, потом, думаю, при случае, а случай и подвернулся на другой же день: идет Егор Егорович по коридору правления, стукает своей деревянной ногой.

— Здравствуй, — говорю, — Егор Егорович, чего приехал по такой погоде?

Глазами черными, цыганскими сверкнул, губы поджал, по усам туда-сюда провел корнями пальцами.

— Наше дело, товарищ секретарь, крестьянское: где чего выпросить, где чего украсть.

— Ну, ну, знаю, знаю вас, бедных родственников! Зайди ко мне, как выпросишь.

— Да я уж вое, готов! — И застучал за мной на деревянной ноге.

Разговор у нас получился трудный, хотя и тема-то была не нова. Он не отпирался, что оставил сено, не прикидывался дурачком, не клялся, что впредь такого не повторится.

— Да, плохо получается, я с тобой согласен, секретарь, — сказал он. — Я ведь сам и ребятам своим, и кому другому такие же слова говорю, какие ты мне сейчас… Да привычка какая-то чертовая, что ли? И ведь сам я и сено-то метал, и про остожья думал: чего, думаю, мы остожья-то не поставим, погниет сено-то!.. А тут везут кучу за кучей, метать надо, работать, некогда думать, ну, так и сметали…

— И душа не болела?

— Душа-то? — Он ухмыльнулся. — Как тебе сказать…

— Так и скажи.

— Да ведь так и говорю: привычка чертовая. Душа-то не железная, болит-болит да и перестанет. Опять же рассуди: ловко ли мне на снегу с моей-то ногой управляться? Да если в голове еще такое рассуждение: ну, поползаю я по снегу, соберу все, и гнилое соберу — для навоза сгодится, да ведь наши же доярки на ферме его и выкинут, да еще на меня и накричат, что гнилье привез коровам! Их тоже попять можно: дело ихнее — молоко доить, а не навоз копить к весне. Вот какое рассуждение, секретарь. Плохое, конечно, рассуждение, сам понимаю умом-то, да что сделаешь?.. Возьми — раньше-то, эти бы остатки я и себе на двор увез, тайком бы увез, а теперь оно мне не нужно, у меня своего сена вдосталь, так что и ни к чему…

— А что, крепко в «Серпе» таскали по своим дворам колхозное сено?

— Воровали-то? Было, было!.. — Он засмеялся. — А сам я, грешным делом, чуть концы не отдал на силосной яме ночью!..

— Как так?

— Та так! Приехал я, значит, на початую яму и давай на сани накладывать. А чтобы не так заметно было, не в ширь рою, а в глыбь, норой, значит. Да, наверно, не я первый тут был — такая уже пещера получалась. Ну, думаю, еще одни вилы — и долой, а то обвалится. И только это я подумал так, крыша-то земляная и осела, и прикрыло меня, голубчика. Я туда торкнусь, сюда, и нога-ми-то упрусь, и руками скребусь, — ничего не поддается, пустое дело. Ну, тут разные мысли полезли в башку. Не про смерть, нет, а про то, как утром приедут за силосом да и обнаружат меня! Вот, думаю, позору-то будет! Милиция, суд, о, господи!.. И ведь все таскают, знаю, и начальство давно козла ловит, чтобы, значит, показательно наказать, и вот, думаю, козел-то сам поймался. А тут и крыша оседать стала, давит меня все крепче и крепче. Тут уж и про позор забыл! На фронте так не пугался, как тут — такой страх напал! И заорал я во всю мочь. И знаю, что без толку орать ночью в чистом поле, а ору. Сколько прошло, не знаю, только вдруг слышу: кто-то скребется ко мне сверху. Ох, секретарь, не вспоминать лучше!..

— Да кто же скребся-то?

— А Бардасов, вот кто! Он тогда агрономом был у пас, а не председателем, но уж тогда мы его боялись на этих делах пуще сатаны. Ну, до милиции, до суда дело не доводил, но все мы у него на учете были. И я вот оказался. Вызволил он меня; это само собой, чего тут говорить, велит обратно силос с саней свалить, да что тут силос, я готов перед ним на колени стать…

— Значит, Бардасов от смерти спас?

— Значит, спас. Так выходит. — И Егор Егорович грустно улыбнулся. — Меня-то таким макаром отвадил, да народу-то в колхозе много, не одна сотня, где за всеми уследишь, вот и вошло у народа в привычку — тащи, где плохо лежит. Оно и другое взять, время было тяжелое в крестьянстве.

Мы помолчали. Он не спешил уходить, не порывался. Он еще так сказал:

— А что теперь делать с этой привычкой, ума не применю. И трудодни те же от того же. Ты вот все толкуешь на эту тематику, а боюсь я, что этак не своротишь.

— Пу, а сам ты как на это дело смотришь?

— Сам-то?.. — он стрельнул на меня быстрым взглядом. — Да я что, как все, так и я.

Он опять переходил на этот шутливый тон, словно прятался в некую скорлупу. Но я сказал серьезно, и даже с какой-то душевной болью это у меня вышло:

— По что же делать, Егор Егорович? Ведь надо ломать эти старые привычки, ты сам говоришь!

И он тоже серьезно и медленно сказал:

— Да, делать надо что-то, чего-нибудь придумать.

Разве я возражаю? И если бы речь шла о какой-нибудь партийной проблеме, о партийной работе, другое дело. А у этого вопроса и хозяйственная сторона есть, и психологическая, так сказать, подоплека, и даже историческая, если хотите, — ведь сознание человека, даже такого, как Егор Егорович, вон в какую даль уходит корнями!.. И все это охватить разом у меня, честно признаться, не хватает соображения. Если бы, допустим, мне открыто оказали: дело обстоит так-то и так-то, человеческие мысли такие-то и такие-то, устраивают ли они вас, как партийного работника? Нет, отвечу я, не устраивают. Не устраивают? Прекрасно, тогда засучивайте рукава и принимайтесь за дело, ведь вы партийный работник, вы политик, а дело политика — действовать, исходя из точного знания жизненного материала. В самом деле, разве не так? Значит, чтобы мне, как партийному работнику, целеустремленно действовать, надо знать, как обстоит дело в жизни, какие у людей реальные мысли и устремления. Но кто мне их скажет, скажет честно и откровенно? Возможно, однако, что мне, как партийному работнику и потом вроде бы ответственному за состояние жизни, эти честные и откровенные слова придутся не по шерсти, по я должен смирить свою гордыню ради будущего дела, ради той же самой жизни, которая не кончится сегодня, а будет и завтра, и послезавтра, будет продолжаться и тогда, когда меня не будет. Значит, что же такое получается? Выходит, что я должен смирить гордыню и быть готовым к работе, к делу, к действию? Хорошо, гордыню я смирю, ведь я очень внимательно выслушал Егора Егоровича, хотя мне не особенно и приятно было узнать, что я вот уже три месяца без всякой пользы «толкую на эту тематику». А не скажи он мне этих откровенных слов, я бы еще на «эту тематику» год долбил! Так, ладно, с этим ясно. Второе. Значит, я должен быть готов к делу, к полезной работе, от которой будет толк в жизни. Готов ли я к такому делу? Мне кажется, что готов. Мое сознание не отягощают никакие филистерские предрассудки, в моем прошлом нет никаких прегрешений перед совестью, я молодой и здоровый парень, у меня нет тайного желания урвать для себя лично никаких благ. Значит, я готов… Вот Бардасов мне сказал: надо отвернуть колхозников от трудодней, и я ринулся отворачивать, ринулся в это дело как застоявшийся конь, а оказалось по-жизненному, что бесполезно. Отчего? Да оттого, что ведь и Бардасов не семи пядей во лбу, он по хозяйственной части профессор, и как его винить, что он много моментов не учел, привычки там всякие, мнения-суждения, в тайну человеческую не проник… Вот Егор Егорович тайну эту мне немножко приоткрыл, но дверца тут же и захлопнулась, и никакими ее ключами не откроешь, никаким ломом не взломаешь, никаким решением собрания не распечатаешь…

Вот задача так задача. И гордыню смирил, и действовать готов, а что делать — не знаю, среди людей — как в темном лесу. А потому, что не ищу честного и откровенного слова о жизни, вот что. Генка вот иной раз начнет высказываться, так я, вместо того чтобы на ус мотать и мозгами своими соображать, останавливаю его, да еще в маньяки записал! Вот как получается… Ну, раз остановлю, два остановлю, а на третий раз он рукой на меня махнет. Да ведь на меня ли только! — вот в чем вопрос. Он, значит, махнет, да я махну, так мы и размахаемся, а толку что от этого махания? Ведь если по правде сказать, мне же первому и вред от этого махания: он на меня махнет да попутно и на неисправную проводку на ферме махнет: а, мол, шут с ней, не мое, гори она синим пламенем! Кому же будет в таком случае ущерб в первую очередь? Ни ему лично, ни мне, ни Бардасову, а всей колхозной жизни ущерб будет. А у кого первая ответственность за состояние колхозной жизни? У меня, как у партийного работника. Вот и выходит, что махание-то мне первому и вредно.

Но что же получается, если черту подвести? Получается, что мне надо побольше живых людей слушать и не пресекать откровенные высказывания, чтобы не боялись они искреннего слова, и тогда я буду знать истинное состояние жизни и точно определю направление своей полезной работы.

 

9

Так вышло, что первым человеком, с которым я поделился своими сомнениями по поводу трудодней, оказалась Нина Карликова. Мы вместе вышли из правления. Было уже темно, на дорогу, на дома и на голые ветлы сеялся снежок, и мы шли как но пуху. Сначала говорили про то да се да про Генкину скорую женитьбу, а потом разговор перескочил на колхозные дела. Почему не весь парод считает колхозное добро своим? Почему другого нисколько не трогают нужды и заботы колхоза? Гниет ли сено, мокнет ли хлеб под худой крышей или разграбили подчистую еще исправную ходовую машину — его не очень-то все это трогает. И редкий человек повернет лежащее поперек вдоль, пока не прикажет начальник. А ведь мне кажется, что лет десять назад еще было не так, или я ошибаюсь? Когда я работал инструктором в райкоме партии, побывал на всяких собраниях во многих колхозах района, и вот что чувствуется явно: люди во что бы то ни стало хотят получить за свою работу как можно больше, и все тут! А вот колхозника, озабоченного тем, как получать побольше от земли, как умножить колхозное богатство, такой речи от колхозника на собрании я что-то давненько уже не слышал. Как ты думаешь, Нина, почему такое положение? У пас, у партработников, есть прекрасный обычай: как можно быстрее внедрять в жизнь опыт передовой работы. Но может быть, мы мало думаем о том, что этот так называемый передовой опыт не везде может быть внедрен и не везде надо внедрять в жизнь силком? Как ты думаешь, Нина? Не вредит ли нам же такая кампанейшина? Вот я помню, что года два назад один наш председатель колхоза написал в «Литературную газету» большую статью. Было там и о трудоднях, об оплате рассуждение. У пас, мол, уже лет десять платят колхозникам надежно, и оплата эта по трудодням получается в два раза выше совхозных норм, и поэтому, мол, наши колхозники не примут оплату по совхозным нормам, она для них только вред. И вот у нас перешли опять на трудодень, потому что оплата по трудодню выше получается. Но ведь у нас колхоз еще очень слабый, у нас нет ни одной современной капитальной фермы, у нас механизация на низком уровне, про нее даже серьезно и говорить нельзя. Но как же все это делать, как строить?

И Нина отвечает, что она об этом же самом тоже очень много думает, и вот ей кажется…

— Конечно, это не решит сразу всех вопросов…

— Что же это такое, Нина?

— Да вот если ввести бригадный хозрасчет? Ну, не обязательно во всем колхозе сразу, а в какой-нибудь одной бригаде.

— В Тюлеккасах, например.

— Можно и в Тюлеккасах, если, конечно, колхозники согласятся, раз уж у нас такая демократия.

Я слышал давно об этих хозрасчетах, но они все больше» на предприятиях государственных, но чтобы был такой хозрасчет в наших колхозах, нет, не слышал. И я прошу Нину растолковать мне, как бы это выглядело на деле, у нас.

— Тебе это на самом деле интересно?

Па шапке у нее, на воротнике, на плечах — снег, лицо на морозе разгорелось, глаза блестят, бровь поднялась удивленно:

— Правда?

— Да я готов слушать тебя хоть до утра!

— О, ты становишься настоящим кавалером!..

— Ради внедрения хозрасчета в Тюлеккасах я готов на все.

— Но сначала нужно раскачать Михаила Петровича, потому что все, что я скажу, он встречает подозрительно: у пас, мол, колхоз, а не райфо. Раньше он считал, что экономист — это тот, кто экономит копейки. Он ждал, что я ему буду подсказывать, где чего урезать да выгоднее продать капусту, а я, видите ли, предлагаю разорительные для колхоза прожекты!

— А что ты предложила ему такое?

— Я посоветовала ему, да и с Бардасовым говорила, что деньги, которые у нас есть по статье «капремонт», пустить на строительство. Чего ремонтировать бесконечно наши гнилые развалюхи? Так нет же! Бардасов смотрит на Михаила Петровича, а тот одно твердит: «Так не положено. Другие пусть идут на риск, а я под суд не пойду», — сказала Нина визгливым голосом Михаила Петровича. — Вот и поговори с ними! Ну, мне что… — И она пожала плечами.

— И ты туда же, — сказал я. — Моя хата с краю…

— Да что делать-то, Саша?

— Бороться надо, вот что.

— Бороться? — И она даже с каким-то презрением взглянула на меня. — До каких пор нормальную жизнь мы будем превращать в эту борьбу? До каких пор тратить свою энергию, свои силы на доказательство того, что снег — белый, а сажа — черная? Нет, Саша, я не хочу участвовать в этой глупой борьбе.

— По кто-то должен убедить того же Михаила Петровича в пользе хозрасчета.

— Его не убеждать надо, учить, посадить за парту и учить. А если учеба не поможет, его лучше всего отправить на пенсию. Это будет гораздо выгоднее для колхоза. А для борьбы, — продолжала она, помолчав, — есть более достойные области: борьба с болезнями, со стихией, науки разные… Да и много чего. А тут не борьба, а возня мышиная, вот и все. Нет, Саша, это уж ты воюй с Михаилом Петровичем, — сказала она упавшим голосом.

— Но чтобы мне воевать с ним, мне надо знать, в чем суть этого самого хозрасчета, да и всех этих операций с банком.

— Давай в другой раз, Саша? А то что-то холодно, да и домой пора…

Холодно? Нет, было вовсе не холодно, да и по лицу ее нельзя было сказать, что она замерзла. Да и рука у нее, когда мы прощались, была теплая. Но почему как-то сразу увяла, погасла Нина? Может быть, я не выразил особенного осуждения Михаилу Петровичу? Да, пожалуй… Она хотела видеть во мне единомышленника, но я промолчал, не поддержал ее, и она замкнулась, я стал ей неинтересен, чужим человеком… Нет, не знаю, не знаю. По так или иначе, я узнал от Нины многое, и хотя я не спешу осуждать Михаила Петровича, но мне кажется, что она права. И в том, что она говорила, есть, мне кажется, то самое дело, которого я ищу.

