Акулы шоу-бизнеса

Ермаков Сергей

Пираты бывают разные. Одни плавают по морским волнам, другие — по музыкальным. Но делают общее дело — грабят. Не успела популярная певица Татьяна записать новый альбом своих песен, как его уже выпустили огромным тиражом музыкальные пираты и прикарманили ее денежки. А ведь еще долги продюсеру возвращать надо. Неужели придется ей, слабой девушке, вступать в неравную схватку с акулами криминала? К счастью, есть у Татьяны любящий папа — отважный морпех и мастер рукопашного боя. Узнав о беде дочери, он приезжает в Москву и пускается в одиночное плавание по волнам попсового пиратского моря. Однако той акуле, которая попытается сцапать его своими зубами, не поздоровится...

 

 

Пролог

Лето в Заполярье иногда бывает и жарким. И все равно, как бы ни палило низко висящее северное солнце, малейшее дуновение ветерка напоминает своим ледяным дыханием — ты на Севере. В расположении шестьдесят первой отдельной Киркенесской бригады морской пехоты СФ, на плацу, бойцы отрабатывали приемы рукопашного боя под руководством своего инструктора — крепкого сложения мужчины лет сорока пяти, которого за глаза морпехи называли Крабом.

Матросы поговаривали, что эта кличка Краб прицепилась к капитану третьего ранга в зоне, где он отбывал срок за то, что сломал челюсть сухопутному полковнику в Чечне. Якобы тот сухопутный полковник отправил роту морских пехотинцев под командованием Краба на верную смерть в ловушку, из которой немногие выбрались. Краб, который в этом бою потерял больше половины своей роты, не сдержался, надавал тому полковнику по морде и за это, само собой, был посажен за решетку. Но точно никто ничего об этой истории не знал, а сам Краб о прошлом никогда не распространялся.

Солнце припекало, а пронизывающий ветер моментально охлаждал крепкие торсы молодых морпехов, по парам занимающихся рукопашным боем, которые в быстром темпе чередовали удары ногами и руками с блоками, а падения на плац — с бросками своего соперника. Матросы были по пояс голыми, но все равно обливались потом, едва поспевая за темпом инструктора, который он задавал им, хлопая в ладоши. Если инструктор рукопашного боя даже в лютый зимний холод заставлял их хорошенько пропотеть, занимаясь отработкой ударов и приемов, то что уж говорить о редком жарком заполярном дне? Оттого матросы дуновение ледяного ветерка воспринимали как праздник, особенно «молодые» — из нового призыва. Им было тяжело после необременительных уроков физкультуры в школьном спортзале привыкать к будням морской пехоты.

— Стоп! — крикнул инструктор, хлопнув в ладоши в последний раз, матросы остановились и повернулись к нему.

Краб давал отдохнуть их мышцам, но тренировка не прекращалась.

— И запомните, матросы, самое главное, — говорил он, обходя своих бойцов, — вы можете накачать мышцы так, что будете разбивать кирпичи одним ударом, можете набить руки до состояния камня, можете выучить сотни приемов и все равно проигрывать в схватке, казалось бы, более слабому противнику! А произойдет это оттого, что победа ваша не в сильных руках, не в знании приемов, а вот здесь, — он показал пальцем себе на лоб, — и вот здесь, — Краб ткнул себе в тельняшку, на которой висел православный серебряный крест.

— Как это, товарищ капитан третьего ранга? — не понял подвижный, мускулистый матрос. — Так что, мы зря тренируемся, что ли, выходит?

— Нет, не зря, — покачал головой Краб, — телом тоже нужно заниматься. Но я еще призываю вас к тому, чтобы вы научились ловко управляться не только со своими руками и ногами, но и контролировать свой разум, состояние души и эмоции. Ваша победа состоит в непоколебимой уверенности в том, что вы одержите верх, и в знании того, как именно все это будет происходить. Вы должны запрограммировать себя на успех. И я вам говорю из личного опыта, что даже малейшее сомнение по этому поводу может ваши планы разрушить. Уверенность в собственной победе и вытекающее из нее хладнокровие не позволят вам запаниковать, разозлиться, потерять веру в себя в ходе схватки и тем самым дать противнику шанс победить вас.

— Я, например, с любой, даже самой сильной, уверенностью в победе с вами не справлюсь, — усмехнулся тот же самый матрос.

— Вот в этом и состоит твоя главная ошибка, сержант, — сказал ему Краб. — Старайся поменьше употреблять выражений с отрицательной приставкой «не», а внушай себе: «я смогу, я сумею, я сделаю». Я через неделю в отпуск уезжаю, а ты, пока меня не будет, настраивайся на победу, рисуй в мозгу картины, как ты меня топчешь ногами на плацу. Вот тогда у тебя все получится, рано или поздно. А теперь давайте не отвлекаться, постарайтесь сосредоточиться на победе. Начали!

Матросы по команде снова встали в боевые стойки и стали наносить друг по другу удары с еще большей ожесточенностью. От штаба бригады в это время в сторону тренирующихся спешил сержант — помощник дежурного по части. Он подбежал к инструктору, вытянулся по форме, приложил руку к черному берету и доложил:

— Товарищ капитан третьего ранга, вас срочно к телефону, из Москвы вызывают!

Инструктор кивнул ему, повернулся к строю, подозвал к себе того самого сержанта, который задавал ему вопросы, поручил продолжать боевую подготовку, а сам заспешил в сторону штаба. Сержант побежал за ним, на ходу спрашивая:

— Товарищ капитан третьего ранга, а это правда, что известная певица Татьяна — ваша дочь?

— В этом стопроцентно ни один папаша в мире не может быть уверен, сержант, — ответил ему Краб, — но жена говорила, что она моя дочь.

Сержант, у которого собственных детей пока не было, не сразу понял смысл произнесенной офицером фразы, поэтому застыл на пороге в раздумье, почесывая стриженую макушку под беретом. Инструктор по рукопашному бою заскочил в комнату дежурного по части — тоже капитана третьего ранга по фамилии Сухоруков, — поздоровался, а тот кивнул ему на телефон. Черная тяжелая трубка лежала на столе, Краб взял ее, поднес к уху.

— Папа, это я, Татьяна, — голос дочери дрожал, отдаваясь металлическим звоном мембраны телефона, — ты не можешь приехать ко мне в Москву? У меня крупные неприятности…

— Я и так собирался к тебе приехать через неделю, — ответил Краб, — у меня же отпуск начинается через неделю.

— Нет, ты сейчас приезжай, сегодня, — голос Татьяны задрожал, было слышно, что она чуть не плачет, — иначе я не знаю, что я с собой сделаю!

— Хорошо, — ответил Краб, — напишу рапорт командиру, чтобы отпустил пораньше. А что случилось?

— Это не телефонный разговор, — сказала Татьяна, — приедешь — расскажу…

В телефоне раздались короткие гудки, Краб положил трубку на рычаг и постучал пальцами по столу дежурного по части. Видимо, придется ехать, раз дочери так нужна его помощь.

— Ну, блин, вообще, да? — восторженно матерясь, произнес дежурный по части — пухлый Сухоруков, — жене, блин, скажу, блин, что с самой Татьяной по телефону сегодня разговаривал, она не поверит. У нее же только три, блин, певицы любимых — Валерия, Пугачева и Татьяна. Она помрет, блин, от зависти! Ну, ты, блин, капитан, дочку вырастил — звезда эстрады!

— Я ее не растил, она сама выросла, — ответил Краб, — а ты, капитан, пореже матерись, ты этим самым демонов энергией подпитываешь…

— Чего? — не понял растерянный Сухоруков, но Краб уже вышел на крыльцо штаба, где едва не столкнулся с мичманом хозчасти Петром Петровичем Карабузовым.

Этот мичман полностью соответствовал своей фамилии — был маленьким, жадненьким, круглым и лысым. Поворовывал он со склада все, что плохо лежало, но, с другой стороны, слыл хорошим хозяйственником с большой выслугой лет. То есть пользы от его деятельности было больше, и начальство мичмана за это ценило.

— Слышал, ты в отпуск через неделю, товарищ капитан, — весело поприветствовал Краба Карабузов, — а я сегодня уезжаю на поезде к маме в Вологду. Порыбачу там, за грибами схожу, водки попью на природе…

Он что-то еще намеревался сделать на природе, но Краб его уже не слушал — ему предстояло идти к комбригу, писать рапорт, чтобы тот отпустил его в отпуск на неделю пораньше по семейным обстоятельствам. В шестьдесят первой отдельной Киркенесской бригаде морской пехоты Краб был на хорошем счету, поэтому он рассчитывал, что на его рапорте командир напишет: «Разрешить».

 

Глава 1

Известный деятель российского шоу-бизнеса продюсер Александр Бальган в погожий летний день впал в состояние шокового транса и оттого в одиночку пил коньяк, запершись от всего мира в своем кабинете на собственной студии звукозаписи. В транс он впал из-за того, что дело, которому Бальган посвятил минувший год своей жизни и в которое вложил огромное количество денег, рухнуло в одночасье. Продажа нового альбома его знаменитой подопечной — певицы Татьяны — обещала принести ему прибыль порядка полутора миллионов долларов, но не принесла, а, наоборот, сильно «опустила» финансовые возможности продюсера.

Каким-то образом тщательно охраняемый музыкальный материал попал в руки так называемым музыкальным «пиратам». И за месяц до официальной презентации рынок не только Москвы, но и всей России вмиг заполонили дешевые подделки, и продавались они по вдвое меньшей цене, чем диски и кассеты, которые Бальган заказал в Германии и которые со дня на день должны были уже пойти в печать.

Теперь уже тиражировать в Германии новый альбом Татьяны было бессмысленно — те, кто хотел купить его, наверняка купят дешевую пиратскую версию и не будут ждать, когда Бальган выйдет на рынок с официальной продукцией. А ведь сколько сил и средств было вложено в то, чтобы песни Татьяны зазвучали на всех рынках и у привокзальных ларьков, чтобы они стали хитами и народ распевал их! Снято было три дорогостоящих клипа на самые «убойные» песни альбома, распихивание клипа по всем телевизионным каналам, умасливание редакторов взятками для беспрерывной трансляции в эфир клипов «съели» чуть ли не в два раза больше средств, чем обошлась съемка. Раскрутка на радио, в СМИ, презентации — все было уже заказано и проплачено в счет будущей прибыли от продажи альбома, а прибыль эта в одночасье ушла в карманы «пиратам», оставив Бальгана и саму Татьяну, которая все эти песни сочинила и спела, с фигой в кармане.

Продюсер налил себе рюмочку и только собирался выпить, как вдруг в его кабинет постучали. Но он никого не хотел видеть, потому даже не шевельнулся, чтобы открыть дверь. Он медленно выпил ароматный греческий коньячок и закусил лимоном. В двери его кабинета постучали настойчивей, и женский голос крикнул:

— Саша, открой, это я, Татьяна. Ко мне отец приехал!

Бальган нехотя поднялся из кресла, поправил съехавший набок галстук, неторопливо подошел к двери и открыл ее. За спиной певицы стоял ее отец, с которым, конечно же, продюсер был знаком, и не просто знаком, а выбирался из переделки, когда Татьяну пытался убить неизвестный киллер. Если бы не Краб, то и Татьяне, и самому Бальгану пришлось бы очень плохо, поэтому продюсер отступил, пропуская гостей, а потом молча пожал морпеху руку и выдавил с тяжелым вздохом:

— Вот видишь, тут чего… — Он махнул рукой и рухнул обратно в свое кожаное кресло. — Беспредел творится, как в Чикаго…

Бальган налил себе в рюмку еще коньяку до краев, потом поднял глаза на Краба и Татьяну и предложил:

— Алексей Никитович, Таня, составьте компанию, выпейте со мной коньяку, а то напиваюсь тут один, как алкаш конченый.

Краб присел к нему за столик. Вообще-то он спиртным не злоупотреблял, но коньяк у Бальгана был хороший, греческий, из пропитанного южным солнцем винограда, такого в Североморске не купишь, поэтому можно сделать исключение и выпить рюмочку. Татьяна подошла к шкафу, вытащила оттуда еще две коньячные рюмки, тоже присела в кресло и поставила их на стол. Бальган открыл коробку шоколадных конфет и сам наполнил рюмки Татьяны и Краба коньяком.

— Выпьем за встречу, — с горькой миной произнес он, — больше пить не за что, потому что мы сейчас в глубоком дерьме.

Краб ничего ему не ответил на этот водопад пессимизма, опрокинул свою рюмку и закусил конфеткой. Татьяна свою рюмку смаковала — отпила половинку и поставила. Бальган тоже смаковал, но больше по привычке, чем от удовольствия, — похоже, вкуса сейчас он почти не чувствовал. Краб поинтересовался подробностями дела, которое ему по дороге из аэропорта рассказала Татьяна.

— Дело труба, — ответил Бальган, — мною был вложен в этот проект почти миллион долларов. Мы с Татьяной хотели на продаже альбома вернуть эту сумму, а потом начинать ездить с «чесом» по столичным клубам и провинции, чтобы уже для себя заработать на жизнь за счет гастрольного тура. А получилось, что в гастрольный тур нам придется ехать, чтобы только долги отдать. Пираты завалили все прилавки подделкой, теперь даже не имеет смысла печатать официальную версию альбома — ее просто невозможно будет продать…

— А что, нельзя из продажи весь контрафактный материал изъять? — поинтересовался Краб.

— Пробовал я уже это делать, — горько усмехнулся Бальган, — на одном торговом складе мы вместе с УБОПом изъяли наш альбом на дисках и кассетах в количестве около десяти тысяч штук, в другой, в третьей столько же, и все под бульдозер, а тиражи-то миллионные, по всей стране расползлись уже — везде не изымешь. Где столько бульдозеров наберешь, чтобы все диски и кассеты подавить? Да и у УБОПа мы не единственные, у них вон сколько всякого жулья, с которым надо бороться! Кто будет нами заниматься-то? Народ покупает контрафактный альбом, на прилавках он не залеживается — ведь раскручен уже. Эх, нашел бы я этих пиратов, придушил бы собственными руками! Нет, душить бы не стал, а через суд отсудил прибыль, которую мы потеряли! Я же круглые сутки пашу как черт, Татьяна ночами не спала последний год, выжата как лимон, а все сливки с нашей работы «пираты» снимают.

— На Западе люди бы сами не стали покупать альбом, узнав, что он «пиратский», а нашим все равно… — с обидой произнесла Татьяна.

— А если попытаться найти того, кто руководит этим пиратством, найти завод, где все это печатается? — предложил Краб. — Можно же как-то выйти на этих людей?

— Как ты на них выйдешь? — скептически покачал головой Бальган. — Там такая цепочка, длинная и запутанная, что черт ногу сломит. Да и знаю я, что «пиратов» сверху прикрывают, кто-то из высшего руководства милиции и прочих «шишек» с этого свою долю имеет, иначе бы давно уже можно было с «пиратами» покончить одним махом. Нет, бесполезно бороться с ними. В следующий раз просто мне самому оперативнее надо работать, опередить «пиратов» с продажей альбома, не дать им его украсть. А теперь надо думать, как из долгов-то вылезти.

— А я все-таки попробую их найти, — сказал Краб, медленно поднимаясь из кресла.

— Попробуй, — безразлично согласился Бальган.

Краб вышел на станции метро «ВДНХ», прошел между колоннами и остановился в растерянности. Слева, справа высились киоски, в которых торговали всем, чем только пожелаешь, — от шаурмы до сотовых телефонов. Люди сплошным потоком спешили по своим делам, толкали остановившего в растерянности Краба в спину и еще цыкали: мол, стал тут, пень деревенский. Краб даже и сам не понимал, откуда прохожие так безошибочно узнают в нем провинциала, ведь он вроде и оделся в новый, купленный в военторге Североморска специально для этого отпуска костюм, а вот на москвича никак не катил.

— Чувачок, телефон не продаешь? — спросил его жуликоватого вида парень с торчащим в одном ухе наушником, жующий жвачку и мелко подпрыгивающий на месте, словно пританцовывающий.

— Какой я тебе «чувачок», парень? — нахмурился Краб, который привык, что такие вот пацаны к нему иначе, как «товарищ капитан третьего ранга», не обращаются.

Он хотел еще что-то добавить в поучение наглецу, но пританцовывающий парень, растворился в толпе так же быстро, как и материализовался из нее. Краб повернул налево к рядам павильончиков, из которых доносилась ритмичная музыка. На первом же киоске, торгующем аудиопродукцией, он увидел наглую надпись, сделанную от руки фломастером на небольшом листочке бумаги: «Пацаны, все сюда! В продаже новый альбом Татьяны!» Он, хотя и был уже далеко не пацаном, вошел внутрь небольшого помещения, где по стенам стояли ровными рядами диски, а за прилавком лениво скучали два молодых человека, уставившись в экран телевизора, на котором что-то вещал огромный зеленый человек. Когда Краб остановился возле порога, обводя глазами изобилие дисков, то один из продавцов — парень с длинной челкой, свисающей до самого кончика носа, — мельком глянув на Краба, спросил:

— Че интересует — шансон, песни советской эстрады?

Краб, которого продавец с ходу записал в поклонники блатной песни и ВИА, повернулся назад и пальцем безмолвно ткнул в приклеенную на двери бумажку с призывной надписью о новом альбоме Татьяны. Парень с челкой снова взглянул на него, быстро залез в ящик и через секунду кинул на стеклянный прилавок компакт-диск. Именно такой компакт-диск, какой Крабу и показывал Бальган после того, как он вызвался найти центр, откуда идет вся пиратская продукция. Диск выглядел крайне непрезентабельно — размазанная печать на обложке, неудачная фотография Татьяны с какого-то выступления, сделанная неумелым «папарацци», и дизайн самой обложки был выполнен наспех и неграмотно. Всего этого Краб сам, конечно же, не заметил бы — именно так ему описала оформление пиратского альбома его дочь. Краб взял в руки диск и открыл коробку.

— Что, дядя, от современной музыки прешься? — спросил второй продавец, сидящий на стуле за прилавком, — круглый, как хомяк, с хрустом пожирающий чипсы, которые прилипли на его толстых губах. — Сидюк клевый, покупай, обторчишься. Появился только три дня назад!

— Ты на каком языке сейчас говорил? — поинтересовался Краб, разглядывая диск.

— На фуфлогонском, — ответил толстяк, радостно захохотал, и крошки чипсов из его рта полетели, как праздничный фейерверк.

Второй продавец с челкой тоже весело рассмеялся и одобрительно похлопал своего коллегу по плечу, мол, ну ты остришь, как в высшей лиге в КВН. Крабу было не смешно, он перевел взгляд на продавцов, и они, поймав этот взгляд, замолкли.

— А диск-то контрафактный, — сказал Краб, крутя в руках «болванку», — не фирменный.

— А вы фирменного и не найдете, — вежливо сказал продавец с челкой, — фирменный еще не вышел, да и стоить он будет раза в два дороже, так что выгода от покупки налицо.

— Кому-то выгода, может быть, и налицо, — произнес Краб, засовывая пластинку обратно в коробку, — а кому-то и что-то другое, как говорится, на рыло. Татьяне, которая этот альбом записывала, и продюсеру, который его двигал, с этих продаж ведь ни копейки не перепадает. Кто вам вообще этот контрафакт поставляет?

Парни переглянулись, и тот «остряк», что хрустел чипсами, похожий на хомяка, сказал с гадкой ухмылкой:

— А вот это, мужик, не твоего ума дело. Хочешь — бери, а не хочешь — проходи мимо! Ты что, из общества защиты авторских прав, что ли? Так тогда не с нами разговаривай, а с хозяином! Нам до Татьяны и ее продюсера дела нет, не обеднеют.

— Ну, — поддержал его тот, что был с челкой, — и так себе виллы покупают на Канарах, а мы тут корячимся за копейки.

Краб выслушал речи продавцов, повернулся к двери киоска, плотно прикрыл ее, а висевшую на стекле картонку с надписью «Закрыто» перевернул в сторону улицы.

— Э, ты че делаешь, фуфлогон? — вскочил с места Хомяк, бросив пакет с чипсами на прилавок так, что они посыпались из пакета. — Я тебя урою счас, понял?

Очевидно, он был уверен в своих силах и хотел напугать Краба, который на первый взгляд не производил впечатления боевого мужика, но ошибся. Краб шагнул к нему, уже перелезающему через прилавок, и резким ударом в челюсть отправил его в стенд с дисками, которые посыпались на Хомяка сверху, как праздничные конфетти. Парень с челкой быстро присел, спрятался за прилавок, схватил сотовый телефон и стал торопливо набирать какой-то номер. Краб выхватил у него телефон, кинул его в сторону, а самого продавца за шиворот выволок из-за прилавка и ткнул носом в стеклянную витрину, под которой пестрели обложки дисков. Ошеломленный ударом Краба Хомяк тем временем попытался встать, но, похоже, был в сильном нокдауне, — не сделав и пары шагов, он пошатнулся и завалил второй стенд с дисками.

— Кто поставляет вам контрафактные диски Татьяны? — спросил Краб, прижимая парня с челкой к прилавку носом и железными пальцами давя ему шею.

— Я не знаю, — испуганно пропищал тот, — я только реализатор, хозяин в курсе этого, он занимается поставками!

— Где хозяин?

— Он приедет сегодня вечером перед закрытием с новыми дисками и за выручкой, — ответил парень чуть не плача, — отпустите, пожалуйста, больно мне…

— Значит, так, — сказал Краб, отпуская его шею, — тут все приберете, поставите на место и молчок, как будто ничего не случилось. Это и тебя касается, — добавил он для Хомяка, который малость пришел в себя и теперь испуганно выглядывал из-под прилавка, — не дай бог проколетесь, мне придется вас опять бить, а я этого не хочу. Я мирный человек. В армии-то хоть служили?

Продавцы, который уже выглядели далеко не юношами призывного возраста и брились, судя по всему, уже лет восемь, оба отрицательно покачали головами. В армии они не служили. В том кругу, в котором они вращались, не принято было в армии служить, да и зачем терять два года, если можно отмазаться от этой «почетной обязанности» за пару тысяч «зеленых»? Для Москвы это не особо большие деньги, и простой арифметический расчет показывал, что за два года можно десять раз восполнить утрату тех самых двух тысяч долларов, которые придется дать кому следует в виде взятки. Все это в доходчивой форме пояснил Крабу продавец с челкой, и Краб про себя отметил, что и правда в их батальоне очень мало москвичей. А которые есть — все с окраины из рабочих семей.

— Ладно, — сказал Краб, — воспитывать в вас любовь к Родине уже поздно, поэтому давайте-ка с вами присядем на минуточку и вы опишете мне, как выглядит хозяин вашего ларька.

Оба продавца после проведенного Крабом урока уважения к старшим стали очень разговорчивыми и с показным удовольствием рассказали ему о владельце «точки» Яше Лепкине, который должен был появиться здесь через несколько часов с новым товаром на своем автомобиле «Ауди-100». Сдав с легкой душой своего хозяина, продавцы дождались наконец ухода Краба. У самого порога киоска гость громким шепотом сказал им, что он из той самой «конторы», не уточнив, правда, из какой, чтобы им было еще страшней от неизвестности, а поскольку он из «конторы», то им лучше держать язык за зубами, чтобы эти самые зубы сохранить до незаслуженной пенсии.

— Молчание сбережет ваши зубы лучше «Блендамеда», — выдал Краб напоследок фразу, услышанную от одного из своих матросов-новобранцев, и погрозил пальцем.

Продавцы молча кивнули. Им было все ясно.

Через пару часов владелец нескольких десятков торговых точек аудиовидеопродукции, а также программного обеспечения Яша Лепкин вылез из своей машины «Ауди-100», заглянул в багажник, вытащил оттуда коробку с дисками и с ней пошел в свой киоск. Пробыл он там недолго — забрал выручку и пообещал вычесть из зарплаты продавцов за сломанные диски и стеллажи, которые сломались якобы, когда продавцы выставляли товар. Потом он купил шаурму из свинины у знакомых азербайджанцев, которые ему лично всегда подогревали до горячего состояния лаваш и клали в него больше мяса, чем капусты, и пошел между киосками к своей машине. Но когда он стал садиться за руль, то неожиданно получил удар по шее, уронил на асфальт едва надкушенную шаурму, оказался заброшен на пассажирское сиденье и потерял сознание. И хотя на улице было множество прохожих и людей, ждущих автобус на Королев, но никто даже не повернулся на это стремительно произошедшее событие. Всем было все равно.

Когда Яша очнулся, то почувствовал, что руки его связаны сзади, а машиной управляет какой-то незнакомый ему мужик. Яша с дьявольской болью повернул шею, выглянул в окно своей машины и увидел, что едут они по проспекту Мира, в районе метро «Сухаревская», и, значит, он где-то десять минут находился в отключке. Яша был никому не должен, бандитам и ментам «отстегивал» регулярно, оттого никак не мог понять — за что же его скрутили и безжалостно надавали по шее? Чтобы машину угнать? Но тогда он сам на какой хрен в этой машине нужен?

Обычно в случае бандитского налета с целью завладеть транспортным средством хозяина машины выбрасывают и уезжают. Но этот мужик его связал и куда-то везет. Наличных у Яши тоже было немного — всего около штуки баксов, много он с собой не возил. Да и в случае, если это ограбление и мужик уже забрал его деньги, — зачем его таскать с собой? А вдруг это похищение? Его увезут в Чечню, посадят в вонючий зиндан и будут вымогать миллион баксов у его родителей, поочередно отрубая у него палец за пальцем.

— Не надо, пожалуйста, не надо, — заныл Яша, — мой папа — профессор консерватории по классу балалайки. У него очень маленькая зарплата, на которую и мышь не прокормишь. И взяток он не может брать, потому что на балалайке мало кто хочет учиться играть. Это неперспективно-о-о…

Яша хотел говорить и дальше, что его папе не собрать миллиона, но горло его перехватило и он не мог произнести ни слова. А ведь он даже хотел предложить другую, более выгодную кандидатуру для похищения — своего одноклассника и соседа по лестничной клетке, у которого папа трудился в нефтепромышленном комплексе и был богат. Этого своего одноклассника Яше было не жалко, он даже желал ему отомстить — тот зазнался и даже не здоровался, обходил Яшу стороной и не дал ему месяц назад взаймы три штуки баксов, когда дела у Лепкина отчего-то пошли наперекосяк.

— При чем тут твой папа со своей мышиной зарплатой и его балалайкой? — удивился его похититель. — Дело в тебе, а не в папе.

И Яше стало еще страшнее от неизвестности. Оказывается, дело-то в нем самом, а не в его папе с балалайкой. И что тогда? А вдруг это конкуренты его «заказали» и теперь вместе с автомобилем сбросят в Москву-реку?

— А тогда… а куда ты… вы… меня везете? — с дрожью в голосе спросил Яша.

Мужчина ничего не ответил на этот вопрос, только поиграл желваками и недобро глянул на растерянного коммерсанта. Он резко свернул с проспекта Мира в какой-то темный закоулок, и Яше стало очень плохо. Он молился только об одном — чтобы его машину задержали для проверки гаишники, освободили бы его, а этого мужика посадили бы в тюрьму. Но гаишников не было в закоулке. Вот так всегда — стоит выпить за рулем, и они тут как тут, а сейчас чем они заняты, когда Яше грозит смерть? «Ауди» резко затормозила, и Яша лбом протаранил лобовое стекло, свалился под сиденье и застрял там. В это время мужик повернулся к нему, нагнулся и спросил:

— У кого ты получаешь контрафактные диски?

— Что? — не сразу понял вопрос Яша.

В его мозгу не сразу сработала клемма — какая может быть связь между тем, что его везут убивать, и контрафактными дисками? Кто вообще такой этот мужик, который взял его в заложники? Но два вопроса, молнией пронесшиеся в его голове, он благоразумно не стал задавать, а поторопился на них ответить. И рассказал, что контрафактные диски получает на складе какого-то режимного завода-банкрота в Подмосковье, который находится по такому-то адресу. Мужчина вытащил из кармана немодного пиджака маленький блокнот, записал информацию, сунул блокнотик обратно и улыбнулся.

— Ну, что сидишь под сиденьем? — доброжелательно спросил он. — Вылезай.

— Вы не будете меня убивать? — осторожно поинтересовался Лепкин.

— Да вроде незачем, — еще раз улыбнувшись, ответил ему похититель и сразу показался Яше приятным и отзывчивым мужчиной, совсем не бандитом.

— А вы вообще-то кто? — осторожно поинтересовался Яша.

— Я Майкл Джексон, — ответил тот.

— Нет, я Майкла Джексона видел, вы на него не похожи, — ляпнул Яша невпопад, и тут до него дошло, что на этот вопрос похититель отвечать не намерен.

— Я ищу людей, которые управляют производством и продажей «пиратских» дисков, — продолжил разговор с Яшей похититель, — а ты мне в этом поможешь.

— Но почему именно я? — воспротивился Яша. — Что, других чуваков, которые дисками торгуют, вокруг мало? Почему я?

У него сразу же появилась кандидатура человека, которому не мешало бы, если бы его ударили по шее, затащили в машину, заставили натерпеться страху до одурения, а потом пытали бы. Это был хозяин ближайшего к Яше киоска на ВДНХ. Этот негодяй постоянно мешал ему торговать. Только Яша возьмет со склада свой товар, привезет, а у его ближайшего конкурента этот товар уже продается, и по более низкой цене. Не мешало бы наказать этого подонка, и именно его кандидатуру хотел предложить похитителю Яша.

— Нет, помогать мне будешь именно ты, — ответил ему мужчина, — считай, что тебе просто повезло, ты выиграл эту возможность в лотерею.

Но Яша откровенно не был рад этому «выигрышу» и своей «счастливой» возможности помочь неизвестно кому разобраться с теми «пиратами», которые артистов, программистов, режиссеров и продюсеров нагло обворовывают. Напротив, он испугался еще больше и сказал Крабу, что «пираты» прикрыты со всех сторон — и власть имущими, и бандитами, и милицией, все эти «крыши» и «стены» имеют свою долю с доходов «пиратов», поэтому «пираты» так безнаказанно и нагло действуют на территории Москвы и всей России.

— Так вы не из органов, что ли? — поинтересовался Лепкин. — Или из органов?

— Считай, что это мое личное дело — со всей этой швалью разобраться, — ответил Краб.

— Ну, тогда у вас воооще никаких шансов нет до верхушки добраться, — эмоционально продолжил свою речь Яша, — вы же не Рембо. Да и Рембо бывает только в кино, а в жизни все по-другому! Все «пиратские» поставки завязаны в одну большую мафиозную сеть, и руководит ею какой-то влиятельный человек по кличке Магнит. Он чуть ли не вор в законе, у него депутаты на коротком поводке. Но его никто никогда не видел, он фантом. Ну, сами понимаете, какие в этом бизнесе «бабки» крутятся, почти как в наркоторговле. А если показывают по телевизору, что бульдозеры диски давят, так это какие-нибудь «левые» торгаши, которые захотели без ведома Магнита на рынок выйти, вот он на них УБОП и натравил! В это дело я не полезу, я жить хочу.

— Мафия, говоришь, — задумчиво покачал головой Краб, развязывая Яше руки, — сильнее кошки зверя нет, что ли?

— Выходит, что нет… — ответил Яша. — Против Магнита не попрешь. И даже соваться вам на склад контрафактных дисков я не советую. Там охрана и все «псы» натасканные — все прошли десантуру. От вас и мокрого места не останется, если вздумаете туда забраться. И помогать я вам не буду, хоть режьте меня, хоть душите. Если узнают, что я вам склад сдал, — все, конец моему бизнесу, да и мне самому. А я еще жить хочу и работать спокойно. Я ведь и сам далеко не Рембо…

Краб дернул ручку дверцы машины, открыл ее, вылез из салона, потом наклонился к Яше, который замер, и сказал ему:

— А я все-таки попробую съездить на склад на экскурсию. Только ты не говори никому о нашей встрече, ладно? А то ведь твоему папе с мышиной зарплатой в балалайке тебя придется похоронить. А там очень тесно тебе будет.

Яша отчаянно замотал головой, показывая, что он будет нем, как электрический чайник, не включенный в сеть. Краб хлопнул дверцей «Ауди», перепрыгнул через маленький заборчик детской площадки и пошел между домами в надежде выйти на оживленную улицу, а там спросить, как ему добраться до станции метро. Все же Москву он знал плохо.

Яша Лепкин посидел в машине еще какое-то время, потом быстро перелез на сиденье водителя, завел мотор и со скоростью ракеты помчался в сторону дома, где решил закрыться на все замки и не вылезать из комнаты дней пять.

 

Глава 2

Краб, получив информацию о складе контрафакта, и сам не собирался играть в Рембо, десантироваться с забора на головы охранников склада и вязать их морским узлом. У него были другие планы. С полученной информацией он прямиком отправился в УБОП, где его сразу же перенаправили к капитану Загорскому, который как раз этим вопросом «пиратства» и занимался. Крабу пришлось долго ждать, пока капитан освободится, и вот наконец он пригласил его в кабинет.

Загорский оказался молодым еще мужичком лет тридцати, небоевого телосложения, но с проницательным, холодным взглядом южноамериканского питона. Он внимательно выслушал Краба, поинтересовался, каким боком ему мешает контрафактная продукция, а узнав, что он капитан третьего ранга отдельной Киркенесской бригады морской пехоты, а к тому же еще и отец известной певицы Татьяны, оживился, заинтересовался и понимающе кивал, записывая информацию, полученную Крабом, в свой рабочий блокнот. Правда «сдавать» источник своей информации Краб не стал — он не желал лишних неприятностей и без того напуганному им торговцу контрафактом Лепкину. Яша был всего лишь шерстинкой на лапке паука «пиратства», который раскинул сети по всей России. Рубить надо было этому пауку голову, а не отрезать ноги. Загорский, закончив записывать, пообещал по мере выполнения плановой работы заняться и этим складом. Работы, как оказалось, у Загорского запланировано было очень много — на полгода вперед.

— Да дело-то не в складе, — попытался объяснить Краб, — дело в этом Магните, который всем руководит. На него нужно выйти и предъявить обвинение. Ну, один склад вы ликвидируете, второй, а он откроет еще четыре в другом месте.

Загорский смотрел на Краба с легкой усмешкой. Вот ведь как получается — приехал какой-то провинциал-штурмовик и учит его, прожженного опера, как надо работать. Именно эти мысли и прочитал в его глазах Краб, но ничего не сказал в ответ, а Загорский тем временем добавил:

— Вашу информацию относительно этого склада я принял к сведению. Мы ее проверим и вам сообщим результаты. А насчет Магнита, этого якобы короля подпольного бизнеса, я не раз уже слышал. Только уверяю вас, ничего общего с правдой эта легенда не имеет. Наоборот, если бы «пиратская» сеть была так хорошо организована, то бороться с ними было бы намного легче — накрыл главарей, и все дела. Но на самом деле «пираты» разрознены, диски печатаются стихийно, оттого и существует сложность в их полной ликвидации. Ладно еще аудиоальбом вашей дочери Татьяны. Нам тут иски приходят изо всяких контор типа Голливуда. У них только с монтажного столика фильм сошел, а у нас в Москве его вовсю уже продают. И затраты там несоизмеримые с альбомами наших «звезд», сотни миллионов долларов вложены в производство. Вот такие дела. Но ладно, склад мы проверим, спасибо за информацию.