 

10

Теперь я живу на другой улице и с директором школы Цветковым по утрам не встречаюсь. И очень хорошо. Еще до недавнего времени с какой-то иезуитской настойчивостью напоминал, что «держит для меня» восемнадцать часов в школе, хо?я по хитрой улыбочке, по всему его гладкому обличью я видел, что он прекрасно осведомлен про Надю и про то, что никакие часы уже не нужны. И вот наконец-то я не встречаюсь с ним по утрам и спокойно шагаю по заснеженной улице в правление. Весь Кабыр уже в дымах, и когда утро тихое и морозное, дымы поднимаются высокими столбами и там, в морозном тумане, уже порозовевшем, сливаются, образуя некое облако. И мне кажется, что это облако уж никогда не развеется, не развеется до весны, как не выветрится и из самого Кабыра едкий, жирный запах кугара, запах, в котором смешалась паленая щетина, горелые перья, сало. С первых устойчивых морозов весь Кабыр только тем и занимается, что колет свиней, телят, рубит гусям и индюкам головы, палит, жарит, пьет и хлебает кагай шюрби, этот вкусный суп с требухой. А по вечерам в каждом почти доме веселый праздник, но Бардасов их с раздражением называет «поминками по свиньям». Да и народу в эти дни заметно прибавилось в Кабыре — ведь на эти праздники съезжается и родня из других деревень, и вот даже утром то у одного, то у другого дома мерзнет запряженная лошадь, а гости, видно, засиделись за прощальным стаканом вина. И в самом деле, время шюрбе — время мясной похлебки.

Я уж не чаю, когда оно кончится, когда над К а бы ром разнесет ветер облако вонючего, едкого кугара. И еще вот жалко Бардасова. Никогда еще не виде. л я его таким мрачным и подавленным.

Вчера вечером зашел он в партком, как это часто бывает, в пальто уже, в шапке, сел к столу, повесил голову и сказал обреченно:

— Пьют, черти…

И правда, даже здесь, в правлении, за двойными рамами, была слышна пьяная песня с улицы: не то шли толпой, не то где-то в ближнем доме.

— Устал я, что ли, комиссар, или потому, что вся деревня пьет и ест шюрбе, мне самому хочется напиться до умопомрачения.

— Возьми отпуск, — сказал я, — съезди куда-нибудь, отдохни. Дел сейчас срочных нет.

Оп усмехнулся.

— Какой отпуск, комиссар! Если что после отчетного, в феврале где-нибудь, не раньше. — Он опять прислушался к песне. — Пьют, черти!.. Неужели все эти хлопоты из-за денег, вся эта ежедневная работа, возпя со скотиной, с сеном, с картошкой, неужели все это только для того, чтобы вот так неделю подряд праздновать поминки по свиньям? И пропить все деньги, прогулять все, что накопил за год?! Раньше гнали самогон, а теперь ведь в магазин не успевают водку подвозить. Иному ничего не жаль ради пьянки, ничего, последнюю рубаху отдаст. Как будто бы и ничего-то ему больше и не надо, ни телевизора, ни стула, ни шкафа. А деньги — дай! И не жалко бы, если на дело, а то на водку переведет. Выходит, я для них бьюсь только ради того, чтобы они водку жрали?..

— Но молодые…

— Молодые! У нас в колхозе почти тысяча человек, а молодых сотня наберется ли? То-то и оно.

— Но у меня не поднимается рука людей винить, — сказал я. — Конечно, я не в восторге от этого кугара, но кто народ научил культуре быта, культуре отдыха? Работе научили, это так, а отдыхать тоже надо учить людей. Вот и сам ты чего от них спрашиваешь уже не один год подряд? — работу, норму, план. И чем больше человек работает, тем он у нас лучше, мы его в пример ставим, премии даем, награждаем — как же, человек по двадцать часов спины не разгибает, выходного не видал за свою жизнь. Так что с него спрашивать, если раз в год он напьется? Другого-то он ведь ничего и не умеет.

Помолчали.

— Да, работы много у нас, это верно, — глухо сказал Бардасов. — Но как из колхозной бедности вырваться, если не работать по двадцать часов в сутки?

— Ну, бедность относительная теперь, как ты сам говоришь.

— Брюхо набить — это еще не богатство. И сейчас нужно гораздо больше, чем каких-то пять лет назад. И работать, выходит, надо побольше.

— Но она может быть больше не по количеству часов, а по качеству, — сказал я.

— Ты что-то хочешь предложить, а?

Я пожал плечами. Что тут можно предложить? Конечно, если бы колхозник наверняка знал, что воскресенье — его день, что его в воскресенье председатель никуда не дошлет, он, может, остальные шесть дней в неделе работал бы куда как лучше. И вот об этом я и сказал Бардасову. Мы сумели обеспечить колхозника гарантированным заработком, так почему бы нам не гарантировать колхознику и выходной день, несмотря ни на какую сезонную горячку? Тогда можно было бы толковать и о культуре быта, о культуре отдыха.

Бардасов слушал внимательно, однако на лице его проступило то самое скептическое, какое-то неприятно-пренебрежительное выражение, какое мне уже было знакомо по тому правлению, на котором разгорелся спор из-за премий.

— А иначе все эти кугары просто неизбежны, — сказал я.

— Хороню, введем выходной, а ты гарантируешь мне и понедельник рабочим днем? Не превратится он в самый настоящий похмельник?

— Видишь ли, дисциплина тогда надежная, когда она осознается как долг, как условие нормальной жизни, а не временное попустительство начальства, которым можно воспользоваться. Я думаю, что на первых порах понедельник и может быть кое для кого похмельником, но когда люди поймут…

— Ой ли, комиссар? Поймут ли? Вы, партийные работники, почему-то думаете, что все люди такие же высокосознательные, как и вы. Но к сожалению, это не так. Одному достаточно доброго слова, а другому хоть кол на голове теши, хоть лоб разбей, он свое знает. Для закрепления в нашей жизни дисциплины нужен крепкий закон.

— Закон, конечно, нужен, но такой, который был бы законом для всех без исключения, перед которым бы все были равны — и ты, и я, и Фекла, и Казанков. Против такого закона я не возражаю, наоборот, я готов за него голосовать двумя руками! Но я точно знаю и другое: человек даже по биологии своей стремится к жизни организованной, спокойной, красивой, потому что оп, хоть и работает по двадцать часов в сутки, все-таки пока существо сознательное, а не лошадь. И ты только дай ему зацепку за эту желанную жизнь, он ухватится за нее зубами.

Впервые мы говорили с Бардасовым так долго и о таких вещах, и впервые я не чувствовал в нем недоверия к себе, к своим словам. Впервые я видел, что все, что я говорю, он не пропускает мимо ушей, а слушает внимательно. А то минутное снисхождение, которое задело меня, это как эхо, как отголосок. И уходили из правления мы 3 же чуть за полночь, и Бардасов сказал:

— Пожалуй, и в самом доле стоит подумать про твердый выходной день.

Тут я промолчал: пусть думает!

 

11

— А где Нина? — спросил я в бухгалтерии.

— Уехала, — проворчал Михаил Петрович. — В Сербель.

Сербель — это в другом районе, в Вурнарском. В Сербеле очень известный колхоз — «Янгорчино». Но что Нине там делать?

— Узнает, как половчее пустить по вотру кассу колхоза «Серп».

Касса, деньги, капитал — эти понятия в толковании Михаила Петровича мне очень хорошо известны.

«Янгорчино», «Янгорчино»… — вспоминаю я. Да, где-то совсем недавно я читал в газете про свиноводческую ферму в этом колхозе: из старой и маленькой они сумели сделать настоящий животноводческий комплекс с полной механизацией, и все это им обошлось в сто тысяч рублей, тогда как строительство нового комплекса обходится в семьсот — восемьсот тысяч. Конечно, интересное дело, но за этим опытом лучше было бы поехать Розе Александровне или уж самому Бардасову.

— Да нет, — выдавливает из себя Михаил Петрович, — этот, как его, ну… бригадный хозрасчет.

Вот оно что!

— Вы, я вижу, недовольны хозрасчетом, Михаил Петрович, а ведь «Янгорчино» — побогаче пас!

— Не время, не время, — нетерпеливо перебил меня рассерженный бухгалтер. — Не время покупать шляпу, когда на заднице портки в заплатах.

— А если сразу весь костюм сменить, Михаил Петрович?

— Сразу? Эх, какие вы шустрые пошли, ребятки! Сразу! Это ведь, голубчик мой, финансы, понимаешь ты или нет? Фи-нан-сы! — И при этом глаза у него осветились каким-то яростным огнем. — Ты можешь поручиться, что весной не будет заморозков, а в июле — градобоя? Можешь или нет?

— При чем тут градобой?

— А при том, голубь, что я не могу тысячу человек оставить голодными, я не могу рисковать!

Ах, вон оно что! Но если случится беда, стихийное бедствие, мы ведь не останемся без помощи, мы ведь как-никак живем не на необитаемом острове, а в огромном государстве.

— Вон вы куда! — Михаил Петрович как-то странно дернулся. — Пока я жив, знаете ли, молодой человек!.. Любовь Петровна… Не для того Любовь Петровна жизнь свою положила, чтобы вы снова ввергли колхоз в пропасть, да, не для того! И пока я жив!.. — Губы Михаила Петровича задергались, перекосились, он отвернулся от меня.

Вон, оказывается, какие тут переплетения!

Я помолчал. И Михаил Петрович, видимо, поуспокоился.

— Кстати, — сказал он тихо. — Я никак не могу понять, почему вам так нравится рисковать чужим, тогда как своей, личной копейкой вы рисковать не желаете? Почему бы вам, например, не купить на всю зарплату лотерейных билетов, а? Прекрасное поле творчества для любителей риска!

— Но это разные вещи…

— Нет, Александр Васильевич, большой разницы я тут не вижу.

— Ладно, — сказал я, — бог с ним, с риском. Но вот хозрасчет…

— Пожалуйста, пожалуйста! — вскрикнул своим пронзительным фальцетом Михаил Петрович и вскинул руки. — На здоровье! Поезжайте в «Янгорчино»! Все поезжайте и учитесь! И вы, и Бардасов! Все поезжайте. Вы мне с этим расчетом надоели хуже горькой редьки. Поезжайте и оставьте меня в покое!.. У меня годовой отчет, мне не до этого, поезжайте и оставьте меня в покое!

И он почти вытолкал меня из своей комнаты.

Но как же меня поразил Михаил Петрович! Вон где кроется секрет его страстного, как я считал раньше, скопидомства! «Не для того Любовь Петровна жизнь свою положила!..» И вот он теперь как хранитель, верный хранитель этого наследства. «Фи-нан-сы!» Теперь-то понятно, что они для него значат, эти финансы. Тут вся жизнь, вся любовь, вся память!.. Тут такое переплетение самых разных чувств, что мне и вообразить трудно. Да, Любовь Петровна, незабвенная Любовь Петровна!.. А Генка, этот странный Генка, между тем ее сын… И сын этот в очередной раз удивляет Кабыр свадьбой без капли вина, свадьбой, на которую я приглашен посаженым отцом!..

И как, должно быть, переживает за Генку Михаил Петрович, — ведь если ему так дороги эти «финансы», связанные с именем дорогой ему женщины, то уж Генка ему дорог не меньше. Какая же метель метет в его душе?!

По-своему волнуется и Бардасов: шумно, откровенно.

— Ах, дурак, ах, безумец! Не нашел девушки кроме этой Тамары! Да какая из нее, соплюхи, жена? Какая хозяйка? Да мне-то все равно, кого он там возьмет, не мне жить. Да он и свадьбу-то не хочет провести по-человечески — видал такого? На те деньги, говорит, которые на водку уйдут, я лучше триста книг куплю, так ради того, чтобы тридцать человек нажрались до поросячьего визгу, я должен терять целую библиотеку? Нет, комиссар, ты подумай, какие выкрутасы! Да ведь есть же, говорю, традиции! А ему наплевать на такие традиции! Вот мерзавец, вот дурак!.. Как это так — не исполнить народный обычай?.. Нет, не связывайся ты с ним, комиссар, ни в какие отцы и матери не ходи, опозорит только на весь район!

Не поэтому ли и он собрался уехать в «Янгорчино»?

— Туда, оказывается, уехала Нина, а я и не знал, — говорю я.

— Ну, у Нины свое, а мне надо поглядеть, как это все у них получается на деле…

Я потом не раз вспомню и этот глухой его голос, и то, как он нахмурился и отвел глаза в сторону. Но тут я не придал значения всем этим движениям.

— Ты же сам говорил, комиссар, что хозрасчет — это та самая штука, которая научит колхозника заботиться о каждой соломинке в поле, так что нечего тянуть, вот я и послал ее изучить всю эту бухгалтерию.

— А когда сам поедешь?

— Завтра и поеду.

— Может, возьмешь кого-нибудь из бригадиров, а то ведь опять скажут: председатель нас уговорил.

Бардасов молчит, барабанит пальцами по столу.

— Сам посмотрю сначала, а потом можно будет и целую делегацию послать, пусть смотрят.

И он уехал один.

 

12

Партсобрание в Ольховке, партбюро с вопросом об итогах сельскохозяйственного года, потом отчетно-выборное комсомольское собрание, на котором из шестидесяти комсомольцев не присутствовало двадцать, потом пришлось ехать в район по проверке подписки… Все это необходимо важные и не очень важные дела, в которых я должен принимать первое участие, но, к сожалению, из тысячи подобных текущих дел не все интересные. Та же проверка подписки. Как она была в прошлом году, так будет и на следующий год, и кто этой проверкой занимается, разницы нет никакой. Это меня угнетает, но я понимаю, что они необходимы, кто-то должен их делать, и если я занимаюсь ими с неменьшим рвением, чем другими, объясняется это всего лишь тем, что я поскорее хочу избавиться от них. Но почему-то так случается, что в особенно тяжелые муторные дни судьба в образе Люси улыбается мне: теперь она приходит в Кабыр без всяких: предупреждений, потому что разыскать меня по телефону ей удается редко, если я сам не позвоню в Сявалкасы в Дом культуры.

— Сейчас я позову… — И я слышу в трубке лукавый смешок. Потом — удаляющиеся шаги, тишина, иногда она длится минут десять, и вот наконец такой знакомый уже, летящий, легкий стук каблучков!..

— Саш! — И я слышу ее прерывистое частое дыхание, мне кажется, что чувствую его на лице своем.

Но и мне редко удается выкроить свободную минутку для такого звонка, для такого разговора.