— А когда вы его проверите? — поинтересовался Краб.

— Через пару месяцев, не раньше, — ответил Загорский, — и то в порядке исключения. У нас плановых мероприятий полно, а людей на оперативную работу не хватает. И потом, надо мной тоже начальство имеется, полковник Бугров, который меня направляет и говорит, что в данный момент делать, а что погодить пока. У нас в милиции, господин капитан третьего ранга, тоже самодеятельность особо не жалуют. Вы как человек военный должны это понимать. А склад никуда не денется, успеем. Таких складов по Москве — легион.

Краб ушел из кабинета Загорского раздосадованный. По его мнению, капитан должен был бы взять своих бойцов и сразу же поехать на склад — опечатать продукцию, а тех, кто там работает, арестовать и уже потом идти на доклад к своему начальнику полковнику Бугрову. Но, с другой стороны, сам Краб, как и сказал Загорский, был человеком военным и понимал, что такие вопросы с кондачка не решаются. Загорскому, само собой, нужно еще доложить «наверх», испросить санкцию прокурора на проведение обыска на складе и арест его работников. А вот при докладе «наверх» как раз и была возможна утечка информации. Поэтому, когда УБОП через пару месяцев со всеми нужными документами прибудет на склад, там будет только легальная продукция.

Поставив себя на место капитана Загорского, Краб понял, что иначе работник УБОПа среагировать на его визит и не мог. Правда ведь, если рассудить разумно — пришел какой-то человек со стороны, влез в их дела со своими советами, говорил о каком-то Магните, который, как паук, управляет сетью продажи «пиратских» дисков и кассет, выдал информацию о складе, а откуда взялась эта информация, говорить отказался. И откуда тот же Загорский может знать, что Краб не «засланный казачок», который просто хочет сдать своих конкурентов? Нет, нужно было действовать совсем не так, как он решил действовать поначалу, когда пошел в УБОП. Нужно было самому поехать на этот склад, сделать предварительную разведку, увидеть своими глазами эти контрафактные диски, а уж потом соваться к Загорскому вместе с Татьяной и Бальганом. Ведь он-то сам к новому альбому своей дочери отношение имеет весьма посредственное — в записи он не участвовал, альбом не продюсировал, приехал только разобраться.

Краб, недолго думая, решил отправиться в Подмосковье сам и посмотреть, что это за склад и как он охраняется. Садясь в электричку, он подумал, что все-таки придется поиграть немного в Рембо, хоть и не хотелось ему этого делать. Но поиграть всего чуток, самую малость.

Началась его акция с того, что Краб, выйдя из электрички и отправившись в разведанном им направлении, заблудился в незнакомом районе Подмосковья. Названий улиц на домах не было и в помине, а где они и были, то стерлись от старости. Прохожие пугались его вопроса о том, как пройти к Старо-Заводской улице, адрес которой ему назвал Яша Лепкин, и отвечали, что никакой такой улицы не знают. Краб уже было подумал, что торговец контрафактом обманул его, но к наступлению сумерек он все-таки добрался то нужной ему улицы по совету одного подвыпившего местного жителя. А добравшись, с разочарованием заметил, что отправили его не на Старо-Заводскую улицу, а на Ново-Заводскую.

За высокими заборами в темнеющее на глазах небо тянулись неработающие трубы, да и шума станков тоже не было слышно. Жилых домов на этом острове мертвой промышленности тоже не было, и спросить, как выбраться обратно к станции, Крабу оказалось не у кого. Он попытался через ворота в заборе окликнуть охрану и спросить дорогу, но ему сначала долго не отвечали, а потом пригрозили выйти и надавать дубинкой по горбу.

Краб отошел в сторону, присел на поваленный столб, чтобы подумать над создавшимся положением. Вот, блин, герой-штурмовик, офицер морской пехоты — заблудился в Подмосковье! В лесу не плутал никогда, в Чечне среди гор не плутал, а тут в поисках Старо-Заводской улицы потерялся. Он посидел еще немного и решил выходить к станции так же, как пришел, — благо дорогу, по которой он шел сюда, запомнил. На улице совсем стемнело, фонарей никаких не было, приходилось шлепать по грязи на ощупь.

Пройдя по Ново-Заводской улице и уже намереваясь свернуть в проулок, ведущий к поселку, а там и добраться до станции, он вдруг заметил кривой и ржавый указатель, а подойдя к нему, увидел, что показывает тот на узкую улочку — «Старо-Заводская улица». Естественно, Краб полчаса назад прошел мимо нее, потому что видел только тыловую часть этого указателя, который на указатель и не похож. Краб решил, что завтра прямо с утра, когда будет уже светло, он сюда вернется, а пока минут десять еще потеряет — просто заглянет, что это за улица такая и где находится склад, который ему нужен. Краб прошел по улице метров десять в полной темноте, но в конце этого отрезка поскользнулся и едва не свалился в глубокую неогороженную канаву. Если бы не тренированные мускулы и наученное падать тело, наверное, он бы, рухнув на дно, все кости себе переломал. А так упал только в грязную лужу.

— Что за запустение? — пробормотал он, вставая из лужи. — Это же Подмосковье, а не заброшенная деревня в глубинке! Яму оградить не могут.

Он был мокрый и грязный. В таком виде, да еще без временной регистрации в паспорте, он дальше вокзала не уйдет — быстренько менты загребут. Хотя бы обсохнуть где да грязь стряхнуть. Впереди неподалеку он увидел пламя костра. «Наверняка бомжи греются, сжигая старые ящики», — подумал Краб и шагнул в направлении костра. Поскольку бомжи в большинстве своем люди не агрессивные, Краб решил дойти до них, обсохнуть и погреться возле пламени. Ему нужно было уже возвращаться домой, ведь Татьяна-то наверняка волнуется, куда он подевался. И ведь давала ему дочь мобильный телефон, а он не взял, мол, зачем мне — потеряю еще. А теперь понял — в Москве без «мобилы» никак. Вот сейчас бы позвонил дочери, сказал, что скоро будет, а так — когда он еще домой доберется?

Краб подошел к костру, и на него с опаской покосились три пары глаз. Обладатели этих красных, как у кроликов, глаз имели вид неопрятный, но и Краб сейчас не сильно отличался от них — с его нового костюма стекала грязная вода, а ботинки были покрыты толстым слоем глины.

— Можно у костра погреться? — спросил Краб, подойдя совсем близко, чтобы горячее пламя костра своим дыханием чуток согрело.

— Грейся, жалко, что ли? — кивнул один из бомжей, по виду самый старший. — Сам-то кто будешь? Из наших, что ли?

— Не совсем, — присаживаясь на ящик, ответил Краб, — просто забрел сюда, споткнулся и в лужу свалился. Не ехать же в таком виде домой.

Старший бомж согласился, что выглядит прохожий не очень хорошо, и осторожно спросил — нету ли у него рублей двадцать «пацанам» на хлебушек. Краб, который вроде бы в гости к людям пришел и у их костра грелся, жадничать не стал, достал из кармана полтинник и протянул старшому. Тот радостно улыбнулся беззубым ртом и одобрительно кивнул. Тут деньги у Краба из руки выхватил шустрый, маленького роста мужчина, похожий на карлика, сразу же сорвался с места и побежал куда-то в темноту. Минут через десять он вернулся с «хлебушком» — двумя пол-литровыми бутылками водки без акцизной марки. За время его отсутствия Крабу удалось поговорить с бомжами и узнать у них важные сведения — оказывается, трое бомжей работали на том самом складе, который он безуспешно искал, в качестве грузчиков и почти задаром — за кормежку и пойло.

Еще оказалось, что сидят они как раз у края забора того самого склада по Старо-Заводской улице, который он пытался сегодня найти. В отблесках костра Краб увидел протянутую по верху высокой каменной стены в несколько рядов колючую проволоку. Оживление, которое вызвал карлик своим появлением с поллитрой, оторвало Краба от созерцания укреплений склада, но когда старшой ткнул ему в руку грязный пластмассовый стаканчик с плещущейся там жидкостью с резким запахом денатурата, Краб вежливо отказался, сославшись на состояние здоровья, мол, язва у меня — не пью. Иного выхода не было, как сослаться на болезнь, — иначе не отстанут ведь со своей выпивкой, а пить то, что поглощали они, действительно было опасно.

Бомжи раздосадованно покачали головами, но приставать с уговорами не стали, самим больше достанется. Выпили и стали закусывать батоном, хватая его друг у друга грязными руками. Одежда Краба к тому времени практически подсохла на костре — уже возможно было стряхнуть грязь руками, но Краб не торопился уйти — он ждал, пока мужики захмелеют, чтобы еще порасспрашивать их подробнее об охране склада. Но старший бомж опередил его расспросы и сам поинтересовался — он, мол, случайно не из милиции или УБОПа, может, подсел к ним, чтобы что-то выяснить? Краб рассмеялся и ответил — мол, у вас можно выяснить разве только где вы этот денатурат покупаете по двадцать пять рублей за бутылку.

— Так, — сказал он, — паленая водка меня не интересует.

Старший бомж надулся, обиделся, даже пластмассовый стаканчик отставил в сторону и сказал:

— Зря ты так! Тут за забором у нас такой склад! На нем всякие фильмы и диски. В Америке еще этот фильм только снимают, а у нас уже продают.

— Да подумаешь, — отмахнулся Краб, — диски какие-то с кассетами, кому это интересно?

Но бомжи дружно и громко стали галдеть, что тут, мол, «такие „бабки“ крутятся», такие чуваки серьезные на «тачках» за миллион баксов приезжают и что для них, бродяг, большая честь, что им разрешают коробки таскать. Краб, видя, что назревает конфликтная ситуация, поспешил согласиться в значимости склада и хотел уже как бы невзначай продолжить расспросы, но тут из темноты раздался грубый голос:

— Вы, засранцы, опять здесь сидите? Я же говорил вам, чтобы у забора никаких костров, никаких тусовок! Ваше место под мостом!

Бомжи дружно втянули головы в плечи, разом замолчали и согнулись в спине. Из темноты появился поигрывающий дубинкой детина в черной форме охранника, с кобурой на боку, а с ним еще двое таких же, вооруженных дубинами, но без огнестрельного оружия.

— Из-под моста нас местная милиция гоняет, — жалобно произнес старший из бомжей, — а здесь мы же никому не мешаем, сидим тихо…

Но детина-охранник, видимо, слегка подогретый хмельком, явно нацелился на развлечение — ему кого-то хотелось огреть дубиной или, в крайнем случае, просто унизить. Он подошел к горящему костру и ударом сапога раскидал тлеющие поленья в разные стороны. Бомжи бросились врассыпную. Один Краб остался сидеть на месте, хотя горящая палка едва не попала ему на ботинок. Он отпихнул от себя головешку и продолжал сидеть на месте.

— А тебе, недоношенный, чего, особое приглашение нужно? — амбал шагнул к Крабу и замахнулся дубиной. — Или врезать по твоей тупой башке?

Наверное, охраннику достаточно было бы, чтобы Краб униженно втянул голову в плечи, упал на четвереньки и пополз — тогда бы он бить его не стал. Но Краб поднял голову и спокойно посмотрел в глаза детине с дубиной, а с места не сдвинулся. Этого охранник, который жаждал развлечений, уже не стерпел, размахнулся еще больше и с размаху врезал прямо по этим насмешливым глазам «бомжа».

Но дальше он сам не понял, что произошло. Дубина рассекла воздух, а его отчего-то подкинуло вверх, и он врезался лицом в грязную и мокрую землю, как пикирующий подбитый самолет. Удар ботинка по корпусу откинул его в канаву, куда он скатился и плюхнулся в лужу.

Тут же остальные двое охранников с дубинами, вознесенными как сабли, кинулись на Краба. Первый перелетел через него, а дубина странным образом оказалась у Краба в руках, и он с размаху врезал ею прямо в лоб второму нападавшему, которого от удара развернуло на сто восемьдесят градусов, и он свалился на землю как подкошенный.

Краб тем временем схватил за шиворот того, что перелетел через него, — охранник поднялся и попытался боксировать, но Краб резко отбил его руки вверх и боднул боксера головой в нос, а затем несколько раз ударил кулаком под дых. Тот боксировать перестал, руки его повисли как плети, и он сам повис на руке Краба, который продолжал его держать за шиворот. А когда отпустил, то охранник рухнул вниз как подкошенный.

Тем временем из канавы, обтекая грязью, вылез тот самый главный в этой компании детина-охранник, на ходу расстегивая кобуру. Он выхватил пистолет, но Краб шагнул к нему, сделал пасс руками, словно фокусник-иллюзионист, и пистолет немыслимым образом оказался у него в руке. Детина, еще не соображая, что оружия у него в руках уже нет, попытался сжать рукоять пистолета, но из руки его сложилась только кривая фига, которую он и выставил вперед, пытаясь напугать Краба.

— Ты этим хочешь меня напугать? — спросил Краб, кивнув на фигу.

Охранник, который наконец сообразил, что выставил вперед не пистолет, а фигу и что в живот ему смотрел ствол его собственного пистолета, испуганно попятился назад, споткнулся и сел на задницу. Он думал, что его сейчас застрелят, и очень испугался.

— Не надо, не стреляй, — попросил он, — у меня семья, дети…

— Я и не собирался никого из вас трогать, — миролюбиво ответил Краб, — мы тут сидели, мирно говорили, а вы сами к нам прицепились.

— Ты кто такой вообще? — спросил охранник и, не дождавшись ответа, заныл: — Отдай мой пистолет, имущество казенное, не мое, меня накажут…

— Сложи костер, — приказал Краб, — сделай все, как было, а потом получишь пистолет назад.

Охранник, которому ничего не оставалось делать, как только подчиниться грубой силе, стал послушно собирать щепочки и раздувать пламя. Из темноты за происходящим наблюдали три пары красных глаз.

— Ну, все, — сказал амбал, закончив возиться с костром, — отдай оружие.

К тому времени очнулись и его бойцы. Но передвигаться они могли только вдоль стенки. Краб кинул амбалу пистолет. Тот схватил его на лету, сунул в карман и поспешил уйти вслед за своими товарищами, опираясь на стену. Краб повернулся, чтобы позвать бомжей обратно, и тут из темноты опять раздался громкий и довольный окрик.

— Эй ты, Рембо, я тебя на мушке держу!!! — это кричал побитый амбал. — Одно движение, стреляю без предупреждения! Я не шучу!

От этого окрика бомжи, уже робко подступающие к костру, сорвались с места и бросились наутек вдоль забора по направлению к Новозаводской улице. Очевидно, решили, что игры кончились, и не дай бог взбесившийся охранник случайно пристрелит кого-нибудь из них.

— А ты хитрец, — повернувшись в сторону, откуда прозвучал окрик, с иронией сказал Краб.

— Да, я хитрец, — довольный собой, согласился детина, — быстро руки за голову и иди сюда! Ко мне не приближайся и знай — одно резкое движение, и я стреляю на поражение!

Детина-охранник конвоировал Краба до самых ворот склада. Краб шел послушно, не пытаясь оказать сопротивления. Два охранника, которых Краб избил, жались к стенке и не рискнули приблизиться, только осыпали его угрозами, намекая, что, мол, сейчас приедут какие-то люди, которые из него отбивную сделают.

 

Глава 3

Но случилось все не так, как они предсказывали. У ворот конвоируемого и его избитых конвоиров встретил мужчина лет пятидесяти с лицом разгневанным и суровым, одетый в точно такую же форму, как и все охранники, но по его осанке и по горделивому лицу можно было без труда определить, что это их начальник. Детина-охранник сразу же стал докладывать начальству, что при выполнении задания по разгону бомжей этот — он кивнул на Краба — вмешался и избил их. И только силой оружия его удалось заставить угомониться и привести в расположение склада. О том, что Краб поначалу отобрал у него оружие, детина разумно умолчал.

— Если бы дернулся только, я бы его пристрелил, — закончил свой доклад довольный собой детина-охранник, не сводя с Краба ствола пистолета, — потому что он руками и ногами машет, как Брюс Ли. Без оружия с ним не совладать было, вот я его и конвоировал с пистолетом.

Начальник охраны внимательно и молча, держа на всякий случай руку на кобуре своего пистолета, разглядывал Краба, который стоял, подняв обе руки, сжатые в кулак, к затылку. После того, как охранник закончил свой рассказ, Краб улыбнулся и медленно переместил кисти своих рук вперед ко лбу и раскрыл кулаки, из которых с металлическим звоном посыпались на асфальт небольшие блестящие цилиндрики.

— Что это у него? — растерялся детина.

— Твои патроны, — первым понял начальник охраны, — проверь обойму, болван!!!

Детина вытащил обойму из своего пистолета и с удивлением младенца, обнаружившего, что в его горшок кто-то уже наложил, пробормотал:

— Как же так, обойма пустая! Когда он успел, я не знаю…

Начальник, который понял, что Краб, если бы захотел, мог бы сбежать еще тогда, когда его конвоировал этот остолоп с пустой обоймой, и что драться пленник больше не намерен, велел ему опустить руки и позвал Краба в свою комнатку, где предложил садиться за стол. Он внимательно осмотрел ничем не примечательного мужчину в грязном костюме. В расстегнутый ворот рубашки виднелась тельняшка морской пехоты.

— Кто ты такой? — спросил начальник. — Документы есть?

Краб еще не успел подумать над этим вопросом, но внезапно у него перед глазами встала картинка, как пухлощекий мичман хозчасти Петр Петрович Карабузов рассказывает ему о своем отпуске, который он намеревается провести на Вологодчине, и ответ на вопрос пришел сам собой:

— Я в отпуск ехал из Североморска в Вологду. Но на прямой поезд из Мурманска до Вологды билетов не было, пришлось ехать с пересадкой в Москве. Ну и, короче, так получилось, что ночью в поезде перебрал малость пива с водкой, у меня все деньги и документы попутчики вытащили. А куда мне без денег и документов, когда я в Москве никого не знаю? А тут где-то в Подмосковье у меня бывший мой сослуживец живет. Он сюда год назад переехал. Адрес его был у меня в бумажнике, который украли. Мне казалось, что я помнил адрес на память, но, видно, что-то напутал, бродил до темноты. А потом стал искать выход к вокзалу и заплутал. А что было дальше, ты знаешь.

Никаких документов при себе у Краба действительно не было. И хотя это было рискованно — ходить по Москве без документов, — в запарке он позабыл их дома. В Североморске с собой паспорт носить не надо — никто не остановит. А в форме у него всегда в кармане военный билет, но форма-то дома осталась, а военный билет в чемодане.

— Так что вот, начальник, без денег я, без документов, — грустно сказал Краб, — накрылся мой отпуск медным тазом.

— А кто деньги-то вытащил? — с хитрым прищуром поинтересовался начальник охраны.

— Студенты, наверное, — ответил Краб, — вместе со мной в купе ехали. Ребята такие на вид нормальные, грамотные, политически подкованные. Девчонка и парень, лет по двадцать обоим. Сдается мне, подсыпали они мне в пиво что-то. А когда я проснулся, их в купе уже не было, а карманы у меня пустые. Даже сумку мою с вещами взяли, не побрезговали.

— Служишь-то где? — спросил начальник.

— Морская пехота, — коротко, по-военному ответил Краб и спросил: — Слушай, а может, ты знаешь моего сослуживца? Ты же в этих краях обитаешь. Мичман Ковальчук? Маленький такой, лысый, глаза навыкате…

Начальник охраны поморщился, как от зубной боли — он не знал никакого Ковальчука, — во-первых, потому что был не местным, на работу ездил сюда из Москвы, а во-вторых, даже если бы он был местным, то не мог бы знать мичмана, образ которого Краб на ходу придумал.

— Не знаешь, вижу, — по кислой физиономии начальника догадался Краб, — вот, блин, попал я так попал — ни денег, ни документов, ни знакомых.

— А вот мы тебя сейчас в милицию сдадим, — усмехнулся начальник, — у тебя там быстро знакомства заведутся.

— Сдавай, мне все равно сейчас к ментам только и дорога, — безразлично ответил Краб и как бы в раздумье произнес: — А интересно, в военкомате местном мне деньги не ссудят? Мне бы только на билет обратно. Слушай, а ты не займешь?

Вот уж чего-чего, а милиции Краб не боялся. Конечно, поначалу могут надавать ему по горбу дубиной — а потом начнут выяснять личность, позвонят Татьяне, она за ним примчится, и его сразу же выпустят. А про военкомат заикнулся, чтобы сбить с толку начальника. Целью его было, чтобы этот седой, с цепким взглядом — явно бывший военный — начальник предложил ему работу. Поэтому он попросил у него денег взаймы.

— Я не контора взаимопомощи, чтобы деньги кому попало ссуживать, — ответил седой.

— А может, работа какая есть? — спросил Краб. — Ты ж видел, как я твоих людей уделал, сила есть, я готов поработать…

Седой начальник охраны внимательно посмотрел на Краба, покрутил карандаш в руках и сказал:

— Ладно, морпех, помогу я тебе, я ведь тоже служил родине пять лет в стройбате под Одинцово прапорщиком, так что мы почти однополчане. Короче, так — сейчас лето, у меня людей не хватает, приходится даже грузчиками бомжей брать. Работают сутки через трое, потом меняются. А ты будешь круглые сутки подряд сторожить склад и еще таскать коробки. Кормежку я тебе обеспечу, спать будешь мало, но к этому тебе, я думаю, не привыкать. Посторожишь территорию месяц, я тебе билет самолично куплю и отправлю на родину в Североморск. Но дело даже не в билете, без паспорта, который у тебя украли, тебя никто в поезд не посадит. А у меня связи есть, решим этот вопрос. И помни, что я иду тебе навстречу, потому что я знать не знаю, кто ты есть, а вот рискую, чтобы вояке российскому помочь, который попал в трудную ситуацию.

Краб почесал голову и спросил:

— А что, выходит, я за месяц только на билет обратно и наработаю?

— А как будто у тебя выбор есть, — усмехнулся бывший прапорщик, — кто тебе больше даст? У тебя не только прописки нет, но и паспорта. Ладно, не хочешь, не надо. Мое дело предложить. А твое отказаться. Не хочешь, тогда жди ментовку, пусть они с тобой разбираются. А я пока ребятам скажу, чтобы заяву писали, что ты на них напал и избил их. Вывел мне смену из строя на сутки…

— Ладно, согласен я, — кивнул Краб, — обойдемся без милиции.

Оказалось, что неспроста начальник охраны нанял Краба на службу на эту пару недель. Во-первых, он имел возможность, получив такую дармовую рабсилу, положить себе в карман его зарплату охранника, а во-вторых, как сказал Крабу тот детина с пистолетом, у которого Краб вытащил патроны из обоймы и с которым, согласившись работать на складе, быстро подружился, на их фирму часто «наезжают левые конторы».

— Ты не думай, у нас «крыша» дай бог, — говорил Крабу детина, которого, как оказалось, звали Слава, за чашкой крепкого чая, — если что случится, и менты подтягиваются, и бандиты. Но дело в том, что «залетных» всяких фраеров в Москве знаешь сколько? Немерено! Насмотрятся эти идиоты провинциальные фильмов идиотских про гангстеров и про красивую жизнь в столице, купят в Туле на толкучке «стволы» и едут Москву «покорять». Прямо внаглую приходят в офис и заявляют, типа, мы теперь тут будем «крыша». Настроены, короче, решительно. И все как на подбор отморозки — или в армии мозги отшиблены, или в зоне. Им говоришь, мол, ребята, мы уже платим кому надо, а они сразу понты дешевые включают — типа, нам плевать на тех, кому вы платите, счас всех положим рядком, утопим в крови. Я, конечно, в эти разборки стопроцентно не полезу, сразу скажу, если что — мое дело маленькое, я только сторож. Знаю я этих отморозков залетных — у них в голове пусто. У меня друг служил начальником охраны офиса тут недалеко. Пришли какие-то бандиты во главе с каким-то Жорой Костромским, предъявили: мол, бабло из кассы забираем. Мой друг пытался их задержать, так они стали сразу палить из пистолетов. Убили моего друга, а у него жена и ребенок остались. Этого Жору до сих пор найти не могут. Жора сейчас на всех страх наводит, мочит без разбору. Мне это надо?

Краб согласился, что этого Славе, само собой, не надо, и спросил, кому склад принадлежит. Слава сразу нахмурился и ответил, мол, меньше знаешь — лучше спишь, наше, мол, дело склад охранять и в дела эти не соваться. Краб и тут с ним согласился. А когда Слава вышел в туалет, он успел позвонить с местного телефона Татьяне на мобильный — слава богу, у нее на трубке был прямой московский номер — и сказать ей, чтобы его не искала пока. Конечно, был риск, что телефон был запараллелен и его разговор мог подслушать начальник охраны склада. Но и заставлять волноваться дочь он тоже не мог. Но, кажись, не до того было начальнику — из комнаты отдыха доносился раскатистый храп.

Слава как в воду глядел, когда говорил про отморозков, наезжающих на стоящие особняком фирмы. Особенно такие, как их склад, который расположен в отдалении от дорог и прямо-таки манит к себе любителей легкой наживы. Или же Слава своими разговорами притянул эту ситуацию. Такое часто бывает — чего боишься, то и случается.

Назавтра ближе к вечеру экспедиторские машины забрали свои партии груза, ворота уже закрывались, выпуская с территории склада последнюю машину. Охрана склада во главе со Славой предвкушала скорую смену, собираясь домой. И как раз в этот момент в полузакрытые ворота, со скрежетом задев их своим боком, неожиданно влетела бежевая «Волга» и резко притормозила возле проходной.

Из машины быстро вылезли четыре худощавых, но жилистых мужика в почти одинаковых спортивных костюмах. Они были вооружены двумя обрезами и двумя пистолетами «ТТ». Как назло, начальник охраны поехал по делам с последней экспедиторской машиной, оставив Славу за главного, а Слава сразу же растерялся, увидев вооруженных налетчиков, просто стоял возле ворот и хлопал глазами, даже не пытаясь вытащить свой пистолет.

— Эй, носорог, — крикнул ему один из бандитов, с лицом, явно обожженным ветром северной зоны, — давайте мне того, кто у вас тут, типа, за старшого. Базар есть!

При этом татуированной перстнями рукой он продемонстрировал свои намерения, передернув затворную раму у пистолета. Остальные бандиты направили стволы оружия на Славу, и ему стало не по себе.

— Старшего нет, он уехал, — дрожащим голосом ответил Слава, не решаясь даже не то чтобы расстегнуть свою кобуру и выхватить пистолет, а даже прикоснуться к ней.

Ведь начнут палить налетчики — от него мокрое место останется, а оружие только у него одного, остальные двое охранников вооружены дубинами, а Краб, который пошел подремать в сторожку, — тот вообще безоружен.

— А ты тогда кто есть, амбал? — с насмешкой посмотрел на Славу татуированный. — Парашник местный, горшки языком чистишь?

Бандиты дружно заржали, а оскорбленный Слава сжал кулаки и поник головой. Но все-таки не решился ничего им ответить. Одно дело — бомжей гонять дубиной за забором, а другое — противостоять вооруженным бандитам.

Татуированный налетчик приказал Славе сдать оружие, а самому лечь мордой вниз на землю. Слава подчинился — жизнь дороже, чем все богатства мира, тем более что ничего на складе ему не принадлежало. Умирать ни за что ни про что он не хотел. Татуированный передал Славин пистолет своему напарнику, стоящему позади с обрезом в руках, потом с разбегу врезал несколько раз Славе по ребрам так, что того скрючило, и усмехнулся — что это, мол, начальство на вашем оружии экономит — всего одним пистолетом вооружило? А потом поинтересовался — где еще двое охранников?

А те в это время, как назло, вышли из-за угла склада, где патрулировали раз в полчаса тыловую часть территории. Увидев незнакомую машину и вооруженных людей возле нее, а также и Славу, лежащего ничком, они даже без команды рухнули на землю лицом вниз, а руки закинули на затылок. У всех были семьи, матери, отцы и тещи — зачем рисковать головой за чужое добро? Бандитам победа далась слишком легко, но они понимали, готовясь к нападению, что из этих охранников сторожа — как из взвода ГАИ кордебалет. Два бандита с обрезами подскочили к уткнувшимся носами в землю охранникам и стали избивать их ногами и прикладами, пока те не перестали шевелиться. А потом обыскали и бросили лежать в грязи, вернувшись к своей машине.

— Короче, парашник, — нараспев обратился к Славе татуированный, — ты видишь, мы шутить не любим. Поэтому ты, урод, сейчас встанешь и позвонишь с моей мобилы своему начальству, я с ним буду бакланить относительно «крыши» над вами. С этого момента мы будем вас «доить» и вы будете нам платить.

— Давай без распальцовки, ладно? — вышел на крыльцо пропускного пункта со стаканом крепкого чая Краб, продолжая помешивать ложечкой сахар. — Ты же старшого спрашивал, вот он я!

Бандит повернулся к нему, нервно ткнул в его сторону дулом пистолета и приказал:

— На пол, сука, иначе пристрелю падлу!!!

Краб даже не пошевелился.

* * *

После звонка от отца Татьяне на душе стало спокойнее, а то ведь пропал в Москве — ни слуху ни духу. Она в этот момент сидела в студии звукозаписи, принадлежащей Бальгану, где и записывала свой последний, украденный у нее «пиратами», альбом. В данный момент в тон-ателье записывался симпатяга-певец Алмаз, который выдавал себя за грека по происхождению и даже говорил и пел с акцентом, но на самом деле родился в Москве в обычной еврейской семье.

Татьяна каждый день, когда у нее не было гастролей и концертов, приходила в эту студию просто по привычке — много месяцев подряд она ходила сюда на работу, записывала вокальные треки, слушала сведение, спорила с аранжировщиками относительно звучания инструментов и мелодики самих аранжировок. А вот теперь, когда все закончилось и делать в студии стало нечего, Татьяна поняла, что ее сюда тянет по привычке. Дома в четырех стенах одной ей сидеть было тошно, а развлекаться не хотелось — она после записи альбома была выжата как лимон. Сначала, сразу после завершения сведения альбома, Татьяна хотела поехать на Кипр или в Испанию отдохнуть, уже и билеты почти взяла, но ситуация с «пиратами» и похищением альбома выбила ее из колеи, и она от поездки отказалась.

Продюсер Бальган заботливо советовал ей забыться и поехать все-таки за границу на отдых, говорил, что сам разберется с этой нехорошей ситуацией, но Татьяна была непреклонна — отдыхать у теплого моря ей теперь не хотелось. Вот и сейчас Бальган из своей комнатки услышал, что Татьяна поговорила с отцом по телефону, вышел с чашкой кофе в руках и спросил:

— Ну что, где твой отец на этот раз застрял?

— Он не сказал мне, — ответила Татьяна, — просто попросил не беспокоиться, сказал, что появится через пару дней.

— Опять в какую-нибудь авантюру впутается, — покачал головой Бальган, — а нам разгребай! Говорил же я тебе, что не надо его сюда звать, сами бы разобрались.

— Когда мне плохо, мне отец всегда помогает, — ответила Татьяна, — да и не помню я, чтобы мы его из неприятностей вытаскивали. Всегда он нас…

Кроме самой Татьяны, Алмаза и продюсера Бальгана, в помещении находился еще и звукооператор студии, человек без одного переднего зуба, похожий на старого коня с длинной гривой и с богатырским именем Святогор. Он недовольно повернул свой длинный нос в сторону беседующих Татьяны и Бальгана, показывая тем самым, что они ему мешают. Как раз во время их диалога Алмаз пытался воспроизвести греческий акцент в заковыристой фразе своего нового шлягера, а акцент получался каким-то уж больно воронежским. Это Алмаза злило, а звукооператор пытался прислушаться к фразе, чтобы потом нарезать ее кусками и склеить удачные места в одно целое, продюсер же и певица в это время трещали над ухом, мешая работать. Татьяна поняла недовольство звуковика и собралась было уйти в комнатку Бальгана при студии, которую он называл офисом, чтобы не мешать процессу записи.

Но Святогор остановил ее, сказав, что и им пора передохнуть — у него уши «замылились» и Алмаз уже сипит — нужно ему глотнуть рюмочку коньяку, так что, мол, можете разговаривать и дальше. Певец Алмаз, рассерженный на то, что фразу ему так и не удалось спеть, вышел из тон-ателье и присел на офисный стул на колесиках. Потом достал из своего портфеля початую бутылку коньяку и выпил в одиночку, никому не предложив. Но никто этому факту и не удивился — все уже привыкли к тому, что Алмаз единоличник. Рассерженно закусив коньяк долькой апельсина, Алмаз стал обвинять звукооператора:

— Это ты какой-то вялый сегодня! Ты вообще в своих мыслях витаешь, слушаешь, что я пою, вполуха! Подумаешь, от тебя невеста ушла, большое горе, тоже мне! Найдешь себе другую, хорошую. Как говорится — если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло!

— А от кого невеста ушла? — поинтересовался Бальган, погруженный в свои мысли и уловивший только последнюю фразу Алмаза.

— Да вот от этого чудика и ушла, — ответил Алмаз, ткнув в «конский» хвост звукооператора, стянутый черной резинкой на затылке.

— А-а, то-то я смотрю, фотография Анжелики с микшерного пульта исчезла, — понял Бальган, — значит, сбежала от тебя благоверная. Из квартиры хоть ничего не прихватила?

— Саша, не ерничай, мне и так очень хреново, — с горькой тоской произнес Святогор и отвернулся от всех.

Видно было, что человек очень страдает. Он и раньше-то был нелюдимым, а теперь и вовсе замкнулся в себе. Татьяна, которая пару часов сидела с ним сегодня почти рядом, чувствовала себя словно под огромной скалой, нависшей прямо над головой, — какие-то флюиды негатива наполнили студию. Она-то думала, что это ее собственные проблемы давят, а оказалось, что эта «туча грозовая» сконцентрирована отрицательными мыслями звукооператора. Татьяне и раньше казалось, что этот роман тридцативосьмилетнего звукооператора и молоденькой красавицы Анжелики обречен на провал. Дело тут было даже не в возрасте. И хотя Святогор свою красавицу от всех старательно прятал и никто, даже Бальган, не говоря уже о красавце Алмазе, не был с ней лично знаком, но все же с фото ее не расставался — оно всегда стояло на видном месте в студии.

Татьяне непонятно было, что могло привлечь эту девушку с внешними данными кинозвезды в некрасивом, весьма неопрятном, как все непризнанные гении, сутулом мужчине? Возможно, его столичная жилплощадь могла привлечь. Но, с другой стороны, жил Святогор в коммуналке, а такой девице, как Анжелика, ничего не стоило найти себе москвича с отдельной квартирой. А вдруг это любовь? Но еще раз покосившись на внешний вид Святогора, Татьяна не могла понять, как можно вообще его полюбить и за что.

Но даже думая таким вот образом, она всегда желала Святогору только добра. Возможно, женившись на Анжелике, он вставит себе зуб, станет нормально одеваться и перестанет ночевать прямо в студии на стуле, питаясь исключительно макаронами быстрого приготовления. Он и так уже почти перестал оставаться в студии по ночам, когда Анжелика у него появилась. А женские сердца — они же все разные. Одной кажется — урод, а другая смотрит — Аполлон Бельведерский.

Но вот так случилось, что все равно не сложилось у них ничего — Анжелика ушла, а Святогор теперь страдает и срывает рабочий процесс.