И совсем забросил я свою лекцию о любви и дружбе. Все слова, которые я могу сказать вслух, кажутся мне отчего-то лживыми, скудными и сухими, как щепки, которые годятся только для растопки печки, только для того, чтобы загорелось жаркое пламя. «Факел любви…» А это уж и совсем чушь, какое-то старческое сентиментальное брюзжание, слезы над давно потухшим костром, который может греть только воспоминания, но не живую человеческую душу. Не потому ли о любви так охотно и с таким глубокомыслием рассуждают старики и подростки? И первые читатели книжек на эту тему как раз они. Мне же вот сейчас скучно не только читать о том, что есть любовь и почему он ее полюбил и что из этого вышло, но скучно даже думать об этом. Да и о чем думать?! Когда я поздно вечером вхожу в дом и вижу Дарью Семеновну, вяжущую под лампой свою бесконечную кофту, вижу, как она не смеет поднять на меня глаза, чтобы не выдать «тайну», я уже знаю, что в моей комнате «спряталась» Люся. Но я делаю вид, что ничего не заметил, я сажусь за стол напротив Дарьи Семеновны и говорю что-нибудь о погоде. Я даже могу сказать, что на улице идет дождь, и знаю, что это не произведет на старушку впечатления — ведь она просто не слышит меня, она вся во власти игры, она упрямо не поднимает на меня глаз, хотя у нее дрожат ресницы, она поджимает губы, чтобы не улыбнуться «со значением», не открыть «тайны» — ведь меня ожидает «сюрприз»! И минут пять помучив старушку (да и сам я больше-то не выдерживаю), я иду к себе, я открываю дверь, за которой, я знаю, стоит Люся. Но у меня уже не хватает сил для продолжения игры, для изумления, для слов…

Однажды с колхозной почтой на адрес «Колхоз «Серп», партком» мне пришло письмо от Нади. Странное письмо. «Саша, это не первое письмо, которое я пишу тебе, не сосчитать, сколько я их порвала, не решаясь в последнюю минуту отправить тебе. Но я знаю, что ты не такой человек, чтобы радоваться чужому горю…»

Тут кто-то вошел, и я бросил письмо в стол, а потом целый день прошел в суете, в разговорах, в телефонных звонках. Но я каждую секунду помнил о письме, и как бритвой по сердцу резало: «горе», «чужое горе», и уже воображалось бог знает что, и я нервничал, говорил с людьми с раздражением, отвечал невпопад: какие ведомости? Какой семинар? — впервые слышу про семинар, …ах, семинар пропагандистов… да, да, в среду, конечно, в среду…

Наконец в правлении поутихло, телефон прочно замолчал, и я прочитал письмо. Да, странное письмо. Надя писала о какой-то своей ошибке, в чем-то обвиняла своих родителей, особенно же отца, который не мог пройти мимо любой брошенной на дороге железки, «приносил их домой и складывал в ящик, а мать прибирала даже гнилую веревку…» А ей, Наде, это было противно: «Мне хотелось стать не такой, как они, хотелось стать совсем другой». Но зачем она все это пишет мне? В чем хочет оправдаться? И какая связь между ее родителями и ее мужем? Ах, вон оно что, и он из того же числа скряг: «Мы не ходим обедать даже в буфет, мы приносим из дома булку и сахар и пьем чай у него в кабинете, заперевшись на ключ». Вот оно что! «У него есть старая машина, но он хочет купить новую, «Жигули», и все наши разговоры только о деньгах, о деньгах, о деньгах. Ты знаешь, я сама была неравнодушна к благополучию своему, — что скрывать, но теперь при слове деньги меня тошнит. Он настаивает, чтобы я потребовала денег и от родителей, чтобы они снабжали нас продуктами, потому что нам нужны деньги, много денег. Машина — это еще не все. Есть и другая у него мечта: пианино. «Для кого? — спросила я. — Ведь ни ты, ни я не умеем играть». — «У любого культурного человека в квартире должно быть пианино!» И убедить его, что это глупость, самая низкопробная глупость, невозможно».

Но не мечтала ли сама Надя о «культурной жизни»! Не входило ли и пианино в интерьер квартиры, которую я должен был получить! Мне очень хорошо помнятся эти наши разговоры…

«Ты даже не представляешь, Саша, как глубоко я поняла, что ошиблась. У меня нет ни подруг, ни товарищей, с кем бы я могла поговорить по душам, я совершенно одна. Я не оправдываюсь перед тобой — что в этом толку? Тогда, в самом начале, я винила тебя, но теперь я хорошо понимаю, что во всех своих бедах виновата сама. Как жестоко я ошиблась!.. Прости меня, тысячу раз прости. И если ты напишешь мне несколько слов, я буду тебе благодарна.

Чебоксары, главпочтамт, до востребования».

В этот вечер я пришел домой поздно, в окнах было уже темно, Дарья Семеновна не ждала меня, не вязала в кухне. Я тихонько разделся, тихонько пошел к себе по чистым, блестящим в лунном свете крашеным половицам, боясь скрипнуть ненароком, тихо притворил свою дверь и потянулся было к выключателю, чтобы зажечь свет, как увидел, что на моей кровати кто-то спит. Конечно, это была Люся, но почему-то в первый миг меня ожгло другим именем, да, другим именем… И я даже оцепенел отчего-то — со страху, что ли? Но вот я вижу, слышу, я чувствую, что это Люся, что это она, ведь она одна на всем свете нужна мне, одну ее я люблю, и я наклоняюсь над ней, спящей, я глажу ее волосы, рассыпавшиеся по подушке, я вижу ее чуть приоткрытые ресницы, на которых дрожит свет звездной морозной ночи, и сладкие слезы благодарности к ней, к тому, что она есть в этом мире, закипают у меня на глазах.

— Саш… милый… — сонно шепчет она, и горячие ласковые руки, в которых только и есть, что обнаженная нежность, обнимают меня.

 

13

Под вечер приехал Геннадий Владимирович, приехал внезапно (никто даже не позвонил мне из райкома!): я как раз был у Бардасова в кабинете, мы говорили о том, как в «Янгорчино» организовано дело с техникой при бригадном хозрасчете, и тут дверь отворилась, на пороге возник тот, кого мы меньше всего могли ожидать — сам Владимиров!

— Здоровы ли? — громко и весело сказал он густым, сильным голосом. — Председателю, Сандору Васильевичу салам! — И подал нам поочередно руку.

Я, сам не зная отчего, обрадовался ему так, словно это был мой лучший давний друг, словно отец родной, я даже забыл, что это — секретарь райкома, мой самый первый и строгий начальник. А этот строгий начальник словно бы и избегал глядеть на меня, он заговорил с Бардасовым так, будто меня и нет рядом. Но я ни капли не обиделся. Да и чего обижаться?! Может быть, оттого, что я давно не видел его, мне бросились в глаза некоторые перемены в Геннадии Владимировиче. И волосы вроде бы поредели, и лицо осунулось, в глазах какая-то усталость…

А Бардасов волнуется, суетится: помогает Владимирову снять пальто, вслед за ним вытаскивает расческу, усаживает гостя на свое председательское место.

— Сиди, сиди, — останавливает его Владимиров и усаживается у стены на стуле. — Ну, как живете? Рассказывайте.

Бардасов, однако, все порывается встать и говорить стоя, но, заметив улыбку на лице Владимирова, опять садится со смущением.

— Значит, план по всем статьям выполнили?

— Да, выполнили, выполнили! — торопится Бардасов. — Семена подготовлены, все по первому классу…

— Неужели все по первому классу?! — удивляется Владимиров.

Поймался-таки председатель мой! Конечно, где же все по первому!..

— Ну ладно, ладно, хорошо и по второму. А как со снегозадержанием?

— Начали, начали! В Тюлеккасах, в Ольховке трактора работают.

— А возле дорог, по которым начальство ездит, не спешите?

Бардасов смеется. Он уже мало-помалу пришел в себя, успокоился и дельно и ясно рассказывает о том, как мы готовимся к переходу на хозрасчет. И Владимиров согласно кивает головой, хотя, насколько я его знаю, это еще не означает полного согласия. Было, ты городишь чепуху, а он все-таки внимательно тебя слушает и кивает головой, а потом и скажет: «Так, так, все это хорошо, но стоит тут еще подумать, подумать…» И тебе сразу делается ясно, что ты нагородил. Но тут я был спокоен — дело очевидное, проверенное на опыте. Кроме того, бригадный хозрасчет — не только выход из тупика с трудоднями, но и вообще дело перспективное.

Но вот Бардасов переходит к просьбам. Большое, конечно, спасибо, что райком помог включить в титул детский комбинат, но вот подпирает нас нужда и в теплом гараже, и мастерская мала, и зерносклад с сушилкой надо строить, а силенок у колхоза маловато, не поможет л и управление, Геннадий Владимирович?..

— Опять же с удобрениями. Едва-едва на пашню хватает, а луга наши совсем выродились, мочевины ни крошки не видали, все удобрения в «Рассвете» оседают, потому что он поближе к району… — И голос у Бардасова жалобный, как у какого-нибудь бедного родственника.

— Ну и жук ты, Яков Иванович! — смеется Владимиров. — Как подъехал! В «Рассвете» удои растут и растут, а у тебя падают! Что ты на это скажешь?

— Там стадо племенное, а у нас — что, сбор всякий, только зря корм переводим…

— Вот-вот, и я о том говорю! Знаешь, как один остроумный председатель на одном совещании сказал? «Наши успехи — ваши успехи, ваши успехи — наши. Все, что у вас хорошего есть — наше, все хорошее у нас — ваше. Но ваши недостатки — не наши, простите, не наши!» А, ничего сказано? Ладно, ладно, не кривись, Яков Иванович, чем можем — поможем. — И тут только он обернулся ко мне — Ну, а что у тебя новенького, Сандор Васильевич?

И наступает мой черед держать ответ перед секретарем райкома. Я думаю, что хозяйственники и вообще люди точных занятий в подобных ситуациях чувствуют себя всегда более уверенно, чем мы, партийные работники. Там все ясно: есть план, есть его фактическое выполнение, точные цифры, которые нельзя истолковать так или этак, удой, привес, столько-то центнеров с гектара — все это видно и всем понятно. А у нас? «Занятия в политкружках проводятся регулярно». Но что это значит? Почти ничего не значит. Можно разными средствами заставить людей ходить на занятия, будет «высокий процент посещаемости», но знания, которые и составляют сущность всей этой политической учебы, как их учтешь? Люди могут сидеть на занятии и спать, «процент» будет, а знаний не будет, хотя этого-то и не видно. От такого «процента» больше, пожалуй, вреда, чем пользы. Но для отчета, для ответа именно он и нужен, если, конечно, стать на формальную точку зрения. То есть в суждениях по нашей работе на законных основаниях могут быть самые противоречивые мнения — все зависит от личности того человека, перед кем держишь ответ. И я заметил, чем скуднее эта личность, тем она больше жмет на формальную сторону дела, выносит ее на первый план, по ней судит и о твоей работе. И наоборот: чем человек глубже глядит в суть дела, тем меньше его интересует и заботит гладкость формы, «процент посещаемости».

И вот Геннадий Владимирович меня слушает, а я рапортую: собрания, заседания парткома, такие-то и такие-то вопросы, заслушивали пропагандистов, работают политкружки, в кабырском клубе пытаемся регулярно, каждую субботу, проводить лекции, уже прочитано четыре, на будущей неделе состоится пятая — о Пушкине, читает учительница нашей школы…

— Это что, к юбилею или так просто?

Вопрос застает меня врасплох: я как-то и не думал об этом. И я лихорадочно вспоминаю: не читал ли я что в последних газетах о Пушкине, не мелькал ли его портрет? Кажется, не мелькал, и я говорю:

— Так просто…

— Ну что же, не плохо, не плохо. К юбилею и без вашей лекции много будет говориться о Пушкине, а вот так напомнить, без юбилея, это хорошо. Ну, что еще у тебя новенького?

Я бы не хотел говорить Владимирову о комплексном плане работы парткома на будущий год, который я уже почти подготовил, но мы еще не обсудили его. В этом плане я наметил, по каким вопросам должны будут собраться и сессии сельского Совета, и профсоюзные, и комсомольские собрания, какие основные вопросы должны будут обсуждаться на заседании парткома, и прочее, и прочее. Все я расписал, не забыл ни одну деревню, ни одну бригаду, и план казался мне порой прекрасным произведением, достойным того, чтобы его напечатать типографским способом и развесить во всех деревнях колхоза «Серп», в кабырском клубе, не говоря уже о правлении. И поскольку такие мои мечты, то и особенное волнение. И вот когда Владимиров спросил про «новенькое», я само собой в первую очередь об этих планах и подумал. Однако ведь не обсудили еще! А вдруг как он разнесет этот мой комплексный план? А если не разнесет?.. И так велико было искушение, что я, конечно, выложил ему свое «произведение», а пока он читал, я с бьющимся сердцем глядел на его лицо, стараясь угадать возможную оценку. Но лицо Владимирова было спокойным и даже как бы равнодушным и ничего хорошего не сулило. Впрочем, я приготовился и к худшему, и сидел в ожидании этого худшего, понуро повесив голову.

— Так, так, — сказал наконец Владимиров, — в принципе такой план работы может быть и не плох, а, Сандор Васильевич? Знать, что ты будешь делать завтра, это хорошо, это, я бы даже сказал, прекрасно. — Он помолчал, поглядел на меня прищурившись, словно что-то такое хотел увидеть во мне. — Но не мелочишься ли ты? Гляди, расписал и Совету, и профсоюзу, что делать в каждый месяц. Не обернется ли такая плотная опека напрасной показушной суетой?.. А вообще-то мне нравится, — вдруг говорит он. — Нравится, что ты вперед заглядываешь, какую-то перспективу намечаешь.

— Комиссар у нас пашет! — вставляет Бардасов, чтобы, наверное, меня выручить, потому что вид у меня — сам чувствую — довольно жалкий.

Но Владимиров вроде бы и не обращает на эти слова внимания, словно и не слышит. Он встает, молча ходит по кабинету, слегка сутулясь, и я как-то впервые ясно вижу, что это вовсе не молодой человек, как мне раньше казалось, что вот-вот подступит к нему время болезней, даст знать о себе и фронт, и эта нервная, беспокойная работа, и не всякий раз уже застанешь его в райкоме, а секретарша Света не скажет: «Геннадий Владимирович уехал по району», она скажет: «Саша, это ты? Знаешь, Геннадий Владимирович приболел…» И дай бог, чтобы это случилось не скоро, если это вообще неизбежно у людей.

— А вообще, ребята, мне у вас правится, — тихо и серьезно как-то говорит наконец Владимиров, поглядывая на нас с Бардасовым. — И порядок в колхозе вы наводите, и дела раскручиваете хорошие. И то, что вы оба такие молодые, мне тоже правится. Сколько вы еще успеете наворочать хороших дел за свою жизнь, моему скудному уму непостижимо. Будет что вспомнить на старости лет, а? Мне вот, старику, и вспомнить нечего, как подумаешь. Завидую я вам, честное слово завидую! Молодости вашей, здоровью, делам вашим, времени, в котором вы живете и еще долго-долго жить будете, детей наплодите, внуков дождетесь и будете вот сидеть на крылечке в валенках, на солнышко щуриться и вспоминать свои счастливые дни, вот эти самые, хотя они, может быть, и не кажутся вам такими. Но вспомните, вспомните меня, старика, вспомните! — И он рассмеялся, с каким-то едва заметным усилием рассмеялся, как будто подавляя в себе тихую печаль. — Пора мне, однако, братцы, и восвояси, целый день на колесах…

Мы принялись было с Бардасовым упрашивать его поужинать у нас, но Владимиров решительно стал одеваться, и вот уже из-под шапки глядели на нас по-прежнему молодые, ясные, голубые глаза.

— Ну, будьте здоровы!

Мы пошли провожать его на крыльцо, но Владимиров уже не обернулся: сел в машину, хлопнул дверцей и укатил. А мы постояли еще на крыльце, на морозе, словно в каком-то недоумении, и побрели обратно в правление, в котором уже, казалось, воцарилась сиротская тишина. Да и то сказать: было уже поздно — восьмой час…

 

14

Январь простоял снегопадный, с метелями, одна снежная буря догоняла другую, и снегу навалило по самые окна — штакетников не видать. Ни пройти, ни проехать по улице. Но словно еще мало: вьет и вьет метелица!.. Домик деда Левона и вовсе скрылся — одна труба торчит из сугроба. Но с домом Павла Ежова, по прозванию Чиреп, то есть Ежик, метелям никак не справиться: такой огромный дом у нашего колхозного шорника! Но и то к резным наличникам такая борода подвязана, что конец ее на крыше дедушки Левона лежит. Пышная такая борода, кудрявая!..

По такой погоде дома хорошо, в теплой избе, и чтобы идти никуда не надо было, ни по воду, ни по дрова. И вот я сижу с книжкой и наслаждаюсь спокойным воскресным житьем. Тепло. В трубе воет, но от того еще уютней в доме. С тех пор как привезли дров из колхоза и на мою долю, Дарья Семеновна топит от души.

«М. И. Калинин. О молодежи» называется моя книга. Скоро у нас в Кабыре комсомольское собрание, я собираюсь выступать. Не для того, чтобы цитатку-другую выдернуть из книги для своего будущего выступления, читаю я Калинина, а так, для общего развития по этому вопросу. Но, правда, я меньше читаю, чем смотрю на улицу, смотрю на разгулявшуюся метелицу. А борода у Чирепова дома все растет и растет, и даже вяз до первых суков завалило, ветки пообломало… Раньше, слышь, и вязовое лыко в дело шло, не только липовое. У нас дома в сенях кошель висит из вязового лыка — еще дед плел, а деда я не помню, так сколько же лет тому кошелю?..

Как поддает! — даже дом наш вздрагивает. Какие уж тут пешие прогулки по такой погоде. А что в поле делается, страшно и представить… Люся, наверное, сейчас в своей библиотеке одна сидит, печку топит, меня вспоминает и на погоду досадует: ни я к ней, ни она ко мне… А вот, постой, кто-то бредет по снегу. Бедный, бедный, куда тебя и какая нужда гонит? И всего-то залепило, лица не видать… Ну ничего, обратно покатит зато, ляжешь на сугроб и покатишься!.. Вон как его, бедного, кидает, вон как!.. И к нашим воротам прибивает чего-то. Неужели ко мне гость? Ну, так и есть, Графов тесть, он же Федор Петрович!..

И вот он стоит уже у меня, прижавшись к печке грудью и руками, а лицо мокрое, красное. Ругает погоду, словно она виновата, что не сиделось ему дома. И чего приперся? Завтра бы в партком пришел, ближе…

Кивает на книжку:

— К лекции своей готовишься? — И в его голосе чувствуется подковырка: вот, мол, я уже два раза прочитал свою, а ты все еще готовишься!..

— Да, — соглашаюсь я, чтобы закрыть «тему».

— Вообще говоря, некоторые считают партийную работу ненужной, — начинает он рассуждать, повернувшись к печке спиной. — Но я с этим в корне не согласен. Она незаметна, это правда, и часто переполнена текучкой, по, как говорится в пароде, семена слов всходят очень долго! Сам три года работал, знаю, прекрасно знаю, — замечает Федор Петрович и поджимает губы, как какая-нибудь скромница. — И другое взять…

— Как там молодые? — спрашиваю я, потому что уже надоели эти его рассуждения, да и он-то их ведет, как мне показалось, через силу, для приличия, как предисловие к чему-то. Так оно и оказалось.

— Из-за них, по существу, я и пришел…

Ну вот, с этого бы и начинал! И еще, однако, эти словечки: вообще говоря, по существу… Раньше что-то не замечал. Должно, к лекции готовился, умных книжек начитался и перенял. Ну что ж, и то польза.

— Говорят, свадьба веселая была, культурная, — говорю я. — Жаль, что я не смог побывать, в «Янгорчино» ездил с делегацией.

— Да что говорить, сам знаешь, что за человек — Граф…

— Оригинальный парень, это правда.

— Спасибо Михаилу Петровичу…

— Он был хыйматлах-атте?

— Да, оп, тавдабусь ому. Молодые, говорит, как хотят, пусть лимонад пьют, а мы, старики, по старому обычаю — кырчаму, да водку. Ну и ребята и девушки к нам перебрались, хы-хы, один Граф лимонад пил. Не Михаил бы Петрович, позору бы не обобраться на всю деревню.

— Значит, все ладом?

— Ладом-то ладом, да живут они как-то не так, не правится мне. Тамара, конечно, не жалуется пока, да я-то вижу, как он ее муштрует. А какая из нее, девчонки, хозяйка? Дома-то она ведь сроду у печки не стояла, а не то чтобы за скотиной ходить, все мать да бабка. Ой, не знаю, не знаю, что и будет…

— Да что будет, научится и хорошей хозяйкой станет.

— Научится!.. Как бы он, Генка, не загнал бы ее до той поры, пока она мало-мало привыкнет. — Помолчал. Потом как-то жалко сморщился лицом всем печально, будто вот-вот заплачет: — Поросенка вчера принес, корми, говорит…

— Какой же крестьянский дом без скотины, Федор Петрович, сам подумай!

— Да?.. Оно так, конечно, да не привыкла Тамара-то.

— Не век же ей у мамкиной юбки жить, сам-то подумай.

— Так-то оно так, да жалко ребенка.

Я махнул рукой.

— Да ведь сам же говоришь, что она не жалуется, чего же ты-то жалуешься за нее? Все образуется, вот увидишь, Генка — парень с понятием.

— Но уж очень строг, а она ведь что — ребенок, как бы не сорвалось у них… И еще эти, книжки. Заставляет книжки читать, ты, говорит, жена культурного человека, а не какого-нибудь мужика, и сама должна быть культурной женщиной…

— И правильно. Чего же в этом плохого? Ты ведь и сам — человек культурный, учитель!

— Так-то оно так, конечно, да Тамара к книжкам больно не охоча, ей бы только рукоделие.

— Привыкнет и к книжкам, — сказал я. — Не волнуйся.

— Ой, не знаю, не знаю… Ты бы поговорил, правда, с Генкой, пускай хоть не очень девчонку-то школит.

— Ну что ж, — говорю, — ладно, потолкую с ним.

— Потолкуй, потолкуй, — обрадовался Федор Петрович. — Не помешает, не помешает. По существу говоря, он парень-то неплохой, но нынешняя молодежь…

Голос Федора Петровича обрел уверенность, он пустился в рассуждения о нравах нынешней молодежи, по все это было так банально и в общем, что хотелось зевать. Я смотрел в окно на снежные вихри, и это было куда интересней. Наконец он вспомнил, что ему надо идти. И я видел, как его потащило по сугробам, он едва успевал выдергивать валенки из снега.

И так мело всю неделю, а в субботу, когда у нас было назначено колхозное собрание, метель, казалось, обрушила на Кабыр все свои несметные силы. Я предложил Бардасову перенести собрание, и он было сначала согласился, но потом сказал:

— А, пускай! Поглядим, так ли уж дорога им судьба колхоза. — И отдал по всем бригадам приказание, чтобы ехали в Кабыр только на подводах и непременно обозом.

Собрание назначено было на три часа дня, но уже задолго до этого срока кабырский клуб был полон. А когда подъехали и тюлеккасинцы, в клубе вообще стало по протиснуться. Казалось, съехались все, кто мог, никого в деревнях не осталось, кроме малых детей.

— Начинай! Начинай! — раздавались выкрики, хотя трех еще не было.

И вот за маленькой фанерной трибуной на самом краю высокой сцены появляется Бардасов, в черном костюме, при галстуке, который я вижу на нем чуть не впервые. Волнуется председатель, лицо бледное, сосредоточенное. И это его волнение, эта сосредоточенность передастся потихоньку и всему залу: шум стихает, стулья и кресла не скрипят, мужики на полу уже не возятся, устраиваясь поудобнее на своих тулупах и шубах. Только слышно в разных местах и углах зала простуженное: «кых-кых».

— Товарищи колхозники! — сказал Бардасов хриплым, не своим голосом. — Мы собрались сегодня по очень важному поводу — мы должны решить будущую судьбу нашего колхоза, решить, как нам жить дальше, как работать. Если все у нас останется так, как и было, мы долгие годы будем топтаться на месте, не поднимем ни удои, ни урожайность наших земель. И долго можем спорить о том, как лучше получать: по трудодням или по совхозным нормам, мы будем считать копейки, тогда как потеряем большие тысячи, нужные как нам самим, так и колхозу.

Голос Бардасова креп и обретал знакомую хозяйскую властность и силу человека, точно знающего, что нужно делать.

— Многие из вас побывали в Сербеле в колхозе «Янгорчино» и на деле смогли убедиться, что дает хозяйству хозрасчет и что он дает лично колхозникам. И я сейчас скажу для всех, и эти люди не дадут мне соврать, они могут подтвердить, что Бардасов не крутит вам мозги. Так вот. Я не буду говорить об экономической и организационной стороне дела, об этом лучше скажет наш экономист Инна Федоровна Карликова, а расскажу я вам об одной только бригаде, которая работала по хозрасчету. Земли у них такие же, как примерно и у нас, такие же тракторы и плуги, такой же ячмень они посеяли, как и мы сеем. И но плану они должны были нынешней осенью собрать урожай в двадцать пять центнеров, но они собрали по тридцать. Те колхозники, которые не допускали прогулов, получили к концу года дополнительно по двести — триста рублей. Правильно я говорю? Некоторые доярки, свинарки и механизаторы получают в месяц до пятисот рублей. Так или пет?

В зале стояла мертвая тишина.

— Яковлев! — почти крикнул Бардасов. — Ты был там и все видел. Скажи, вру я или нет?

Где-то в задних рядах зашевелилось, блеснула лысая голова тюлеккасинского бригадира, потом — долгий кашель. Бардасов ждал, вперив туда злой горящий взгляд.

— Так, — раздался наконец-то голос, по такой неуверенный и отрешенный, будто это согласие вытаскивали из него клещами, как ржавый гвоздь из доски. — Кых-кых… Вот с техникой как будет, не знаю…

— С техникой! — презрительно сказал Бардасов. — Я тебя не про технику спрашиваю, а про заработок колхозников в Сербеле, которым ты только и интересовался. А если бы поинтересовался, как там обстоит дело с техникой, то узнал бы, что технику там распределяют по бригадам только на самую горячую пору, а зимой она ремонтируется в парке на центральной усадьбе.

— Вот я и говорю, — опять подал голос Яковлев. — Как будет распределяться…

— Обо всем об этом расскажет Нина Федоровна, а я могу сказать, что у нас техники гораздо меньше, чем в «Янгорчино», потому что мы по сравнению с ними самые настоящие бедняки, и если так же будем работать, как работали, у нас техники не прибавится. Так что все зависит от вас самих. Но то, что есть, будет распределяться по бригадам справедливо, и это я вам гарантирую. А теперь послушаем Нину Федоровну.

Однако Нину слушали уже не так внимательно, как Бардасова. Это говорил специалист, для которого главное не житейская, не бытовая как бы сторона дела, но общая, главная но сути своей и поэтому такие понятия, как «производительность труда», «эффективность», «реализация», «капвложения» и прочее, не производили на наших слушателей ровно никакого впечатления. Ее то и дело перебивали вопросами, спрашивали, сколько будет получать доярка или скотница, хотя Нина только что толковала об этом. Но требовали конкретной цифры. И тогда Нина оборачивалась к Бардасову, пожимала плечами, и он, собрав в кулак всю свою волю, все терпение, объяснял.

Нина продолжала дальше, она ссылалась на опыт других хозяйств, на опыт «Янгорчино», а в зале уже тянулась другая рука.

— Скажи-ка, дочка: а что мне дает этот самый твой хозяйственный расчет? Ведь как я возил сено, так и буду возить. Али километры мне будут прибавляться, чтобы больше я получал?

Это был Егор Егорович — его кудлатая черная голова возвышалась над другими, возникнув из гущи других голов — белых, рыжих, сивых.

— И возчикам оплата будет с удоев. Если удои повышаются, повышается зарплата не только дояркам, но и возчикам, — объясняет Нина, у которой уже лопается всякое терпение.

— Не знаю, — недоверчиво качает головой Егор Егорович.

— Чего «не знаю»?! — вскакивает Бардасов. — Поменьше сена будешь оставлять на лугах, поменьше трясти будешь на дорогах!..

— Да и я ему уже десять раз толковала! — не выдерживает и Роза Александровна. — Талдычит, как петух среди куриц: ненай, ненай!..

Но такие реплики еще больше накаляют обстановку, и если Бардасова еще сносят, принимают как должное, то в ответ на подобные замечания Розы Александровны или Вадима, который отвечает механизаторам, по залу прокатывается недовольный гул.

Правда, что-то я не вижу и не слышу Казанкова. Неужели человек образумился, успокоился?.. Вот в такой накаленной обстановке слово таких, как Казанков, бывает подобно искре возле бочки с бензином. В нормальной жизни люди относятся к казанковым с презрением, с пренебрежением, они даже не считают его нормальным, «своим» человеком, и если, кажется, не выгоняют его из деревин, так только потому, чтобы вот при случае подхватить его слово, его реплику. И такие «запасные игроки» не в каждой деревне есть. В Тюлеккасах вот, правда, есть — Казанков, а у нас в Кабыре?