— Не мучайся ты так, — по-дружески положил руку на плечо звукооператора Бальган, — как говорится, клин клином вышибают. Давай я тебе денег дам без отдачи. Съезди на Тверскую, возьми себе хорошую проститутку…

— Не надо мне ничего, — промычал Святогор в ответ, — и давайте вообще закроем эту тему! Алмаз, иди в тон-студию, я готов писать.

Бальган пожал плечами — зря, дурак, мол, от совета умных людей отказываешься, повернулся и пошел к себе, а Татьяна тоже решила не сидеть больше под «грозовой тучей» мрачного настроения Святогора и отправилась к выходу из студии. Она решила поехать домой.

У самого выхода Бальган ее окликнул, протянул контрафактный «пиратский» диск с их последним альбомом и спросил:

— Слушала?

— А зачем мне его слушать? — не поняла Татьяна. — Если захочу, послушаю с оригинала.

— Нет, ты послушай именно этот, — настаивал Бальган, — послушай-послушай! Я вообще не пойму, что эти «пираты» со звуком сделали. В противофазе его записали, что ли? Или на своих дешевых помойных компьютерах нормализовали и компрессировали? Звучит, как запись школьного ансамбля на магнитофон «Комета»!

 

Глава 4

Бандит, который навел пистолет на Краба, злобно ухмыльнулся, сверкнув своей золотой фиксой, и опустил пистолет. Краб остался стоять там, где стоял, продолжая медленно помешивать чай в стакане и чувствуя, как по спине его тонкой струйкой течет холодный пот. Потом глотнул чаю и обратился к бандиту на языке, который тот наверняка понимал:

— Не по-пацански все это, по-фраерски. Вы же, я вижу, пацаны серьезные, а поступаете как на малолетке, ей-богу. Заходите в хату, заварим чифиря да покалякаем за жизнь, выясним, кто вы такие, что за «дояры» такие, из каких краев.

Татуированный прищурился и малость растерялся — он же подготовился к налету — по его сведениям, на территории склада в этот момент должны были находиться только три трусливых охранника! Откуда же тут взялся этот мужичок, так гладко стелющий по фене? Все-таки длительная отсидка в зоне дала Крабу кое-какие понятия, научила разговаривать с людьми любого круга. И научила отличать быдло отмороженное от людей, имеющих в уголовной среде какой-то вес. «Серьезные люди» не осыпают ругательствами типа «парашника» кого попало, осторожно следят за своей речью. Это многолетняя привычка, выработанная зоной, когда за случайно оброненное слово можно ответить жизнью. Эти налетчики — типичные понтярщики.

Татуированный повернулся к Славе и, ткнув пальцем в Краба, спросил:

— А что же ты, баклан, мне втулял, что старшого нет? А это кто тогда?

Слава не знал, что ответить, — решил промолчать. С немого и спроса меньше. Татуированный сунул пистолет за пояс и, кивнув одному из своих, шагнул по направлению к Крабу. Краб обратил внимание, что татуированный сунул за пояс заряженный пистолет. Видно было, что обращаться с оружием бывший зэк толком не умел.

— Мне до фени все авторитеты, — с наездом сказал татуированный Крабу, — особенно московские, я сам по себе и валю всех, кто на путь встанет, ясно?

— Куда же ясней, — ответил Краб, — но без толку валить какой смысл? Ты же побакланить хотел с начальством, я слышал, так давай сначала все обсудим. Тебе-то чего опасаться, ты при оружии, мои люди все мордой вниз лежат. Я сам без ствола и даже без «шила». Пристрелить меня ты всегда успеешь.

Он был в одной тельняшке да в выданных ему Славой рабочих брюках, руки на виду — ясно, оружие спрятать некуда. И все-таки что-то очень тревожило татуированного, что-то его шакалье чутье ему подсказывало, но что именно, он донять не мог.

— Я ничего не опасаюсь, ты понял, фармазон, — наехал на Краба бандит, — я Жора Костромской, может, слыхал?

— Может, и слыхал, — ответил Краб, глянув на лежащего ничком Славу.

Тот, услышав имя убийцы своего друга, зашептал что-то губами, наверное, молился, ведь известно было, что эти отморозки в живых никого не оставляют.

— А я Никола Питерский, — протянул руку бандиту Краб, — будем знакомы.

Жора Костромской услышал до боли знакомую ему кличку, пытался припомнить, где и на какой зоне или на «крытой» он мог ее слышать, но никак не сумел этого вспомнить, поддался первому порыву и тоже протянул вперед руку для приветствия. Его же прикрывал сзади зоновский кореш Пупа с пистолетом в руке — чего ему было бояться какого-то фармазона? Но неожиданно крепкий захват мужика в тельняшке закрутил руку бандита назад и вверх так, что хрустнула кость, повернув его к себе спиной, а левая рука Краба выдернула из его штанов заряженный пистолет, и через секунду его вооруженный кореш Пупа упал с продырявленной пулей головой. И хотя стрелял Краб с левой руки, пуля легла точно между его бровей. Жора пытался вырваться, но Краб левой рукой с пистолетом придушил его, удерживая руку на очень болезненном изломе.

Бандиты с обрезами в панике нацелили на них свое оружие и уже хотели нажать на спусковые крючки, но попасть в Краба, прикрывающегося их лидером, было никак невозможно.

— Суки, не стреляйте!!! — в панике заорал Жора Костромской. — Меня же продырявите!!!

— Оружие на землю, — приказал Краб, — руки за голову!

Но у одного из бандитов нервы сдали, и он с криком: «Да пошел ты!!!» — саданул из ствола двустволки прямо в сторону Краба и Жоры Костромского, а сам побежал к «Волге». Кучный удар дроби из обреза в грудь Жоры был настолько сильным, что Краб едва удержался на ногах. Жора, убитый наповал, стал заваливаться вперед, и Краб сам едва уцелел от выстрела второго обреза — винтовочного, — который сразу же сделал второй бандит.

Он стрелял Крабу в голову, и спасло его только то, что ему пришлось присесть от тяжести тела Жоры, прежде чем отпустить убитого бандита. Пуля просвистела буквально над макушкой. Краб быстро перекинул пистолет из левой в правую руку — так оно вернее, — и пока бандит взводил затвор своей винтовки, сделал несколько выстрелов в его направлении. Тот отступил, грудь его окрасилась кровью, и он стал заваливаться назад.

Похоже, тот бандит, что застрелил Жору, воевать больше не собирался — он прыгнул за руль «Волги» и стал сдавать назад к открытым воротам. Краб перевел пистолет в его сторону, намереваясь стрельнуть по колесам, но тут заметил, что затворная рама пистолета Жоры встала в заднее положение — патроны быстро закончились, видимо, бандит и не рассчитывал на длительную перестрелку.

«Волга» сдавала назад, пытаясь проехать в полуоткрытые ворота, и въехала прямо багажником в капот «Газели», которая везла смену охраны на склад. Из-за руля выскочил тот самый бывший прапорщик стройбата — седой начальник охраны, что взял Краба на работу. Он выхватил свой пистолет, подскочил к водителю и ткнул его в затылок бандиту, благо, что окно «Волги» было открыто.

— Ша, начальник, не стреляй, я «голый», — сказал тот, подняв руки вверх.

* * *

Татьяне, которой Бальган всучил контрафактный диск, не хотелось расстраиваться лишний раз, слушая, как «пираты» поглумились над ее работой, но и Бальгана огорчать не хотелось, поэтому диск она взяла, сунула в сумочку и спросила:

— Меня больше всего сейчас волнует, каким образом альбом попал в руки к «пиратам»?

— Меня самого этот вопрос очень волнует, — ответил Бальган, — до этого диск ни в каких чужих руках, кроме твоих и моих, не был. У меня украсть материал невозможно было, я его в сейфе держал, никому слушать даже не давал. Для ротации на радио тоже не целиком альбом носил, а только сингл с песней, которую нужно было раскручивать. Клип когда снимать готовились, я с режиссером вместе слушал, а потом сразу же диск забрал, и так же с журналистами. Так что с моей стороны прокола быть не могло. А ты, Татьяна, вспомни — у тебя никто не брал диски? Может, кто из твоих знакомых?

— Точно нет, — ответила Татьяна, отрицательно помотав головой, — ты же промоушном занимался, я вообще диски никому не показывала. И гостей ко мне не ходит никаких, я же одиночка по жизни, ты знаешь. И потом у нас же с тобой каждая песня альбома на отдельном носителе была записана, а у меня все диски вразнобой спрятаны. А украден-то весь альбом целиком, вместе с дэнс-версиай заглавной песни альбома — нашей последней работой. И никто, кроме нас двоих, в рукак весь материал целиком не держал. Кроме, пожалуй, аранжировщиков, музыкантов и Святогора.

Бальган опять не согласился — аранжировщики и музыканты работали над двумя, тремя песнями, а пропал-то весь альбом, и упоминание Святогора в ряду подозреваемых в воровстве вообще сильно возмутило Бальгана.

— Я этого человека знаю с той поры, когда ты еще в памперс писала, — всплеснул руками продюсер, — он у меня пятнадцать лет работает и вшивой дискеты никогда не украл! Да болта паршивого никогда не стащил домой! Наоборот, он все, что зарабатывает, на студию и тратит. Покупает приборы какие-то, обработку, новые программы! А ты видела, в чем он ходит? И летом, и зимой в кедах рваных, джинсы, протертые до дыр, живет в «конуре», а не в нормальной квартире! А я ему плачу, между прочим, чуть ли не как менеджеру высшего звена в нефтяной компании, так он на себя денег жалеет, а на студию — никогда. На свою кровную зарплату новые приборы в студию покупает. Святогор бессребреник, ему деньги не нужны, он вообще живет в мире своих железок, звуков и компьютерных программ.

— Когда я маленькой была, памперсов еще не было, — сказала Татьяна, — поэтому я писала, как все дети, в свои колготочки. Вот так!

В принципе Татьяна знала, кто такой Святогор, знала, что он действительно бессребреник, но ситуация была настолько смутной, что подозревать в пропаже можно было кого угодно, даже симпатягу Алмаза, который постоянно крутился на студии во время записи альбома Татьяны, ожидая своей очереди на запись.

— Еще мне кажется, что альбом могли украсть на том этапе, когда ты заказывал тиражирование в Германии, — добавила Татьяна. — А перед этим ты же, помнишь, на студии в Англии делал мастеринг, доводил звучание до стандартов европейского саунда. Может быть, оттуда как раз и поперли наш материал? Люди у «пиратов» везде есть, даже в Англии.

— Из студии «Эби Роуд», где знаменитые «Битлы» писались, альбом украли? — с сомнением покачал головой Бальган. — Это вряд ли возможно!.. Хотя… я уже ничему не удивляюсь, ведь и западные альбомы у нас порой выходят раньше, чем у них проходит официальная презентация. Но если альбом украли из «Эби Роуд», то мы ничего не сможем доказать. Гиблое дело. Считай, что наши деньги мы с тобой потеряли. А ведь я еще вложил столько, в долги влез…

Он махнул рукой, повернулся и пошел в сторону своего кабинета, расплескивая на пол из чашки недопитый кофе. Татьяна посмотрела на пятно кофе на полу и вспомнила, что к ним в студию еще приходит по вечерам убираться уборщица, но она не может самостоятельно включить даже видеомагнитофон, а что говорить о том, чтобы украсть какие-то диски? Кроме того, возраст у нее за шестьдесят, да и не пойдет на такую кражу тетя Шура — заслуженный врач-травматолог на пенсии. Нет, альбом украла точно не уборщица.

Татьяна вышла из студии, вытащила ключи от автомобиля — джипа «Лексус» — из сумочки, открыла дверцу, села за руль, а сумочку бросила рядом с собой на сиденье. Завела автомобиль и выехала на проспект через ворота охраны. Студия звукозаписи находилась на режимной территории, и проникнуть в нее постороннему не было никакой возможности.

По проспекту она поехала в потоке машин, сигналящих и обгоняющих друг друга. В одном оживленном месте далеко от перехода прямо перед ее машиной выскочила старушка с котомками. Татьяна резко затормозила, чтобы не сбить бабушку, и сама едва не стукнулась головой о руль. Сзади раздался визг тормозов, но водитель удержался, чтобы не въехать в зад иномарке, и стал бешено и рассерженно сигналить. Бабушка стала осыпать ругательствами и проклятиями Татьяну, а она потирала ушибленную о руль грудь. От резкого торможения из сумочки выскочила коробочка контрафактного компакт-диска и свалилась под сиденье. На полу коробочка открылась, и сам круглый диск покатился по полу машины. Старушка-экстремалка, петляя, побежала себе дальше, а Татьяна поспешила нажать на газ.

Отъехав от злополучного места и остановившись на светофоре, она нагнулась, подняла пластинку, положила ее на приборную панель и поехала дальше. Но при разгоне пластинка соскочила с панели и снова упала на пол. Тогда Татьяна подняла диск снова и бросила на сиденье рядом с собой. При торможении на светофоре диск опять соскользнул с кожаного сиденья и упал на пол. Словно хотел, чтобы на него обратили внимание.

— Ну и черт с тобой! — сказала непослушной пластинке Татьяна. — Валяйся на полу! Вот фирменный диск наверняка бы так себя не вел!

Но поскольку с диска, лежащего на коврике под ногами, на Татьяну печально смотрела она сама собственной персоной, то певица все-таки подняла компакт и сунула его в проигрыватель. Раздались первые аккорды заглавной песни альбома — песни, которая крутилась на всех радиостанциях и занимала первые места в строчках всех хит-парадов. Бальган был прав — звук и в самом деле был отвратительным. Ощущение от прослушивания у Татьяны, наверное, было как у скульптора, когда мраморную статую, которую он вытесал из цельного куска, учитывая рисунок мрамора, хозяйственники красят толстым слоем половой краски.

Татьяна заставила себя дослушать песню до, конца, и что-то ее встревожило. Что именно ее встревожило, она понять не могла. Что-то было не так, но что именно? И она поставила песню сначала, но опять не могла понять, что же не так в этом варианте? Тогда она выключила диск и включила первое попавшееся радио. Ждать пришлось недолго — минут через десять на волнах проплаченного Бальганом радиоэфира ее песня зазвучала в том варианте, в котором сама Татьяна привыкла ее слушать. И едва проиграло вступление, она все поняла и вспомнила! Да, конечно, на контрафактном диске есть лишние полтакта, которые и придают гнусно попсовую банальность вступлению песни!!!

И она вспомнила, как решила, что эти полтакта надо убрать, когда уже все было сыграно и записано, а Бальган собирался в Великобританию делать доводку материала. Татьяна тогда еще ему сказала, мол, вырежи на студии в Англии эти полтакта, тогда будет интересное неожиданное вступление и песня приобретет совсем другую окраску. Бальган записал совет Татьяны в свой ноутбук и умчался. Из Великобритании прислал Татьяне получившийся вариант через Интернет, она его одобрила, так и пошла песня в ротацию.

Значит, выходит так, что материал был украден у Татьяны и Бальгана еще до того, как был сделан мастеринг — доводка материала, и до поездки Бальгана в Англию. И обвинять английских и немецких звуковиков в краже не имеет смысла. Украден материал был у кого-то из них — или у нее, или у продюсера. В себе Татьяна была уверена на сто процентов — все диски с отдельными песнями были попрятаны в разных местах ее квартиры, гости к ней не ходили, с журналистами она общалась в кафе, на студии или на концертных площадках.

Значит, материал пропал у Бальгана. Но ведь в его интересах было хранить диски как зеницу ока, ведь по своей ценности они равнялись целому чемодану, набитому стодолларовыми купюрами. Материал пропал — Бальган влез в долги и ничего не заработал.

Но опять же, зная Бальгана, с которым она работала уже два года, Татьяна понимала: этот хват ничего из своих лап не выпустит — у него скрепку со стола украсть невозможно — он все заметит. И даже Святогор не потому не украл дискету, что такой честный, а потому, что вынести ее со студии было просто нереально!

И тут мысли ее непроизвольно вернулись к студийному звукооператору Святогору, которого неожиданно бросила невеста. Очень, очень странной была эта история с неожиданным сказочным появлением, а потом внезапным исчезновением этой безупречно красивой фотомодели в жизни закоренелого неопрятного холостяка — Святогора. Самые разные мысли и подозрения полезли в голову певице, и требовалось немедленно все эти мысли и подозрения разрешить. Татьяна покачала головой, произнесла себе под нос что-то вроде: «Так-так-так», развернула машину и помчалась обратно в студию.

Когда Татьяна, вернувшись назад к студии, позвонила в дверь, та открылась очень быстро. Печальные глаза Святогора, возникшего в полутемном проеме, светились надеждой, что это Анжелика опять к нему вернулась. И хотя надежда эта была эфемерной, ведь в студию никого из посторонних не пускали без предварительного согласования с Бальганом, но все же в сердце звукооператора теплилась надежда, что его возлюбленная перелезла через забор с колючей проволокой наверху или подкупила охрану.

— А-а, это ты… — разочарованно протянул Святогор, повернулся и пошел по коридору.

От долгого сидения за компьютером, клавишными и микшерным пультом его сколиоз, нажитый еще в детстве, обострился, и Святогор ходил, опустив левое плечо значительно ниже правого, и был весь перекособоченный, словно Квазимодо. Ничего, кроме жалости, как мужчина у Татьяны звукооператор не вызывал. Нет, было еще уважение к его гениальным способностям звукооператора, но гениальность не была связана с половыми флюидами.

— Я косметичку забыла, — соврала Татьяна, — а там мои любимые духи…

Но Святогору не было никакого дела до ее косметички, грозовая туча над его головой все сгущалась, едва помещаясь под навесным потолком. Татьяна для виду порылась в комнате отдыха, где они все обычно пили чай, и заглянула в операторскую комнату. Она заметила опять появившуюся фотографию Анжелики на мониторе, на которую не отрываясь смотрел Святогор. Его длинные волосы, забранные сзади в «конский» хвост, тихонько подергивались.

— Она красивая, — сказала Татьяна, подходя ближе.

— Слишком красивая для меня, — ответил Святогор, незаметно вытирая слезу, выступившую на краю глаза.

— Зря ты так думаешь, — сказала Татьяна, присаживаясь на кресло, за которым Алмаз выпивал коньяк, — мужчин любят не за внешнюю красоту, а за ум, талант, положение в обществе. Все это у тебя есть. Тебя же все наши «звезды» уважают, ты лучший звуковик России. Просто тебе нужно разобраться, почему все так произошло.

— Я не хочу ни в чем разбираться, — достаточно грубо ответил обычно сдержанный и терпеливый даже к несносным капризам «звезд» Святогор, — и это вообще не твое дело! Что вы все пристали-то ко мне? Что вам от меня надо?

— Я помочь тебе хочу, потому что ты мне очень симпатичен, — спокойно ответила Татьяна, — я тебя даже люблю как брата…

— Да, вот все вы так… как брата, — зло бросил Святогор, — как брата! А мне не надо как брата… Мне вообще теперь ничего не надо! Сидел вот тут, писал песни, никого не трогал, и буду писать! А она использовала меня и бросила!

— Использовала? — переспросила Татьяна.

Святогор даже испугался, когда Татьяна задала этот вопрос. Это было заметно невооруженным глазом, что он занервничал. В одном Бальган был прав — этот парень не умел врать. Глазки его забегали, он стал суетиться, отвернулся, нажал на кнопку мыши и запустил программу обработки звука на компьютере. Он сделал вид, будто не услышал вопроса Татьяны.

— Так как она тебя использовала? — повторила Таня. — Прописку, что ли, себе у тебя в комнатухе сделала?

— А что, меня никак больше нельзя использовать? — сердито скороговоркой пробормотал звукооператор. — Как мужика меня использовала и смылась!

Он врал и откровенно что-то недоговаривал. Если бы этой фотомодели нужен был «мужичок», самец в том понимании, какое вкладывается в это слово, то такая красотка, как Анжелика, без труда нашла бы себе красавчика-плейбоя, а не сутулого и неопрятного звукооператора. Нет, конечно, Татьяна не была с ним знакома слишком близко, чтобы утверждать что-то о мужских достоинствах и недостатках Святогора, но чисто внешне вряд ли он мог привлечь к себе женщину.

Святогор вообще никому ничего не рассказывал о своей невесте, только фотографию, с которой она улыбалась загадочно, как Мона Лиза, поставил на микшерном пульте и на вопросы Бальгана о том, что она вообще за девица, отвечал скомканно и сжато, просто нехотя, отбивая желание вообще этим вопросом интересоваться.

Звукооператор включил на всю мощь звуковые мониторы, из которых зазвучал не слишком приятный уху голос Алмаза. Это потом, после того, как Святогор его почистит приборами, подложит подпевки и инструменты, даст обработку, голос зазвучит, как трель соловья, а пока его звучание с дурацким акцентом было противнее жужжания бормашины. Святогор напялил на голову огромные наушники, уперся своим длинным носом в монитор, и Татьяна поняла, что разговора у них не получится. Недаром же звукооператора за глаза звали Угрюмым. Но после расставания с Анжеликой он стал угрюмее раз в сто.

Татьяна решила ехать домой, вышла из студии и села в машину, но по дороге ее осенила одна дельная мысль.

 

Глава 5

Назавтра к воротам склада, куда нанялся охранником на работу Краб, подъехал черный «БМВ», перед которым самолично и спешно начальник охраны распахнул дверь. Из «бимера», когда он въехал и остановился на территории, вылез моложавый мужичонка небольшого роста, подвижный, с лицом живым и проницательным, одетый в хорошо пошитый костюм, возрастом лет около сорока. Почему-то он напомнил Крабу, осторожно выглянувшему в окно, циркового клоуна в свободное от основной работы время. Мужчина в сопровождении начальника охраны сразу же направился в сторожку пропускного пункта, где Краб делал вид, что смотрел новости по маленькому черно-белому телевизору.

— Вот это он самый и есть наш «Никола Питерский»! — в шутку представил поднявшегося им навстречу Краба начальник охраны. — Уложил в одиночку Жору Костромского и еще двоих его бойцов, а третьего я самолично взял.

Краб пожал руку приехавшему мужчине, похожему на циркового паяца, и заметил: рукопожатие его хоть и не было сильным, но отличалось уверенностью решительного человека. Мужчина тоже с любопытством рассматривал Краба, хотя в его взгляде и сквозило недоверие. Он словно пытался своим взглядом, как рентгеном, просветить внутренности человека, неожиданно появившегося возле склада и в одиночку справившегося с бандой отморозков.

— Меня зовут Арсений Львович, — представился приехавший мужчина, — можешь звать меня просто и без формальностей — Львович. Вот эти склады, это, собственно говоря, мой бизнес. Когда мне доложили о том, что на моем складе застрелили Жору Костромского, который уже не только мне успел досадить, но и многим моим партнерам по бизнесу, то я решил самолично познакомиться с человеком, который его ликвидировал.

— Вообще-то Жору не я пристрелил, — ответил Краб, — а другой отморозок его убил из обреза…

— Знаю я все, с этим парнем из банды Жоры Костромского уже побеседовали кому следует, — кивнул с хитрой улыбкой хозяин, садясь на диван, — и он нам рассказал, что давно с Жорой расстаться собирался, потому что тот стал безобразничать по-черному да на подельников своих давить. Но все повода якобы не было деру дать. А застрелил он Жору Костромского случайно. В тебя целился.

— Я знаю, — кивнул Краб.

Арсений Львович хлопнул начальника охраны по спине, типа, иди прогуляйся, жестом предложил Крабу присесть, а потом спросил, хитро прищурив глаза:

— Так ты говоришь, что в поезде тебя студенты обокрали? На лоха ты вроде не похож, как тебя могли студенты провести?

— И на старуху бывает проруха, — ответил Краб, — особенно если человек в отпуск едет с холодного Севера. У него настроение радужное, все попутчики кажутся душками, с которыми и выпить, и поговорить не грех. А ты что, намекаешь, что я засланный казачок?

— Не без этого, — развел руками в стороны Арсений Львович, — посуди сам — ты ни с того ни с сего нарисовался, охрану нашу побил, а теперь вот и банду Жоры Костромского оприходовал.

— По уму, за то, что я для вас сделал, можно было бы мне прямо сейчас выдать денег на обратный билет до Североморска и не пудрить мозги, — угрюмо ответил Краб, — я бы сел в поезд и уехал отсюда, да и у вас бы лишних вопросов относительно моей личности не возникало. Не получился у меня отпуск — что поделаешь, поеду домой, за грибами похожу, на рыбалку съезжу.

— Слушай, а что ты вообще делаешь на Севере? — подобрел Львович. — Много тебе там платят в твоем подразделении?

— На жизнь хватает, — хмуро ответил Краб, — голодать не приходится. Я Родине служу не за деньги, а потому что призвание у меня такое. И иначе я жить не смогу. Так как насчет премии за то, что я Жору Костромского прищучил, чтобы я мог домой вернуться?

Но Арсений Львович не торопился на этот вопрос отвечать. У него явно было какое-то предложение для Краба, только он не спешил его делать, все еще взвешивая свое решение и обдумывая — не проколоться бы. Но, видимо, за разговором Краб ему пришелся по душе, поэтому он сказал:

— Знаешь, у меня освободилось недавно вакантное место моего личного телохранителя. И подходящей кандидатуры я все никак не найду. Не хочешь попробовать на меня поработать? Зарплата хорошая, квартиру однокомнатную для проживания я предоставлю, автомобиль «БМВ» будет в твоем личном распоряжении.

— С каких щедрот это мне сразу же и такое сладкое место? — поинтересовался Краб.

— Дело не в тебе даже, а в ситуации, которая вокруг меня сложилась, — ответил Львович, — ты мужик смелый, оружием и приемами владеешь, потому не буду тебе врать и скажу — твоего предшественника застрелили. Целились в меня, а попали в него и сразу насмерть, наповал. Так что место-то не шибко сладкое, поопаснее будет, чем на войне. Но зато я и плачу очень хорошо.

— Бизнес, я слышал, у вас не слишком легальный, — сказал Краб, — контрафактная продукция.

— После торговли наркотиками, оружием и проституции по рентабельности мой бизнес стоит на четвертом месте, — с гордостью ответил Львович, — с той лишь разницей, что за первые два карают очень сурово, за третий так себе, а за мой не карают вовсе. Подумаешь, уничтожат партию контрафактных дисков, склад или завод закроют, а меня оштрафуют — прибыль-то у меня тысяча процентов! Я в другом месте продолжу работать.

— Получается, что те, кто производят все, что ты у них воруешь, копируешь и продаешь, остаются без прибыли, — сказал Краб.

— У нас в России иначе денег не заработаешь, все воруют, — ответил Львович. — Вон олигархи нефть и газ у народа украли, оставили народ голодным, без штанов и без работы, и ничего — совесть их не мучит. А наше дело и вовсе благородное, я считаю. Артисты эти, режиссеры, певцы и так на лимузинах разъезжают, строят себе терема за границей, не обеднеют, если с нами поделятся! Мы же их продукцию народу, который олигархи обокрали, продаем по дешевым ценам. Благое дело делаем. Так что насчет моего предложения?

— Так ведь у меня паспорт украли и права, я теперь бомж, — сказал Краб.

— Ничего страшного, — махнул рукой Львович, — завтра сделаем тебе новый паспорт и новые права на любое имя, какое пожелаешь. И считай, тебе повезло сегодня, ты получил очень выгодное предложение.

Краб больше не лез с расспросами относительно его деятельности и своей точкой зрения насчет «пиратства» к Львовичу. Он и так чуть не навредил себе, когда стал заступаться за артистов, у которых «пираты» воровали их деньги, — этого в конторе Арсения Львовича не любили. Еще Краб понял, что принял его в свою контору Львович ненадолго — пока Краба не убьют, как его предшественника. Оказалось, что в данный момент идет серьезная война за передел сфер влияния на российском рынке «пиратской» продукции между различными производителями. Слишком уж «сладким» был этот бизнес — правду говорил Арсений Львович в разговоре с Крабом на складе — рентабельность сумасшедшая, а наказания в отличие от торговли оружием, наркотиками или проститутками практически никакого.

С уверенностью говорил Львович, что с «пиратами» в России еще долго не покончат: ведь такая стая чиновников и депутатов самых разных собраний со всего этого кормится, что для того, чтобы «пиратство» в России искоренить, надо всех губернаторов на всех местах в России поменять и всех больших милицейских шишек с их мест ссадить. А этого в таких масштабах никто никогда сделать не позволит, потому что мафия воровская за последние десять лет окрепла и проникла уже во все властные структуры. За своих людей любому голову оторвет.

— Ну вот подумай, — рассуждал Арсений Львович, когда Краб вез его на новеньком «БМВ» на какую-то деловую встречу, — вот на Камчатке наши же браконьеры краба дальневосточного вылавливают и нагло везут прямо в Японию и там выгружают, получают наличкой бабло, государству, само собой, фигу с маслом, и никто с этим справиться не может. А почему не может? Да потому что те, кто должны этого краба охранять, его же и воруют. Я не про рядовых погранцов говорю, которые сами люди подневольные, а про тех чиновников, которые сидят в высоких креслах и с этого дела имеют свой процент. И никто им не указ — ни президент, ни менты. А по-моему, проблема решается проще простого, и был бы я президентом России, я бы так и сделал. Надо просто поставить у берегов Японии нашу подводную лодку да потопить пару браконьерских кораблей вместе с экипажем, чтобы неповадно было. И поверишь — завтра ни одна сука в Японию больше краба не повезет. А то был я во Владивостоке, краба не купить, все браконьеры в Японию увезли!

— Тебе бы в политику податься, Львович, — сказал Краб, — мог бы карьеру сделать.

— В политику лезть — надо такой первый взнос сделать, чтобы тебя к кормушке пустили, сколько я еще не заработал, — ответил он. — Вот заработаю, тогда и буду над этим вопросом думать. А ты не отвлекайся, мы сейчас с тобой едем к нашему конкуренту — одному проныре по кличке Рома Валидол. Мы вместе с ним этот бизнес начинали еще когда переписывали записи с бобинных магнитофонов и грампластинок. Друзьями были, держали один киоск звукозаписи на двоих, но потом тесно стало в одном ларьке, разбежались. А теперь вот и в Москве двоим тесно стало. Я так полагаю, это он на меня покушение устроил, когда моего прежнего телохранителя киллер застрелил. Но доказательств нет, иначе я бы его за яйца подвесил. Так что будь начеку, Петро Петрович.

Арсений Львович не случайно назвал Краба «Петром Петровичем», хотя с рождения его звали Алексеем Никитовичем. Когда с помощью всемогущего «пиратского» предводителя Крабу без особого труда и задержек в каком-то туристическом агентстве сделали новый паспорт, то он сказал, что он мичман Петр Петрович Карабузов. Тот самый, что в отпуск в Вологду поехал за день до того, как сам Краб вылетел в Москву. Так что надумай Арсений Львович проверить информацию — ему сообщат, что Карабузов убыл из части. Правда, Карабузов соответствовал своей фамилии — был мелким, толстым и крикливым, но Краб надеялся добраться до истины и до мифического Магнита раньше, чем подлог откроется и Львович узнает, что на самом деле Краб — отец той самой знаменитой певицы Татьяны, альбом которой он бессовестно распространяет в Москве. Пока из уст Арсения Львовича Краб ничего о Магните не слышал, а самому лезть с вопросами было преждевременно — все-таки он второй день всего работал на этого хозяина.

Они прибыли в какой-то ресторанчик недалеко от МКАД — район жилой, спальный, народ в основном рабочий, все в это время трудятся в Центре, поэтому в ресторане было безлюдно. Арсений Львович направился к столу, за которым в компании еще двух мужиков сидел сильно располневший и высокий мужчина с лицом, похожим на переспелую грушу, как и догадался Краб, тот самый Рома Валидол, о котором говорил ему новый работодатель. Рома Валидол заметил, что к нему приближается Львович, но ничем не выразил никаких эмоций — было видно, что он считает себя на высоте положения, чего нельзя было сказать о новом шефе Краба. Тот, видно было, трусил и еще до начала беседы уже сдался, ноги подогнул в коленях, отчего еще больше стал похож на клоуна, только на такого, который в первый раз в жизни выходил на цирковую арену. Краб шел за ним и остановился у стола, когда остановился его шеф.

— Вот, это Петр Петрович, мой коллега, — представил Краба присутствующим Арсений Львович, и куда только девалась его суетливая деловитость, — мы вместе работаем.

— Да мне насрать на тебя и на твоего коллегу, — невежливо, но спокойно произнес Рома Валидол, — ты лучше скажи, когда ты мне склады освободишь? Или мне с пацанами приехать, повыкидывать на улицу твое барахло и поджечь?

— Не, Рома, че сжигать, — вмешался в разговор один из сидящих, похожий на постаревшего и сильно пьющего актера Леонардо Ди Каприо, — себе возьмем его барахло. Все равно он нам должен, тянет с переездом уже вторую неделю.

— Секи, я добрый-добрый, — сказал Рома Валидол, — но моя доброта имеет свои пределы. Если должен мне — должен отдать в срок, или потом пеняй на себя.

— Знаешь что, ты! — вдруг попробовал взъерепениться Львович. — Надо еще разобраться, чьи это склады, мне сдается, что ты с бумагами намухлевал и с тем товаром, который к нам из Китая пришел. И может оказаться, что не я тебе должен, а ты мне!!!

— Что-о? — груша Ромы Валидола превратилась в огурец — вытянулась и побледнела. — Бунт на корабле? Вот как ты заговорил!

И он вылил целый поток грязных ругательств на голову стиснувшего зубы Арсения Львовича. В этом потоке брани несдержанный Рома Валидол помянул и маму конкурента, с которой он якобы вступал в очень близкие отношения, и самого Арсения Львовича, которому в резкой форме предлагал заняться с ним несвойственными настоящему мужчине сексуальными действиями. Стоящий чуть в отдалении от стола Краб, который нанялся вообще-то защищать шефа от любых посягательств, в том числе и оскорбляющих моральное достоинство его нового работодателя, выглянул из-за плеча замершего Арсения Львовича и прервал Рому Валидола одной простой фразой:

— Эй ты, грузный мужчина, ты за словами-то следи, ты же не со своими друзьями-онанистами разговариваешь.

Вообще-то Краб оскорбительных слов старался не употреблять ни при каких обстоятельствах, но, во-первых, он играл роль мичмана хозчасти Карабузова, который все слова связывал матами и не мыслил себе иного языка, а во-вторых, он должен был как-то проявить себя, чтобы заставить кредиторов своего шефа доложить о его существовании еще выше по вертикали. А как это можно сделать иначе, если не зацепить обидным словом? Даже реклама должна раздражать, чтобы запомниться. Лицо Ромы Валидола после слов Краба превратилось в лежалый помидор — пошло пятнами и покраснело. Его никто никогда не называл грузным мужчиной. Да и друзья его — пропитый Ди Каприо и второй мрачный усатый дядя с челюстью, похожей на жернов деревенской мельницы, — подняли головы и с негодующим удивлением посмотрели на Краба.

— Что ты сказал, козел? — переспросил усатый. — Ты кто вообще такой?

Арсений Львович поспешил отступить назад. Видимо, грубая сила его пугала, поэтому он поспешил представить своим «партнерам» Краба.

— Это тот самый морпех, который Жору Костромского с корешами завалил.

Вероятно, этим он хотел остановить назревающую конфликтную ситуацию, объяснить, кто есть кто, и попытаться уладить все мирно, но сам же невольно только подбросил в нее дров — Рома Валидол и его спутники подумали, что он их хочет запугать, оттого рассвирепели еще больше. Но Краб заметил, что и желание кинуться в драку у них быстро исчезло, — слышали, небось, про то, как Краб руками и ногами машет, не захотелось получать по мордасам. И хотя за словечко «козел» в адрес Краба следовало бы сделать из «груши» повидло по тюремным законам, но Краб давно уже жил по другим законам и все-таки находился на службе у Львовича, поэтому что следовало делать, решал не он, а его начальник, который, похоже, сильно перетрусил.

— Мне плевать, кто он такой, — завопил пропитой Ди Каприо, — он меня онанистом назвал, и ты его сюда притащил, Львович, ты перед Гомункулом и ответишь за это! Ты, блин, не хочешь по-нормальному с долгами рассчитаться, думаешь, этот профан за тебя впишется? Я тебе говорю, после этой твоей выходки, я к Гомункулу выхожу, пусть он разбирается с тобой!

— Но, мужики, погорячились, и хватит, — снова попытался уладить ситуацию Львович, — давайте говорить спокойно, и Гомункул тут ни при чем. Он просто нас всех «крышует», его делов в этом разговоре нет. Мы сами разберемся!

— Ты че, ты кто такой? — наступал на Краба усатый. — Ты морпех сраный, у которого в поезде шмотки украли? Только тронь меня, и ты вообще домой не вернешься, говно! Да я тебя поимею и весь твой Северный флот, как захочу, понял? Ты знаешь, кто я вообще такой?

Очевидно, бросаться словами вошло у этих людей в привычку, а вот ответственности за это нести они не привыкли. Кроме того, вся эта троица была неплохо осведомлена о путях его появления в Москве. По крайней мере, о тех, которые он для себя выдумал как легенду. Легенда эта говорила о нем как о существе беззащитном — ни тебе связей где надо, ни денег даже, чтобы уехать обратно домой. Так что усатый решил: можно кидаться любыми словами, потому что вряд ли морпех рискнет врезать ему по усам. Не за себя обиделся Краб, а за весь Северный флот, который этот делец собирался поиметь.

Краб не стал бить его по усам, а короткой комбинацией ударов кулаками по корпусу остановил прущего на него как танк усатого, и тот с отшибленными внутренностями, согнувшись пополам, воткнулся головой в паркетный пол ресторана. Рома Валидол и Ди Каприо моментально заткнулись и повернули головы в сторону стонущего от боли на полу усатого.

— Ну кто еще хочет «комиссарского тела»? — спросил Краб. — Моего и всего Северного флота?

Никто не хотел — и Рома Валидол, и Ди Каприо отступили назад и прижались к стене. Охранник ресторана вмешиваться в происходящее не спешил, сделал вид, что ему сильно захотелось в туалет, и ушел. Официанты следили за происходящим из-за занавески двери, ведущей на кухню. Арсений Львович захлопал глазами, но терять достоинство после короткой, но убедительной победы было уже нельзя, поэтому он повернулся к Роме и сказал ему:

— Ты это, правда, и сам следи за своим языком и друзьям своим посоветуй. А то говоришь неизвестно что. При чем тут Северный флот?

Он повернулся на каблуках и быстро пошел к выходу из ресторана. Краб догнал его, они сели в машину и выехали на дорогу. Краб думал о том, что, возможно, он и неправильно сделал, врезав этому усатому, но ведь он в телохранителях никогда не ходил, а инструкции, как поступать в каком случае, ему Арсений Львович не выдал. Вот он и поступил так, как ему чутье подсказывало.

— Нет, ладно, все нормально, — успокаивал сам себя Львович, — а чего я хотел, я же того самого и хотел, чтобы этих уродов проучить. Они же меня раздавить хотят, выдавить с рынка. А потом между собой все поделить. А Гомункул — что Гомункул, ему главное, чтобы прибыль шла в его карман да разборок было бы поменьше. Ему что трое дела делают, что четверо — все равно, вот они и борзеют, поперли на меня, как каток, втроем. И что же теперь делать, а, Петро Петрович, если я кругом из-за их подставы не прав?

— А что, правда должен много? — поинтересовался Краб.

— Подстава это, чистой воды подстава, — ответил Львович, — Рома Валидол меня просто захотел выдавить из этого бизнеса и сделал мне хитрую подставу, а я на нее купился. Вот правду говорят, не делай делов с друзьями, «бабки» — они всегда людей ссорят. Ему стало казаться, что я лучше его живу, он скооперировался с этими двумя болванами и сделал хитрое кидалово, в результате которого я им половину своего бизнеса должен. А потом, когда я совсем ослабею, им меня раздавить будет — раз плюнуть.

— А этот Гомункул, который вас всех «крышует», он что, разбираться не будет? — поинтересовался Краб. — Это же его бандитская обязанность — разбираться, кто прав, кто не прав.

— Подумай сам, я один, а их трое, — ответил Львович, — зачем ему ссориться с тремя, даже если они не правы? Легче меня раздавить. Да и по бумагам они так хитро все провели, что я кругом теперь должен. Я просто хотел с ними сегодня все обсудить, а вышла драка. Что я вообще наделал? Теперь ведь точно Гомункул своих головорезов пришлет, чтобы они с тобой разобрались. Ты же авторитетного человека ударил. Слушай, давай я тебе денег дам и ты уедешь? Нет, вообще-то пока тебе уезжать нельзя. Но ты не бойся, я попробую тебя выгородить перед бойцами Гомункула. Меня их бригадир Веня очень уважает.

Краб заметил, как ловко переложил Львович со своих узких плеч груз ответственности за случившееся на Краба. Как будто Краб сам пришел в этот ресторан и сам драку с усатым затеял. Крабу вообще до Ромы Валидола дела никакого не было. А Арсений Львович-то оказался хитрец, к нему в общей бане спиной лучше не поворачиваться. Сначала хотел Краба сплавить на родину, а потом подумал, что, если он уедет, тогда ему самому придется ответ держать перед Гомункулом, и решил вид сделать, будто ему судьба Краба интересна, что он якобы за него заступится. Но на самом деле-то решил Краба в жертву принести. Все-таки какой-то этот Львович бестолковый и двуличный. Недаром, наверное, эта троица из ресторана решила его сжить со свету. Гомункула и его бригадира Веню с молодцами, вооруженными бейсбольными битами, Краб не боялся. Он понимал, что он, как и задумывал, все глубже влезает в структуру «пиратского» бизнеса. И Рома Валидол, и даже Гомункул — это все отнюдь не вершина пирамиды.

— Пришлет твой Гомункул головорезов, — спокойно произнес Краб, — встретим, поговорим. Я юлить не буду, скажу все, как было.

— Скажешь, что я не говорил тебе усатого бить? — заглянул ему в глаза Львович. — Что ты сам, а?

— Нет проблем, — ответил Краб. Остановку по имени «Арсений Львович» Краб уже проехал.

 

Глава 6

Татьяна, выйдя из студии и сев в свой «Лексус», решила поехать домой. Но по дороге ее осенила одна дельная мысль. Однажды вместе с Бальганом она заезжала на квартиру к звукооператору Святогору, когда он подхватил грипп, оглох и пару недель не мог работать в студии. Они привозили ему фруктов, макарон, полуфабрикатов и лекарств.

Татьяна помнила, что соседом Святогора в их коммунальной двухкомнатной квартире был тихий выпивоха по имени Гриша, в ранней молодости футболист «Спартака», из-за травмы голени вынужденный оставить большой спорт и преподавать физкультуру в школе и из-за собственной порушенной в молодости карьеры очень страдающий. Было Грише где-то немного за сорок, но из-за пристрастия к пьянству выглядел он на все шестьдесят пять. Из школы его не выгоняли по той причине, что пил он исключительно дома, а на работе показывал всем пример трезвости и здорового образа жизни. Иногда срывался, правда, и выпивал в каморке физкультурников тайком, но если директриса его застукивала на месте преступления, то в последующие дни своей старательностью и трудолюбием в деле уборки территории вокруг школы Гриша искупал свою вину полностью.

Лично знакома с Гришей Татьяна не была, потому что, когда Бальган и Татьяна навещали Святогора, учитель физкультуры валялся в пьяном виде на пороге своей комнаты. Информацию о соседе звукооператора Таня почерпнула у Бальгана, спросив, чьи это ноги в рваных носках торчат из соседней комнаты в квартире Святогора. Бальган ответил, что это учитель физкультуры Гриша, и добавил, что еще задолго до появления в Москве Татьяны ему пришлось как-то поехать на разборки домой к Святогору. Оказалось, пару лет назад сосед Гриша, впав в дикий запой в дни школьных каникул, в один из редких визитов звукооператора на свою жилплощадь отказался пускать Святогора к себе домой, обзывал его из-за двери агентом мирового сионизма и лидером трансвеститов.

Бальгану с двумя знакомыми бандитами среднего уровня — как бы его «крышей» — пришлось приехать и после долгих переговоров высадить дверь, а потом внятно объяснить Григорию, кто есть кто. Гриша попытался оказать сопротивление, но был моментально избит. После этого случая он затих, стал более уважительно относиться к Святогору и больше не обзывал его обидными прозвищами. И судя по всему, никак не препятствовал проживанию в коммунальной квартире неожиданной невесты Святогора — Анжелики. Хотя препятствовал или нет — как раз это сейчас и предстояло узнать Татьяне. Жил звукооператор в пределах Садового кольца и, несмотря на увещевания Бальгана переехать с доплатой в отдельную квартиру, наотрез отказывался, мотивируя свой отказ тем, что он в этом дворе вырос, в нем, мол, и умрет.

Татьяна поднялась по широкой лестнице на третий этаж, нашла нужную квартиру и позвонила в дверь. Мужчина с брюшком в вытянутых спортивных штанах и в майке открыл дверь, прищурил глаза с тяжелыми мешками под веками и спросил:

— Ты к кому? К Егору, что ли?

— Нет, — растерялась Татьяна, — я к Святогору, звукооператору. Он здесь живет?

— Никакой Святогор здесь не живет, — ответил мужчина, нахмурившись, но дверь закрывать не спешил, разглядывая Татьяну.

— Но вроде бы именно здесь я была у него, когда он болел гриппом, — растерянно сказала Татьяна, разглядывая обшарпанную дверь и подъезд.

— Я его переименовал из Святогора в Егора, — сообщил мужчина, — имя Святогор этому задохлику не подходит. Какой он Святогор? Святогор — это богатырь, а этот так — сопля на палочке. Для меня он Егор. Но его все равно нет дома.

Татьяне пришлось согласиться с фактом переименования. Ну переименовал так переименовал, пусть будет Егор. А то, что Святогора нет дома, — она знала, она только что оставила его в студии.

— А вы, наверное, Гриша? — уточнила Татьяна,

— Для кого Гриша, а для кого и Григорий Иванович, — хмуро уточнил сосед Святогора, косясь на торчащее из сумки Татьяны горлышко бутылки коньяка.

Татьяна сказала, что хочет поговорить с ним по поводу невесты его соседа, Анжелики. Татьяна специально приоткрыла сумку так, чтобы торчало горлышко бутылки коньяка, которую она принесла с собой, и Гриша не смог этого не заметить. Сосед подтянул спортивные штаны и пригласил Татьяну войти. Они прошли на кухню, и тогда Гриша поинтересовался, кто она такая. Татьяна ответила, что она коллега Святогора по работе, а Гриша сказал, что он где-то видел ее лицо, даже предположил, будто она у него училась в школе и ходила на уроки физкультуры. Татьяна не стала раскрывать свое инкогнито, а просто сказала, что он обознался.

После двух выпитых рюмок Григорий Иваныч, как он сам попросил себя называть, размяк и разоткровенничался. Признался, что не любит российскую эстраду, потому что это не эстрада, а сборище семитских трансвеститов. А когда Татьяна перевела разговор на тему невесты Святогора-Егора, то Гриша высказался весьма резко, хотя и без матов, сказал, что, мол, она хотела квартиру у Егора оттяпать, а его самого задушить.

— Пока она тут жила больше месяца, я был как на гвоздях, — откровенно выложил Григорий Иванович, — как йог суринамский. Думал я, честно, отравит она меня или задушит. Ну скажи мне — чего эта телка половозрелая в Егоре нашла? Денег у этого засранца вообще нет, никогда мне и рубля не дал взаймы, раз, — сосед загнул один палец, — внешность, как у истощенного тифом крокодила, это два, — он загнул второй палец, — спортом он не занимается, отжаться двадцать раз от пола и то не может. Я могу в свои тридцать восемь, а он не может. А еще замуж эта фифа за него якобы собралась. Я точно тогда решил — эта самка чего-то хочет от Егора. Ему сказал об этом, он обиделся, пригрозил, что опять пригласит этого своего Бальмонта…

— Бальгана, — поправила Татьяна.

— Да какая разница! — отмахнулся Гриша. — Бандит он и есть бандит!

— А вы никаких подозрительных разговоров между Анжеликой и Святогором не слыхали? — поинтересовалась Татьяна. — Может быть, Анжелика не квартирой вашей хотела завладеть, а чем-то другим? Ну, подумайте, пожалуйста, скажите — что-то слышали такое подозрительное?

— Мне за «подумайте» денег не платят, — хитроумно насупился Гриша, — «подумайте» — это к учителю математики, а я физкультуру преподаю. Кстати, я тебя вспомнил, деточка, ты же поешь песни, которые я на диске у Егора слышал. И по телевизору я тебя видел, только не помню, как тебя?..

— Татьяна, Татьяна меня зовут, — подсказала она и добавила, достав кошелек: — Это в школе вам за «подумайте» денег не платят, а я заплачу.

С этими словами она приоткрыла свой кошелек и за краешек достала оттуда двадцать долларов. Гриша посмотрел на зеленую бумажку, налил себе рюмку, махнул ее разом, посетовал, что завтра ему идти в школу на уроки, — в запой не впадешь, и сообщил полушепотом:

— Я дырку в ихней стене просверлил к себе в комнату. Ну для того, чтобы слышать, если они меня убить захотят. Мне эта комната от моей родной тетки досталась, она тут жила до своей смерти. А родители Егора были против, чтобы я сюда въехал. Они-то думали, что им комнатка моей тетки достанется после ее смерти. Ох и мерзкие были людишки, эти родителя Святогора, жадные, одно слово, мразь! Хотели меня со свету сжить, да сами раньше туда отправились. Поэтому я просто вынужден был быть бдительным, когда эта Анжелика тут появилась. Так вот сижу я однажды, слушаю, и она говорит ему, мол, свадьба скоро у нас, а денег-то нет, а я хочу лимузин, платье за три штуки баксов с жемчугами и банкет в ресторане «Прага». Да и жить, говорит, в этой халупе с соседом-алкашом, то есть со мной, не хочет. Ну, думаю, точно меня со свету сжить хотят! А Егор ей отвечает, мол, я тебя люблю, ты меня любишь, и денег нет, а что мне делать? У меня финансовых запасов нет — все в студию вложено, а она в слезы — ты меня не любишь, ты для меня жалеешь. Ну, обычные бабские прихваты применила, а он и спекся, поплыл, как фруктовый кисель по подносу. И тут она ему одно дельце предложила, и я понял, что на квартиру мою они замахиваться не хотят…

Григорий Иванович резко замолчал, как будто ему рот заклеили, а когда Татьяна спросила, что дальше, — он ответил, что на этом информация, стоящая двадцать долларов, исчерпана. Дальше начинается информация, которая стоит сто долларов. Он намекнул, что информация действительно стоит того, и протянул свою натруженную турником и скакалкой руку к кошельку Татьяны. Таня, заинтригованная историей, которую начал рассказывать Григорий Иванович, хотела поскорее узнать развязку, поэтому сумочку открыла и достала сто баксов.

— Я отдам их вам, если вы меня не обманете, — сказала она, — и то, что вы расскажете, действительно представляет ценность…

Григорий Иванович надменно усмехнулся и щедро плеснул себе в коричневую от крепкого чая кружку остатки коньяка.

Через полчаса Татьяна вышла от афериста-физкультурника с кошельком, облегченным на сто двадцать долларов, но по ее хитрой улыбке было видно, что дело стоило того. И хотя информацию, которую выдал ей за наличные Григорий Иванович, еще следовало проверить, но это было уже кое-что, хоть какая-то зацепка. Татьяна села в свой «Лексус», завела мотор и помчалась обратно в сторону студии, предварительно позвонив Бальгану. Оказалось, что продюсер уже сидел в какой-то теплой компании в ресторане и ехать никуда не хотел. Но Татьяна настаивала, чтобы он приехал в студию, потому что дело было безотлагательным. С тяжелым вздохом Бальган согласился и сказал, что через часок будет.

Татьяна подрулила прямо к двери студии, решительно вышла из машины и нажала на кнопку звонка. Двери открылись не сразу, видимо, Святогор либо задремал, как обычно, сидя в кресле, либо просто на голове его были надеты наушники и он ничего не слышал. Когда он открыл двери, его лицо опять светилось надеждой, очевидно, он все еще надеялся, что возлюбленная одумается и вернется к нему. Но, увидев Татьяну, он понял, что напрасно надеется. В его лице даже промелькнуло раздражение и вопрос: мол, чего она туда-сюда ездит?

— А-а, это опять ты… — разочарованно, как и в прошлый раз, протянул он и зевнул, показав черные зубы.

— А ты кого ждал? — спросила Татьяна, переступая порог. — Анжелику?

И не удержалась — врезала кулачком потягивающемуся Святогору прямо в солнечное сплетение, как ее отец научил. Того скрючило, и Татьяна ребром ладони добавила ему по шее, вложив в удар всю злость, которая кипела в ней. Звукооператор упал на ковер на четвереньки и схватился за живот.

— Ты… что… с ума сошла? — прохрипел он. — Ты… чего дерешься?

Татьяна не стала ему ничего отвечать, схватила за длинный и грязный хвост волос на его затылке и потащила в аппаратную. Святогор бежал за ней, как собачка на поводке, крича: «Ай-ай-ай!» В аппаратной она толкнула его к стулу возле микшерного пульта и сама села на диван. Звукооператор обиженно потирал шею и живот, с ненавистью поглядывая на Татьяну.

— Я все Бальгану расскажу, — как обиженный ребенок, пропищал он, — Тоже мне, руки научилась распускать…

— Ты лучше Бальгану расскажи, как ты вместе со своей Анжеликой материал моего альбома из студии стырил, — посоветовала Татьяна, — Бальган как раз сейчас сюда едет.

— Что ты врешь? Что ты наговариваешь? — визгливо закричал Святогор. — Ты что, меня за руку поймала?

— К несчастью, не поймала, — с презрением ответила Татьяна, — но твой сосед Гриша, который очень боялся, что твоя невеста его отравит, слышал, как вы с Анжеликой договаривались продать мой альбом человеку, который обещал за него щедро заплатить. Денег хотели заработать на свадебку, а свадебки-то и не получилось!

Нижняя губа Святогора задрожала, он, видимо, хотел начать отпираться, но лицо его сморщилось, как печеное яблоко, и он, не совладав с нахлынувшими чувствами, рухнул на пульт и зарыдал глухо, как будто закашлял. Татьяне жалко его не было — своими рыданиями он косвенно признавался, что все так и было, как рассказывал аферист-физкультурник. Напела Святогору Анжелика про любовь, так обвила его своими щупальцами, что он через себя перешагнул, через все свои жизненные принципы — из студии материал украл и продал.

— Что у вас тут происходит? — раздался позади Татьяны из коридора голос Бальгана. — Дверь в студию распахнута настежь. А если бы бандиты налетели да все покрали?

— А чего красть, когда уже все украдено? — спросила Татьяна.

От нервов ей захотелось покурить, она достала из сумочки пачку сигарет и зажигалку, но поджечь кончик сигареты никак не получалось — ее трясло, как в лихорадке. Святогора тоже трясло на пульте — он шмыгал носом, плечи его тряслись, он только что не выл, как серый волк. Татьяна чиркала кремнем зажигалки, а пламя никак не загоралось, Бальган зажег свою бензиновую зажигалку и дал Татьяне прикурить. Потом он перевел взгляд с Татьяны на воющего Святогора и спросил:

— Что это у него, рецидив, что ли, расставания с Анжеликой проявился в особо болезненных рыданиях?

— Типа того, — ответила Татьяна, успокаиваясь, — он тебе сейчас сам все расскажет.

— Она меня стукнула два раза, — выглянув из-под своей руки и всхлипывая, пожаловался звукооператор, — в живот и по шее ударила, а потом за косу таскала. Мне уже почти сорок лет, а на меня какая-то девчонка позволяет себе руку поднять!

— Да, нехорошо, Татьяна, старших бить, — согласился Бальган, — разве тебя в школе не учили этому?

— Это Святогор вместе с Анжеликой выкрал из студии и продал наш музыкальный материал, — сказала Татьяна.

— Серьезное обвинение, — покачал головой Бальган, — а какие есть доказательства?

Татьяна вкратце рассказала Бальгану о своем сегодняшнем разговоре с соседом Святогора Григорием Ивановичем. Продюсер внимательно выслушал и сказал, что алкашу верить на слово нельзя, ему могло все это и почудиться, и присниться, а Святогора Бальган уже пятнадцать лет знает, он человек честнейший и бескорыстнейший, мухи не обидит, пылинки не украдет. Отчего-то эта похвальная речь продюсера вызвала новый виток судорожных рыданий у Святогора, такой, словно у него случился приступ эпилепсии. Видимо, он и сам созрел для признания, оттого его так корячило. Будучи честным человеком, ему нелегко было нести в себе этот тяжелый груз вранья и причастности к воровству.

— Сволочь я, мерзавец, — глухо завопил он себе в сложенные на пульте руки, — Анжелика ни при чем! Это я хотел денег заработать, я взял материал и продал его перекупщику.

— Вот это да, — растерянно произнес Бальган, — вот так факты занимательные мне тут открываются; И кому же ты продал наш материал?

— Я не знаю его, я его первый раз видел, — ответил Святогор, перестав наконец стенать, но голову еще не поднимая, — меня с ним Анжелика познакомила. Она говорила, что «пиратский» альбом выйдет сразу же после презентации нашего фирменного, который ты отвез для тиражирования в Германию, и малым тиражом. Я еще специально отдал ей диск с недоделанным звуком, чтобы «пиратский» был по качеству хуже и его никто не покупал. Я же не знал, что так получится.

— Удружил, нечего сказать, — присел рядом с Татьяной Бальган, — я так полагаю, что твоя Анжелика исчезла сразу же после сделки ранним утром вместе с деньгами?

— Да, а откуда ты знаешь, что это так было? — с удивлением поинтересовался у продюсера Святогор.

— Потому что я, в отличие от тебя, проницательный, — со злостью ответил Бальган, — потому и стал продюсером. Жаль, что проницательности моей не хватило гниду у себя под боком рассмотреть…

Святогор рухнул на пульт и шумно зарыдал снова.

История, которую рассказал Святогор, нарыдавшись вдоволь, была до банальности простой. До встречи с женщиной своей мечты Святогор сутки напролет проводил в студии, и лишь один раз в сутки в два часа дня в пересменок между сессиями записи он бегал в ближайший магазин, чтобы купить себе там литр молока, батон и плитку шоколада — продукты, которыми он ежедневно питался. И каждый раз в это время он сталкивался в магазине с прекрасной девушкой, которая с улыбкой смотрела на него.

Святогор, как человек, относящийся к своей внешности и к себе самому весьма скептически и достаточно трезво оценивающий свои возможности в качестве плейбоя, предполагал, что девушка, вероятно, созерцая его поношенные штаны и грязные волосы, думала что-то вроде: «Какие же у него оттопыренные некрасивые уши» или «Какой же он сутулый и худой, как на нем еще штаны держатся?» Все это болью отдавалось в его сердце, потому что девушка ему нравилась. Она была модной, стильной, очень красивой и с доброй, как ему казалось, улыбкой.

Но нет, даже не это ему в ней нравилось. Она смотрела на него не так, как все женщины. Она смотрела на него с видимым интересом, а другие смотрели просто сквозь него, как будто он пустое место, не человек, а какой-то столб или табуретка. Вот именно это и зажгло какой-то странный огонек в груди Святогора. Даже если бы Анжелика и не была красавицей, а была бы обычной девушкой среднего типажа и смотрела на него так заинтересованно, то Святогор бы ответил ей взаимностью.

Но поскольку Анжелика была ослепительной красавицей, просто сошедшей со страниц глянцевого журнала, то надеяться ему на ее взаимность было так же глупо, как японцам надеяться получить Курильские острова. И все же Святогор стал ездить домой мыться, постирал свою одежду и с нетерпением уже ждал обеденного перерыва, чтобы поспешить на безмолвное свидание со своей возлюбленной.

Дремлющая мужская плоть Святогора внезапно стала напоминать о себе, в особенности по ночам, и это открытие придало звукооператору сил. Однажды он даже решился было встать за девушкой своей мечты в очередь к прилавку, чтобы с наслаждением вдохнуть запах ее духов, но тут к его мечте подошел какой-то подвыпивший смазливый типчик и стал намекать что-то о знакомстве и продолжении знакомства вечером у него дома. Этот типчик оттеснил Святогора и пристроился позади за девушкой, набиваясь ей в провожатые, но она послала его куда подальше. Святогор понял, что у него шансов нет: если уж она отшила смазливого типчика, то ему и делать нечего — лезть с предложением познакомиться. Но неожиданно она подошла к нему сама. Он уже купил свой шоколад, батон и молоко, засовывал это все в пакет, когда она подошла к нему и спросила:

— Извините, вы мне не поможете?

Он остолбенел и даже не мог вымолвить ни слова. Оказалось, надо всего-то донести ее пакеты с покупками до машины. Она хотела поймать такси, но с пакетами в руках это было сделать невозможно. Выйдя из магазина, они разговорились, она сказала, что он забавный, в его внешности есть что-то такое к себе манящее, наверное, он писатель, художник или музыкант. Святогор признался, что он звукооператор в студии и записывает Татьяну, Алмаза и других российских «звезд» первого эшелона.

— Ой, что вы, правда? — она захлопала от радости в ладоши. — И что, вы с ними всеми лично знакомы? Как это здорово! Я вас обожаю, вы такой занятный! Запишите номер моего телефона и позвоните мне, ладно? Встретимся с вами где-нибудь, посидим, поговорим.

Вот так прямо в лоб и сказала. Святогор едва на месте устоял, ноги его подкосились. Но он нашел в себе силы достать свой сотовый телефон и занести ее номер в записную книжку.

— Номер телефона-то у тебя ее остался? — мрачно поинтересовался угрюмый Бальган, слушая все эти романтические бредни своего звукооператора.

Святогор тяжело вздохнул и ответил, что, когда он проснулся утром один в постели и подумал, что Анжелика встала раньше и готовит кофе, он накинул халат и пошел на кухню, но там обнаружился только весельчак Гриша, который, увидев Святогора, отчего-то стал громко гоготать, а потом сообщил:

— Твоя-то принцесса сбежала от тебя. Прямо с утра шмотки собрала и адью! — и потом якобы Григорий Иванович запел, не попадая в мелодию: — Такая, сякая сбежала из дворца, такая, сякая покинула отца…

Святогор сломя голову кинулся в комнату и увидел, что все немногочисленные вещи, которые притащила к нему Анжелика, исчезли без следа. Он бросился к телефону, чтобы позвонить ей, попросить объяснений, но обнаружил, что все номера из памяти его телефона стерты, а больше нигде ее телефон записан не был, и, как ни старался звукооператор, вспомнить ничего не мог — на ум приходили лишь отдельные цифры. Кроме Анжеликиного телефона, в памяти был и телефон ее подруги Снежаны, но и он пропал бесследно. И все свои фотографии, которые были в квартире, она тоже забрала, осталась только та в рамке, которую он притащил в студию.

— Имена какие-то подозрительные — Анжелика, Снежана, — пробормотал Бальган, слушая эту историю, — как у проституток с Тверской. Сдается мне, что не Анжелика ее и звали. Телефона, значит, нет. Много тебе хоть денег заплатил перекупщик?

— Десять тысяч долларов, — ответил Святогор.

— О-о, не поскупился, — заметил Бальган, — хотя что толку, твоя краля их все и уперла наутро. Сдается мне, этот перекупщик под тебя Анжелику подстелил, чтобы у тебя материал выманить, а сейчас сам ее пользует.

Брови Святогора взметнулись, но он не рискнул ничего говорить, боясь, что теперь не Татьяна, а сам Бальган начнет его бить.

— Я что деньги пропали, даже не сразу заметил, — с горечью произнес Святогор, — только на следующий день заглянул в тайник, а там пусто…

— Концов никаких нет, не за что зацепиться, — уже не слушая больше звукооператора, произнес Бальган, — да и к чему искать эту Анжелику? Дело уже сделано, раньше надо было думать, как сохранить наш музыкальный материал. Ну, допустим, найдем мы ее, и что дальше-то? Деньги мы с нее и с этого перекупщика вряд ли поимеем. В суд обращаться глупо, денег нам не вернут. Зачем нам тогда эту Анжелику искать, время свое тратить?

— Чтобы наказать, — ответила Татьяна, — чтоб неповадно было в следующий раз воровать.

— Ну, ты, блин, настоящая дочь своего папаши, — сказал Бальган, вставая, — но меня к этому делу не пристегивай. Я методы твоего папаши знаю. Типа руки всем ломать да челюсти крушить. Не хватало еще в тюрьме оказаться. Лоханулись вместе, так надо плюнуть и забыть, думать, как новые деньги заработать, о концертах думать, а не о вендетте. Да и не найти нам этой Анжелики, Москва большая.

 

Глава 7

Крабу и Татьяне пришлось встречаться в ореоле таинственности, как каким-нибудь суперагентам из разведки. Татьяна пришла в открытое кафе, которое находилось на противоположной стороне улицы от офиса Арсения Львовича, Краб в это время сидел в «БМВ» за рулем и читал газету. Татьяна оделась так, как обычно одевалась, когда хотела пройтись по улице или проехаться в метро, но при этом желала, чтобы ее лица никто не узнал. Вернее, одета она была как обычно, а вот глаза скрывали абсолютно черные очки, и ее узнаваемые рыжие кучерявые волосы покрывала косынка, повязанная в стиле шестидесятых. Краб увидел из машины, что его дочь пришла в условленное место, села за столик и что-то заказала подошедшему к ней официанту. Он тоже вышел из машины, перешел дорогу и подсел к ней за столик.

— Привет, папа, — улыбнулась Татьяна, — удивляюсь твоей способности делать карьеру. В Москве пробыл всего ничего, а уже ездишь на «БМВ», костюмчик крутой на тебе и мобила тоже. Почему ты до сих пор в своей морпеховской бригаде не командир полка?

Краб усмехнулся и ответил, что и машина, и костюмчик, и мобила не его личные, а служебные, поэтому гордиться тут особо нечем. Кроме того, свинью ведь тоже хорошо кормят на убой, вот и его приодели да на крутую тачку высадили. А командиром полка он уже теперь никогда не будет. Такое пятно в биографии, как отсидка в зоне, вряд ли чем смоешь.

— Времени у нас мало, дочь, — сказал Краб, — давай, что там у тебя?

— Материал со студии похитил Святогор, — торопливо сообщила Татьяна, — его невеста Анжелика убедила это сделать. Но ни телефона, ни адреса этой мымры мы не знаем — она все уничтожила, чтобы Святогор ее не мог найти. Бальган вообще не хочет ее искать, говорит, что незачем, ничего мы не добьемся. А Алмаз осторожный стал. Вон сейчас свой альбом пишет, так он даже Бальгану его не дает, с собой носит и под подушку кладет, когда спит. А как у тебя дела?

— Я пока неглубоко плаваю, — ответил Краб, — мне бы эту систему хорошенько изучить, чтобы я мог потом всю «пирамиду» капитану Загорскому с легкой душой сдать. От самых низших звеньев до самого Магнита, вместе со всей этой шушерой — с четырьмя «китами», которые складами ворочают — Арсением Львовичем да с Ромой Валидолом и еще двумя их компаньонами, бандитами, их прикрывающими, во главе с неким Гомункулом и иже с ними. А эта Анжелика — так, мелкая сошка. Ей небось денег дали, чтобы она Святогора соблазнила да музыкальный материал у него выкрала. Нет, Таня, ловить будем крупную рыбу в нечастые сети.

— Смотри, «рыбак», мне страшно за тебя, — покачала головой Татьяна, — втянула я тебя в историю, а теперь сама же за тебя боюсь…

— Не бойся, — сказал Краб, положив свою большую руку на руку дочери. — А ты пока, если кто про меня спросит — ну, Бальган там или Святогор, да вообще все, — скажи, что я уехал обратно в Североморск, что меня командование вызвало, ладно? Пусть никто, кроме тебя, не знает, что я в Москве.

Татьяна кивнула, а тут мобильный телефон Краба зазвонил, это был Арсений Львович. Он сказал, что надо ехать на разборки за вчерашнюю драку в ресторане, мол, Веня — бригадир бандитов, «крышующих» четверых «корсаров „пиратского“ бизнеса», их уже ждет.

— Ну, ладно, созвонимся, — сказал на прощание отец Татьяне и пошел через дорогу, петляя между несущимися по улице машинами.

Татьяна поднялась из-за столика, так и не дождавшись заказа, вышла из кафе и пошла через арку на другую улицу, где оставила свой «Лексус». Краб сел в «БМВ» и стал ждать шефа. Вообще-то положено было, чтобы телохранитель провожал хозяина от дверей офиса до дверей автомобиля, открывал эти самые двери, а потом бежал вокруг машины и садился за руль сам. Но Краб понимал, что сейчас они едут на встречу, на которой Арсений Львович будет сдавать его на заклание бандитам Вени и Гомункула, поэтому лебезить перед предателем ему не хотелось.

— А ты, я вижу, времени даром не теряешь, — сказал Львович, садясь к нему в машину, — видел я из окошка офиса, что ты кралю какую-то молодую в кафе кадрил. Ну и как, успешно? Дело выгорело?

— Не без этого, — без особой охоты ответил Краб, думая о том, что Львович-то не лыком шит, оказывается, подсматривал за ним.

— Я тоже люблю молодых, — мечтательно произнес Львович и стал что-то рассказывать о том, как он содержал единовременно десять любовниц и всех их успевал объехать за один день.

Краб слушал его вполуха, думая о предстоящем разговоре с Веней и его бандитами. Дело было рисковое, как-то нужно подстраховаться, ведь кто знает, что за «птица» этот Веня и какие у него в стае «волки». Может быть, полные отморозки, достанут биты и начнут дубасить, не разбираясь, в чем суть проблемы. С двумя — тремя Краб еще сумеет как-то сладить, а если их шестеро будет, тогда переломают ему кости, сделают из тренированного, крепкого тела жидкий холодец.

Разговаривать на эту тему с Львовичем Краб не хотел и понимал одно — если ему удастся с достоинством выйти из сложившейся ситуации, то поднимется он еще на одну ступень в «пиратской» иерархии и, возможно, ему удастся познакомиться с Гомункулом, а через него выйти и на Магнита. А что касается Арсения Львовича, то было ясно, что его хотят просто смыть в унитаз, вытеснить из «конторы», а он этого не понимает, сам не хочет уйти. А тут не как в номенклатуре, где можно сидеть вечно на разных местах и за ошибки практически не отвечать, — сам не захочешь уйти, тебя уйдут, да так, что потом родня будет искать в передаче «Жди меня», если есть, конечно, родня.