До этого собрания я думал, что в Кабыре такой личности нет, однако я ошибся, мне говорили раньше о «тайнах» шорника Чирепа, моего нынешнего соседа, о нечистых путях его благоденствия, но, во-первых, я думал, что разговоры эти, как и все деревенские сплетни, преувеличение, а во-вторых, я терпеть не могу наушников, тем более добровольных и вроде бы бескорыстных, так что все попытки Сидора Федоровича Карликова посвятить меня в «тайны» Чирепа я отверг спервоначала. Да и не только его одного. Доброхотов всегда оказывается гораздо больше, чем можно предположить. Но не о них речь, бог с ними. Так вот этот шорник Чиреп. С виду он человек незаметный, тихий, но если вглядеться в его маленькие и вроде бы как простодушные глазки, то там скоро заметишь, что это вовсе не простодушные глазки, по что за этой готовой улыбочкой таится чуткая настороженность, как у мыши, почуявшей опасность. На работе Чиреп не спешит, но и нельзя сказать, чтобы он был первым лентяем. Нет, нет, наоборот, во время сенокоса, например, он может подрядиться даже и в лесхоз, где дают двадцать пять процентов от заготовленного сена, так что он успевает и в колхозе поработать за десять процентов, и в лесхозе. Разговоры о стаде его личных гусей и индюков, о десятипудовых свиньях и прочем мне кажутся сильно преувеличенными, однако ни на одной усадьбе в Кабыре нет такого высокого и плотного забора, за которым осенью возвышалось два громаднейших зарода сена. На партсобраниях он обычно молчит, в лучшем случае поддакивает, улыбается, хотя и глядит на меня своими чуткими глазками. Но стоит кому-либо споткнуться на уставе, Чиреп тут как тут с подсказкой, и я удивляюсь, до чего все он точно знает. Вообще, что касается знаний всяких уставов и законов, положений и постановлений, то ему нет равных, и когда однажды Карликов попытался было обвинить его в том, что он укрывает от взносов деньги, которые наторговывает на базаре, и что у него вообще не дом колхозника, а ферма кулака, Чиреп нимало не смутился и четко, твердо назвал указ, по которому дозволяется держать столько-то и столько скота.

— А что касается птицы, правительство позволяет держать ее гражданам столько, сколько душа пожелает.

Но сильное впечатление произвело не это, а точное знание указа, его номер, число и кто подписал.

Карликов тут сразу угас, потому что он ничего не мог противопоставить Чирепу, а тот уже опять сидел в уголке тихий и скромный, как мышка.

Мне, правда, он тоже не внушал особых надежд, и когда я хотел дать ему какое-нибудь поручение, он так тонко прикидывался дурачком, таким простодушным дурачком, что я сам и спешил взять свои слова обратно, думая: «Ладно, обойдемся».

И вот на этом собрании он выскочил. Поднялся, бочком протиснулся к сцене, стал этак потупившись и плаксиво, жалостно заговорил при полной тишине:

— Я, конешно, не против хозяйственного расчета… Я, конешно, как коммунист… Мне по уставу положено открывать путь всему новому и, конешно, разному передовому опыту. Тут, конешно, разные мысли имеются у люден, только высказать стесняются, боятся, что на этом хозрасчете обманут пас, то есть, конешно, людей, и опять на деньги переведут…

Мы с Бардасовым с недоумением посмотрели друг на друга, и у него был такой вид, будто его ударили обухом по голове, да и у меня, видимо, не лучше, а в зале между тем уже что-то такое зарождалось.

Раздались крики:

— Но нужен нам никакой хусрасчут!

— Опять нас хотят обмануть!

— Хыркасинокий комиссар нашептал!..

Вот что пробудила в душах людей эта простодушненькая, жалконькая речь Чирепа!

Бардасов гремел во всю мочь поддужным колокольцем, однако этот звенящий певучий гром тонул в реве и гвалте зала.

Наконец Бардасов опустился на стул, он так сжимал и давил колокол о стол, что у него побелела вся кисть. И шум в зале стал опадать. Но нет, вовсе не потому, что Бардасов сел, — между рядов пробирался к сцене сам Казанков! Я глядел на него в каком-то отупении, в каком-то параличе сознания и воли. И вот он заговорил:

— Хозрасчет, товарищи и граждане, штука вообче-то хорошая, хотя Нина Карлик и объяснила не совсем вразумительно. Но мы ведь не какие-нибудь не читающие газет и журналов чуваши, мы читаем и все знаем…

Зал, с минуту назад бушевавший так, что, казалось, обвалится крыша, притих так, что когда Казанков покашлял в кулак — к-хэ, к-хэ, то повисла даже какая-то невероятная тишина.

— Вот, товарищи и граждане (при этом он почему-то значительно обернулся на пас, на президиум, точно граждане — это мы были, а товарищи — там, в зале). Здесь ясно одно… — И опять значительная пауза, — Одно ясно. Первое. — Он поднимает руку и на виду у всех загибает большой палец. — Для перехода на хозрасчет колхоз еще не окреп экономически. Второе. Партком не объяснил как следует ни коммунистам, ни народу. Третье. — Тут пауза еще дольше. — Третье, товарищи! Хозрасчет, как в народе говорится, это за чужой счет или, если объяснять поглубже, какая от него простому трудящемуся польза? Для трактористов и ферменских и польза, а простому трудящемуся колхознику — одна видимость. Я все сказал, — тихо промолвил Казанков и с каким-то даже поклоном, а потом важно и степенно, высоко вскинув голову, пошел на свое место, навстречу овациям, которые до меня докатывались уже ропотом, шумом, криком.

— К черту хусрасчут!..

Впервые в жизни я испытал тут какой-то необъяснимый страх. Страх этот описать невозможно. Страх перед тьмой, перед темной ночью, перед кладбищем, на котором могут мерещиться всякие призраки и вспоминаться ужасные сказки, все эти дьяволы, ведьмы, лешие, страх этот ничто перед тем, что я испытывал здесь, за столом президиума, перед этим собранием. Ужас мой был еще и в том, что я глубоко, каким-то своим нутром понял свою бессмысленность и неуместность сейчас любого разумного слова.

И мне еще подумалось: «Неужели из этой тысячи не найдется ни одного человека, в ком бы голос разума взял верх? Где Гордей Порфирьевич? Где Михаил Петрович? Где этот «нукальщик» Петр Яковлевич, готовый дневать и ночевать на ферме ради благополучия своих телят? Где Генка? Но никого не было, никого! Не может быть! Это дурной сон, кошмар!..»

Не знаю, что пережил бедный Бардасов, десять лет своей жизни отдавший вот этим людям, вытащивший их из нужды и долгов!.. Не знаю, о чем он думал в эту минуту, но вот он поднялся, руки у него дрожали, и этими дрожащими, неуверенными пальцами он, словно слепой, нашарил на красном сатине листок бумаги и так, волоча его, прошел к трибуне и стал что-то писать.

Шум и гвалт начал опадать, свертываться где-то в самых недрах его чрева.

Но вот Бардасов закончил писать и смотрит в зал, а зал — на него.

— Вы все знаете, как я работал, — начинает Бардасов голосом странно спокойным и отрешенным. — Десять лет я но знал, что такое отдых, что такое воскресенье, отпуск, по курортам не ездил, в санаториях не бывал. Хорошо ли работал, плохо ли, но всем угодить невозможно. Одному сделай добро величиной со стог, он завтра забудет об этом. Другому сделай неприятное спросонку, он помнит всю жизнь. Нынче вы все получили по трудодням столько, сколько не получали никогда. В колхозе нет голодных, разутых или раздетых. Сыты и одеты и учатся в школе все дети. На счету колхоза в банке есть двести пятьдесят тысяч рублей. А еще два года назад колхоз был должником, и вы это тоже знаете. И если вы считаете, что Бардасов руководил хозяйством плохо, если вы не верите ему, а верите Чирепу и Казанкову, пожалуйста… Вам, знать, надоело видеть снег белым, пожалуйста, считайте его черным, как советует Казанков. А что касается хозрасчета, который вы не хотите принять, скажу одно: не Чирепу, не Казанкову мы собирались платить больше, а тем, кто хорошо работает и желает работать еще лучше. А как работают они, вы хорошо знаете. Но вы не хотите принять такое условие. И я понимаю это только как недоверие ко мне. Поэтому сегодня же выбирайте нового председателя, а с меня хватит. А заявление — вот! — И Бардасов поднял над головой лист бумаги.

Потом он осторожно положил его на стол президиума, спустился со сцепы и в глухой тишине пошел к двери, и мужики, сидевшие на полу в проходе, поспешно отодвигались с его пути. Только слышится шарканье председательских чесанок, будто старик идет, едва волоча ноги. Бот дверь открылась и тихо затворилась. Все головы в зале оборотились туда и теперь в молчаливом удивлении глядели на дверь. Может быть, они решили, что председатель стоит за дверью и ждет, когда они одумаются и позовут обратно, и он сразу же войдет?

Что делать мне? С каким бы удовольствием я убежал сейчас следом за Бардасовым!..

А Михаил Петрович, сидящий за другим концом стола, делает мне какие-то знаки. О чем оп? Просит слова. Пожалуйста.

— Слово имеет главный бухгалтер колхоза «Серп»…

— Поправочка, товарищи, поправочка! — робким голоском выкрикивает Михаил Петрович. — На счету в банке не двести пятьдесят тысяч, как сказал Яков Иванович, а двести пятьдесят три тысячи и триста двадцать пять рублей!..

Но никто, видимо, не понимает его:

— Что? Где! Какая поправочка? Двадцать пять рублей? Где?..

И Нины, которая только что сидела здесь, за столом президиума рядом со мной, нет. Куда она делась? Ушла, убежала… За мной, ссутулясь, прячется ольховский бригадир, потерянно сидит, опустив голову, самый почтенный наш тракторист Алексеев, к нему жмется доярка Шустрова Лена, совсем девочка… Нет, они не помощники теперь. И вот я уже решился подняться и говорить. Я не знаю, о чем буду говорить, не знаю еще тех слов, но я скажу не о хозрасчете, нет, я скажу, что только злые и неблагодарные люди, у которых помутился разум, так могут себе Бредить!..

— Комиссар! Эй, комиссар, дай-ка мне сказать!..

Голос женский, и это неожиданно как-то, странно. Однако очень он мне кажется знакомым, какие-то неприятные воспоминания роятся во мне, разбуженные этим голосом. Я еще не могу разглядеть женщины, которая идет к сцене, идет смело, на ходу разматывая платок, плюшевая черная жакетка блестит в свете электрических лампочек. Резким движением сдернула наконец платок с головы, сбились на сторону черные волосы, сверкнули холодно и остро черные глаза — Фекла! Фекла из Тюлеккасов! «Что будет!» — с ужасом мелькнуло в голове. Но уже поздно: Фекла стоит за трибункой!

— Мы, как я погляжу, чересчур добрые, — говорит она и вздыхает так глубоко, словно несла какую-то тяжесть и теперь сбросила ее со спины. — Слишком мы добрые… Ладно, заставили Бардасова написать заявление, надоел он нам, десять лет Бардасов да Бардасов. То ли дело раньше было: каждый год новый председатель! Правильно я говорю?

Зал напряженно молчал. К чему это она гнет?

— Эх вы хура-халых!..[Xура-халых — народ, простолюдье.] — опять с тяжелым вздохом говорит Фекла. И кажется мне, что какая-то давнишняя слежавшаяся горечь вырывается из ее груди. — Глупые вы овцы. Здесь, когда надо хорошо головой думать, вы слушаете какого-то Казанкова, на которого в деревне плюетесь, за человека не считаете достойного. А тут ого слушаете и плюете на Бардасова, который столько нам всем добра сделал… Так я говорю или нет? Молчите! Так вот мое слово: прежде чем разбирать заявление Бардасова и выбирать нового председателя, я ставлю на голосование вопрос: выселить из Тюлеккасов позор нашей деревни — Казанкова! Голосуй, комиссар.

Раздаются робкие, короткие смешки. В задних рядах, где набилось плотно тюлеккасипцев, какая-то возня, стук стульев. И вдруг оттуда голос Казанкова:

— Не имеете права! Закону такого нету!..

Но Фекла, подавшись за трибуной вперед, гремит:

— А есть такой закон — клеветать на честных людей? Есть такой закон — подзуживать и мутить народ?

И опять ко мне: — Голосуй, чего ждешь?

Я поднимаюсь на деревянных ногах и говорю:

— Вопрос о Казанкове ставлю на голосование. Есть предложение…

А у самого в голове свербит: правильно ли это? Можно ли так? Но тут мне вспоминается его жена, как она пришла в партком перед своим отъездом, как плакала, какие слова говорила… И твердым голосом я продолжаю:

— Выселить клеветника и тунеядца Казанкова из Тюлеккасов!

— Не имеете права! Я буду жаловаться в Москву!..

Но под смешки, ухмылки на лицах, под редкие одобрительные возгласы женщин поднимаются все-таки руки. И рук этих все больше и больше. Какая сладкая минута!..

— Кто против? — весело спрашиваю я. И ни одной, даже несмелой, руки! — Единогласно! — сообщаю я. — А раз так, то Казанков может покинуть собрание.

Образумились люди, что ли? Пришли в разум? Отсюда плохо было видно, кто там подталкивал в спину упиравшегося Казанкова, да и люди все повставали, чтобы видеть это зрелище. Но вот опять отворилась и с громким стуком захлопнулась дверь. И мне подумалось: а ведь такого не могло бы случиться полгода назад, нет, не могло!..

— Ты кончила, Фекла? — кричат из зала. — Слезай) чего стоишь!..

— А поговорю еще, раз уж взошла сюда! — И встает поудобнее, а потом, словно спохватившись, наливает из графина воды и пьет, и это на самом деле как-то смешно у нее получается. Может быть, Фекла впервые в жизни говорит вот так, с трибуны? Да и то сказать, когда ей было и говорить? Двадцати двух лет, как я узнал, осталась она с тремя детьми, а молодой беспутный муж удрал на целину. Правда, говорили, что потом он приезжал, но Фекла не приняла его обратно, даже и видеть не захотела, на порог, говорят, не пустила, и он, пошатавшись по окрестным деревням в пастухах два года, уехал куда-то в Сибирь и как в воду канул. И вот одна она вырастила трех ребятишек, а старший, слышь, уже отправился нынче в армию. Вдова… Не о ней ли говорил сегодня Бардасов?

— Эсрелю[Эсрель — злой дух.] не хватает мертвых душ, пуяну[Пуян — богач.] не хватает добра. Так, что ли, у нас говорится? Так. Ну вот. Если сегодня отменить колхоз наш и разделить землю по колхозникам, кто ее возьмет? Если и возьмет, так один, может, Чиреп и позарится. Ему много надо. Никак он не насытится. Значит, Чиреп самый из нас хозяйственный мужик. Вот и сейчас место председателя свободно, давайте и выберем его, пусть командует! Правильно я говорю? — И заключила: — Ставь на голосование, Александр Васильевич!

Ай да Фекла! Как прекрасно вмазала той же самой дубинкой, которой Бардасова били! Ай да молодец!..

Клуб, словно бочка, наполнился смехом, сдержанным, но уже неукротимым, здоровым, как рожденье. И над кем смеялись? Над собой ли, над своей ли глупостью, в которую впали так дружно, или над Чирепом?

— Я заявления не давал, конешно, зачем надо мной смеяться!

— Догоняй друга своего Казанкова, вот что! — кричит Фекла перекрывая смех людей. И крик этот дружно подхватывается:

— Догоняй, правда! Два сапога — пара!.. — И так далее.

— А теперь, мужики и бабы, давайте серьезно говорить, — сказала Фекла, когда дверь и за Чирепом захлопнулась, а смех утих. — Потешились в субботу, а завтра ведь и работать надо. Не к Чирепу пойдем за деньгами-то, а в правление. Я все сказала, а теперь пускай умные люди говорят, какой у нас будет хозрасчет. Ты, что ли, Александр Васильевич, говори, больше, гляжу, тут некому сказать.