По указке Львовича подъехали к какому-то стадиону на окраине Москвы, завернули и въехали прямо на футбольное поле. В принципе, поверхность эту и полем-то можно было назвать только с натяжкой. Покрытия никакого, колдобины, ямы и бугры. Да и трибуны все были поломаны, хоть и скрывали вкруговую происходящее от посторонних глаз. Ни одной живой души на этом стадионе видно не было. Арсений Львович сказал, что ждать Веню они будут здесь и что он постарается убедить главаря бандитов, будто усатый сам нарвался на кулак, обзывался дурными словами и, мол, поделом ему. Краб же понимал, что заступничество за него Львовича, который уже и сам практически вне игры, ни к чему хорошему не приведет, но отмалчивался — решил действовать по ситуации.

Тем временем на футбольное поле въехали еще две машины — точно такая же, как у Львовича, «БМВ» и черный джип. Этакая типовая бандитская «обойма». Джип и «БМВ» остановились напротив их машины, сотовый у Львовича зазвонил, тот схватил трубку, выслушал, что ему сказали, торопливо закивал и деловито ответил, мол — хорошо, Веня, сейчас, Веня, а потом спрятал телефон в карман.

— Они сказали, чтобы мы выходили из машины и шли к ним, — сообщил Львович и потянулся к двери машины.

Краб понял, что, выйди они из машины, и их могут запросто обоих застрелить. Львовича эти парни давно уже «списали» — он для них не представляет интереса, а Краб для них вообще — плевок, который ничего не стоит размазать по стене. Вот угораздило Краба попасть в услужение к неудачнику Львовичу! Нет бы нанялся охранником к тому же Усатому, Ди Каприо или к самому Роме Валидолу. Но те вроде бы и в охране-то не нуждались. Это Львович трясся за свою задницу, а те чувствовали себя хозяевами жизни.

— Погоди, — остановил за рукав Арсения Львовича Краб, — не суетись…

— Ты что? — испуганно выпучил глаза Львович. — Веня же сказал выходить, ты что, не понял?

Краб нажал на педаль газа, рванул машину вперед и встал бок о бок с «БМВ», на которой приехал «бригадир» бандитов. Он ноги не снимал с педали газа и мотор не глушил, чтобы успеть сорваться с места, если почувствует серьезную опасность. Сквозь опущенное стекло глянув на морды бандитов, обалдевших от такой неожиданности, Краб сразу же вычислил самого Веню. Он сидел, развалившись на заднем сиденье своего «БМВ», крутя в руках телефон. Сидящие впереди бандиты, матерясь, повыхватывали из-за пояса пистолеты, но Веня жестом остановил их. С нехорошей усмешкой посмотрел на Краба, на порядком струсившего Львовича и сказал:

— Уберите «пушки», братва. Прикончить их мы всегда успеем.

Следующие его слова были обращены уже к сильно струхнувшему Львовичу:

— Я же тебе сказал из машины выйти и подойти к нам вместе с твоим новым «другом». В чем дело, Арсений? Или уже подзабыл, как я тебя «учил»?

Львович сморщился, как от зубной боли, и автоматически приложил руку к правой своей почке, видимо, «урок» Вени он хорошо помнил и не хотел его повторения.

— Я ему сказал, что надо выйти, но он вот так сделал… — заверещал Львович. — Он и тогда без моего ведома ударил Усатого, я ему не говорил драться…

— Усатый за дело получил, — сказал Краб, — словами стал кидаться, за которые грех в морду не дать.

— А ты, пешка, молчи, пока тебя не спросили, — перебил его Веня, глядя в сторону, — ты руку поднял на уважаемого человека, а сам ты, фраер мурманский, никто, и звать тебя никак. И разговариваю с тобой сейчас я, Веня Бирюлевский, а не мои подкованные ботинки, лишь потому, что ты нам помог Жору Костромского ликвидировать. А он нам много головной боли причинил. У тебя есть пока еще аванс, но он почти уже исчерпан, потому что ты бакланишь слишком много.

Краб понял, что тот самый «аванс», который ему выписали бандиты за Жору Костромского, спас его от неминуемой расправы за то, что он ребра пересчитал Усатому, и потому сейчас надо заткнуться и промолчать — так лучше для пользы дела.

— Ладно, с тобой все ясно, морпех, — продолжил Веня, дождавшись от Краба благоразумной паузы, — теперь поговорить хочу с Арсением, который долги не отдает своим товарищам. Иди сюда, Львович, ко мне на сиденье присядь.

Львович надеялся, наверное, что сегодняшняя «стрелка» пройдет под вопросом «Кто ударил Усатого?», по этой повестке дня возникнут горячие споры, которые закончатся, конечно, избиением Краба бандитами, а он, Львович, останется без наказания. Потом переметнется быстро на сторону Вени и сам даже, может быть, пару раз пнет своего телохранителя, когда он упадет. И уволит его прилюдно. Он и так уже совершил большую ошибку, пытаясь решить свой вопрос с помощью силы этого морпеха. Но у него, загнанного в угол, другого выхода и не было. Львович сильно надеялся, что до него сегодня дело не дойдет. Но вопрос об избиении Усатого быстро закрылся, и Веня обратил свой жестокий взор на беззащитного Арсения. Львович сразу же вспомнил, что Краб-то его телохранитель, которого он нанял, приодел и положил ему оклад, который, правда, еще ни разу не заплатил, и стал надеяться, что Краб его все-таки защитит.

— Веня, меня же подставили эти трое, — залепетал Львович, не спеша вылезать из машины, — они все документы подделали, хотят меня из бизнеса выдавить…

— Иди сюда, — жестко повторил Веня буквально по слогам.

Львовичу пришлось подчиниться, он выполз из машины и подсел в автомобиль к Вене. Тот бить его не стал, просто что-то вполголоса наговаривал ему на ухо, отчего Львович то и дело восклицал: «Нет проблем!», «Завтра же все будет сделано!» Когда Веня его после непродолжительной беседы отпустил, Львович сел в свою машину рядом с Крабом и насупился. В это время Веня сам вышел и кивнул Крабу в сторону, мол, пойдем поговорим. Краб вышел, и они отошли к покосившимся футбольным воротам с порванной сеткой.

— Смотрю я на тебя и не пойму, — начал разговор Веня Бирюлевский, закурив сигарету, — на хрена ты с этим придурком связался? Он себя уже под монастырь подвел и тебя подведет.

— А что это ты обо мне такой заботливый? — поинтересовался Краб. — Я на него работаю, а если у тебя есть другие предложения, то не темни, выкладывай.

— Да нет у меня никаких предложений, просто предупредить тебя хотел, — бросил недокуренную сигарету на поле Веня.

После этого он развернулся и пошел к своей машине. Краб видел, что хотел все-таки предложить ему что-то этот «бригадир», да, видимо, пока только удочки закинул, прощупывал почву. А то, что Львовича в скором времени будут бить по зубам, и довольно сильно, в этом сомнений не было. Но вроде Львович пообещал Вене, что все вопросы, которые его касаются, уладит самостоятельно и без давления со стороны. Об этом Краб спросил у Львовича, когда они уже ехали со стадиона обратно в его офис.

— Да пошли они все на три веселых буквы, — сердито ответил тот, — хотят меня из игры выбросить. А вот им фиг, Львовича не сломать! Так что не бойся, прорвемся!

— Да я видел, как ты прорываешься, — ответил ему Краб.

— А что, а что? — засуетился Львович. — А что тебе Веня сказал, зачем вы с ним к воротам отходили? Предложил чего?

— Предложил тебя оставить одного и уйти из игры, — ответил Краб.

— Ну, а ты, ты-то что ему сказал? — испуганно поинтересовался Львович.

— Я сказал, что друзей не продаю, — с полной серьезностью ответил Краб, глядя прямо перед собой на дорогу.

Арсений Львович стушевался и рассеянно заморгал своими глазами с короткими белесыми ресницами.

* * *

Татьяна после разговора с отцом в летнем кафе поехала на студию, где у нее было назначено интервью для одного глянцевого молодежного журнала и ее должны были сфотографировать в наушниках в тон-ателье, якобы во время исполнения песни. Татьяна вошла в незапертую дверь студии и услышала голос Бальгана, который громко разглагольствовал в своем кабинете с кем-то и говорил следующее:

— Надоели мне все эти взошедшие «звезды», столько с ними возни, капризов, денег в них вложено немерено, а толку нет почти. Я их поднял из дерьма, а они еще и позволяют себе рот открывать на того, кто их взрастил. Давно я подумываю вписаться на телевидение, провести там в качестве продюсера очередную «Академию талантов», набрать себе штук двенадцать «марионеток», и пусть они мне в рот заглядывают и скачут у меня за сто баксов. Им и то, что они на сцене окажутся, хоть за бесплатно, в радость, а мне прибыль будет капать в карман. А то ведь мне и с Татьяной, и с Алмазом напополам делиться приходится, а считай, ведь это я их поднял. Но это я говорю тебе не для печати, между нами, ты ж понимаешь.

Татьяна заглянула в кабинет, и Бальган как ни в чем не бывало радостно всплеснул руками:

— О-о, а вот и наша «звезда» пожаловала! А я тут корреспондента развлекаю, пока тебя ждали. Так, говорили о шоу-бизнесе…

Журналист с длинной крысиной мордочкой и с цифровым фотоаппаратом вскочил, поздоровался и стал сыпать короткими вопросами, на которые даже не дожидался ответа, задавая следующий:

— Ну что? Мы здесь? Или где? А как же фото? Какой ракурс?

Татьяну он быстро утомил, но это была ее работа — давать интервью. Через сорок минут ответы на вопросы журналиста были записаны на диктофон, Татьяну сфотографировали в студии у пульта, выгнав из-за него нефотогеничного Святогора, потом в тон-ателье у микрофона и еще пару снимков сделали в коридоре студии у плакатов с ее изображением. Пока Татьяна фотографировалась, она видела, что Святогор мнется, что-то хочет ей сказать, но она показывала ему фунт презрения и не хотела с ним общаться. Она даже, после признания Святогора в краже материала, спросила у Бальгана — когда, мол, он выгонит с работы Святогора, уличенного в воровстве?

— Ты что говоришь-то? — возмутился Бальган. — Такими людьми не кидаются! У него уши такие одни на всю Москву, а мозг и музыкальное мышление вообще уровня мировых стандартов! Мы его выгоним, а его быстро подберут наши конкуренты, какой-нибудь Матвиенко, Крутой или Пригожин. А я, как дурак, без хорошего звуковика останусь!

— Ах так! — сказала Татьяна, подбоченясь.

— Да, так!!! — жестко ответил ей Бальган. — И нечего мне тут руки в боки! Замуж выйдешь, на мужа своего будешь это самое!!!

На этой почве у Татьяны и Бальгана возникла ссора, она назвала его беспринципным лгуном и ушла, хлопнув дверью. Видимо, и Бальган тоже рассердился сильно, раз сегодня на нее стал журналисту жаловаться. А теперь вот закрылся с ним в кабинете и пьет коньяк. Татьяне в студии было больше делать нечего, она стала собираться домой, но вдруг из аппаратной выглянул Святогор и позвал ее. Татьяна сначала не среагировала — она была очень зла на предателя, но потом решила обернуться все-таки.

— Я нашел телефон Снежаны, подруги Анжелики… — виновато прошептал Святогор. — Оказывается, я сначала записал его на подкассетнике с твоим альбомом, а потом уже перенес в телефон. В телефоне Анжелика все номера стерла, а вот на подкассетнике нет. Через Снежанну можно на Анжелику выйти.

— Вот и выходи, — зло ответила ему Татьяна, — сам ищи свою невесту, сам с ней разбирайся и деньги, которые мы потеряли из-за твоего воровства, с нее требуй!

— Я не могу, — жалобно пискнул звукооператор, — я звонил Снежане, она меня послала, сказала, что не знает никакой Анжелики и меня самого не знает. Но мы же с ней вместе несколько раз в кино ходили, и в ресторан два раза я их обеих водил! Помоги мне, Татьяна, ты же можешь, ты смелая, и отец у тебя крутой морпех. А что я могу, я в жизни и не дрался-то ни разу…

— Ладно, — смягчилась Татьяна, — давай мне номер телефона этой Снежаны, я что-нибудь придумаю. Само собой, она теперь будет от тебя прятаться. Хорошо, что она еще номер сотового своего телефона не сменила. Есть у меня одна идея на этот счет.

Татьяна прошла в аппаратную и присела на диван. Идей никаких у нее не было пока, вернее, что-то в мозгу забрезжило такое смутное, но определиться, что же это за идея, она пока еще никак не могла. Татьяна взяла у Святогора подкассетник с нацарапанным на нем ручкой номером мобильного телефона Снежаны и посмотрела на него. Судя по первым цифрам, подключен в МТС. Базы абонентов, украденные из этой конторы, продаются через Интернет, можно сегодня же купить, посмотреть, на кого зарегистрирован номер, и узнать не только имя и фамилию владелицы телефона, но и место прописки.

— Я тут уже проверил по базе МТС этот номер, — сказал Святогор, — мне знакомый программист прислал по сети. Снежана оказалась просто Жанной, и прописана она в городе Таганроге. Так что здесь она квартиру наверняка снимает. Пробовал я найти ее по временной регистрации. Один знакомый системный администратор из МВД «скинул» мне базу. Но даже временно она в Москве не зарегистрирована.

Татьяна не без уважения посмотрела на Святогора. Что ни говори, а мозги у него действительно золотые. Она только подумала, а он все уже сделал. А может, напрасно она на него злилась? Парень сам попал под «чары колдовские» этой мошенницы Анжелики. Цыгане вон у людей вещи выцыганивают, а те, как в трансе, под гипнозом не ведают, что творят, все отдают. Можно считать, что и Святогор тоже находился под гипнозом. Ведь на него почти сорок лет ни одна женщина как на мужчину не смотрела, и тут вдруг сразу такая красавица! Было от чего сойти с ума. И тут в голову Татьяне пришла одна блестящая, на ее взгляд, идея, но для ее осуществления нужен был Святогор и его актерский талант, которым, кстати говоря, звукооператор как раз и не блистал.

Но Татьяна все же решила его спросить:

— Слушай, Святогор, а ты можешь еще раз позвонить Снежане и предложить ей сделку?

— Какую сделку? — не понял Святогор.

— А вот слушай… — таинственно произнесла Татьяна и подсела к звукооператору поближе.

 

Глава 8

Назавтра во второй половине дня Краб сидел на диване в коридоре офиса Арсения Львовича и читал валяющиеся на столе бесплатные рекламные журналы о том, как, например, можно набрать в фирму сотрудников, которые не будут воровать, и где выгоднее отдохнуть в отпускную пору — на Карибских островах или на Ямайке. Ехать сегодня начальник Краба никуда не собирался, он занимался офисной работой — полдня орал на своих сотрудников, зато дела в его епархии последнее время шли вкривь и вкось. Он не понимал, отчего это происходит, — то ли сотрудники все как один стали безмозглыми, то ли кто-то могущественный со стороны чинил препоны деятельности фирмы Арсения Львовича. Но Львович не искал причины, он пытался устранить последствия.

— Вы компания положительно настроенных недоумков, — витиевато ругался на свой персонал Арсений Львович, — я никогда не видел такого сборища придурков в одном месте! Мне что, самому все делать за вас в одиночку, чтобы все было сделано хорошо?

Крики и оскорбления закончились тем, что к вечеру два человека принесли заявления об уходе, а один просто послал Львовича куда следует и ушел без всякого заявления. Обессиленный кипучей трудовой деятельностью, в конце дня Арсений Львович рухнул в кресло рядом с диваном, на котором сидел Краб, и щелкнул пультом телевизора, стоящего в коридоре. Передавали новости. Послушав пять минут, Львович вышел из себя и стал кричать:

— Ну что они с этой Калининградской областью никак не разберутся? Визы какие-то придумали, загранпаспорта, вагоны бы еще пломбировали, чтобы наши на ходу из состава не выскакивали. У нас же нет договора с Литвой о границах! Надо провести переговоры и получить полосу отчуждения в сторону Белоруссии шириной триста метров и девяносто километров длиной. А в другой какой-нибудь части России им дать такую же по площади полосу. А будут кочевряжиться, вызвать президента Литвы в Москву и сказать ему, что если не подпишете договор, то мы прекратим вывоз отходов с Игналинской атомной станции. И кто тогда возьмет у Вильнюса эти отходы? Кому нужны эти отходы, кроме России? Зарастут литовцы ядерным дерьмом и быстро на все согласятся.

— Ты, Арсений Львович, свои бы вопросы решал, а уж о мировых и без тебя позаботятся, — отвлекаясь от статьи по подбору персонала, посоветовал ему Краб.

Львович хотел ему что-то возразить, но вдруг застыл, как будто окаменел, глядя в телевизор. Краб и сам полюбопытствовал, что так напугало деятельного Арсения Львовича, отложил журнал и посмотрел на экран. Место, которое показывали по телевизору, Краб сразу же узнал — это был тот самый склад, на который он попал, заблудившись в Подмосковье, и где потом пострелял банду Жоры Костромского.

Операторы крупным планом показывали коробки с дисками, видео— и аудиокассетами, а диктор за кадром в это время торжествующе вещал о том, что в Подмосковье обнаружен и закрыт огромный склад с контрафактной продукцией, чем нанесен колоссальный удар по «пиратам», который можно сравнить с затоплением двухпалубного пиратского фрегата. Случайно в одном из кадров промелькнуло лицо капитана Загорского, того самого, к которому ходил Краб и которому принес информацию об этом складе, после того как выведал ее у владельца нескольких торговых точек Яши Лепкина. Загорский сказал, что и впредь безжалостно будет уничтожаться продукция, нарушающая права исполнителей и авторов.

Краб подумал о том, что, стало быть, капитан Загорский свое дело все-таки сделал, хотя и говорил ему, будто руки у него не дойдут до этого склада еще пару месяцев. Потом по телевизору показали, как обычно это бывает, мощный бульдозер, который безжалостно давил зеркальные кружочки дисков, прямоугольники видеокассет и прозрачную пластмассу аудиокассет в коробках.

— Суки, вот суки, — трясущимися от негодования губами произнес Арсений Львович, — ты смотри, что делают, паскуды! Это же деньги мои они бульдозером давят!!! А что ж мне-то со склада никто не позвонил-то? Ах да, как же они позвонят-то, ведь их же там скрутили, наверное, сразу, телефоны обрезали. Да и не хрен им было звонить мне, пусть менты теперь ищут того бомжа, на которого я этот склад оформил. Моего имени и фамилии там даже близко нигде нет, и сюда они не придут, по документам я здесь совсем другими делами занимаюсь.

— Да-а, видишь, менты добрались до твоего склада, — пытаясь сыграть сочувствие, сказал Краб, хотя был рад этому разгрому.

Вроде бы пошел процесс борьбы с «пиратами», и не без его, Краба, помощи начали давить их.

— Какие менты? — вскочил Арсений Львович и стал метаться по коридору. — Это ж все дело рук Ромы Валидола и его двух новых друзей! Менты без указки Гомункула и носа не сунут на склад, капитан Загорский сидит на заднице ровно, пока ему не скажут: «Фас!!!» Это Гомункул разрешил ментам начинать меня смывать в унитаз! Я им не угоден, вот в чем дело! Но ничего, я им еще устрою…

— Слушай, ты что думаешь, менты станут слушаться какого-то бандита Гомункула? — спросил Краб. — По-моему, эти времена давно уже прошли, закончились в девяностых.

Арсений Львович подсел на диван к Крабу так, словно хотел его обнять, и прошипел в самое ухо:

— Если хочешь знать, Гомункул и есть мент, причем при таких погонах, что все вопросы решаются сами собой. А если бы у нас такой «крыши», как Гомункул, не было, то сам подумай, работали бы мы все в таких вот условиях — офис в центре Москвы, заводики в Подмосковье, в Белоруссии да в Китае? Ну, соображай, ты же умный!

— Погоди, — отодвинулся Краб от чрезмерно импульсивного Львовича, — мне на складе говорил охранник про какого-то Магнита. Магнит тогда какую роль играет во всей вашей конторе?

— О-о, Магнит — это сила, на нем все и держится, — ответил Львович, — это он нам поставляет товар, еще до того, как официальная версия выходит в продажу, поэтому мы всегда успеваем раньше, чем сами обладатели прав, выпустить в продажу и фильмы, и альбомы, и диски. У Магнита целая сеть агентов, которые этим всем делом занимаются, и не только здесь, в России, но и за рубежом. Я правду тебе скажу, я никогда этого Магнита не видел. На него непосредственно замкнут Гомункул, но даже я не знаю, кто такой этот Гомункул, потому что с ним контачит только сам Веня. Даже бойцы Вени не знают в лицо этого Гомункула. Кто он — полковник, подполковник, а может быть, даже генерал, — я не в курсе. Все законспирировано. А для чего? А для того, чтобы вот я, когда на меня давят, не смог бы эту всю вертикаль сдать куда следует! Вот суки, вот суки-то, склад мой разгромили!

— Погоди, выходит, что, например, если в милицию к тому же капитану Загорскому попадет информация о складах Ромы Валидола и его новых друзей, то он и шевелиться не станет без указания Гомункула?

— Конечно, мы же мафия! — гордо произнес Арсений Львович. — А ты думаешь, менты на свою нищенскую зарплату себе крутые иномарки покупают? Как бы не так! Хотя, конечно, Загорский — он точно не из нашей колоды. Он-то и не подозревает, что над ним наши люди сидят. Он-то думает, что все по-честному.

Сказав это, Арсений Львович насторожился и спросил:

— А откуда ты про капитана Загорского знаешь?

— Ты ж только что сам сказал, — напомнил Краб, глядя прямо в глаза Львовичу.

— Ах да, — вспомнил тот, что, правда, говорил. — Да, Загорский хоть и должен приструнять «пиратов», да никто ему этого не дает делать. Нет, конечно, он мужик по-своему честный, старательный, пытается с «пиратами» бороться, да законов у нас толковых нет, чтобы ему с нами бороться. Поэтому он поймает какого-нибудь залетного фраера с ящиком контрафакта и радуется, как сопляк леденцу. А тут ему «Фас!» сказали на мой склад, так он радуется вообще. Да он в кадре был, ты же его видел.

Арсений Львович явно пытался поймать Краба — провокационный вопрос задал, — а вдруг проколется его работник Петр Петрович, типа, знаю я Загорского, и сразу станет ясно, что никакой он не морпех, а мент подсадной.

— Я капитана Загорского в лицо не знаю, — ответил Краб и снова принялся за чтение журнала.

* * *

У Татьяны начался «чес» по провинции — гастроли, концерты. Бальган постарался — выступления шли один за другим — то в Питере, то в Самаре, то в Мурманске, то в Москве по клубам. Замученная перелетами, автобусами, концертами Татьяна приходила домой, падала в кровать, спала беспробудно, потом вставала и снова ехала в аэропорт, чтобы лететь на очередной концерт. У нее даже не было времени позвонить отцу, чтобы свести его со Святогором, потому что план, который она предложила, нуждался в боевой мужской силе. Нет, конечно, она с отцом созванивалась, но о делах не говорила — не телефонный это был разговор, нужно было встретиться с глазу на глаз, а не получалось это сделать.

— Надо работать, детка, — увещевал уставшую Татьяну Бальган, — деньги за альбом мы с тобой профукали, хорошо хоть песни раскрутили, теперь надо отрабатывать вложения да долги раздавать.

Татьяне хотелось послать его куда подальше — сам-то он сидит в своем прохладном кабинете в офисе, коньячок попивает, по ресторанам со своими длинноногими подружками ходит, говорит при этом, что в долги влез, а сам присматривает себе новый дом на Рублевке. Татьяне же почти ничего с концертов не перепадает — только на питание и проживание, потому что, как говорит Бальган, нужно раздать долги, а потом уже начинать себе в карман деньги пихать.

Но в один из дней выпало свободное «окно» в выступлениях, и Татьяна, забрав с собой Святогора, пошла прогуляться и заодно начать осуществление плана, который она придумала. Продюсер Бальган выглянул из своего кабинета, где в это время выпивал в компании двух ведущих с радио «Папирус», увидел Татьяну и Святогора, вдвоем выходящих из студии, от удивления широко открыл рот, а потом издал вопрос:

— Куда это вы вместе? Помнится мне, еще неделю назад вы даже не разговаривали?

— Мы перекусить пошли, — повернулась Татьяна от двери, — а что в этом странного?

— Да ничего странного, даже хорошо, что ты утешаешь Святогора, после того, как его бросила Анжелика, — и тут он нехорошо засмеялся, — утешай-утешай! ..

Татьяна сказала Святогору, который покраснел, как помидор, подожди, мол, я сумочку забыла, пошла обратно в аппаратную и, проходя мимо Бальгана, стоящего на пороге своего кабинета и гадко хихикающего, неожиданно ударила его локтем прямо в округлый живот. Продюсер поперхнулся, расплескал кофе с коньяком, который держал в руке в чашке, и закашлялся. Татьяна развернулась на сто восемьдесят градусов и пошла к выходу.

— Ну ты вообще… — стал возмущаться Бальган. — Что за выходки? Во всем стала со своего папаши пример брать! Не погляжу, что ты «звезда», контракт расторгну, и ищи себе нового продюсера!

Татьяна не стала вступать с ним в полемику, они со Святогором вышли из студии, сели в машину Татьяны, отъехали примерно метров на сто от студии и остановились на обочине дороги. Лето в этом году было переменчивым, и солнечные дни сменились сумрачной погодой, мелкий дождь поливал лобовое стекло машины. Святогор заметно нервничал, потирал руки и кусал губы — ему сейчас предстоял очень важный разговор по телефону. Решившись, он вытащил из кармана свой сотовый телефон и стал торопливо набирать номер.

— Погоди, что ты делаешь? — прервала его Татьяна. — Ты же сам мне только вчера сказал, что Снежана твой номер знает и, когда ты звонишь, трубку не берет. Бери вот этот телефон, я его на свое имя подключила, ей этот номер ничего не скажет, возможно, она ответит.

Святогор взял у Татьяны ее трубку, набрал номер Снежаны и стал ждать. Девушка действительно ответила, хотя и не сразу и, видимо, со сна, хотя на дворе был уже полдень и народ спешил в кафе отобедать.

— Снежана, это Святогор, — начал торопливо говорить в трубку звукооператор, — помнишь, который встречался с Анжеликой. Не бросай трубку, у меня к вам есть деловое предложение, баксов штук на сто.

— Какой Святогор, не знаю я никакого Святогора, — ответила девушка, зевая.

— У нас в студии сейчас заканчивает записывать свой альбом певец Алмаз, — продолжил говорить Святогор, не обращая внимания на то, что она якобы его не узнала, — у меня есть исходник этого материала — все песни его нового альбома. Я хочу их продать и заработать на этом деньги. Передай эту информацию Анжелике, пожалуйста. Она номер моего телефона знает, пусть позвонит. Есть шанс хорошо заработать.

— Не знаю я никакой Анжелики, — ответила девушка, — и не звоните сюда, больше!

В телефоне запищали короткие гудки. Святогор протянул Татьяне трубку обратно, но она жестом показала ему: мол, оставь себе телефон, вдруг Анжелика позвонит на этот номер.

— Думаешь, она мне позвонит? — с грустной миной спросил Святогор. — Снежана-то сказала, что она и меня не знает, и Анжелику не знает. Да и вообще она спросонья была, сейчас снова рухнет спать и забудет о разговоре.

— Все она поняла и узнала, — ответила Татьяна, — и номер этого телефона в ее трубе наверняка остался. Снежане просто нужно сообразить, о чем речь шла, а когда она сообразит, что разговор шел о новом альбоме Алмаза, на котором можно неплохо заработать, — сто процентов она тебе перезвонит.

— Увидеть бы мне Анжелику хоть еще раз, — мечтательно произнес Святогор. — Хотя бы издалека…

— И думать забудь о ней! — рассердилась Татьяна. — Она тебя кинула в прямом смысле, и на деньги кинула. Она не любила тебя никогда, только использовала! А ты до сих пор страдаешь? Ты что, свой разговор с Бальганом забыл? Он же теперь до конца твоей рабочей жизни из твоей зарплаты две трети будет вычитать в счет покрытия убытков! И никуда ты не денешься от него, будешь теперь, как крепостной, пахать на него забесплатно. И все это из-за Анжелики!

— Все равно я ее люблю и ничего с этим поделать не могу, — развел в стороны руки-грабли Святогор, — вот понимаю все, а поделать ничего не могу…

— Главное, чтобы ты дело своей любовью не испортил, — сказала Татьяна, — а если она тебе перезвонит, сразу же мне звони, даже если я буду на гастролях. А если встречу назначит для передачи материала, звони моему отцу, я сегодня постараюсь с ним встретиться и ввести его в курс дела. Ну а когда ты с Анжеликой встретишься, якобы для передачи ей компакт-диска с песнями Алмаза, мой отец рядом будет, от него она не уйдет. А теперь поехали-ка перекусим в ресторане. Я угощаю, потому что теперь ты у Бальгана в долговой яме сидишь, жировать тебе не получится.

— Да я и раньше-то не жировал никогда… — с тяжелым вздохом ответил Святогор.

* * *

Арсений Львович был в бешенстве от того, что лишился одного из своих складов и понес огромные убытки. Он даже подбивал Краба за деньги поджечь склады Ромы Валидола и его друзей. Притащил ему какие-то списки с адресами и картами местонахождения складов и офисов этой компании, оставил их Крабу для изучения, но Краб при Львовиче даже не глянул на эти адреса. А когда Львович вернулся, ответил, что на должность телохранителя он еще как-то катит, а вот на террориста уже никак. И поэтому ничего поджигать, взрывать и громить не будет.

— Ладно, забудь, — хмуро брякнул Арсений Львович, — пошутил я…

И свои карты с адресами спрятал в сейф. Но Краб успел их себе скопировать в двойном экземпляре.

А через двое суток после того, как милиция прикрыла склад Арсения Львовича, в офис к нему прибыл самолично Веня Бирюлевский со своими «кабанами» и напомнил о том, что надо погасить долг перед Ромой Валидолом. Львович сослался на то, что он и так уже пострадал — ведь милиция прикрыла его склад и уничтожила огромную партию товара, но Веня на это лишь пожал плечами, мол, какая связь между тем, что милиция обложила его склад, — это личные Львовича проблемы, а долг — он же платежом красен. Краб при разговоре не присутствовал, сидел в приемной вместе с двумя пышнотелыми и грозными «кабанами», которые прибыли вместе с Веней, и просматривал свежую прессу. Дверь в кабинет Арсения Львовича была приоткрыта, поэтому можно было слышать все, что говорится там.

Веня терпеливо убеждал Арсения Львовича в том, что еще один из трех его складов нужно передать Роме Валидолу в счет погашения долга. А Львович упрямо твердил, что он ничего не должен, что все это подстава и он будет разбираться с этим, а потом и вовсе понес какую-то галиматью о том, что он будет обращаться в суд, дабы восстановить справедливость.

— Ну что ты из себя дурака-то строишь? — устало спросил Веня. — Весь товар, из-за которого сыр-бор между тобой и Ромой, был нелегальный, из Китая же гнали вагоны с контрафактными фильмами и дисками. Какой суд, ты что городишь-то?

Но Арсений будто и не слышал, продолжал говорить свое. Видимо, Веня устал уже убеждать Львовича в том, что надо подчиняться установленным порядкам, поэтому он резко встал со стула, выдернул из кармана джинсов металлическую телескопическую трубу, которая с жутким звоном раскрылась, стала длиной в полметра, и потом с хорошего замаха врезал ею прямо по столу, за которым сидел Арсений, раздробив на части мобильный телефон. Львович вздрогнул всем телом, вскочил со стула, повалив его, и прижался к стене.

— Перешибу, как соплю, — со спокойной холодностью пригрозил Веня Львовичу дубиной.

Но ударил своей телескопической трубой не по его трясущемуся тельцу, а стал громить на столе у Арсения Львовича компьютер, на котором тот до визита бандитов миролюбиво раскладывал пасьянс. Львович, увидев, как искрится и разлетается на куски его дорогостоящая офисная техника, неожиданно побелел, свалился на пол и стал биться в припадке, пуская слюни и при этом крича:

— Я эпилептик, у меня приступ, вызовите врача!

Веня еще на зоне, где ему в молодости пришлось отсидеть два года за драку, насмотрелся подобных трюков, поэтому на верещание и призывы о помощи Львовича никак не реагировал — он-то знал, что при приступе эпилепсии обычно не кричат и не зовут на помощь, а только скрипят зубами. И тут за спиной Вени двери в кабинет скрипнули, и показался Краб. Львович, который валялся за столом и старательно изображал припадочного, пуская слюни, этого не видел.

— Э, — удивился Веня, — как ты сюда вошел? Я же своим кабанам сказал никого сюда не впускать. Где они?

— Там… лежат, — кивнул Краб назад на приемную.

— Как лежат, ты чего мне тут втираешь? — рассердился Веня. — Еще скажи, что это ты их там «положил»!

Краб ничего не стал отвечать — пожал плечами.

Когда двадцать минут назад Веня прошел в кабинет Львовича, с Крабом в приемной остались два Вениных бойца — два настоящих откормленных кабана, массой под центнер каждый, похожие на борцов сумо. Один из них, громко хлюпая, пил безалкогольное пиво прямо из банки, которая смотрелась в его руках, как наперсток, а второй сосредоточенно ковырял в носу. Краба, сидящего за столом выставленной на час из приемной секретарши, они в упор не видели, словно он был каким-то предметом мебели, а не человеком. Жирный кабан допил свое пиво, демонстративно рыгнул, смял банку в широкой ладони и бросил ее на стол Крабу, как в помойное ведро. Краб поднял искореженную банку, осмотрел ее со всех сторон и потом перевел взгляд на кабана, который, приподняв футболку, почесывал свой живот.

— Ты с этим делом давай завязывай, — проникновенно посоветовал ему Краб, — безалкогольное пиво — первый шаг к резиновой женщине.

— Что? — возмутился кабан так, как будто это не Краб сказал, а табуретка заговорила.

Второй перестал ковыряться в носу и гоготнул, как рождественский гусь. И в это время Краб как раз и услышал громкий удар из кабинета Львовича и решил заглянуть туда. Тогда тот из кабанов, что пил пиво, грубо оттолкнул его, но Краб поймал его пальцы, вывернул руку и ребром ладони врезал ему по шее сбоку. Таким ударом Краб ломал трехсантиметровую доску, а шея у кабана хоть и была толщиной с унитаз, но удара не выдержала. Бандит, как рыба, вытащенная на сушу, стал хватать воздух ртом, а Краб ударил его между ног, добавил с двух сторон ладонями по ушам, а потом боднул головой в кончик носа. Когда глаза кабана закатились от удара, он принялся за второго бандита.

Тот кинулся на Краба, пытаясь прижать его к стене, но сам протаранил эту стену головой, направленный умелым блоком Краба. Через пять секунд он уже сполз по этой самой стене, измочаленный кулаками и ногами Краба, как отбивная котлета. Дрался с кабанами Краб довольно шумно, но и из кабинета Арсения Львовича доносились удары, треск и хруст, поэтому громящий оргтехнику Веня не услышал, что, пока он махал своей железной палкой, в приемной тоже происходила какая-то возня. Поэтому он так и удивился, увидев Краба в дверях. Он намеренно взял с собой двух борцов вольного стиля, чтобы они завязали в узел заносчивого морпеха, если он посмеет даже что-то вякнуть, а вот получилось так, что морпех без шума и пыли уложил его спортсменов «поспать».

После того, как Краб вошел в кабинет своего шефа, следом, боднув головой дверь, на четвереньках вполз тот кабан, которого Краб бил первым. Он схватил Краба за ногу и попытался укусить. Очевидно, ему было очень досадно потерпеть поражение. Он рычал, как раненый вепрь, вцепившись зубами в плоть, но Краб нагнулся и с размаху врезал ему по макушке кулаком. Удар был достаточно сильным, бандит разжал зубы, медленно съехал вдоль голени Краба и уткнулся носом в его ботинок.

— Слушай, ты вообще понимаешь, что себе смертный приговор подписал? — поигрывая дубиной, спросил Веня, у которого в глазах забегали тревожные огоньки. — Ты на кого руку поднял, профура ванильная?

Оружия-то огнестрельного с собой Веня не взял, а руками и ногами с этим морпехом ему будет точно не совладать. Позора поражения потерпеть Веня никак не мог. Вот так ползать, как ползал только что его кабан, в собственных соплях и крови, — такого Веня по статусу своему уже позволить не мог, оттого и встревожился.

— Слушай, Веня, если у тебя такие плохие бойцы, может быть, я тебе подойду? — миролюбиво спросил Краб, присаживаясь на краешек стола. — Возьмешь к себе на работу? Ты же мне как раз это и хотел предложить на футбольном поле возле ворот, или я ошибся?

Веня понял, что морпех его бить не собирается, наоборот, он весьма уважительно заговорил с ним, потому статус свой Веня сегодня не потеряет. Да и прав был Краб, спросив про предложение на футбольном поле, — Вене и правда хотелось бы такого бойца иметь у себя в рядах, а не в рядах противника. А то ведь подписался за какого-то фармазона Львовича, который ни слов, ни кулаков не понимает. Но Веня сделал вид, что разговор ему не интересен. Конечно, сразу соглашаться — себя не уважать.

— А как же я, Петр Петрович? — высунул растрепанную голову из-за стола Арсений Львович. — Ты же сказал, что друзей не продаешь?

— Так то друзей, — ответил Краб, — а какой ты мне друг? Ты сам первый меня предал.

Львович скорчил кислую мину и съехал обратно под стол, Веня усмехнулся, сложил свою металлическую палку, посмотрел на Краба долгим немигающим взглядом, а потом на едва встающего с пола своего бойца и сказал:

— Ладно, пошли с нами, Петр Петрович, переговорим по-деловому, а там и решим — будем мы с тобой одни щи хлебать или все-таки придется тебя ракам скормить в подмосковном пруду…

Краб уже понял, что никаким ракам его не скормят, Веня в нем несомненно заинтересован, а у Краба появился шанс подобраться поближе и к Гомункулу, и к самому Магниту. Сначала у него был план узнать всю «пиратскую» систему и всех людей, в ней вращающихся, чтобы всю эту «вертикаль» сдать родным органам, но теперь у него появилась мысль выйти на самого Магнита и попробовать вытрясти из него деньги, которые он должен Татьяне и Бальгану за альбом.

В самом деле — какой смысл, что Магнита привлекут к уголовной ответственности? Если еще и привлекут с его связями. Но даже если его и посадят, то срок будет смехотворный, а дело его будет продолжать жить и без него. Нет, лучше прижать Магнита к теплой стенке да стребовать с него долг. Но для этого нужно еще узнать, кто такой этот Магнит — депутат Госдумы или какой-нибудь криминальный авторитет, что в принципе одно и то же.

 

Глава 9

Первым делом, поступив на «службу» к Вене, Краб запечатал в конверт все данные по складам и криминальным дорожкам контрафакта, полученные им от Львовича и которые он успел скопировать. Забежав на почту, отправил это все заказным письмом без обратного адреса прямо в руки капитану Загорскому, сделав предварительно себе самому еще одну копию. Краб хотел проверить правдивость слов Арсения Львовича о том, что Загорский не в «колоде». Если он правда не связан с «пиратами» одной нитью, то какие-то наезды на склады все-таки будут, и у Краба появится надежда разрешить проблему законным путем без собственного вмешательства в борьбу против «корсаров» звукозаписывающей индустрии.

Два кабана, которых Краб избил в приемной, обижались на Краба недолго, наоборот, на следующий же день они подошли к нему в офисе, который занимал Веня под вывеской ОАО «Спринт», и попросили показать им пару приемов. А тот, который пил безалкогольное пиво, даже пояснил, что он вынужден пить такое пиво, потому что алкоголь ему противопоказан, ведь он наращивает мышечную массу в спортзале с помощью анаболиков. А стероиды со спиртным несовместимы. И женщин он любит живых, а не резиновых.

Краб не стал отклонять их предложение о дружбе и показал им пару безобидных приемов — мало ли, придется еще раз сцепиться, так ни к чему учить эти две тушки хорошо драться. В ОАО «Спринт» никто ничего особенно не делал, кроме, естественно, начальства. Кабаны целый день смотрели по телевизору канал «Спорт», раскладывали пасьянсы на компьютере и каждый час жрали быстрорастворимую лапшу. Только всеобщий шеф Веня сидел на телефоне и все время «тер базары», как он сам выражался. После обеда он позвал к себе Краба на разговор. Закрывшись от посторонних ушей плотной дверью, Веня стал объяснять первое задание Крабу.

— Поедешь с нашим человеком на Украину, — говорил он, параллельно пытаясь набрать на телефоне чей-то номер, — там хохлы вообще оборзели. Мы им сто раз говорили, что русский шансон — это наша нива и мы ее пашем, а они все равно штампуют диски и кассеты с нашим шансоном и везут сюда, в Москву, на продажу. Пару раз мы их товар перехватывали, но все равно просачивается то тут то там, нужно предупредить последний раз по-серьезному. Но от тебя никого бить не требуется, просто наш человек будет с ними говорить, а ты подстрахуешь, чтобы без проблем встреча прошла.

— Слушай, объясни мне, если и мы делаем «пиратский» шансон, и хохлы тоже правообладателям этого самого шансона не платят, то какая между нами и хохлами разница? — спросил Краб. — И мы, и они артистов, которые этот шансон создают, обдираем.

— А разница такая, — ответил Веня, — что Москва — это наша территория, а они пусть у себя в Хохляндии сидят и не высовываются, — и потом, прищурившись, спросил: — А ты что, Петр Петрович, честный дядя, что ли? Тебе-то какое дело до этих артистов? О своей заднице думать надо прежде всего, о ней никто, кроме тебя, не позаботится. Это раньше был коллективизм — все общее, каждому по чуть-чуть все же перепадало, а теперь мы демократию строим, где каждый за себя и выкарабкивайся, как хочешь. И еще запомни: слово «честный» в нашей стране синоним «дурак». Что честный, что дурак — одно и то же. Вот и думай, есть тебе дело до того, купил себе Киркоров новый «Кадиллак» или нет, ты ж вроде не дурак малолетний, дядя взрослый, размышляй и делай выводы. Ладно, хватит философствовать, выезжаешь сегодня вечером вместе с нашим человеком на поезде, вернешься послезавтра. Задача ясна?

— Куда уж ясней, — кивнул Краб и поинтересовался: — Хочу спросить у тебя, а что теперь со Львовичем будет?

— А что с ним будет, ничего с ним не будет, — ответил Веня, — знаешь, Петрович, ведь дурак — он же хуже злодея. Злодей хотя бы делает передышку иногда в своих злодействах, а дурак, который еще и уверен, что он непогрешимый, никогда не останавливается — только гадит и гадит. Конечно, Львовича теперь уберут от дел, склады его и дорожки, по которым «караваны» наши идут, передадут другим, тому же Роме Валидолу. А ты что подумал, мы его убьем? Нет, Петр Петрович, кадры для нас решают все, а кадров хороших нет. И хоть Львович и мудак конченый, но опыт у него есть, хватка есть, посадим его на долги, и будет он у нас работать, как миленький, чтобы долги отдать. Правда, уже не на руководящей должности, а так, на побегушках — принеси-подай, пошел на хрен, не мешай. И слушай, мне тебя называть Петр Петрович как-то несподручно. Будешь ты у нас Петруччо, понял?

— Да мне все равно, — ответил Краб.

— Ну, тогда давай собирайся, — сказал Веня, — вот тебе билет на поезд, поедешь в люксе, и вот еще конвертик. Тут пятьсот долларов на мелкие расходы, твои командировочные.

Краб сунул конверт в карман и глянул на билет, выписанный на его имя. Поезд был «Москва— Львов», и Краб поинтересовался, до конца ли они поедут или где на промежуточной станции надо выйти? Веня рассмеялся в ответ и сказал, что, мол, до конца, до самого славного города Львова. А потом порекомендовал ему обзавестись русско-украинским разговорником, потому что на Западной Украине не особо русских жалуют, особенно москвичей.

— Да бывал я на Украине раньше, — ответил Краб, — в пределах поверхностного общения знания у меня имеются, обойдусь как-нибудь без разговорника.

Вечером Краба подбросил до вокзала один из тех кабанов, которых он побил в приемной у Львовича. Обида была уже забыта, кабан на Краба не сердился, даже проводил до самого вагона. Каково же было удивление Краба, когда он узнал в своем попутчике того самого усатого, которому прошелся по ребрам при разговоре в ресторане! Усатый был нахмурен и молчалив. Поезд тронулся, а он все сидел, уткнувшись носом в окно. Заглянула проводница, спросила — будут ли они пить чай. Краб заказал два стакана и, когда принесли, подвинул один Усатому. Тот с неприязнью взглянул на чай и снова отвернулся.

— Ладно тебе дуться, как гимназистка, которую за ягодицы ущипнули, — сказал Краб, протягивая ему руку для мировой, — сам понимаешь, служба такая у меня, за хозяина заступаться. Теперь вот с тобой еду, и надо будет, так и за тебя кому хочешь ребра переломаю, если в том надобность возникнет. Петруччо меня Веня окрестил, а тебя как звать?

Усатый с неприязнью посмотрел на Краба, но все же протянул ему руку через стол и вяленько, с неохотой пожал.

— Меня Гоша зовут, — ответил он, — Гоша Граммофон.

Видно было, что Краб ему неприятен, себя он считает величиной, а его туалетной бумагой. Краб, видя такое отношение, решил подурачиться и преувеличенно поиграть роль мичмана Карабузова, чтобы досадить обидчивому попутчику, который никак не хотел идти на контакт.

— А это в смысле, Граммофон, что выпить любишь, там по сто грамм? — притворился, что не понял значения клички, Краб.

— В смысле, что пластинки от граммофона собираю, — сердито ответил Гоша.

— А, извини, — покачал головой Краб, нагибаясь через стол поближе к Гоше, — я как-то не понял сразу, думал, где грамм, ну там и сто грамм, сам понимаешь. Я вообще от вашей музыки далек, как Парагвай от Антарктиды. Вот строевая песня мне нравится, — и он запел очень громко, не всегда попадая в мелодию, но зато отлично попадая в такт: — «У солдата выходной, пуговицы в ряд, ярче солнечного дня золотом горят!»

Усатый Гоша Граммофон сморщился от этого пения, как от зубной боли, и едва удержался от желания заткнуть уши. А Краб заметил, что, наверное, все-таки Гошу назвали Граммофоном не за то, что он пластинки собирает, — рожа у него была круглая, как труба граммофона, а челюсть тяжелая и квадратная, как сам граммофон. И так он недовольно сопел, поглядывая на Краба, что тот не удержался, чтобы не начать его подкалывать.

— Песня про выходной хорошая, конечно, — сказал Краб, прекратив глумиться над Гошиным слухом, — шагать строем под нее очень хорошо. Но мое личное мнение, как заслуженного мичмана, таково, что у солдата выходных быть не должно. Он должен все время Родине служить без выходных и отпусков. Копать яму от забора и до обеда, а плац подметать ломами, чтобы уставать. А ты в каких войсках служил?

— Я вообще не служил ни в каких войсках, — неохотно и с раздражением ответил Гоша, было заметно, что разговор ему не нравится, — на хрена мне это надо было два года терять? Я в институте учился.

— Такой здоровый детина и в армии не служил, — покачал головой Краб, — мне бы тебя в роту, я бы тебя научил…

— Да пошел ты со своей ротой знаешь куда! — рассердился Гоша. — У меня плоскостопие и пиелонефрит.

— Писаешься? — сочувственно спросил Краб, чем абсолютно вывел Граммофона из себя.

— Слушай, отстань от меня! — завопил он. — Я вообще не хотел, чтобы ты со мной ехал, это Веня тебя мне навязал, понял? Поэтому не приставай ко мне и заткнись!

Гоша Граммофон рухнул на полку и демонстративно отвернулся к стене. Краб не стал к нему больше приставать, хотя без взаимопонимания ехать на такое дело, которое им поручено было, нельзя. Ведь все-таки они ехали в стан врагов. Хоть ехали и с «белым флагом» переговорщиков, но все-таки к злобным и не соблюдающим конвенции украинским «пиратам». Краб подумал о том, что завтра, хочет этого или не хочет Гоша Граммофон, а подружиться им придется. Иначе из-за стола переговоров их обоих могут вынести на банальных пинках ногами. Когда в товарищах согласья нет, на лад их дело не пойдет — как говаривал классик.

* * *

Татьяна приехала с концертов в Питере на поезде «Красная стрела», добралась до своей квартиры и завалилась спать. Она намеревалась проспать весь день до вечера, потому что зверски устала — у нее было два концерта за ночь в разных клубах Северной столицы, она вымоталась и энергетически выжалась, как лимон.

Но только лишь она заснула, как раздался звонок в дверь. Татьяна натянула на голову подушку, бормоча себе под нос проклятия, что ей не дают поспать, — она никого не ждала, отец прислал ей на телефон сообщение, что он уехал на Украину и вернется через пару дней, поэтому и приходить к ней было некому. Настырный гость все звонил и звонил. Татьяне ничего не оставалось делать, как встать и направиться к двери, по пути ругаясь на то, что звонок в дверь нельзя отключить так же, как телефон. Она посмотрела в глазок и увидела на лестничной площадке довольную физиономию Бальгана, который держал в одной руке ананас, а в другой белый полиэтиленовый пакет, полный и круглый, как шар.

— Сова, открывай, медведь пришел, — довольный, крикнул Бальган, цитируя детский мультик советских времен, — принес тебе продуктов и радостную весть.

Татьяна повернула ручку замка и впустила продюсера. Она была только в трусиках и коротенькой футболочке, но Бальгана совсем не стеснялась. Иногда на сборных «солянках» в какой-нибудь закулисной гримерке артистам приходилось в такой тесноте переодеваться, что все уже были практически нудистами. Да и с Бальганом у Татьяны были чисто деловые отношения, никаких иных связей, кроме деловых. Продюсер «отрывался» на молоденьких певичках, приезжающих из провинции за сладкой московской жизнью и попадающих прямиком в лапы Бальгану, который сулил им горы золотые, а потом банально бросал.

Обычно Бальган на Татьянины прелести никак не реагировал, потому что она была не в его вкусе, как он утверждал. Он любил высоких, длинноногих, с большой грудью и осиной талией. Преимущественно голубоглазых блондинок. Татьяна же была среднего роста, размер груди второй, талия присутствовала у нее, конечно, но никак не осиная. В общем, была она девочкой симпатичной, но на фотомодель стандарта 90-60-90, которые так нравились Бальгану, никак не тянула. И в общем-то это ее ни капли не расстраивало. Но сегодня Татьяна хоть и спросонья, но все же заметила, что он как-то необычно поглядел на ее бедра, на стройные ноги и на грудь, которую облегала тонкая ткань футболки.

— Ты что, Бальган, пост соблюдаешь? — спросила Татьяна, зевая.

— В каком смысле? — не понял продюсер.

— А в том, что пялишься на меня, будто к тебе на прослушивание давно никакая фотомодель не забегала, — ответила Татьяна.

— А-а, вот ты о чем, — рассмеялся Бальган, — а чего бы не посмотреть на хорошее женское тело?

— Раньше ты моего тела как-то не замечал, — сказала Татьяна, накидывая халатик, — что, озарение снизошло?

— Да, м-м, гы-гы, — невразумительно ответил Бальган, прошел на кухню без приглашения и стал выкладывать на стол фрукты и полуфабрикаты, — я вот думаю — ты проснешься, а в доме шаром покати и покушать нечего, решил вот тебе привезти поесть.

— Спасибо, конечно, за заботу, — сказала Татьяна, — но я выспаться хотела, а ты меня разбудил. Проснулась бы, тогда и пиццу себе заказала. Не затем ты пришел, чтобы меня накормить. Что я, не вижу, тебя аж распирает, что ты дождаться не мог, когда я проснусь. Так что не мути воду, а рассказывай, чего тебе от меня нужно.

Бальган опять хохотнул, присел на табуретку в кухне, достал из кармана пачку сигарет и, закурив, покачал головой с таким умным видом, будто он был Ньютон и ему только что упало на голову яблоко. Или нет, он был больше похож на Архимеда, который выпрыгнул из ванны. Конечно, Бальган пришел не просто так, он принес радостную весть — это было написано у него на лице. Однако то, что казалось радостным Бальгану, не всегда радовало Татьяну. Она присела напротив Бальгана за столом, выудила у него из пачки сигарету и тоже закурила.

— Вчера, пока ты была в Питере, мне позвонили с очень хорошим предложением из офиса господина Сметанина, — начал свое повествование продюсер, — ты хоть знаешь, кто такой Сметанин?

— Олигарх какой-то вроде, видела по телевизору, — ответила Татьяна.

Ей зверски хотелось спать, а Бальган этого не хотел понимать. Она бы с удовольствием сейчас выпила чашечку кофе с сигаретой, но тогда ведь точно не уснет, когда Бальган наконец покинет ее дом.

— Какой-то! — всплеснул руками Бальган. — Надо же так сказать! Не какой-то, а один из тех самых, кто входит в список журнала «Forbes» в числе самых богатых людей России!

— И что он сказал тебе, раз ты так радуешься? Что ты его внебрачный сын и после его смерти унаследуешь его миллионы?

— Все б тебе подкалывать, язва, — в шутку погрозил пальцем Татьяне продюсер, — мне звонил не он сам, а его заместитель. И сказал, что Сметанин через несколько дней будет отмечать свой день рождения, а праздновать его будет, катаясь на своей яхте по Москва-реке в компании своих друзей-олигархов до Учинского водохранилища, где на берегу стоит его вилла. Там будет множество людей, которые на самом деле решают, куда и как двигаться России. Меня тоже пригласили.

— Ты тоже решаешь судьбу России? — усмехнулась Татьяна.

— В какой-то мере, — серьезно ответил Бальган, — но главное состоит совсем не в этом. Оказалось, что Сметанин слушает в машине, и в самолете, и на яхте только твои песни и вообще чуть ли в тебя не влюблен. Вот друзья его и решили сделать ему подарок — пригласить тебя для выступления. Споешь там пару-тройку песен на яхте, потом у олигарха дома на вилле, он заплатит хорошо, мы хоть немного еще из долгов вылезем.

— Бальган, мы же с тобой решили, что я на всяких такого рода частных сабантуях не выступаю, — нахмурилась Татьяна, — это же даже в контракте записано! Только на концертных площадках, специально для этого оборудованных. Ты бы еще мне в сауну предложил съездить, там спеть для бандитов!

— Подумаешь, контракт, — отмахнулся Бальган, — в контракт можно и изменения внести, ничего страшного. Некоторые вон и конституцию меняют под давлением обстоятельств, а ты про какой-то контракт говоришь.

— Не буду я петь на яхте для снобов! — категорически отказалась Татьяна. — Моя публика совсем другая!

— Дура ты глупая! — воскликнул Бальган. — Это же твой шанс! Сам Сметанин хочет тебя! Это же такой потенциальный спонсор! Уважь его один раз, и он тебе потом столько денег отвалит! Покатаешься с ним на яхте, выпьешь шампанского, ну и так далее…

— Не поняла, — медленно произнесла Татьяна, — ты о чем сейчас говорил — о выступлении или?..

— Слушай, никто тебя ни к чему не склоняет, — ответил Бальган, — покатаешься на яхте, на вилле у него побываешь, посмотришь хоть, как люди живут. Споешь на концерте, а может быть, этот олигарх тебе и понравится. Он не старый еще, ему всего сорок восемь.

— А-а, значит, я правильно поняла, — догадалась Татьяна и стала приподниматься из-за стола, — ты хочешь меня под денежный мешок подложить, скотина? Сутенером заделался! То-то ты на меня так сегодня пялился. Присматривался, за сколько продать меня можно?

Бальган, который знал, что у Татьяны рука тяжелая, предусмотрительно отклонился назад. Он стал убеждать ее, что ни к чему предосудительному Татьяну не склоняет, просто хочет устроить ее судьбу. Стал рассказывать, что за каждым из певцов или певиц сейчас стоит серьезный спонсор — или папа, или муж, или любовник, потому что вложения в шоу-бизнес нужны большие, а вот «выхлоп», или навар, — он раз на раз не приходится. Бывает так, что вложен миллион баксов, а прибыль три копейки. «Не хавает пипл артиста, как его ни раскручивай».

Вот и получается, что большая сцена — это игрушка для родни обеспеченных людей. Вон у Алмаза есть спонсор, который вывалил за него полтора миллиона баксов, только чтобы с ним вместе «тусоваться» красиво, а Татьяна вылезла на конкурсе «Народный певец», поднялась высоко. Это хорошо, конечно, что ее вот так прибоем вынесло, но ей ведь теперь и удержаться надо. А чтобы поддерживать ее на плаву, личных средств у Бальгана нет. Потом их еще и кинули так жестоко «пираты» — альбом украли. Так что как ни крути, а нужен человек, который бы за певицей стоял и деньги давал бы Татьяне. А просто так за красивые глаза никто давать не будет.

— За мной народ стоит, — ответила Татьяна, — мои поклонники. И деньги мне дает, платя за билеты на концерт. А если ты хочешь безмозглых чушек под толстопузов подкладывать, то набери себе, как однажды говорил у себя в офисе журналисту, «Академию талантов» из марионеток своих длинноногих и их с олигархами своди, как сваха.

— Да что ты говоришь-то? — махнул рукой Бальган. — Как будто сама не знаешь, что в эти «Академии талантов» на Первый канал только «мажорные» дети попадают по блату! У них у всех свои «кукловоды» уже имеются. Это народу нашему говорят, что какой-то там предварительный отбор проходил, чтобы видимость создать справедливой борьбы за место на сцене, а на самом деле все уже давно куплено. Вот и тебе я хочу сказать — у меня денег нет, чтобы в тебя вкладывать. Не согласишься к олигарху на день рождения поехать, считай, что наш контракт расторгнут. Больше я тобой не занимаюсь! Посмотрю я, как ты сама выкарабкаешься!

Он встал из-за стола, бросил в пепельницу дымящую сигарету и ушел, сильно хлопнув дверью. Татьяна в отчаянии смахнула со стола продукты, принесенные Бальганом, вскочила и стала метаться по квартире. Ей хотелось ругаться и плакать, плакать и ругаться, но она сдерживала себя, чтобы не впасть в отчаяние и не начать себя жалеть. Отец говорил, что чем больше слез и гнева уделяешь проблеме, чем больше обижаешься, тем выше препоны, которые тебе будут поставлены на пути. Нужно было успокоиться и попытаться принять решение на холодную голову.

После визита Бальгана она поняла, что уже не заснет, — сон как рукой сняло, поэтому налила себе чашку крепкого кофе и взяла из пачки, забытой Бальганом, еще одну сигаретку. Ей противно было трогать то, чего касался Бальган своими липкими потными ручками. Закурила и стала размышлять. Как ни старалась она думать позитивно, но мысли так и тянули ее в отчаяние.

Стала обдумывать свое положение и ничего утешительного в нем не находила. Вот так все и вышло, как и шипели вокруг ее недоброжелатели: мол, из грязи да в князи вылезла, за это когда-нибудь придется заплатить сполна. Предсказывали, что вот выйдет она в тираж, испишется — никуда не денется со своим романтизмом, придется ей спонсора искать, с денежными мешками на тусовках обжиматься, как девочки-однодневки из всяких девчачьих групп.

Да, Бальган прав, хорошо детям богатых и знаменитых родителей, тех за уши на вершину мира тащат и в спину пихают, подкрепляя статус финансовыми вложениями, а вот если ты сам себе дорогу пробиваешь, столько гадостей на своем пути придется встретить, что не запачкаться почти невозможно. Или пачкайся, как все, или отойди в сторону — без тебя найдутся желающие испачкаться ради славы и денег.

Татьяна не знала, что делать. Она видела пару раз Сметанина по телевизору — типичный такой холеный олигарх, в том смысле этого слова, как его понимает народ, но улыбчивый, даже обаятельный. А с чего это она решила, что он полезет к ней с поцелуями? Может быть, все дело концертом только и ограничится. Но Бальган же недвусмысленно намекнул, что нравится она Сметанину именно как женщина, недаром он сам разглядывал Татьяну утром, как заезжий туркмен собор Василия Блаженного. Небось еще и думал: мол, чего этот Сметанин в ней нашел — ни груди достойной, ни роста. Гад этакий!

Татьяна вошла в ванную и глянула на себя в зеркало. Рыжие ее кудрявые непричесанные волосы торчали в разные стороны, а на лице был наложен размазавшийся макияж, который она и смывать не стала — так устала, что подумала, проснусь, в ванну залезу и все смою. Вспомнив о ванне, она повернула краны, налила в воду ароматизаторы и пену, а сама села на краешек.

Нет, не то чтобы раньше ей не делали всяких недвусмысленных предложений. Сколько угодно их поступало, но никто никогда не смел ей вот так в ультимативной форме приказывать — или ты поедешь на виллу, или контракт будет расторгнут! В контракте, между прочим, нет строки, что она должна со всяким встречным-поперечным в постель ложиться! Пусть сам Бальган со Сметаниным и спит, раз ему деньги так нужны.

Скинув белье, она погрузилась в теплую и мягкую воду, и в голову ей пришла известная пословица, которую она однажды от самого Бальгана и слышала: «Тяжела и неказиста жизнь российского артиста». Так оно и получается. На Западе, выпустив три хитовых альбома, которые разлетелись миллионными тиражами, она бы и себя до конца своих дней обеспечила, и детей своих, и внуков, а в России приходится пахать, пахать и пахать. Потому что «пираты» воруют, потому что прихлебателей вокруг кормится немерено, потому что на Западе ротация бесплатна почти на всех радиостанциях, а у нас только для проформы бесплатна, а пока не заплатишь — никто твою песню крутить не будет.

Да еще и деньги-то неизвестно от кого не возьмут — все только по личным связям делается. Журналисту дай на лапу за то, чтобы статью про тебя тиснул, на телевидении дай, чтобы в программе какой-нибудь засветиться, и везде — дай, дай, дай. А если тебя по «ящику» не показывают — ты не «звезда». Вот и приходится артисту «чесом» заниматься — давать по два-три концерта в день, деньги зарабатывать. Фонограммщикам-то хорошо, что им — прыгай да рот разевай, а вот если вживую поешь, как Татьяна, то тяжело все это дается.

Мобильный телефон, который она, встав с кровати, по привычке включила, из коридора запиликал ритмичной танцевальной мелодией. Это была мелодия, которую Святогор сам написал. Хорошая мелодия, только продать ее никак Святогор никакому артисту не мог. Раскрученные «звезды» предпочитали у известных композиторов хитами «затариваться», хоть и были те хиты иногда обыкновенной «штамповкой», а Святогор известным композитором не был. А неизвестным исполнителям Святогор сам своего детища отдавать не хотел — жалко было.

Татьяна выскочила из ванной нагишом, облаченная лишь в воздушную пену, как Афродита, рожденная из волн, и схватила трубку.

— Звоню тебе уже с самого утра, — торопливо проговорил в трубку Святогор, — не могу до тебя дозвониться! А дело срочное, просто не терпящее отлагательств! Мне Анжелика вчера вечером позвонила, сказала, что сегодня она согласна со мной встретиться, обсудить условия нашего дела, ну, помнишь, того, что ты предложила?

Как же не помнить — они якобы хотели продать Анжелике только что записанный альбом Алмаза и поймать ее на этом. Но Татьяна рассчитывала в этой операции на своего отца, который помог бы им Анжелику и ее подельников задержать и прищучить. А он, как назло, уехал на Украину. Татьяна замерзла в коридоре, поэтому нырнула обратно в пену ванны прямо с телефоном. А потом сообщила Святогору, что ее отца в Москве нет. Звукооператор поначалу сник, ведь сам он был не боец, но быстро сориентировался и сказал, что можно привлечь к этому делу Бальгана, ведь у него тоже есть знакомые бандиты, которые когда-то били его соседа алкаша-физкультурника Гришу, а в крайнем случае, можно и Гришу позвать — он мужик крепкий, как-никак учитель физкультуры.

— Вот Гриши нам не надо! — воспротивилась Татьяна. — Он нам все дело испортит, лучше уж правда к Бальгану обратиться. Но это мы позже решим. И что еще полезного тебе твоя возлюбленная Анжелика сказала, когда дозвонилась до тебя?

— Спросила — правда ли я хочу сделать то, что я хочу сделать, — ответил Святогор, — и что меня на это подтолкнуло?

— Надеюсь, ты не сказал ей, что и я, и Бальган знаем, что это ты с ней на пару музыкальный материал спер? — поинтересовалась Татьяна.

— Нет, не сказал, — ответил Святогор, — я ей сказал только, что мне на тебя и на Бальгана плевать, что я хочу ее увидеть, что до сих пор люблю ее, в общем сыграл роль влюбленного болвана, готового на все ради своей возлюбленной. Знаешь, я уже понемногу начинаю ее ненавидеть за предательство. Правду говорят — от любви до ненависти один шаг…

— Ты не отвлекайся, Ромео, — перебила его Татьяна, — расскажи лучше, где вы договорились встретиться и сколько денег ты попросил у нее за альбом Алмаза?

Святогор ответил, что они договорились созвониться по этому вопросу сегодня вечером, в девять часов. И добавил, что попросил он у нее за этот альбом ни много ни мало — ночь любви, только и всего. Татьяна обалдела от неожиданности — звукооператор пустился в импровизацию и мог загубить все дело.

— Я сказал ей, что всего за одну ночь рядом с ней я готов отдать свою жизнь, а не какой-то там чужой альбом, и мне кажется, она поверила, что я схожу по ней с ума, — продолжил Святогор, — впрочем, так оно и есть. Анжелика спросила: у меня ли музыкальный материал Алмаза? Я ответил, что да. Тогда она пообещала подумать до девяти вечера над моим предложением и дать мне ответ. Номер ее телефона у меня не определился, остается только ждать звонка. Так что будем делать, если она позвонит и назначит встречу?

Татьяна не знала, что делать, — после сегодняшнего разговора ей не хотелось обращаться за помощью к Бальгану, но, похоже, другого выхода у нее не было — отец-то уехал. Наверняка ведь Анжелика притащит с собой на встречу своего сутенера, а совладать с ними двоими Татьяне и тщедушному Святогору будет трудно. А вообще Святогор хорошо придумал с ночью любви. Заманил бы он лучше к себе домой Анжелику, да и запер там в своей комнате. Ведь сутенер ее наверняка не потащится к Святогору домой, если Анжелика заплатит такую цену за товар, который стоит не одну тысячу долларов. Татьяна посоветовала Святогору склонить Анжелику пойти «расплачиваться» с ним в его квартиру, а сама пообещала связаться с Бальганом. Когда Святогор отключился, Татьяна набрала номер мобильного Бальгана.

— Ну что, одумалась, детка? — голосом тягучим, как жвачка, сладко спросил продюсер, не дав ей даже слова сказать. — Решилась спеть для олигарха?

— Пошел ты в задницу, болван! — рассерженно сказала Татьяна и телефон отключила.

Ей отчаянно захотелось поплакать. Ну зачем же папа так не вовремя уехал? И почему Анжелике так просто лечь в постель с кем попало ради денег, а ее тошнит и лихорадит только при одной мысли об этом?

 

Глава 10

Поезд «Москва—Львов» приближался к своей конечной станции. Гоша Граммофон с угрюмым видом пялился в окно на зеленеющие сады окрестных хуторов, попивая заказанный себе одному у проводницы кофе, и хлопал заспанными глазами. Краб, который проснулся по армейской привычке в шесть утра и уже давно позавтракал, смотрел на попутчика, не отрываясь. Гоша старательно этого не замечал, отправляя в рот запасенные еще из дома галеты и откусывая большие куски от остывшей курицы гриль.

— Долго в молчанку играть будешь? — спросил Краб. — Одно дело едем делать, а ты молчишь, как улитка. Куда едем, зачем едем, почему во Львов и какова моя задача?

Гоша поднял глаза на попутчика, вытер постельным полотенцем жирные от курицы усы, посмотрел на Краба исподлобья, отодвинул пустой стакан и начал говорить, как заведенный робот:

— На окраине Львова завод есть, там в советское время пуговицы делали, а сейчас диски с русским шансоном штампуют и к нам в Россию гонят. Наш бизнес они перебивают, потому что цены опустили ниже плинтуса. Заправляют этим делом там глухонемые, и командует ими некто Тарас. Мне Веня давить на них не велел, он с ними факсами обменялся, написал, что я приеду переговорить, обсудить дальнейшие перспективы. Веня согласен их пустить на наш рынок, но снизить их долю в этом рынке до десяти процентов и заставить их цену на товар поднять, чтобы мы не были вынуждены опускать наши цены. То есть я еще раз повторю — я не знаю, зачем мне тебя Веня навязал. Беседа должна пройти мирно, мы должны просто расставить все полбаранки над «й». Ты не должен никуда лезть, потому что опять впишешься со своими приемами, как тогда в ресторане, и все дело испортишь. Поэтому молчи, как будто ты и сам глухонемой, и по-русски ничего не болтай, они этого не любят.

— А сам-то ты по-украински, что ли, хорошо разговариваешь? — поинтересовался Краб.

— Я с ними на другом языке буду общаться, — ответил Яша Граммофон. — У меня мать была глухонемой, я с детства знаю язык жестов, меня поэтому Веня и послал к ним. А ты лучше молчи и не лезь со своим солдафонским юмором.

— Так точно, товарищ генерал, — ответил Краб, — как скажешь, так и будет.

Он был человеком военным и привык подчиняться тому, кого поставили над ним командиром. Поезд тем временем прибыл в столицу Западной Украины и остановился. Гоша и Краб вышли на перрон и пошли к стоящим на привокзальной площади такси. У одной из машин, в небольшом отдалении от остальных таксистов, стоящих кучей, курил такой же усатый, как Гоша, украинец в расшитой рубахе. Граммофон, очевидно, подумав, что внешнее сходство поможет ему в переговорах, подошел именно к нему, стоящему поодаль:

— Слышь, уважаемый, мне нужно добраться до бывшего пуговичного завода в сторону Рудно. Сколько будет стоить?