Вот так все повернулось неожиданно. И когда я начал говорить, я уже видел в зале разумных людей, людей, уже способных к трудному, но трезвому соображению о завтрашнем дне. И уже не было ни вопросов, ни реплик, ни подначек, по в глазах ясно читалось какое-то недоумение, какая-то растерянность виноватая, когда они обращались к пустому месту за столом, где сидел Бардасов. И всем, конечно, все было ясно и понятно в этом нехитром хозрасчете. Я мог остановиться где угодно и сказать: «Кто — за, прошу поднять руки», и руки бы поднялись. Но я повторил все то, что говорил Бардасов, сказал многое из того, что говорила Нина, да и то, что я видел и узнал сам в «Янгорчино», и все это было терпеливо выслушано, терпеливо и покорно. А потом, словно мстя кому-то, я попросил еще говорить и Михаила Петровича, и он обрушил на головы людей такой водопад цифр, словно читал свои годовые отчеты за несколько последних лет. И это было терпеливо выслушано.

Но мне было не до цифр, по до того, чтобы вникать в их неопровержимый смысл. Тяжелые мысли, на которых у меня не было ответа, ворочались в моем мозгу. Ну почему, почему моя чувашская деревня всякий раз долго сомневается? Почему она никак не может твердо решить, что трактор лучше хомута?.. В таких случаях райком делает поспешный вывод: запущена агитационная работа, партийная организация плохо работает с людьми… Обвинять легко, и критиковать работу других очень просто, критиковать прекрасно может и Казанков, и шорник Чиреп — и того лучше… Но не поступаю ли и я сам поспешно, с тем только умыслом, чтобы не поругали в райкоме? Да, партийная дисциплина, принцип демократического централизма делают нашу партию единой и крепкой, ко ведь это вовсе не отрицает бездумного исполнения решений и постановлений, такое исполнение хорошо выглядит только на бумаге, в жизни же оно часто оборачивается самой настоящей бедой. И ведь не решение, не постановление виновато, а паша манера ретивого исполнения, ретивого и бездумного, как будто централизм отменяет в человеке трезвое размышление! А без такого спокойного и хозяйственного размышления у нас, в сельском хозяйстве, просто невозможно, да, невозможно!.. Когда подметаешь двор, летит пыль, это верно, по почему мы спешим часто видеть пыль в вековом крестьянском опыте? И разве все решения Центрального Комитета отрицают его? Конечно же, нет! Наоборот! То и дело слышны наказы нам, партийным работникам на местах, чтобы мы разумно вели дело, поднимали хозяйства, повышали благосостояние людей и колхозов, а мы в какой-то странной спешке выскочить вперед, выслужиться перед райкомом ломаем дрова, держим за руку толковых председателей: сей кукурузу, сей горох, сей то. сей се! А это не смей, клевер — нельзя, люцерну — нельзя по науке! Но разве может быть единый научный рецепт для такой огромной страны, как наша? Если и может быть что-то научно единое, так это трезвый разум, трезвое соображение. А трезвое соображение должно знать, что оно не всеобще, оно должно иметь в виду, что мы здесь, сидящие по деревням, тоже думаем, работаем и кое-что знаем о своей земле. Пусть мы не сразу схватимся за кукурузу или за хозрасчет, пусть мне лично но выйдет медали за внедрение риса на полях колхоза «Серп» или за разведение дельфинов в кабырском пруду, но во я не откажусь от похвалы, если к «Серне» на будущий год древняя рожь уродиться под двадцать центнеров с гектара. Ведь трезвое соображение состоит в том, чтобы не разжигать сырые дрова. Неужели за то, что у меня не хватает ума запасти дрова впрок или просто лень, и вот пришла зима, и я мучаюсь с сырыми дровами, а в доме моем все равно холодно, неужели за эти только мучения меня хвалить надо? Кнутом меня надо вытянуть, вот что, а не хвалить, не медаль мне давать! Приглядись-ка, где у нас мучаются с сырыми дровами? Только если лодырь какой. У каждого во дворе поленницы дров на две зимы вперед, эти поленницы и сверху прикрыты досками, кусками старого железа с крыши, чтобы ни капли дождя на дрова не попало. И затопит хозяйка печь такими дровами — смотреть любо-дорого, а жару от таких дров!.. И никаких мучений вроде бы и пет. Да, мучений нет, а есть трезвое соображение о своей жизни. Вот за эту радость надо благодарить, а не изгонять ее, не ставить выше мучений по глупости, по лени. Впрочем, почему я жду этого «трезвого соображения» откуда-то? Я ведь и сам должен этим соображением руководствоваться в делах и в отношениях с людьми. Пусть спорят о «хусрасчуте», ведь для них это тайна почище космоса, ведь они живут не для того чтобы схватить благодарность, нет, впереди у парода — вечность, впереди будут и хорошие, благодатные годы, будут и гибельные засухи и градобои, и благодарностями от них не оборонишься, нет. Пусть спорят, пусть сомневаются, пусть все пробуют «на зуб», пока не убедятся в надежности «хусрачута», а когда они убедятся в его пользе, никакими клещами не выдерешь его из жизни, как не выдерешь сейчас из жизни электричество, машины!.. Нет, разум всегда победит, всегда возьмет верх, всегда будет править жизнью и торжествовать над глупостью!..

 

15

А в правлении нестерпимое уныние. В председательском кабинете сидит Михаил Петрович, он перетащил туда все свои толстые, как осенние карпы, папки. Судя по всему, он поместился здесь не на день. Я спрашиваю у него, где председатель. Он пожимает плечами и даже не глядит на меня, и этот жест можно понять двояко: «не знаю» или «зпаю, да не скажу». Но при мне же на несколько телефонных звонков ответил:

— Бардасов в Тюлеккасах. — И тут же: — Бардасов в Ольховке.

Но я-то знаю, что нет Бардасова ни там, ни тут.

«Опять уехал куда-то, — подумалось мне. — Сейчас полным ходом идет ремонт техники, запасных деталей нет, вот и уехал».

Но не спокойно было на душе.

Потом мелькнула и другая мысль: «Не запил ли?» Я вспомнил, как еще осенью Гордей Порфирьевич мне сказал: «Ты за Якку присматривай, он ведь и сорваться может, это с ним раньше случалось». Но нет, я не видел Бардасова за все время пьяным. Правда, когда он возвращался из своих поездок, из «отхожего промысла», вид у него был довольно помятый, лицо опухшее, в глазах нездоровая желтизна, однако не с курорта же он возвращался, приходилось, конечно, ему подкреплять деловые беседы и щедрым застольем, это ясно.

Попался мне навстречу в коридоре и всезнающий наш пожарник Сидор Федорович, сдернул с головы военную шапку с темным пятном от звезды, закатил этак страдальчески глазки, вздохнул:

— Горим, комиссар, горим, ох!..

Но уж от него я меньше всего хотел услышать о том, где Бардасов и что с ним — противна показалась мне эта лукавая печаль. И я не стал расспрашивать, не показал любопытства.

А Нина меня просто поразила: так глубоко переживать!..

— Ты что, — говорю, — все ведь в порядке, ты зря убежала.

— Да ну их, я не потому…

— Почему же?

Молчит. Отвернулась, едва слезы удерживает, а молчит.

— Эх, молодось, молодось, как говаривал один мой знакомый.

Дернула плечом: отстань, мол, и без тебя тошно.

— Ладно, — говорю, — успокойся, все хорошо обошлось. Только вот Бардасов куда-то пропал, ты, случаем, не знаешь, где оп? — Ведь я сказал так, без всякой задней мысли, и чего она вдруг вспылила?

— Отстаньте вы все от меня со своим Бардасовым! У жены спрашивайте!.. — И такими гневными, злыми глазами на меня сверкнула, что я, честное слово, растерялся даже.

Потом сижу у себя и думаю обо всем этом. Почему — все? Почему — у жены спрашивайте?.. Ничего не пойму. Жену Бардасова, Евгению, я вижу редко, потому что она работает в больнице медсестрой, в правление, ясное дело, не ходит, а я в больнице еще, слава богу, гость редкий, и вот так встретимся на дороге раз в месяц, «тавдабусь» — «тавдабусь», — вот и весь разговор. Я даже как-то и не задавался вопросом, почему она всегда какая-то замкнутая, нелюдимая, с такими сурово-сдвинутыми тонкими бровками, со строго поджатыми в ниточку накрашенными губами. Ну, само собой, дом, семья, дети, у мужа такая беспокойная работа, а тут свои заботы больничные. Короче говоря, у меня было такое впечатление, что дома у Бардасова полный порядок, любовь и дружба, ведь такой хороший дом, все прибрано по-хозяйски, все удобно, чисто, уютно…

Но в чем же дело: «У жены спрашивайте!..» Да с таким каким-то скрытым страданием…

Тут у меня в голове — и сам не знаю почему? — завертелись всякие подозрения: отлучки Бардасова, поездки Нины и Бардасова в «Янгорчино», а еще раньше, когда однажды мы танцевали, ее какое-то спокойное, отрешенное настроение, будто не здесь она мыслями, а где-то в другом месте… И еще, еще — ведь это именно я их видел однажды вечером, когда ходил встречать Люсю, да, да, это были они: ведь я узнал «газик» председательский, узнал и Бардасова за баранкой, и помню — мелькнуло еще: куда же они с Ниной поехали так поздно? По мелькнуло и исчезло, не до того мне было, ведь Люся уже шла по дороге ко мне. И, конечно, я тут же все постороннее и забыл.

Но не хотелось верить мне в свои домыслы, нет, не хотелось, и я приказал себе все это выкинуть из головы, не мелочиться, да, не мелочиться, не искать «поля деятельности» в душах людей, не маленькие они, не дурачки, лучше меня понимают, что им делать и как быть, если что там между ними и есть.

Так я себя укоротил, старался забыть о Бардасове, не лепить его к Нине, Нину — к нему, я даже взял у Михаила Петровича сведения за январь и начал писать «Молнию»: «Ольховская бригада план января по удоям молока выполнила на 120 процентов! Слава ударникам труда!» Слава-то слава, да что с Бардасовым, где он? Нельзя же все-таки… Ладно, хватит, давай еще «Молнию»: «Тракторист Алексеев Михаил Николаевич на две недели раньше закончил ремонт своего трактора! Механизаторы, равняйтесь на передовиков производства!» Так хорошо. Но если он и завтра не появится в правлении? Появится, как это так не появится! Он же как-никак коммунист, да я его на партком!.. Ладно, стоп! Позвоню-ка я лучше в редакцию районной нашей газетки, передам заметочку.

— Алло, редакция? Это говорит секретарь парткома колхоза «Серп»… Здравствуйте. Хотелось бы, чтобы вы напечатали заметочку, да, да, передовик… Ну, само собой! Записываете? Давайте. «Пример коммуниста». Это заголовок. Так, диктую. «Имя скотника Шустрова Бориса Михайловича хорошо известно в колхозе «Серп». В социалистическом соревновании он каждый месяц добивается высоких показателей…» И так далее.

Так, хорошо… А вдруг Владимиров позвонит испросит: «А где Бардасов?» Что я скажу ему? Не знаю, мол, Геннадий Владимирович, куда-то пропал. Нет, это черт знает что такое! Нельзя же быть таким капризным, в конце концов, как баба!..

В общем, много полезных я дел сделал за этот день, до которых в другие дни как-то руки не доходили, а вечером все и объяснилось. На ловца, говорят, и зверь бежит, так вот, не успел я занести дома ногу за порог, как гость ко мне: Анна Петровна, мать Бардасова!

— Может, — говорит, — дойдешь до нас? — И добавила, не очень, правда, уверенно: — Якку звал…

А когда шли по улице, она огляпулась по сторонам и тихо поведала:

— Запил Якку… Давно уж с ним этого не было. — И схватила меня за рукав. — Пойдем, сынок, ты уж его построжи, ну, поругай по своей линии. Меня совсем не слушает теперь, а Женьку близко не пускает, как зверь сделался. Ты уж поругай его. Как же так, разве можно ему пить? И на работу не ходил, колхоз бросил, ох-ох!..

Во дворе она долго прислушивалась к звукам в доме, по за светлыми окнами все было тихо, словно там не жил никто, а свет горел в пустых комнатах.

— Уснул разве? — прошептала Анна Петровна, но меня не отпустила, а повела на крыльцо.

Уже в сенях в пос мне ударил запах водки, и я вспомнил, как сам Бардасов с гневом говорил недавно совсем о пьяных неделях «поминок по свиньям». И еще вспомнилось: «Устал я, комиссар…»

Что я скажу ему? Какие отрезвляющие слова? Будь на месте Бардасова кто другой, тут я бы много не думал, нашел бы, что сказать, пригрозил бы выговором, обсуждением на собрании, товарищеским судом, — мало ли у нас средств устрашения! Но тут что скажешь?

Вот он сидит за столом, уставленным тарелками, стаканами, блестит начатая бутылка водки, а сам уронил голову на грудь и словно спит. Может, и в самом деле спит, и я уйду, а завтра, когда он протрезвеет… Но Анна Петровна, чувствуя, должно быть, во мне поддержку и защиту на всякий случай, с отчаянной строгостью выговаривает:

— Погляди, Александр Васильевич, полюбуйся! Это называется председатель колхоза!..

— Молчи, мать, молчи, — бормочет Бардасов и, откачнувшись от стола, оглядывается. И я вижу мутные, тупые, пьяные глаза его, опухшее лицо, перекошенные синие губы. — А, это комиссар! Ну, садись, посмотри, как отдыхает председатель, а старуху не слушай, э-э… Подай, мать, комиссару…

Я сажусь на краешек стула и говорю:

— Заболел, значат?

Он молчит, он смотрит на меня с какой-то недоброй кривой ухмылкой, одинаковой, впрочем, у всех пьяных. Наверное, он хочет оказать, что у него болит душа?

— Пьяный и трезвый общего языка не найдут, комиссар, а ругаться сейчас бесполезно. Ты бот сначала выпей, а потом мы поговорим. Вот, пей. — И он наливает мне в стакан. — Я привык, когда меня ругают, так что можешь не тратить слов. В районе ругают, в колхозе ругают, дома мать с женой душу вынимают, все им не так! Почему мне вздохнуть не дают, я спрашиваю? Не пей, не таскайся по бабам!.. А много я пью? Скажи, видел ты меня пьяным? То-то. По бабам!.. Гм, по бабам… Какие бабы? Где бабы?.. Да пошли вы все к такой матери. — Посидел, уронив голову на грудь, потом опять вскинул на меня тупой, мутный взгляд. — Скажи, может председатель раз в году отдохнуть пару дней или нет? У меня голова лопается от этого проклятого колхоза… А, да разве вы можете понять!.. Мать! Лине! Где водка? Подай! Слышишь, что я говорю? Вот так, комиссар. Что ты мне хочешь сказать?

— Ну что ж, отдохни, — говорю я. — Самое время отдохнуть — февраль, скоро будет весна.

— Не говори мне про весну, лучше молчи. — И он опять уронил голову на грудь.