Украинец даже бровью не повел на вопрос Гоши, продолжая курить папиросу и сплевывать сквозь зубы себе под ноги. Гоша терпеливо повторил свой вопрос, но уроженец славного города Львова продолжал изображать из себя памятник «Незалежності» Украины.

— Слушай, Гоша, а может быть, он тоже глухонемой, как твой знакомый бендеровец Тарас, — предположил подошедший к машине Краб, — ты с ним попробуй языком жестов поговорить, может быть, он и не слышит ничего, а ты тут надрываешься.

Украинец ожил, метнул из глаз молнии презрения, нацеленные в Краба, и произнес громко и с пренебрежением:

— Я москальску мову не разумею!

— А американску мову разумеешь? — спросил Краб и положил, прижав пальцами, на капот его машины пятьдесят баксов из «командировочных», выданных ему Веней.

— Американску разумею, — ответил украинец, с ловкостью Копперфильда выдернул из-под пальцев Краба банкноту и кивнул, мол, садитесь.

В автомобиле, когда они отъехали от вокзала, таксист заговорил уже на чистом русском и весьма приветливо. Уточнил, что ехать надо до пуговичного завода в сторону Рудно, рассказал, что в этой стороне у него теща живет. А потом сказал, что вообще-то он к русским нормально относится, мать у него самого из Смоленска родом, но бизнес есть бизнес — начни он с москалями заигрывать, так его быстренько братья-таксисты с выгодной стоянки у вокзала выживут и нечем будет семью кормить. Очень настоятельно водитель советовал приобрести у него русско-украинский разговорник за пять гривен, мотивируя выгодность данной покупки тем, что за русскую мову можно по ушам схлопотать, а с разговорником за своего проканаешь. Но Гоша отказался от покупки, сказав, что приехали они на один день и уж как-нибудь без русско-украинского разговорника обойдутся.

— Ну, как хотите, — сказал водитель.

И сразу же рассказал анекдот о том, как во Львове в трамвай влетает националист с обрезом и зычно кричит на народ: «Котра година?» Мол, который час? А негр, который в этом трамвае едет, встает и вежливо так отвечает ему — пів на другу, мол, пол второго. Националист опускает обрез и задушевно говорит ему:

— Сідай, сынку, я й так бачу, що ты не москаль!

Крабу анекдот понравился, он от души посмеялся, в отличие от Гоши, который сосредоточенно молчал и играл желваками. И Краб, чтобы поддержать разговор, добавил:

— Это еще что! Я вот до восьмого класса думал, что Хохлома — это где-то у вас тут на Украине.

Тут уж водитель нахмурился, а Гоша Граммофон взглянул на Краба из-под бровей, мол, опять ты со своими армейскими шуточками лезешь. Краб все понял и замолчал, отвернулся к окну, стал смотреть на проносящиеся мимо радующие глаз пейзажи прикарпатской природы.

Приехали они на окраину Львова, где за забором кипело производство, прошли через проходную и отправились к небольшому одноэтажному зданию, где помещалась дирекция завода. Гоша был напряжен — это было видно и по его походке, и по опущенной вниз голове. Он что-то бубнил себе под нос, и Краб, который шел позади, не мог расслышать ни слова, поэтому спросил: что там Гоша бормочет? Тот обернулся, остановился и достаточно зло выпалил:

— Анекдоты они про москалей рассказывают! Куда уж анекдотичней ситуация — глухонемые бендеровцы тырят русский шансон и москалям же, которых ненавидят, его продают! Как они вообще определяют, что это шансон, а не гопак, если они не слышат ничего?

— Да не заводись ты раньше времени, — посоветовал Краб, — ты же на переговоры идешь, сам в поезде настраивался на благополучный исход, а теперь вот завелся, как юла. А с таким взрывным настроением им тебя легко будет из себя вывести. Пальцы себе переломаешь, если спорить с ними начнешь на своем языке жестов. Жизнь — игра, вот и веди себя, как будто в настольную игру играешь. Закрой глаза, вдохни десять раз глубоко, махни рукой сверху вниз — будь что будет, и успокоишься.

Упрямый Гоша на этот раз последовал совету Краба, сделал, как тот и велел, несколько глубоких вдохов, правда пришел в себя и спросил:

— А ты что, правда думал, что Хохлома — это где-то на Украине?

— Да не-е, — ответил Краб, — пошутил я…

* * *

Звукооператор Святогор должен был встретиться с Анжеликой в открытом кафе-террасе недалеко от своего дома в девять часов вечера. Это было обычное кафе, которых летом в Москве открывается целая уйма и которые похожи друг на друга, как близнецы. Святогор специально сел за угловой столик, чтобы его было видно с улицы.

Погода на улице стояла хорошая, поэтому народу в кафе было много, пахло шашлыками, которые жарил на углях смуглый узбек. Татьяна и физкультурник Григорий Иванович, которого пришлось посвятить в детали плана, поскольку встреча Святогора и Анжелики должна была закончиться в их коммунальной квартире, сидели в засаде на противоположной стороне улицы в машине Татьяны и, скрываясь за темными стеклами, наблюдали за Святогором. Вернее, наблюдала в старый армейский бинокль только Татьяна, а Григорий Иванович, которому за участие в «операции» и за молчание пришлось посулить сто баксов, разглядывал изнутри Татьянин «Лексус» и восхищался, трогая, несмотря на запрет Татьяны, все пальцами.

— А это что за хренотень? — ткнул он пальцем в переднюю панель.

— Это компьютер, — оторвавшись на секунду от бинокля, ответила Татьяна.

— Ух ты, компьютер, — не сдержал восторга физкультурник, — ты смотри, твою мать, что делают! Компьютер в машину запихали. Если так дальше пойдет, то и стиральную машину начнут запихивать в автомобили. А это что за люк в крыше? Для катапультирования? Нет? Жаль, а то едешь, например, в столб — раз, нажал на катапультирование и вылетел через крышу. А это что за пипка?

Он нажал пальцем на кнопку на панели, стекло окошка водителя опустилось, открыв в салоне Татьяну с биноклем. Святогор, который то и дело искоса поглядывал на «Лексус», увидел, как сначала опустилось стекло и за ним возникла Татьяна. Потом она отняла от глаз бинокль, ругнулась, обернулась на Гришу, и стекло стало опять подниматься.

— Ничего не трогайте здесь! — рассердилась Татьяна на физкультурника. — Скажите мне лучше, сколько времени?

— Пятнадцать минут десятого, — ответил Григорий Иванович, взглянув на свои командирские часы, которые ему подарили коллеги на юбилей, — опаздывает, однако. А может быть, она и совсем не придет? Может быть, она догадалась?

— Тихо вы! — цыкнула на него Татьяна. — Женщина и должна опаздывать на свидание, это ее право. Пятнадцать минут — это не криминал.

Святогор уже тоже начал нервничать. И хотя его возлюбленная никогда не отличалась пунктуальностью, но речь все-таки шла не о банальном свидании влюбленных, а о дьявольской сделке — баш на баш. Вот это, кстати, мучило Святогора — Анжелика готова лечь с ним в постель ради денег. Пусть дело не в деньгах, а в блестящем компакт-диске, но все равно — того, что между ними было, уже никогда не повторится. Он будет знать: она делает это не потому, что любит его, а потому, что он ей заплатил.

Анжелики все не было, Святогор поглядывал на дисплей мобильного, где у него были часы, на автомобиль «Лексус», который был припаркован с другой стороны улицы, и на тротуар, по которому спешили туда-сюда люди. Но Анжелики все не было, и он уже начал волноваться. Ему так хотелось увидеть ее хотя бы еще раз в жизни, хотя бы к руке ее прикоснуться…

— Привет, суслик, — раздался за спиной Святогора голос, который он узнал бы из тысячи, — давно ждешь? А я не через центральный вход прошла, а через другой, так было ближе.

Только Анжелика звала его «сусликом». Сердце звуковика дрогнуло, он обернулся и увидел ее. Она стояла позади него, придерживая свою сумочку из красной кожи за ремешок. Она была одета в немыслимо короткую бордовую юбку и маленький топик, под которым четко обозначалась ее грудь с выделяющимися сосками. Темные очки скрывали ее огромные выразительные глаза, от взгляда которых у звукооператора по спине бежала дрожь. На ногах туфли на высоченном каблуке, делающие ее и без того изрядный рост еще более высоким. Посетители кафе поворачивали головы, чтобы получше разглядеть высокую красотку, и даже узбек у мангала так неотрывно загляделся на нее, что шашлык с одной стороны у него сильно подгорел.

— Надеюсь, ты не обижаешься на меня, что я взяла у тебя деньги, которые мы вместе заработали, — запросто сказала Анжелика, присаживаясь за столик к Святогору, — ты же знаешь, что мне нужны деньги на покупку квартиры. А у тебя жилье есть, зачем тебе деньги?

В горле у Святогора пересохло, он не мог произнести ни слова, волшебные чары возлюбленной связали его по рукам и ногам, как паук своей сетью опутывает жалкую, беспомощную муху. Он смотрел на нее, не отрываясь и не моргая, а она все говорила и говорила какую-то ничего не значащую ерунду о том, что она скучала без него, но все равно — они же не пара, это видно невооруженным взглядом. Святогор разглядывал каждую черточку ее лица, каждый изгиб ее тела, пальцы с длинными ногтями, волосы и обнаженные плечи. Анжелика закурила, пуская дым прямо на Святогора, но он даже не закашлялся, потому что практически не дышал.

— Вообще-то у меня мало времени, — сказала Анжелика, — так что давай-ка сделаем все по-быстрому и разбежимся в разные стороны. И ты, суслик, уже отомри, а то сидишь, словно тебя пыльным мешком по голове ударили. Где компакт-диск с альбомом Алмаза?

— У меня дома, — пробормотал Святогор, — там еще шампанское, цветы, фрукты. Ты же обещала…

— Ничего я тебе не обещала, — перебила его Анжелика, — я сказала, что подумаю. Во-первых, ни о какой ночи любви не может быть и речи. Я с тобой посижу часик, потом мы сделаем это один раз, и все, адью — гуд бай, мой мальчик, гуд бай, мой миленький! Но прежде чем мы с тобой начнем заниматься этим, я положу себе в сумочку компакт-диск. Такие условия тебя устраивают?

— Да, — выдохнул Святогор.

В этот момент он готов был продать ей не только альбом певца Алмаза, но и все альбомы мира, да, собственно говоря, и весь мир, включая и маму с папой, если бы они были еще живы.

— Тогда пойдем, — сказала Анжелика и поднялась из-за стола.

Святогор поспешил за ней. Татьяна в машине увидела, что Анжелика и звукооператор встали, толкнула локтем в бок афериста-физкультурника, мол, пора вылезать. Татьяна и Гриша вместе выскочили из машины и, пока Святогор с Анжеликой переходили дорогу, бросились в сторону дома, где проживал звукооператор. На Татьяне были белые удобные кроссовки, облегающая фигурку одежда, а ее огненно-рыжие волосы были собраны сзади в хвост. Большие очки закрывали почти все ее лицо, чтобы никто из случайных прохожих не узнал певицу и не нарушил тем самым конспирацию, а легкая одежда была надета специально, ведь, возможно, Татьяне придется сцепиться с Анжеликой. Григорий Иванович сказал, что женщине крутить руки не будет ни при каких обстоятельствах, на Святогора тоже мало надежды, оставалось надеяться только на себя. Драки с Анжеликой она не боялась — отец смог ее кое-чему научить, она боялась ненароком со злости сильно покалечить эту куклу крашеную.

— Пока все идет по плану, — сказал бегущий позади Гриша, — мышка чешет в нашу мышеловку.

Они заскочили в подъезд, забежали в квартиру и спрятались в комнате у Григория Ивановича, ожидая прихода Анжелики и Святогора.

Минут через десять щелкнул замок входной двери квартиры, дверь отворилась, и из коридора послышался голос Анжелики, весело рассказывающей Святогору о том, как она вчера тусовалась в ночном клубе. Гриша, как и было условлено, тут же высунул нос из своей комнаты и, изобразив удивление при виде подружки своего соседа, воскликнул:

— Анжелка, ты, что ли, обратно притащилась? Что, тяжеловато без прописки в Москве, а? Правду я говорю?

— Гриша, засунь свою пьяную задницу обратно в свой клоповник и не высовывайся, — посоветовала ему Анжелика, — пока я тебе всю морду не расцарапала. И запомни — я не Анжелка, а Анжелика!!!

— Говно ты! — не сдержался Григорий Иванович и скорчил мерзкую физиономию с высунутым языком и выпученными глазами, которую подсмотрел у знакомого двоечника в своей школе.

Татьяна сзади хлопнула физкультурника кулаком по спине, чтобы он не отступал от утвержденного плана, схватила за ремень брюк и втянула обратно в комнату. Анжелика Татьяну не заметила. Григорий Иванович хлопнул дверью своей комнаты, закрыв ее на всякий случай на ключ изнутри, повернулся к Татьяне и громко прошептал:

— Все, попалася птичка в силки! Сейчас она в комнату к Егору зайдет, а я тихонько выйду и входную дверь закрою на нижний замок, а ключ из замочной скважины вытащу и в карман. И некуда ей будет деться из квартиры.

Татьяна молча кивнула, ведь именно так они и задумывали сделать. Тем временем Святогор и Анжелика прошли в комнату звукооператора, Святогор схватил дрожащими руками со столика возле дивана приготовленное заранее шампанское и попытался открыть его. Но руки дрожали от волнения. Анжелика же скептически поглядела на приготовленный к ее приходу стол — яблоки, абрикосы и виноград в вазе, шоколадные конфеты и салатики прямо из магазина. Все это ее не интересовало.

— Не надо шампанского, давай-ка сначала лучше поставь мне диск Алмаза послушать, — сказала она, ткнув длинным пальцем в стоящий на окошке музыкальный центр, — определиться надо, нужен он мне или нет, а уж потом будем пить шампанское.

Но дело-то было в том, что никакого альбома Алмаза дома у Святогора не было. Шампанское, цветы, фрукты были, а вот свой диск, после пропажи альбома Татьяны, Алмаз берег как зеницу ока, поэтому взять его даже на время Святогор не мог. Поэтому, как бы не слыша Анжелику, он продолжал бороться с пробкой.

— Где диск? — спросила Анжелика.

— Там, — невпопад ответил Святогор.

Анжелика поняла этот ответ так, что диск Алмаза находится в музыкальном центре, шагнула к нему и нажала на воспроизведение. Из колонок полилась мультяшная песенка: «Дружба крепкая не сломается, не расклеится от дождей и вьюг» и так далее. Святогор притащил этот диск с работы, ему предстояло по заказу одного продюсера, специализирующегося на детях, сделать танцевальные версии на старые детские песенки. Он его слушал, и этот диск в музыкальном центре и остался.

— И ты мне хочешь сказать, что это поет Алмаз? — спросила, усмехнувшись, Анжелика. — Его что, продюсеры кастрировали, чтобы он лучше продавался?

Сказав это, она повернулась к Святогору и увидела, что возле него уже стоит Татьяна, исподлобья глядящая на Анжелику, и Григорий Иванович, который зачем-то натянул на руки боксерские перчатки. Только легкая тень испуга и неожиданности проскользнула по лицу Анжелики, но тут же на ее губах проявилась усмешка.

— А-а, я так и знала, рыжая, что это ты все придумала, — сказала Анжелика, — вернее, догадывалась, что дело нечисто, что-то вы задумали. А ты, суслик, ты меня предал, значит? Предал свою любимую женщину? Вот ты какой, значит, северный олень, а еще говорил, что любишь больше жизни!

— Ты… сама… меня предала… — пролепетал Святогор и от нахлынувшего на него волнения вдруг выронил бутылку с шампанским на пол.

Бутылка грохнулась, пробка вылетела с сухим хлопком, ударилась в потолок и просвистела в полуметре от лысины Григория Ивановича. Пена полилась из бутылки, заливая ковер и крутя бутылку на месте. Опешивший физкультурник рухнул на пол и закрыл затылок боксерскими перчатками. Анжелика даже не вздрогнула от хлопка бутылочной пробки, а, воспользовавшись замешательством, быстро бросилась к двери. Но Татьяна прыгнула ей наперерез и в прыжке ударом ноги в плечо отбросила Анжелику назад. Та рухнула со своих высоких каблуков прямо на кровать Святогора, на которой и растянулась.

— Суслик, я же любила тебя больше жизни!!! — закричала она, эротично изгибаясь. — И ты позволяешь бить свою любимую женщину какой-то рыжей стерве?

«Нужным быть кому-то в трудную минуту, вот что значит настоящий верный друг», — пел магнитофон, и звукооператор не выдержал такого напряжения нервов и чувств — бросился на помощь к своей красавице.

— Стой! — приказала ему Татьяна, схватив его за рукав рубашки. — Или я тебе шею сломаю!!!

— Да уж, Егор, как-то не по-мужски это, — прибавил лежащий на полу Григорий Иванович, выглянув из-под перчаток, — мы же договорились…

Он уже оценил ситуацию, понял, что опасность ему не угрожает, и стал подниматься с пола. Святогор испугался, сник, отступил, рухнул на стул и отвернулся, чтобы ничего не видеть. Это решение далось ему нелегко. Анжелика тем временем с манящей улыбкой соблазнительницы села на диване, вытянула длинные ноги вперед и в стороны, оголив свои белые трусики под бордовой юбкой, и скрестила руки на груди, приподняв и стиснув и без того не маленький бюст.

— И что вы собираетесь со мной делать теперь? — спросила она, нагло ухмыляясь. — Пытать утюгом? Или вздернуть на дыбе?

Григорий Иванович, как завороженный, засмотрелся на бесстыдно открытую промежность вульгарной девицы и на торчащие из разреза сиськи. Татьяне пришлось толкнуть его локтем в бок, чтобы он не обольщался прелестями Анжелики. Хватит, один уже купился, теперь сам страдает!

— Ты сейчас расскажешь нам, кому передала мой компакт-диск, кто тебя попросил все это сделать, в общем все расскажешь, — ответила ей Татьяна.

— Хорошо, я все расскажу, — с абсолютно беспечной улыбкой ответила Анжелика, — можно я только закурю?

— Кури, — разрешила Татьяна, — если Святогор тебе разрешал тут курить…

Анжелика усмехнулась, типа, конечно, разрешал, полезла в свою сумочку за сигаретами и зажигалкой и вдруг резко выдернула оттуда маленький револьвер. Она с ходу бабахнула чуть в сторону от Татьяны. Пуля попала прямо в музыкальный центр, который сначала стал натужно заикаться, перескакивая с песни на песню, а потом замолк. В тишине Анжелика вскочила с кровати и перевела ствол оружия на Татьяну. Вот это все было очень неожиданно — растерялись все. Святогор упал со стула, а Гриша в этот раз не упал на пол, а остолбенел.

— Твою мать, — произнес Григорий Иванович, — он же настоящий…

— Еще какой настоящий, — ответила Анжелика с перекошенным лицом, одергивая свою короткую юбку, — и пуль на вас всех хватит. Кто дернется, мозги вышибу!!!

Она медленно передвигалась к двери, целясь в Татьяну, за спиной которой прятался перепуганный физкультурник Гриша. Святогор присел на полу за стулом, руки его тряслись, как в лихорадке. Даже он не ожидал такой прыти от своей возлюбленной, которую, как ему казалось, он досконально изучил за месяц совместной жизни. А вот оказалось, что под шкуркой пушистой белочки скрывался хищник. Анжелика подобралась к двери, выскочила в коридор, дверь захлопнулась, и через секунду в замке повернулся ключ.

— Она нас заперла, — сказала Татьяна, — и откуда у нее ключи?

— Анжелика тут жила целый месяц, — всхлипнул Святогор, — у меня в комнате. Мы же собирались пожениться. Я сделал ей второй комплект ключей.

— А первый где? — спросила Татьяна.

— В коридоре висит на крючке, — обреченно ответил звукооператор.

— Вот попали мы так попали, — покачал головой Григорий Иванович, — двери теперь придется ломать…

Анжелика тем временем, проверив надежность запоров, из коридора постучала им в дверь комнаты и насмешливым голосом спросила:

— Ну что, болваны, каково запертыми сидеть?

— Все равно я тебя поймаю, слышишь! — воскликнула разозленная Татьяна, подскочила к двери и забарабанила в нее кулаками. — Я тебя поймаю, и тогда тебе и пистолет не поможет!

Из коридора послышался дерзкий хохот и издевательские аплодисменты любимой женщины звукооператора Святогора.

— Лови-лови, — насмешливо ответила она, — посмотрим, как это у тебя получится.

Через несколько секунд в коридоре хлопнула входная дверь. У Анжелики был и от нее ключ. Татьяна, Григорий Иванович и Святогор остались сидеть запертыми в комнате звукооператора.

— Какая она отчаянная, — с восторженной улыбкой блаженного произнес Святогор, глядя на запертую дверь, — как можно ее не любить, она же само совершенство!

Татьяна не выдержала и врезала ему оплеуху.

— Нельзя ли получить расчет? — поинтересовался Григорий Иванович. — Мои сто баксов.

Но никто ему не ответил.

 

Глава 11

Остановившись за углом склада, не доходя до одноэтажного офиса глухонемых «пиратов», Краб предложил Гоше Граммофону следующий план. Поскольку существовала опасность возникновения непредвиденной ситуации, то Гоша пойдет на переговоры с Тарасом один, а Краб останется на улице недалеко от штаба возле складов и будет ждать пятнадцать минут, по истечении которых позвонит на мобильный телефон Гоши. Если переговоры будут проходить нормально, то Граммофон возьмет трубку и скажет что-нибудь типа — мне некогда, перезвоните попозже.

А если Гоше понадобится помощь Краба, то он трубку поднимать не будет, и даже если его вынудят ответить по мобиле, то сказать он должен будет другую фразу: «Да я тут на Украине пока…» Так и договорились сделать. Краб нашел себе тенистое место под развесистым деревом, под которым стоял какой-то деревянный ящик и откуда был хорошо виден вход в центральный офис, где заседал Тарас. Гоша уже собрался идти, но Краб остановил его и попросил пару сигарет с зажигалкой.

— Ты ж не куришь? — удивился Граммофон. — Зачем тебе?

— Не курю, — согласился Краб, — но знаешь, человек курящий вызывает меньше подозрений, чем просто сидящий под деревом на чужом складе. Курящий занят делом, а просто сидящий явно кого-то пасет.

Гоша не мог не согласиться, выдал Крабу от щедрот душевных аж три сигареты и зажигалку, а сам направился к офису, возле которого стоял новенький «Шевроле-Нива», наверняка принадлежащий хозяину этого «пиратского» производства Тарасу. Краб присел на ящик, закурил сигарету, но затягиваться не стал, позволял ей просто дымиться у себя в зубах, иногда раскочегаривая, чтобы не погасла.

Гоша вошел в офис, а Краб засек на своем мобильном телефоне время и стал разглядывать производство. На территории было малолюдно — у цеха стоял грузовой микроавтобус, возле которого возились какие-то мужики с коробками, и больше никого. Мимо Краба прошел невысокий мужчина, жестами попросил закурить, Краб отдал ему одну сигарету и даже прикурил своей зажигалкой. Мужчина молча поблагодарил кивком и пошел дальше. Видимо, на этом производстве работали глухонемые — это была их нива, и они ее вспахивали.

Краб отчего-то вспомнил, как много лет назад в городе Киеве он, будучи еще курсантом военного училища, познакомился с Татьяниной мамой — студенткой музыкального училища. И стали они встречаться: он — будущий военный, а она — будущий преподаватель музыки. Сейчас уже ясно, что не было будущего у их романа — слишком они были разными, чтобы жить вместе, но любовь тогда их ослепила и не давала смотреть на жизнь трезво.

А потом пошла служба на Севере, длительные командировки, жена с Татьяной маялась в Североморске, никак не могла привыкнуть к ледяным ветрам и полярной ночи, скучала по цветущим садам и ласковому солнцу Украины, уехала к родителям в Киев в отпуск и больше к Крабу не вернулась. Нашла себе преподавателя музыки, который и стал Татьяне на долгих восемнадцать лет отцом, а Краба к дочери и не подпускала. После жены он не нашел себе никого, да и не искал. Жизнь была у него такая — не для семьи совсем. Убить могли каждый день в горячих точках, потом заключение в колонии — какой из него муж и отец?

Краб «докурил» сигарету, бросил окурок под ноги и затушил носком ботинка. Подумал о том, что если вдруг придется ему снова жениться, то он снова возьмет себе в жены хохлушку. Что ни говори, симпатичные они в любом возрасте, веселые, горячие. И только он об этом подумал, как увидел женщину лет тридцати в белом платочке и в синем рабочем халате, которая несла в сторону офиса, куда зашел Гоша, большую картонную коробку и, видимо, очень тяжелую, потому что коробка выскальзывала у нее из рук.

Она поравнялась с Крабом, и он отметил, что женщина даже чем-то похожа на его бывшую жену — мать Татьяны, — правда та была постарше, а эта женщина в самом соку, симпатичная, халатик расстегнулся почти до пупка, а под ним спелые груди — два арбуза, карие томные глаза горят и на него поглядывают. Краб даже кашлянул и отвернулся, потому что непроизвольно глотнул дыма второй зажженной сигареты, и постарался отогнать от себя мысли о женщинах.

Вот уж это жаркое солнце Украины, эта природа, располагающая к романтическим встречам, — даже старого вояку-отшельника заставили на женщин поглядывать. То ли дело в Заполярье — там женскими прелестями не полюбуешься — все время холодно, все женщины в шубы закутаны да шапки на самые брови надвинуты. Чукотский стриптиз могут показать, правда, — сначала снимают правую лыжу, а потом левую. Вот тебе и вся заполярная эротика.

Женщина тоже засмотрелась на незнакомого мужчину, который курил под деревом, запнулась, едва не упала, дно картонной коробки прорвалось, и оттуда посыпались прямо на землю компакт-диски в коробочках, которые открывались и ломались. Женщина испуганно вскрикнула, но вскрик ее был глухим, из чего Краб заключил, что и она тоже глухонемая. Она оглянулась вокруг и, увидев, что, слава богу, никто из начальства ее промаха не видел, стала собирать пластинки обратно в коробку. Краб не мог ей не помочь.

До контрольного звонка Гоше Граммофону ему оставалось еще пять минут, поэтому он отбросил в сторону сигарету, шагнул к женщине и присел рядом, помогая ей складывать в коробку диски. Она взглянула на него испуганно, но, увидев, что он помогает ей, успокоилась. Краб, складывая диски, несколько раз коснулся ее руки, она все время при его касании вздрагивала и оборачивалась. Тогда он решил не таращиться на женщину, а стал сосредоточенно собирать обломки коробки одного из дисков, а когда собрал и повернулся к ней, то увидел не ее симпатичные карие глаза, а туманную струю из перцового баллончика, направленную прямо ему в лицо.

Он отпрыгнул, но было поздно — жидкость уже попала в глаза и на лицо, Краб просто ничего не видел. Почувствовал, что кто-то подскочил к нему справа, но уклониться не успел — тяжелая дубина врезала ему прямо по затылку, а острый сапог в солнечное сплетение. После этого удары посыпались градом, Краба свалили с ног и стали избивать. Несмотря на жжение в глазах, он все же врезал двоим из нападавших ногами так, что те с мычанием завалились, но, видимо, было их много. Краб пытался увернуться, но сделать это было немыслимо — слепой, беспомощный, как щенок, он валялся в пыли, а человек шесть молотили его ногами.

— Бийти-бийти, хлопцы, гэтого морпеха, покуль саусем не гыкнется! — злобно промолвил кто-то.

Это было единственное, что он услышал. Вероятно, мутузили его все те же глухонемые, потому они молотили молча, тяжело дыша и даже не матерясь и не угрожая. От болезненных ударов Краб стал терять сознание, и когда совсем уже проваливался в темную бездну, перед его глазами неожиданно возник мичман Карабузов, который однажды, после того, как жена наставила ему рога, вероятно, в результате большого психического потрясения выдал крайне несвойственную ему фразу:

— О, женщины, вам имя вероломство, мать вашу!

И на этой картинке, изображающей унылого, пьяного и небритого от горя Карабузова, Краб потерял сознание.

* * *

Через день после того, как хитроумная Анжелика заперла в комнате Святогора всю честную компанию, намеревавшуюся ее взять в плен, Татьяна прибыла на студию.

До этого она сутки напролет размышляла над предложением Бальгана выступить на дне рождения олигарха Сметанина. Размышляла она и накануне, когда Гриша вместе со Святогором пытались выломать дверь из его комнаты в коридор, а звукооператор, в силу природной бережливости, старался сделать это с минимальными потерями и все время одергивал физкультурника, который очень сильно лупил по двери разными предметами мебели и ломал их. А Гриша ругался на чем свет стоит и кричал, что из Святогора помощник, как из мышиного помета — бомба, и лучше бы он вообще не лез со своими советами.

После освобождения из заточения Татьяна отправилась домой и плюхнулась в кровать, стараясь дозвониться отцу, но у него телефон был отключен или находился вне зоны действия сети. Она не знала, что ей и предпринять.

Нет, переступать через себя и ложиться в постель с олигархом Сметаниным она не собиралась ни в коем случае! Но и отказываться от предложения выступить перед сильными мира сего тоже нельзя было в ее положении — ей нужны были покровители. Ведь на эстраду так и карабкались жены и дети людей, у которых денег куры не клюют, и отодвигали своими острыми локотками Татьяну в сторону. И дело уже было не в таланте, а в проплаченном эфире и финансовых вложениях в съемку клипов, подкуп журналистов и т.д. и т.п. Без ТВ и радио как до слушателей свои произведения донесешь? За все надо платить, а платить нечем…

Татьяна пошла на кухню, налила себе кофе, закурила сигарету и еще раз попыталась позвонить отцу. Никаких гудков, опять механический голос отвечает ей, что абонент недоступен. Татьяна бросила трубку на стол и стала размышлять.

В принципе, она умеет за себя постоять, и, если олигарх на яхте или на вилле потащит ее в уголок, она сможет ему ответить, не посмотрит, что он миллионер, — даст в фарфоровые зубы кулаком. Но тут же она представила себе эту картину и испугалась. Олигарх Сметанин, который наверняка уверен, что весь мир у него в кармане, а люди — только игрушки в его руках, просто позовет свою охрану, и уж они все сумеют с ней справиться. Кто она такая для него, вершителя судеб? Певичка какая-то из народа. Кто за нее заступится? Никто. А до олигарха никакой прокурор не доберется, любому рот заткнет Сметанин своими деньгами, а кому деньгами не удастся — киллера наймет.

В принципе Татьяна девочкой не была. Давным-давно, когда она еще жила в Киеве, был у нее парень — первая любовь. Думала замуж за него выйти, а он с ней побаловался и к другой ускакал. Она тогда в Москву и поехала, подумала — вот докажу ему, стану знаменитой, пусть поплачет. А когда стала известной всей стране, доказала ему, что хотела, позабылся он совсем и не нужен стал. И вообще Татьяне не до мальчишек стало — работа, песни, студии, концерты, этого хватало для самореализации. Никакой личной жизни ей пока и не надо было — от того времени, когда жила она с парнем, предавшим ее, горький осадок остался. Потому и не хотела никого больше в свою жизнь пускать. А тело ее привыкло уже к одиночеству.

Думала-думала Татьяна, да так ничего для себя и не решила. Бальган все эти дни ей не звонил, делал вид, что обиделся, или правда для него этот концерт на яхте олигарха был очень важен, а Татьяна стала кочевряжиться, по его мнению. Ну если бы только концерт, то разве Татьяна стала бы отпираться? Но ведь Бальган недвусмысленно намекал на другое. И насчет концертов Бальган даже не звонил — а вдруг и правда решил расторгнуть контракт? Татьяна решила поехать на студию и все узнать.

Она приехала, припарковала свой «Лексус» на стоянке. Машины Бальгана там не было, зато стоял навороченный «Мерседес» спонсора Алмаза с охраной и собственная машина певца. Вероятно, Алмаз в данный момент записывался, а его спонсор Аркадий Варламович Гандрабура присутствовал при процессе создания проплаченных им шедевров. Татьяна решила подождать продюсера в студии. Рано или поздно Бальган должен был здесь появиться. Она вошла в коридор и услышала странную возню и сдавленные крики, доносящиеся из аппаратной. На пение Алмаза это было не похоже, поэтому Татьяна с любопытством заглянула внутрь, заинтересовавшись источником звука.

Увиденное повергло ее в шок. Обычно добродушный и приветливый Алмаз натурально душил вжатого в собственное кресло на колесиках звукооператора Святогора. Его спонсор — владелец мясокомбината и сети универсамов — угрюмо наблюдал за этим делом, покуривая длинную сигару. Святогор хрипел и пытался вырваться, но это ему не удавалось, Алмаз тряс его, как грушу, голова звукооператора болталась туда-сюда, как маятник, а лицо посинело.

— Что ты делаешь? — крикнула Татьяна. — Ты же задушишь его! Перестань!

Алмаз услышал голос Татьяны, остановился, медленно повернулся со зловещей ухмылкой и отпустил шею Святогора, который тут же закашлялся и сполз со стула на пол. Алмаз направил свои руки со скрюченными от гнева пальцами теперь на Татьяну и, как зомби из ужастиков, двинулся в ее сторону, зашипев, как змея:

— А вот ты-то мне и нужна! Я вообще женщин не бью, но сегодня могу отступить от правил!

— В чем дело-то? — ничего не понимая, спросила Татьяна, невольно пятясь от бешено сверкающих глаз певца. — Ты что, уху ел спозаранку?

— Я знаю, что вы мой альбом хотели продать вместе с этим хреном комариным Святогором, — продолжал наступать Алмаз, — мне вчера люди позвонили и сказали об этом. Что, получается — у тебя альбом украли, так ты решила мне нагадить?

Татьяна ничего не успела сказать в свое оправдание, потому что Алмаз кинулся на нее, намереваясь, вероятно, и ее душить. Но недаром отец учил Татьяну, как действовать в подобных ситуациях. Она не дала схватить себя, а в последний момент ушла в сторону и с разворота добавила скорости Алмазу, дав ему хорошего пинка. Тот не смог остановиться и налетел прямо на стену, расквасив себе нос и губы. Его спонсор Аркадий Варламович Гандрабура хрюкнул, как поросенок, и выронил свою сигару. Алмаз медленно съехал по стене, оставляя на ней кровавый след.

— Ты бы сначала разобрался в ситуации, спросил бы, а потом уже кидался нас душить, — посоветовала ему Татьяна, — мы просто хотели со Святогором таким образом на людей выйти, которые мой аудиоматериал похитили. Они же, наверное, тебе и звонили. А твоего альбома ни у меня, ни у Святогора нет, как бы мы могли его продать?

— Ты мне лицо разбила, а я им работаю, — гневно произнес Алмаз, утирая рукавом рубашки разбитый нос и губы.

— А я тебе ногой еще и по другому месту врезала, — съязвила Татьяна, — которым ты даже больше работаешь, чем лицом. О нем бы лучше позаботился. А потому не лезь в другой раз, не разобравшись.