Я встаю и ухожу.

— Пропадет Якку, пропадет! — вздыхает Анна Петровна. — Почему ты не отругал его как следует по своей линии?..

— Не пропадет, а поговорю я с ним, когда протрезвеет. Мне кажется, это ненадолго.

Но старуха твердит свое: пропадет Якку!

— Да что же ему пропадать? Вот протрезвеет и опять станет прежним.

— Плохо с Евгенией стали жить, плохо, — вдруг признается она и чуть не плачет. — Ты бы поругал его…

И я успокаиваю ее, обещаю непременно поругать. И еще говорю, что все наладится, все будет хорошо, не такой уж беспутный ее сын Якку, чтобы потерять голову, до свиданья, все будет хорошо, не волнуйтесь. И выхожу на улицу. Может быть, правда, очень поспешно, старуха обидится — ведь она так на меня надеялась, тащилась за мной через весь Кабыр… А что я ей скажу? Про себя даже ничего не знаю, про свою жизнь, а тут еще чужие дела интимные разбирать…

 

16

Первого грача я увидел на дороге, когда шел от мамы из Хыркасов, и тут как-то сразу почувствовал, что ветерок уже не по-зимнему веет теплом, а тучи, снежные облака, которые, казалось, неподвижно всю зиму висели над белой землей, посерели и пришли в движение. И дорога замаслилась, поблескивает тускло.

Вот так и зиму я впервые увидел на пути в Хыркасы. Да и когда еще оглядеться вокруг? В будние дни и не видишь ничего. Солнце ли в небе, облачно ли? — по до того. Вечером домой идешь, запнешься об окаменевший конский шарик — мороз, значит. Окно в парткоме обтаяло, запотело — оттепель. Но сразу ужо и прикидываешь: как это на делах скажется? Пройдут ли машины с лесом, который мы возим из-за Волги? Не замерзнут ли трубы на ферме? Вот и вся погода-природа. И не по календарю времена года определяю, а по планам своим, по работе: «О ходе подготовки помещений в зимовке скота» — и вот уже сразу видно, что на носу — зима. «О подготовке семенного фонда колхоза…» Значит, скоро весна! К сожалению, с этим семенным фондом не совсем все получилось гладко, как о том, помнится, рапортовал Бардасов Владимирову: все по первому классу!.. С зерновыми это так и есть, да вот клевер еще не очищен, хотя несколько раз пропускали его через сортировку. Нет и семян белого клевера для пастбищ. Конечно, все это было известно давно, но порознь — оно не производило какого-то сильного впечатления, а вот как на парткоме все собрали в кучу, то, честно говоря, я даже растерялся в душе. То, что крепко нагорело от Бардасова, да и от других тоже, нашему агроному, этому кабырскому франту Григорию Ефремовичу, мало утешало, тем более что с него все слова — как с гуся вода, на лице его не отразилось ни печали, ни озабоченности: «А что я могу? Я не могу родить белый клевер». Вот и весь ответ. Бедствие для колхоза, а не агроном. Мы уж по-всякому думали с Бардасовым, и ведь камень-то преткновения вот какой: уволить его или порекомендовать, например, в районное сельхозуправление (там как раз агроном нужен), так ведь утянет из колхоза жену, а Роза Александровна для нас дороже трех агрономов таких. Так ни до чего путного и не додумались. На парткоме, правда, с белым клевером придумали выход: решили послать Карликова к соседям, к марийцам: слышно, у них там есть хороший белый клевер, но вот уже неделю ездит Сидор Федорович, но от него пока ни слуху ни духу. А с красным клевером так решили: отправить агронома с семенами в Канашский район — там в одном из колхозов очищают семена каким-то новым способом — магнитной пылью. Это бы все знать агроному, а не Бардасову.

И вот так пока вроде бы вышли из положения с семенами. Теперь главное — лес возить, пока дорога стоит, да навоз на поля…

Такой мой календарь. Не по дням счет идет, а по временам года… «Будет что вспомнить на старости лет…» Может, и прав Владимиров, тысячу раз нрав, но пека ничего особенного не вспоминается, не дошло дело до внуков, а вблизи не видно, так ли уж счастливы мои дни. Но ведь если подумать, вот хоть бы Надю вспомнить. Сколько тогда я пережил: и тоска, и гнев, и злоба на нее, на этого Николая Николаевича с гарнитуром производства ГДР! А теперь вот это все угасло, забылось, а все другое, все наши встречи, лес тот знойный за Волгой, все это помнится, помнится так же ярко, как было. Прошлое как бы очистилось от всех огорчений — точно стекло, мухами засиженное, промыли к зиме, и вот глядишь на тот же белый свет, и день какой-нибудь тусклый, осенний, а как свежо травка зеленеет, как небо посветлело, какая Сорока сразу красивая кажется в чистом окне — точно невеста!.. А дело-то все в том, чтобы стекло протереть, грязь ненужную убрать. И вот время в человеческой жизни — это, видно, такая же беспощадная мокрая тряпка в руках хозяйки… Теперь я успокоился, конечно, спокойно вспоминаю, спокойно думаю о Наде, и я рад, что она была в моей жизни… А вот все огорчения сменились жалостью к ней: как-то ока сейчас? Я бы очень хотел — просто по-человечески, чтобы побольше у нее было счастливых минут на диване производства ГДР, но тут уж я ничем не могу пособить. Кстати, а ведь ее письмо, на которое я так пока и не ответил, разве не ставит точки в той самой истории про «С», «Л» и «Н»? Да ведь это же прекрасный факт для моей лекции! Просто самый чудесный факт!.. Разве он не доказывает, что любовь — это тебе не шуточки, не ахи и охи, не «поцелуи при луне» и все такое прочее!..

Вообще-то оно и так, Надина история много чего доказывает, но тут надо крепко тебе подумать, товарищ лектор. Тут пахнет определенным мировоззрением, вот что я скажу, да, каким-то очень определенным и твердым взглядом вообще на жизнь, на свое место в этой жизни… Когда целуешься и обнимаешься, тут, само собой, в мозгах туман и соображать трудно по поводу мировоззрения и места в жизни, однако странное дело получается… Получается, что если в мировоззрениях разнобой, то и поцелуи не сладки, и диван производства ГДР не радует, а одна тоска и печаль. Значит, что же все-таки получается? Получается, выходит, что характеры и всякая эстетика лунная — это еще полдела, половина любви?.. А другая половина, выходит, в чем-то другом? Вот взять Люсю… Нет, нечего тут брать, не подходит Люся для твоей лекции, товарищ лектор, хватит с тебя «С» и «Н», а то опять запутаешься.

И вот пока я шел до Кабыра, в голове все так хорошо и четко сложилось, что приди и запиши, и готова лекция! Да когда тут писать! Только увидел издали Кабыр, сразу в голове мысли на другой лад пошли, словно кто их переключил. А ведь чувствую, точно даже зиаю: посидеть бы денек-другой, свести бы воедино все, что уже собралось, и прекрасная бы лекция получилась! Да и тянуть дальше невозможно: все уже лекции подготовили и читают, Федор Петрович о пятилетке уже третий раз будет читать, а я вот все не могу. Да, денек бы посидеть вплотную!..

А где тут посидишь? Только пришел — телефонограмма: в среду районный партактив, готовьтесь выступать! Только сел и подумал, о чем я могу дельное слово сказать, Роза Александровна:

— Ой, беда! Корова на цепи ночью удавилась!..

Но я-то тут при чем? Конечно, хорошего мало, и дело вроде бы не мое — корова, ведь есть заведующий фермой, есть доярка, есть сторож на ферме, есть, в конце концов, она сама — зоотехник, да и Бардасов есть, но как открестишься? Ладно, пошли к председателю, создали комиссию, комиссия поехала на место, а заодно велено ей проверить цепи и на других фермах. Так, ладно, пришел к себе, бумаги разложил, сижу, думаю: партактив, выступать…

Глядь: Карликов!

— Приехал?

— Так точно!

— Привез семена?

— А как же! Я — да не достану? Да я из-под земли!..

— Так иди к Бардасову докладывай, к агроному, чего ко мне прешься?

— Им все доложено, а тебе по своей линии докладываюсь!..

Разве тут можно с мыслями собраться и что-нибудь дельное придумать? Вот и придется говорить на активе: «В социалистическом соревновании колхоз «Серп» добился неплохих показателей…» И пошла писать губерния, просто удивляюсь, откуда и слова эти берутся: и не думаешь о них, а сами вылетают, будто магнитофонную ленту кто в тебе включил! Когда сам говоришь, вроде и не слышишь, что говоришь, ну, говоришь и говоришь, слова вроде бы все хорошие, а как следом за тобой и другой оратор заведет: «В социалистическом соревновании колхоз «Победа» добился неплохих показателей», так в мозги и шибанет: «Господи, да кому это нужно? Да ты что-нибудь по делу скажи!» И целый день просидишь, обалдеешь только, да и все. На волю выйдешь, в голове так и поплывет белый свет колесом. И опять он такой же непонятный, трудный и неподвластный этот белый свет, по такой прекрасный, такой чудный!.. И опять жить хочется, с новой силой работать, надеяться на что-то, на какие-то близкие и большие перемены. И вот эти минуты тоже такие сладкие, а почему, и сам не знаю. Вроде бы и прямого повода нет, материального, так сказать, а вот на душе какой-то непонятный тихий праздник. Особенно когда похвалят твой колхоз наряду, конечно, с другими. И хочется даже почему-то со всеми, кого секретарь похвалил, обняться.

На республиканских партактивах обстановка, конечно, другая, построже, там уже высота чувствуется. Слова, правда, говорят те же самые и те же самые люди, наш же брат, но какой-то сразу вес обретают эти слова, значение какое-то большое, серьезное. Тут уж про свой колхоз не ждешь слова, стараешься уловить направление, новую идею, стараешься как бы сам себя проанализировать, поправить, если какое несоответствие. Н хотя я на свою память не жалуюсь, но всегда, когда выступает крупный руководитель, стараюсь записать в блокноте его высказывания, — не зря ведь блокноты выдаются каждому участнику совещания. Правда, потом эту речь и в газете можно прочитать, но когда запишешь сам, как-то приятнее, словно живой голос слышишь. Другие почему-то не записывают, но это их личное дело, а я люблю, когда у меня в блокноте записи есть. Или, допустим, когда в заключение читают лекцию о международном положении. Тут лектор обычно московский, знающий политику не по газетам, и такие, бывает, факты выложит, такие факты,' что дыхание захватывает. Как тут не записать? Запишешь, приедешь к себе и уж идешь на политинформацию король королем, на любой сложный или каверзный вопрос ответить можешь. Нет, лекции такие я особенно подробно стараюсь записывать.

На районных партактивах таких лекций не бывает, тут другой, конечно, уровень, но зато как-то все по-домашнему. Тут и оратора можно не объявлять — все друг друга знают, знают даже, кто на каком месте заикнется. Выступать я не особенный любитель, тем более без подготовки, но если просят, как откажешься? Хорошо бы и теперь подготовиться, да ведь вот какая жизнь! Подумал было: после обеда дома посижу, поготовлюсь, а тут Бардасов:

— В Тюлеккасы надо ехать нам, комиссар, с бригадиром что-то решать: не хотят его люди, да и все тут! Да оно и верно: какой из Яковлева бригадир, особенно сейчас, а кого ставить, ума не приложу…

— А Фекла не подойдет? — сказал я, хотя, впрочем, и не думал о ней секунды назад. Но когда это имя сказалось, я понял, что Фекла будет прекрасным бригадиром.

Бардасов между тем задумался.

— А что, вполне может быть, вполне может быть! Но согласится ли она сама?

Я почему-то был уверен, что согласится.

И после обеда мы поехали в Тюлеккасы. Это, пожалуй, поважнее дело, чем подготовка к выступлению на активе. Впрочем, я успею подготовиться и завтра. В конце концов, посижу ночку, не привыкать. А надо бы выступить, надо! В голове уже хорошее начало мелькнуло: «Рычаги успехов колхоза «Серп» в прошлом году я вижу в том, что…» Надо бы еще цифры кое-какие в бухгалтерии взять. Организация труда, четкая организация труда механизаторов — вот что тут главное. Бардасов с Сынчуковым, да, с Сынчуковым Вадимом так дело наладили, что трактора и машины не стояли. Ну и многое другое, конечно. Не забыть только в бухгалтерии цифры взять… Вообще-то я противник того, чтобы партийные работники в своих выступлениях сыпали цифрами, как какие-нибудь бухгалтера. Цифра же нужна самая необходимая, самая веская и красноречивая, она нужна не как таковая, а для подкрепления своих выводов, для убедительности анализа работы. Дело, к которому мы приставлены партией, материально — хлеб, молоко, мясо, так что без цифры не обойтись, по не она — главное. Главное — твои мысли по поводу жизни, по поводу работы людей. И пусть твои мысли будут не бог весть какими, но вот ты выходишь на трибуну, а сто, двести человек глядят на тебя и так думают: «Ну, ну, что ты скажешь? Чему нас научишь?» А как же! Партийно-хозяйственный актив — это своего рода коллективная учеба, тут мы учимся друг у друга лучше работать, лучше вести дело, и все это необходимо для того, чтобы потом, дома, в своих колхозах и совхозах проводить в жизнь передовой опыт, то ость — учить людей. Недаром в народе говорится: хочешь прожить один год — посей хлеб, хочешь десять лет прожить — разведи сад, хочешь прожить сто лет — учи людей. И это я так понимаю. Хлеб любой посеет, хлеб даже и первобытный человек сеял, по чтобы человеческое общество развивалось сознательно и целеустремленно, чтобы оно видело цель свою в построении коммунизма на земле, — этому надо учить людей. А кто это сделает кроме пас, коммунистов, партийных работников? Никто!.. Вот об этом я буду говорить на активе в среду, да, именно об этом.

А мудрые, однако, старые люди, ничего не скажешь! Видишь ты, как оно получается: хочешь год прожить — посей хлеб, а десять — разведи сад… Выходит, что самое сложное дело — учить людей… И вот для того чтобы наша учеба спокойно протекала, чтобы мы, нынешние партийные работники, могли открыто и громогласно нести людям слова ленинской правды, сколько же претерпели страданий и бед первые поколения революционеров!.. И как подумаю я об этом, как представлю, какая-то робость меня охватывает, и я себя в душе спрашиваю: все ли правильно ты делаешь? с полной ли отдачей сил работаешь? что бы они сказали тебе, поглядев на твои труды?.. Но как это тяжело поднимать не на словах, а на деле даже такое маленькое хозяйство, как наш колхоз «Серп»!

Я как-то все не решался спросить у Бардасова, ощущается ли мое присутствие, моя работа? Помогаю ли я ему тащить тот самый воз, о котором он когда-то говорил, — помнится, в тот первый вечер у Графа… Правда, иногда у него прорывается слово признательности, слово благодарности, и по косвенным замечаниям я могу судить, что не бесполезен. Но хотелось бы услышать и открытое слово. И вот когда мы ехали в Тюлеккасы, я спросил:

— Ну как, Яков Иванович, на твой опытный глаз, идет у нас дело?

Он не сразу ответил, он словно бы вникал в тот подспудный смысл моего тщеславного вопроса, и я даже с огорчением подумал, что зря спросил, что заведет он речь про семена, про удобрения. — Все это, конечно, очень важно, но в эту минуту мне хотелось другого ответа, других слов. И он понял, он все прекрасно понял, я почувствовал это уже по топ стесненной улыбке, с какой он повернулся ко мне.

— Знаешь, комиссар, о чем я очень жалею? Все не удается нам просто вот так посидеть и поговорить по-человечески! Не о делах, нет, о них мы и так слишком много говорим, а но душе, что ли! — И засмеялся. — В лирику впадаю, да? Нет, в самом деле! Никогда, знаешь, такого сильного желания не испытывал. Раньше, бывало, уеду на неделю куда-нибудь, отведу душу со случайными людьми, отдохну маленько от дел, да, да! а теперь вот и ехать никуда не хочется. Понимаешь, комиссар, не хочется! Это о чем-нибудь да говорит, а? — И опять засмеялся со сдержанным удовольствием, с глубокой какой-то радостью. — А вот давай, в самом деле, посевную отведем и махнем с тобой на реку, рыбку поудим, уху сварим, а?

— Посевная! Еще снег лежит, а ты — посевная!

— Да посевная, считай, уже началась, а снег — что, через месяц-полтора уже и пахать, так что пока мы удочки припасем, оно к тому времени и будет. — Он помолчал. — А если уж о делах говорить, так я нынче за них как-то поспокойнее, а отсюда и градус жизни вверх идет. Вот и желания такие приходят, и жить хочется!..

Может быть, я ждал более прямых слов признания, после которых, правда, и неловко как-то бывает с непривычки, по если подумать, то невозможно и представить более искренних признаний от человека, которого полгода видел только сухим, недоверчивым, строгим и энергичным распорядителем, которому, казалось, чуждо было все, что не имеет отношения к кирпичам, бревнам, капусте. Но вот какой человек таится в нем!.. Может быть, этот человек только-только в нем рождается, выдирается на белый свет из закостеневшей скорлупы? И вот окрепнет в нем эта душевная сила, он уже другими глазами осмотрит этот мир и изумится, как он прекрасен. А увидев это, человек уже ясно увидит и себя самого, и ему уже трудно будет мириться со своими недостатками, со злом разным, к коему сейчас даже и притерпелся…

Впрочем, подождем до посевной!..

 

17

До посевной!..

Не много ли, однако, я откладываю на ту пору «праздников»? Генка укоряет меня, что я совсем его забыл, не прихожу в гост, не был на свадьбе.

— Это не благородно, Александр Васильевич. Или я вас чем обидел?

Конечно, он знает и про нас с Люсей, про наш «роман», но ни словом, ни намеком не показывает этого. И я за это благодарен ему, я говорю:

— Да рад бы в гости к тебе зайти, но дел сейчас невпроворот! — И это сущая правда. — Вот давай уж после посевной.

— Тогда ладно! — И с доброй широкой улыбкой протягивает мне свою широкую шершавую ладонь. — Буду ждать.

— Все, решено. И привет Тамаре. Значит, пусть с недельку постажируется в бухгалтерии и выходит на работу, а то что же дома сидеть!..

— Я сказал, что сделаю из нее человека, и я сделаю! — строго говорит Граф. — Я взял ответственность за нее, кроме того, я ее люблю. А если папаша еще раз придет жаловаться, вы его ко мне посылайте, я с ним потолкую.

Да, Федор Петрович опять приходил ко мне с жалобой на своего зятя. Почему Гена заставляет девочку работать именно в колхозе? Разве нет других мест для девочки? Ведь девочке надо заниматься, в институт готовиться, у нас так и было решено с Геной, а теперь, мол, у него одно: работать в колхозе и учиться заочно. Что это за деспотизм? Ну и прочее такое. Я не могу принять всерьез эту печаль отца о своей взрослой дочери, и поэтому и с Генкой-то об этом говорил как бы шутя. Однако с работой для Тамары все обошлось в лучшем виде. Сейчас, когда мы перешли на хозрасчет и бригады стали крупнее, к ним потребовались учетчики, а в одну из кабырских бригад никак не могли найти человека. Тут я и вспомнил про Тамару. Мне кажется, это вполне устроило всех троих: и Федора Петровича — как-никак работа у девочки будет «чистая», не в скотницы же, в самом деле, идти девочке; и Генку, и саму Тамару. Ну и прекрасно. Посидит с недельку в бухгалтерии, поучится счетному делу и будет работник.

— Значит, как отсеемся, жди в гости! — говорю я Графу на прощание. И я вижу, как в глазах его метнулся вопрос: один придешь или с ней?

Но ведь я этого и сам не знаю. Не то чтобы у нас было неопределенно, нет, тут все уже решено, а по поводу гостей.

И когда Генка ушел, я вдруг подумал: а как жена мужу приходится — родственником или близким? Ведь вот пишут в некрологах: «Выражаем соболезнование родственникам и близким покойного». Ну, мать, отец, дети — это родственники, родная кровь. А жена, выходит, не родная кровь? Тут что-то не так, не знаю, надо бы спросить у старых людей… Кровь, конечно, не родная, но человек, когда любишь, родной получается, роднее нет, а когда, ясное дело, не любишь, другое дело. А с родственниками, видно, так, любишь не любишь, а все равно родственник… Нет, надо поинтересоваться у старых людей этим вопросом. Вообще, как подумаю, во многих таких вопросах я темный человек, какие серьезные науки превзошел, каких только умных книг по самым возвышенным вопросам не прочитал, а таких обычных вещей не знаю толком. Мне, разумеется, наплевать, как праздные кабырцы нас судят и рядят по разрядам родственников и близких, пусть языками почешут, почешут да и привыкнут, в этих разговорах деревенских нет ничего нового и удивительного, в конце концов надо быть выше этих досужих разговоров. Но вот кто удивил меня, так это Люсин отец, Юрий Трофимович.

Когда я решился пойти к Люсе домой и предстать перед ее родителями, волновался ужасно, как мальчишка какой-пибудь. Юрий Трофимович оказался дома один. Он принял меня довольно церемонно, поинтересовался моей биографией, родителями, потом завел разговор о «зерне жизни» и спросил, в чем, на мой взгляд, оно состоит? Я пожал плечами, смущенно улыбнулся и неуверенно ответил, что, мол, наверное, в работе, в труде… Он печально так вздохнул и посмотрел укоризненно, как на ученика, не знающего урока, и перевел разговор на пьянство, на падение нравов у нынешней молодежи, а потом сказал, что я, собираясь жениться, делаю самую большую ошибку в жизни.

Видимо, он и не Люсю подразумевал, а говорил вообще, уча просто некоего молодого человека и исходя при этом из своего печального жизненного опыта:

— Вы представить себе не можете, какое это тяжкое бремя для молодых высоких устремлений! О, если вы поставили смыслом своей жизни какие-то значительные цели, не спешите связывать свои крылья!.. — И долго еще так говорил, а я терпеливо слушал: не будешь же перебивать его и говорить, что нет у меня никаких молодых высоких устремлений, как нет и крыльев, что я уже вполне определился в этой жизни, нашел и призвание свое, что не хочется мне быть ни ученым-философом, ни писателем.

И когда он закончил свою речь и поднялся — высокий худой старик в полосатой пижаме («я по-домашнему, извините»), с жестким неподвижным взглядом блекло-голубых глаз, смотрящих куда-то мимо тебя, то я живо вскочил на ноги:

— Извините, я вас отвлек! — и выразительно, как мне казалось, поглядел на письменный маленький столик в углу, заваленный книжками и бумагами: извините, мол, не буду мешать вашим трудам.

— Ничего, ничего, вы не мешаете мне, — сказал оп. — Так мало людей, с которыми можно поговорить. Удивительно, насколько мелкий человек. Его ничего не интересует, он не задается вопросом, для чего живет, в чем смысл его жизни. Набить брюхо картохой да хлебом — вот и вся цель, вся задача. Но как это недостойно высокого звания человека! Ведь сказано же: «Человек — это звучит гордо». По ему наплевать, да, ему наплевать на то, что лучшие умы человечества бились для того, чтобы он увидел, что хлеб нужен не только чтобы набить брюхо, по чтобы обрести способность к сознательной, гордой жизни. И кто его научит, бедного, кто?..

Вопрос звучал так, что я должен был, видно, ответить: «Вы, Юрий Трофимович, только вы, потому что вы добрались до истины». Но я, однако, едва сдерживал улыбку: этот тон, эта театральная поза, пафос, к тому же это самомнение! Нет, мне стало просто душно. Да и в самом деле, в комнате пахло лекарствами, форточка закрыта, и еще этот беспорядок на столе, полосатая пижама, шлепанцы… Не знаю, отчего вдруг мне все эго стало невыносимо? Может быть, оттого, что я привык, когда работаешь, к порядку, к подтянутости, к чистоте? У меня в парткоме, например, на столе нет ни одной лишней бумажки, форточка всегда открыта, воздух свежий, здоровый. И другое — эти отвлеченные разговоры. Они как-то расслабляют волю, отупляют, парализуют все силы, я бы сказал, после таких разговоров только и хочется, что смотреть в небо, печально вздыхать и неизвестно отчего скулить: «О, звезды, звезды! Только вы вечные, а я скоро умру!..» Ну и умрешь. Ну и что тут такого? До тебя на земле умерли неисчислимые миллиарды людей и после тебя умрет не меньше, и вот если бы все так скулили в рассуждении о «смысле жизни», и жизни-то на нашей планете не было, пустыня бы, наверное, была. Работать надо, я так понимаю. А если ты видишь, что упали у нынешней молодежи нравы, так иди и говори об этом молодежи, она с удовольствием тебя будет слушать, ведь она, молодежь, и сама стремится не во тьму, а на свет, к правде. Но видеть падение нравов в том, что я целуюсь с девушкой любимой у клуба, а не тискаю ее где-нибудь за овином или в вонючей бане, это, извините, филистерство, старческое брюзжание, а больше ничего.

Конечно, ничего этого я не сказал Юрию Трофимовичу, как-никак — будущий тесть, близкий человек (или родственник?), зачем с первой встречи спор, бог с ним.

А на улице меня ждала Люся. Она вся извелась в ожидании — целый почти час! И вид у нее был обреченный, убитый — ведь ей так хотелось, чтобы мне поправился отец ее, но она и хорошо знала, что он мне скажет.

— Я тебе говорила, говорила… Это какой-то деспот, тиран, он нас с мамой совсем замучил своим Томасом Мором… Кричит, топает…

— Нет, — говорю, — он не кричал и не топал, мы с ним очень мирно потолковали.

— Правда?! — Ведь ей так хотелось, чтобы отец меня не огорчил.

А на улице солнечный мартовский день, слепяще блестит снег, воробьи трещат, с крыши звонко бьет капель! И я говорю:

— Правда, Люся, правда, милая. Как хорошо! — И обнимаю ее и целую у всех Сявалкасов на виду, а в окошко смотрит Юрий Трофимович, смотрит сурово и укоризненно. Ну и пусть смотрит, пусть видит, в чем «зерно жизни» и как упали нравы у нынешней молодежи!

Потом Люся провожает меня за околицу, мы идем по раскисшей дороге, но нам хорошо, нам так чудесно! Мы опять говорим о библиотечном институте, куда она поступит на заочное отделение, как будем жить в Кабыре — пока у Дарьи Семеновны («Такая милая старушка, такая милая, мне очень нравится!..»), а потом, когда достроят двухквартирный каменный дом возле правления, мы переберемся туда. И еще о многом и о многих мы говорим с Люсей, и все и все нам сегодня нравятся, все милые и хорошие люди, даже Казанков мне кажется вполне сносным, особенно после того собрания: продал машинку и пропил, теперь уже не пишет жалобы и доносы.

В поле за деревней уже вытаяли бугры, в ложбинках блестит вода, и над пей носятся стаи грачей. Впереди вишнево туманится березняк, где-то невидимый гудит трактор. Да, скоро сеять…

— Так бы и ушла с тобой, — говорит Люся и тесно прижимается к моему плечу.

— И пойдем, что же?! И очень правильно сделаешь!

— А как же мама? А работа? Нет, Саш, надо все по-хорошему сделать, навсегда, правда?

— Да, навсегда, тут и говорить нечего. Но сколько же мне еще ждать?

— Вот дороги просохнут, тогда.

И видя, что я как-то опечалился, погрустнел, она обнимает меня и шепчет, смешно передразнивая меня:

— До посевной… Подождем до посевной!..

Перевод Юрия Галкина

 

 

Анатолий ЕМЕЛЬЯНОВ

Запоздалый суд

Повести и рассказы

Переводы с чувашского

Москва

1976

 

С (Чув)

Е60

Емельянов А. В.

Е60 Запоздалый суд. Повести и рассказы. Пер. с чувашского С. Шуртакова и Ю. Галкина. М., «Современник», 1976.

429 с.

В настоящий сборник известного чувашского прозаика А. Емельянова вошли две новые повести: «Не ради славы», «Мои счастливые дни» — и рассказы.

В повестях и рассказах автор рисует жизнь современного чувашского села, воссоздает яркие характеры тружеников сельского хозяйства, поднимает острые морально-этические проблемы.

Отличительные черты творчества А. Емельянова — чувство современности, глубокое знание и понимание человеческих характеров.

Е 70303—187 182—70

М106(03)—76

С(Чув)

© ИЗДАТЕЛЬСТВО «СОВРЕМЕННИК», 1976 Г.

 

Анатолии Викторович Емельянов

ЗАПОЗДАЛЫЙ суд

Повести и рассказы

Редактор М. Тучина

Художник С. Данилов

Художественный редактор Н. Егоров

Технический редактор Н. Децко

Корректоры Н. Саммур, Т. Храпонова

 

Сдано в набор 25/III—1976 г.

Подписано к печати 27/VII—1976 г. А12731.

Формат изд. 84×1081/32.

Бумага тип. № 1.

Печ. л. 13,5. Усл. печ. л. 22,68. Уч. — изд. л. 23,33.

Тираж 100 000 экз.

Заказ № 1150. Цена 96 коп.

Издательство «Современник» Государственного комитета Совета Министров РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли и Союза писателей РСФСР.

Книжная фабрика № 1 Росглавполиграфпрома Государственного комитета Совета Министров РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли, г. Электросталь Московской области, ул. им, Тевосяна, 25.

Ссылки

[1] Мучи  — уважительная форма обращения к старому человеку.

[2] Уйран  — пахтанье.

[3] Майра  — горожанка.

[4] Майра  — здесь: городская невестка.

[5] Нарспи и Сетнер  — герои поэмы «Нарспи» чувашского поэта-просветителя К. Иванова.

[6] Инге  — тетя, обращение к пожилой женщине.

[7] Кабыр  — нарядный, пышный.

[8] Кэберле  — мост,

[9] О, боже!..