Ни для кого — ни для деятелей шоу-бизнеса, ни для его поклонников — тайной не было, что Алмаз, как в песне поется, «никогда не будет покорителем невест», потому что у него были в этом плане другие интересы. Но то, что сейчас сказала Татьяна, было уж слишком обидным даже для Алмаза. Спонсор певца, колбасный король Аркадий Варламович Гандрабура, побагровел как помидор, а избитый Алмаз вспыхнул, как порох, вскочил с пола и закричал:

— А ты что из себя тут целочку строишь? Думаешь, ты святая? Погоди, вот подложит тебя Бальган под Сметанина, и будешь как миленькая вертеться, потому что другого пути у тебя нет!

Оскорбленный Алмаз как метеор выскочил из студии, а спонсор, метнув взгляд, полный ненависти, на Татьяну, побежал за ним. Татьяна рухнула на диван, обхватила голову руками и стала ругаться сама на себя:

— Черт, черт, черт! Ну, что такое со мной творится? Зачем я все это Алмазу сказала, как будто черт за язык дернул? Внутри все перепуталось, злость кипит, сама не ведаю, что творю! Какое мне дело до того, каким путем Алмаз на сцену пролез? Это его личное дело, и меня оно никак не касается! Кто чем может, тот тем и жертвует для достижения своей цели. Вот Алмаз смог, а я не могу, наверное, от этого и сказала ему все это! Дура!

— Китайцы говорят, — тихо произнес Святогор, — когда на кого-то пальцем показываешь, другие три твоих пальца в этот момент указывают на тебя самого…

* * *

Краб очнулся от того, что его пинком выбросили из машины и избитое тело вывалилось из грузового фургончика прямо под откос и покатилось вниз по колючей траве и камням. Он попытался остановиться, зацепился за склон и взглянул вверх, откуда летел, но глаза его слезились и болели, поэтому Краб увидел в жидком тумане слез только силуэт автофургона, в котором дверцы захлопнулись, он тронулся с места и исчез. Краб присел на склоне, в лицо брызнули лучи заходящего солнца, он почувствовал, что недалеко от него кто-то есть, и повернул голову в ту сторону.

— Петруччо, ты не мертвый? — услышал он испуганный голос Гоши Граммофона. — А я-то думал, что эти уроды тебя до смерти забили…

— Сам-то ты как, живой? — поинтересовался Краб, пытаясь проморгаться. — Я не вижу пока ничего, глаза режет.

— Мне тоже досталось, — ответил Гоша, — но не так, конечно, как тебе. Я как зашел к ним, они меня сразу бить начали, так что я слова сказать не успел. Да и что им — говори, ни говори, они же не слышат ничего и сами молчат, как статуи.

— Не скажи, — покачал головой Краб, который увидел уже в лучах заката изрядно потрепанного Гошу, — когда мне по ребрам пинали, так сказали кое-что. Откуда, интересно, они узнали, что я морпех? На морде у меня не написано, да и тельника я теперь не ношу.

— Ты что, думаешь, это я тебя сдал? — на всякий случай отползая подальше вниз по склону, спросил Яша. — Да мне самому попало, я еле живой ушел! Нас кто-то из Москвы сдал. И пока нас везли сюда в грузовом фургоне, я тоже об этом думал! Мне кажется, это Арсений Львович, падла, нас хохлам сдал, позвонил им и все рассказал. То есть факс послал или по электронной почте. Не знаю как, но клянусь тебе, не я это!

Краб помолчал, а потом спросил:

— То есть, я так понимаю, наши украинские друзья не захотели долю своих продаж до десяти процентов опускать? Переговоры зашли в тупик, так и не начавшись?

— Именно так, — согласился немного успокоенный благодушным тоном Краба Гоша. — Теперь вообще непонятно, что делать с ними. Пусть Веня решает. Но я не пойму, как они тебя, такого крутого, смогли повалить и так отделать?

— Потому что это только в сказках добро всегда побеждает зло, — ответил Краб, — а в жизни иногда бывает и наоборот. Хотя вообще-то сказка-то еще не кончилась, а, Гоша?

Граммофон пробормотал в ответ что-то невразумительное. Похоже, продолжения сказки он уже не жаждал, мечтая поскорее убраться отсюда подальше. А Краб подумал, что виной всему его отшельническое житие в северном гарнизоне, где одни морпехи да жены офицеров, закутанные круглогодично, как в паранджу, в свою зимнюю одежду. Увидел он симпатичную хохлушку и «поплыл», вспомнил киевскую свою молодость, растаял, размечтался. А симпатичная хохлушка в глаза ему из газового баллончика брызнула…

Солнце опускалось все ниже. В этих краях темнеет быстро, а Краб даже не знал, где их выкинули — в каком месте Львова. Далеко не могли увезти, Краб долго в забытьи не валялся. Гоша тоже этого не знал, потому что ехал в закрытом фургоне вместе с Крабом и ничего не видел. Нужно было выбираться наверх на дорогу, а там уж видно будет, куда идти. Краб первым пополз вверх, а Гоша за ним.

— Я уж думал, нас убивать везут, — сказал Гоша, когда они вылезли на дорогу из канавы, — ты вообще не шевелился лежал. Ну, думаю, все, кранты мне, сейчас привезут куда и закопают. И прощай мама…

— Погоди, — прервал его Краб, оглядевшись, — дай послушать!

Гоша замолчал и сам отчетливо услышал, как совсем недалеко объявили в громкоговоритель: «Увага! Увага! Потяг „Львів—Київ“ вирушайе чераз дві хвилини». Краб посмотрел на своего попутчика, на бетонные заборы, ограждающие дорогу к вокзалу, и спросил:

— Ну, что, Гоша, намек наших украинских друзей ты понял? Нет? А между тем все, что с нами сейчас случилось, мне один анекдот еще советской поры напоминает. Товарищ из Пскова приезжает в Таллин и спрашивает у прохожего — как, мол, мне найти центральный универмаг? А тот отвечает: пойдете налево, потом направо, выйдете на площадь, там и будет вокзал. Вот и нас с тобой к вокзалу привезли, чтобы мы отсюда уехали. А у меня карманы пустые, даже мобильник забрали.

— У меня деньги остались, — мрачно ответил Гоша, — я всегда часть бабок за подкладку прячу. Надо и правда нам с тобой отсюда сматываться, пусть Веня сам разбирается со всем этим барахлом, я сюда больше ни ногой.

— Да, потопали к вокзалу, — согласился Краб, — хорошо хоть правда не собакам скормили. Сейчас сядем в поезд, белье возьмем, чаю закажем и поедем до дому. Нет, слушай, я, пожалуй, в Киеве выйду, к тетке своей заеду, она под Киевом у меня живет недалеко. Горилки у нее попью да оклемаюсь, раз уж мы тут оказались. Не видел я старушку лет сто, надо навестить. Не хочешь со мной съездить, у тетки знаешь какой первачок, сшибает с ног на раз.

— Нет, благодарю, меня уже сегодня сшибли с ног, мне хватило, — ответил Гоша.

— Ну, как знаешь, — продолжил Краб, — а я съезжу. Ты главное Вене скажи, что в Москве я через пару суток после тебя буду, как штык.

Гоша молча кивнул, они дошли до вокзала, взяли билеты. По расписанию получилось так, что Крабу можно было ехать раньше на целый час — до Киева шла электричка. А с Гошей в купейном ему было ехать несподручно. Тогда он занял у бережливого Граммофона до отдачи в Москве триста долларов из тех шестисот, что Гоша прятал за подкладкой. Вышел на улицу, сел в электричку на глазах у глядящего из окна ресторана Гоши, прошел по составу и выпрыгнул обратно на перрон. Никакой тети в Киеве у Краба, естественно, не было. Из знакомых его в Киеве жила только бывшая жена — мать Татьяны со своим мужем, — но к делу все это никакого отношения не имело, и навещать ее Краб не собирался.

 

Глава 12

Когда Татьяна и Святогор остались в студии звукозаписи вдвоем — Алмаз и его спонсор Аркадий Варламович Гандрабура сбежали, а Бальган еще не приехал, — звукооператор засуетился, полез к себе в бумажник, вытащил оттуда какую-то золотистую визитку и сунул ее прямо под нос сидящей на диване в подавленном состоянии Татьяне. Она даже опешила от неожиданности, отпрянула, а Святогор молча продолжал тыкать ей визитку в руки. Пришлось взять и посмотреть, что на ней написано. А написано на золотистой визитке выпуклыми буквами с тиснением было следующее: «Агентство фотомоделей „Афродита“», а внизу черной пастой было размашисто приписано — Владимир Исаакович Кац и далее следовал номер его мобильного телефона.

— Ты мне в фотомодели предлагаешь, что ли, пойти? — усмехнулась Татьяна. — Да не возьмут меня, параметры не те…

Святогор замахал руками, подсел к Тане, тревожно огляделся и прошептал прямо в самое ее ухо, хотя в студии они были одни и подслушивать их было некому:

— Понимаешь, эту визитку я нашел у себя в квартире, на кровати, где я сплю…

— В кровати? — удивилась Татьяна. — Ну ни фига себе, ты морально упал! У тебя в кровати уже Владимир Исаакович Кац завелся, который мечет визитки, как икру. Зачем ты его к себе в кровать пустил?

— Да никого я к себе в кровать не пускал! — рассердился Святогор. — Что с тобой сегодня такое? Говоришь одни гадости, прямо разговаривать с тобой не хочу, а приходится! Я так полагаю, что, когда Анжелика выхватила из сумочки револьвер, у нее эта визитка случайно вылетела. Больше визитке этой взяться было неоткуда. С Владимиром Исааковичем Кацем я не знаком, и дома он у меня не был.

— А Гриша не мог подбросить тебе эту визитку? — спросила Татьяна. — Помнишь, он раньше тебя трансвеститом обзывал. Вот решил пошутить, мол, тебе, Егор, одна дорога на подиум.

— Нет, это точно не он, — помотал головой Святогор, — я с ним поговорил по этому поводу, и он сказал, что видел, мол, когда Анжелика пистолет выхватила, какой-то прямоугольничек выпал. Он думал, что это ему показалось, но когда я ему визитку показал, то он сказал, что вроде ее и видел. И вот, понимаешь, теперь мы по этой визитке можем Анжелику отыскать.

— Да, верно, — кивнула Татьяна, — надо этого Каца разыскать, показать ему фотографию твоей Анжелики и через него на нее выйти.

— А он не пошлет нас куда подальше? — с сомнением покачал головой Святогор. — Тут повод нужен, чтобы приступить к ее розыскам.

— А повод прост. Я скажу, что набираю себе для новой программы подтанцовку и что якобы Анжелика приходила к нам, проходила кастинг, но вот данные ее затерялись, осталась только фотография, которую ты мне дашь сейчас, и визитка, которую она случайно обронила.

— Какой кордебалет, что ты говоришь? — развел руками Святогор. — У тебя же музыка совсем другая. Это вон Алмазу нужен кордебалет, иначе и смотреть не на что будет, и слушать противно.

— А мы скажем, что новая моя программа будет более попсовой, с танцевальными ритмами, — ответила Татьяна, разглядывая визитку. — Все это детали, главное, что у нас ниточка опять появилась, за которую можно потянуть и вытащить за хвост твою невесту.

В это время в дверь студии позвонили длинным звонком, Святогор поднялся с дивана и пошел открывать. Татьяна, пока он ходил открывать, нашла на визитке адрес агентства «Афродита». Находилось это заведение в самом центре Москвы, на Таганке. Если удастся дозвониться до Владимира Исааковича Каца, то можно прямо сейчас к нему и съездить, не откладывая этого дела в долгий ящик. Татьяна достала из поясной сумочки свой мобильный телефон и только лишь хотела набрать номер, указанный на визитке, как вдруг в дверях появился смущенный Святогор с огромным букетом ярко-красных роз.

— Ну, вот, дождались, — усмехнулась Татьяна, — тебе уже розы поклонники дарят, а говорил еще, что эта визитка появилась у тебя случайно.

— Дура ты злобная, — сказал обиженный Святогор, — это тебе цветы передали, тут конверт какой-то наверху.

Татьяна вскочила с дивана, подбежала к Святогору, схватила конверт, разорвала его и вытащила оттуда красочную открытку, которая, когда она ее открыла, зазвучала веселой мелодией. Звукооператор стоял с цветами на пороге аппаратной и с любопытством заглядывал через Татьянино плечо внутрь открытки. Там вензелями было выполнено приглашение Татьяне посетить в день рождения олигарха Сметанина, празднование которого состоится на яхте, а потом плавно перекочует на его виллу. Татьяна бросила на диван открытку вместе с букетом и сказала Святогору:

— Выброси эти розы в помойку!

Звукооператор и не подумал этого делать, пошел в туалетную комнату, набрал воды в трехлитровую банку и поставил розы у себя на рабочем месте. Потом сел за пульт и включил фонограмму Алмаза, стал слушать и сводить звук. Татьяна сидела на диване, поджав под себя ноги. Она и сама понимала, что из нее сегодня лезут почему-то одни гадости. С Алмазом подралась, оскорбила его и его спонсора, Святогора злобно подкалывала каждую минуту, да и в душе злится на своего отца. Приехал ей помогать, так нужен сейчас рядом, и неизвестно где болтается. Ну зачем он поехал на Украину, что ему там надо?

Татьяна вспомнила о том, что она собиралась позвонить Владимиру Исааковичу Кацу, снова взяла свой мобильный и набрала его номер. Кац ответил почти сразу голосом мягким и вежливым, но в то же время отрешенным. Татьяна представилась, сказала, что набирает в свою новую шоу-программу девочек с фотомодельной внешностью и агентство «Афродита» ее заинтересовало своими кадрами. Владимир Исаакович обрадовался, хотя и не сразу поверил, что это сама известная певица ему звонит, но, поговорив, видимо, узнал ее по голосу и стал признаваться в любви и почтении. Татьяна спросила, не могла бы она сейчас подъехать в агентство, чтобы посмотреть портфолио девчонок. Кац ответил, что он готов принять ее в любую минуту. Татьяна встала с дивана и пошла к выходу. У самой двери обернулась на сутулую спину звукооператора и спросила:

— Святогор, а как тебя мама в детстве ласково звала? Не Святогор же, это как-то уж очень официально.

— Святик, — ответил тот, не поворачиваясь.

— Ты извини меня, Святик, ладно? — попросила Татьяна. — Что-то я сегодня и правда не в себе. Как будто весь мир против меня ополчился и я его просто ненавижу.

— Знаешь что, — повернулся к ней Святогор, — как ты относишься к миру, так и он будет относиться к тебе. Люби мир, и он тебя полюбит. А будешь ненавидеть, так и получишь то же самое от него.

— Ну ты-то извинил меня? — спросила Татьяна.

— Я-то что, я извинил, я не обидчивый, — ответил Святогор, — мне и не такое пришлось слышать от вас, артистов, за то время, что я в шоу-бизнесе верчусь. Вы же все с неба спустились, вы все амбициозны, в вас искра божья, а я что — так, ничто, сутулое чмо за пультом, об меня можно и ноги вытереть. Ты лучше перед Алмазом извинись.

— Да он сам же начал тебя душить, не разобравшись! — вскипела опять Татьяна. — И на меня кинулся. Пришлось дать ему сдачи. А то, что я ему сказала потом, тоже правда. Не буду я перед ним извиняться, ему поделом попало.

— Ну, как знаешь, — сказал Святогор, — дело твое. Ты когда Каца навестишь, позвони мне, расскажи, как все вышло.

— Я сюда вернусь, — ответила Татьяна и повернулась, чтобы уйти.

Напоследок она взглянула на стоящие возле пульта розы, подаренные ей олигархом. Цветы были действительно очень красивыми, и аромат от них шел просто волшебный — ни с какими духами не сравнится. Но в Африке тоже есть такой цветок, который своим запахом и цветом приманивает насекомых, а потом пожирает их.

* * *

Арсения Львовича били уже полчаса. Он был привязан скотчем к стулу в кабинете Вени, а один из кабанов, тот самый, который пил только безалкогольное пиво, с размаху лупил Львовича по щекам ладонями, а иногда и под дых кулаком. У Львовича был разбит нос, щеки покраснели, как революционный стяг, одежда была перепачкана и порвана — на спине отпечатались следы подошв. Видимо, прежде чем привязать его к стулу, об него изрядно вытерли ноги. Кабан замахнулся и кулаком влепил Львовичу в грудь, стул кувыркнулся, и Арсений вместе со стулом грохнулся на пол, больно ударившись затылком об пол.

— Хватит с него, — сказал Веня, — подними.

Кабан поднял Арсения Львовича, у которого голова безжизненно повисла на грудь, и отошел в сторону.

— Воды, — коротко приказал Веня.

Гоша Граммофон, который до этого сидел за столом в компании Ромы Валидола и того их компаньона, которого Краб назвал постаревшим Ди Каприо, услужливо вскочил, налил в стакан воды из стоящего в углу автомата с чистой водой и брызнул в лицо Львовичу. Тот вздрогнул, приподнял голову и мутными глазами посмотрел на своих мучителей.

— Ну, что, сука, расскажешь, как ты наши планы хохлам сдал? — поставил ему ботинок на промежность Веня. — Долю с этого дела получал или просто так, хотел нас наказать? Говори, падла, а то я сейчас сделаю омлет из твоего хозяйства!

— О-о-о-о, — тоненько запел Арсений Львович, — я тут ни при чем, я не знаю никаких хохлов, я никого не сдавал…

— Опять двадцать пять, — всплеснул руками Веня, — слушай, Львович, а железный Феликс Эдмундович Дзержинский случайно не твой дедушка? Я в школе читал, что ему расплавленный свинец в рот заливали, а он кричал: «Да здравствует революция!» Тебя что, прижечь надо паяльничком, чтобы ты перестал нам тут фуфло гнать? Откуда хохлы могли знать, что Петруччо — морпех? Скажи мне это, придурок, откуда, если не ты им об этом сообщил?

— А почему я? — взвизгнул Львович. — С ними Гоша Граммофон общался, он их язык знает, он, наверное, им и насвистел про Краба!

— Ах ты, мразь! — вскочил с места возмущенный Гоша. — Да меня избили эти бендеровцы во главе с Тарасом, порвали одежду!

— Вижу я, как тебя избили! — возразил ему Львович. — На роже ни синяка, ни царапины!

— Заткнулись оба! — скомандовал Веня, спорщики моментально замолчали, а он продолжил: — Так-то оно так, Львович, да только Гоше незачем перед хохлами прогибаться, у него все о'кей. А вот ты лишился своих складов и доли бизнеса, злой на нас всех, вот и решил нам отомстить, а сам с хохлами работать. Что, нет возражений? Видишь, как я тебя разделал, как босяк тушку кролика, потому что мне знакома наука такая — логика! Ну, что молчишь, куда ты смотришь?

Львович, отвлекшийся от речи злого Вени, таращился куда-то ему за спину, где была дверь офиса. Туда же глядели и все присутствующие в комнате. Веня обернулся и увидел Краба, да не одного, а с каким-то бородатым мужиком, который сильно походил бы на сказочного царя Берендея, если бы не синий фингал под глазом.

— Во всем ты прав, Веня, — сказал Краб, — логика-то она логикой, да вот факты говорят об обратном. Вот смотри — этот бородатый «лесовик», который со мной в Москву приехал, правда, против своей воли, и есть Тарас, тот самый, с которым ты в основном посредством факсов общался. Я так решил: чем нам к нему в гости ездить да получать по рогам, лучше его сюда притащить да поговорить с ним.

Тарас, который во все глаза смотрел на избитого и примотанного скотчем к стулу Львовича, очень заволновался, замычал, попятился, стал тыкать в избитого Арсения пальцами и показывать всем какие-то знаки, пытаясь что-то сказать, но выдавал только нечленораздельные звуки. Гоша Граммофон сразу оживился, выскочил на середину комнаты и закричал: мол, знаю, что он говорит, понимаю я, это он показывает на языке жестов, что Львович — его сообщник! Краб попросил слова, и Веня кивнул, приказав Гоше заткнуться.

— По этому поводу у меня есть один хороший анекдот, — сказал Краб. — Как-то поймали красноармейцы богатого бая и спрашивают — куда сокровища спрятал, говори, а то расстреляем. А бай по-русски ни бум-бум. Тогда красные позвали одного местного, который русский знал, и приказали, мол, переводи. Бай видит — деваться некуда, и говорит: клад спрятал под таким-то деревом в саду. А местный переводит: мол, расстреливайте, все равно не скажет. Так вот ты, Гоша, нам тут мозги не парь. Это ведь ты с Тарасом работал, тебе же по всем статьям с украинцами выгоднее было дело иметь — ни с кем делиться не приходилось, сам себе кум и король. Сначала шансон на Украине выпускал, а потом уже с опозданием на пару недель и в Москве.

Повисла тяжелая пауза. Обвинение было слишком серьезным и слишком неожиданным, чтобы воспринять его сразу. Гоша завертел головой, как попугай, и стал что-то говорить в свое оправдание, но, видимо, то, что сказал Краб, было истиной, поэтому его никто не слушал.

— А я смотрю — как хохлы раньше нас могут наши диски на рынок выкидывать? — покачал головой Рома Валидол. — Вроде бы «болванки» с исходниками сразу от Магнита к Гоше прямиком попадают, он первый, кто их в руках держит. А он, значит, их первым делом хохлам отправлял, на общее наше дело забил и только о себе заботился. На хохлов работал.

— Да нет, — покачал головой Краб, — на себя он работал. Ведь выяснилось, что это не Тарас владеет тем заводиком под Львовом, а сам Гоша. Он специально и работников себе таких подобрал, с которыми общаться на языке жестов может, а все мы, например, нет. То есть сидел ты, Гоша, в гнезде со своими товарищами и им же под нос и гадил.

— Это ложь, это клевета! — воскликнул Граммофон. — Веня, кому ты веришь? Ты мне веришь или этому отставшему от поезда мичману, который в нашей команде без году неделя? Я этого глухонемого Тараса и знать не знаю! Меня эти бендеровцы били, одежду мою порвали.

— Я же говорил вам, — вмешался в разговор избитый Львович, — на роже у него, сволочи усатой, ни синяка, ни царапинки, а говорит — били его! Вон Петруччо, крутой мужик, и то вся рожа в ссадинах!

Веня неспешно подошел к сидящему за столом Граммофону, наклонился к нему, поставив локти на стол, и пронзил его своим холодным взглядом, словно рентгеном.

— Меня по почкам били, я писаю кровью, — истерично воскликнул Гоша, с опаской косясь на Веню, — могу справку из больницы принести!

— Ты уже одной справкой от армии откупился, — сказал Краб, — как будто у тебя пиелонефрит и плоскостопие, вторая «липа» у тебя не прокатит! Лучше честно все расскажи, авось простят тебя люди, хотя бы не убьют.

— П-правда это… Гоша… хозяин завода… — выдавил из себя Тарас, который, как оказалось, чуток говорил. — Он мне… диски… пересылал…

— Ты в глубоком дерьме, чувак, — неспешно произнес Веня прямо в самые глаза Граммофону, — и притом акваланга у тебя нет.

Гошины плечи затряслись, голова его поникла, и всем стало ясно, что все, что сказал Краб, — это правда. Веня схватил Граммофона за затылок и несколько раз с силой стукнул носом о стол.

Краб не мог уехать с Украины так просто. Он довольно болезненно получил сапогами по ребрам да по загривку кулаками и своей задачи по охране Гоши Граммофона не выполнил. Он вернулся на привокзальную площадь и подошел к тому самому таксисту, что подвозил их утром до склада Тараса. Таксист даже сразу не узнал в оборванном и побитом типе своего утреннего пассажира, а когда узнал, сразу же запихал его в салон своей машины и сел за руль сам.

— Ну, блин, ну предлагал же тебе русско-украинский разговорник купить за пять гривен, — раздосадованно произнес он, — а вы уперлись, как два барана, — не надо, не надо.

— Давай, поехали уже, — сказал ему Краб, — едем туда же, куда и утром ездили, за ту же таксу.

Водитель кивнул, завел мотор и рванул с места. По пути он еще раз настойчиво предлагал купить разговорник, но Краб показал ему свои познания украинского языка в несложной фразе, которая означала, что лучше бы водитель от него отстал, и в машине воцарилось молчание.

Приехав на место, Краб расплатился и вышел из машины. Такси уехало в сторону города, а Краб пошел вдоль забора. Он еще днем заметил место, где по верху ограды не было колючей проволоки. Дойдя до нужного места, Краб подпрыгнул, уцепился руками за забор, подтянулся и посмотрел на территорию. Он увидел стоящий возле офиса «Шевроле-Нива», значит, Тарас был еще на месте. Краб перелез через забор, прижался к нему, и вдруг из-за угла склада прямо на него выскочила маленькая дворняжка и стала бешено лаять. Краб кинулся на нее, ловко схватив за загривок, подмял под себя, зажал рукой пасть, а потом броском отправил дворнягу через забор. Она с противным визгом вылетела наружу, плюхнулась о землю и, скуля, помчалась куда подальше от места, где ее так обидели.

— Москаль, Москаль, — раздался из-за склада встревоженный мужской голос, — що ти отут гавкаэш?

Из-за того же угла, откуда только что выскочила собака, осторожно вышел охранник в серой униформе с двустволкой наперевес. Он не сразу заметил прижавшегося к стене в густой тени Краба, а когда заметил, то предпринимать что-либо было уже поздно — Краб выдернул у него из рук оружие и проворно заехал основанием приклада прямо ему в лоб. Охранник пошатнулся, голова его завертелась, как застрявший у самой лузы бильярдный шар, и он рухнул на землю. Краб перехватил двустволку, разломил ее, проверил — заряжено ли ружье, или так, для виду, сторож носит с собой оружие. Оказалось, что два патрона есть в стволах, и этих зарядов Крабу вполне хватит.

Он выглянул из-за угла склада и увидел, как на крыльцо офиса вышел с пистолетом в руке тот самый мужик, что спрашивал у него закурить, перед тем, как появилась женщина с коробкой, брызнула ему в лицо из перцового баллончика, а после этого его начали бить ногами. Мужик тревожно огляделся и крикнул:

— Микола, що случилося? Чого пес гавкав, як скажений?

— Усі добре, — ответил ему Краб из темноты. — Москаль кішку побачив і за нею погнався!

Мужик на крыльце успокоился, кивнул, спрятал пистолет за пояс и зашел обратно в здание конторы. Жена Краба была украинкой, потому этот язык он кое-как знал. Хоть и очень давно это было — прогулки по киевским улицам, попытки говорить на украинском. Он узнал голос того мужика, именно он произнес фразу: «Бийти-бийти, хлопцы, гэтого морпеха, покуль саусем не гыкнется», когда его дубасили ногами. Стало быть, у Тараса этот мужик — и уши, и голос. И скорее всего — личный телохранитель.

Краб подобрался к окошку офиса, где горел свет, и осторожно заглянул в него через приоткрытые жалюзи. Те, кто были внутри, его не видели, зато он увидел заставленный закусками и выпивкой стол, возле которого сидели трое — тот самый мужик с пистолетом, что выходил на крыльцо, бородатый и обросший, как хиппи, мужчина лет пятидесяти — это был наверняка тот самый Тарас, о котором говорил Гоша Граммофон, и та самая женщина, что сегодня так понравилась Крабу и брызнула ему в лицо из газового баллончика. Непривычно было видеть пьянку, где люди сидели молча, без музыки, и только активно жестикулировали, поворачиваясь друг к другу.

Ни Тарас, ни его женщина не услышали, как от удара ноги открылась дверь в их комнату, потому что сидели к ней спиной, лишь мужик с пистолетом повернул голову, схватившись за рукоять пистолета. Краб отрицательно покачал головой, нацелив в него оба ствола, мол, не надо лишних движений — нажму на спусковой крючок двустволки — мало не покажется. Увидев испуг на лице своего собутыльника, повернулись и Тарас с женщиной, уставившись с недоумением на неизвестно откуда взявшегося морпеха, которого их люди, казалось, отделали так, что ему бы до койки доползти.

— Пистолет аккуратно достань двумя пальчиками, — приказал Краб, — и кидай мне под ноги. Только без глупостей, я не промахнусь.

Мужик подчинился, бросил пистолет Крабу под ноги и благоразумно поднял вверх руки. Тарас и его женщина хоть и не слышали, но поняли, что им тоже нужно руки поднять. Краб поднял пистолет, сунул его себе за пояс и спросил у телохранителя, есть ли у хозяина оружие. Тот покачал головой, но Краб не привык верить на слово.

— Переведи им, чтобы встали и уперлись руками в стену, я их обыщу, — приказал он, — и сам встань рядом, это и тебя касается.

Телохранитель жестами показал Тарасу и его женщине, что надо встать у стены. Они подчинились, видимо, увидели ружье своего сторожа в руках у Краба и понимали, что помочь им больше некому. Краб закинул ружье на плечо, обыскал на всякий случай сначала телохранителя, нашел у него за голенищем сапога охотничий нож, потом стал обыскивать Тараса, тот был чистый. Дошла очередь и до женщины. Ее особо обыскивать Краб не собирался, но после сегодняшнего случая с газом сделать это хотя бы поверхностно нужно было — женщина, похоже, была отчаянной.

Едва он дотронулся до талии женщины, Тарас замычал, как молодой бычок, а она дернулась, будто ее током ударили, развернулась и влепила Крабу пощечину. Он отшатнулся, а она набросилась на него, стараясь ногтями расцарапать лицо. Драться с женщиной Краб не мог из принципа, но и позволить ей еще больше повредить свою физиономию не мог тоже, поэтому он перехватил ее руку и толкнул хулиганку прямиком в стену. Она ударилась о торчащий угол, разбила свой прелестный носик и медленно сползла вниз. Телохранитель Тараса тоже не остался в стороне, бросился на Краба.

— Кия!!! — крикнул по-японски и взмахнул ногой.

Но Краб раньше ушел от удара ноги и прикладом врезал справа по лбу телохранителя-каратиста. Того крутануло, он протаранил головой стоящий в углу телевизор и вместе с ним завалился за тумбочку. Тарас, видя такой расклад, сам плюхнулся на пол, замычал и замахал руками: мол, не бей меня, я не собираюсь драться.

— Нэ кажи хоп, покы нэ пэрэскочыв, — произнес Краб в сторону упавшего за тумбочку телохранителя.

— Так… это… ты… крикнул… на улице… что… уси добре? — медленно и с трудом произнося каждое слово, с удивлением спросил Тарас. — Ты… нашу… мову… откуда… знаешь?

Краб тоже удивился, что Тарас, оказывается, может говорить, но припомнил, что глухонемые по губам умеют читать и сами вот так же, как Тарас, говорят понемногу. Краб присел на стул, на котором до этого сидел Тарас, взял со стола и отправил в рот кусочек соленого сала, запил томатным соком прямо из коробки, а потом ответил:

— По этому поводу у меня есть один хороший анекдот. Однажды бежала лиса по лесу. Вдруг слышит из кустов: «Ку-ка-ре-ку!» Лиса шмыг в кусты. Через какое-то время из кустов волк выходит, штаны подтягивает и говорит: «А все-таки неплохо иностранные языки знать!» Вот и я на всякий случай учил украинский, пока в Киеве жил с молодой женой. Как знал тогда, что пригодится мне после, и, видишь, — пригодилось. Собирайся, Тарас, повезешь меня в Москву на своем «Шевроле». А по дороге мне расскажешь, кто тебе рассказал, что я морпех, — Львович или Гоша Граммофон. А может, кто другой рассказал? Друзей твоих — женщину, телохранителя и сторожа я до утра запру в кладовке, пусть посидят, пока мы с тобой из Украины выедем в Россию. Ружье здесь оставлю, а вот пистолет возьму с собой. Будешь упрямиться, пристрелю!

— Никуда… я… не поеду… — произнес Тараc.

Краб выхватил пистолет Макарова, который отнял у телохранителя, и выстрелил в сторону, где сидел на полу Тарас, продырявив линолеум в сантиметре от его ноги. Тарас вздрогнул, завалился на бок, понял, что выбора у него нет, и торопливо закивал бородатым подбородком, мол, поеду, куда прикажешь.

 

Глава 13

Татьяна была зла на весь мир и даже на своего собственного отца, который пропал и забыл, наверное, что приехал в Москву ей помочь. По дороге в агентство моделей «Афродита» она решила позвонить на мобильный отцу, в этот раз смогла ему дозвониться и сказала, что он ей очень нужен, что она смогла выйти на Анжелику и через нее теперь возможно выйти на тех, кто заправляет в Москве «пиратским» бизнесом. Но отец, вместо того чтобы закричать: «Ура!» и немедленно кинуться ей на помощь, сказал, чтобы она зря не рисковала своей головой и не совала нос, куда его совать опасно, а занималась бы тем, чем ей и нужно заниматься — пела бы на концертах, давала интервью и придумывала новые песни. А с пиратами отец сам разберется и сам же в скором времени выйдет на Магнита.

Татьяна рассердилась на него и бросила трубку. Отец считает ее маленькой девочкой, которая не способна принимать решения и сделать что-то с толком. Ну хорошо, она ему докажет, что кое-чего стоит. Она сама выйдет на этого пресловутого Магнита и заставит его вернуть ей и Бальгану те деньги, которые он у них украл.

Ее машина «Лексус» тем временем подкатила к высокому крыльцу дома в узком проулке. Татьяне едва хватило места, чтобы припарковаться. Она вышла из машины, и тут же из дверей офиса на крылечко выскочил дядька, похожий на сказочного зайчика из детского новогоднего спектакля, только без бумажных ушей на макушке. Он приветливо помахал рукой Татьяне и сбежал вниз.

— Разрешите вашу ручку, — произнес он, наклонился и поцеловал кисть Татьяны. — Это вы мне изволили позвонить, я и есть тот самый Владимир Исаакович Кац, глава этого агентства. Но для вас просто Володя. Для нас такая честь, что вы к нам приехали. Я очень люблю ваши песни, особенно вот эту…

И тут Владимир Исаакович невразумительно промычал нечто жуткое, в чем нельзя было разобрать ни мелодии, ни слов. То ли у Каца абсолютно отсутствовал слух, то ли он не знал ни одной песни Татьяны, но из вежливости решил сделать вид, что является ее поклонником. Но Татьяна и виду не показала, что разоблачила хитроумного продавца женской красоты, улыбнулась ему в ответ и, воспользовавшись его приглашением, стала подниматься на крыльцо.

— Пожалуйте ко мне в кабинет, — предложил Кац, когда они вошли внутрь, — вот, пожалуйста, проходите.

Секретарша ростом под два метра, похожая на шест для прыжков в высоту, встретившая их у входа, надменно посмотрела на Татьяну. Очевидно, она слушала другую музыку или вообще не слушала никакой, потому Татьяна была ей не интересна, а вот молоденькие девчонки-фотомодели, увидев ее, кинулись за автографами, окружили Татьяну со всех сторон. Владимир Исаакович прикрикнул на них, чтобы убирались вон.

— Да что вы, не надо на них кричать, — спокойно произнесла Татьяна, — я распишусь всем, кто пожелает, мне же не трудно…

После того, как Татьяна раздала автографы, они вместе с Владимиром Исааковичем прошли к нему в кабинет. Татьяна присела на диван за журнальный столик и осмотрела кабинет Каца, весь увешанный фотографиями юных сексапильных особ. Владимир Исаакович не без гордости сказал, что у него в агентстве собраны самые красивые девушки России. Потом вытащил из шкафа два толстых альбома и положил перед Татьяной, сказав, что это портфолио его фотомоделей и она может без труда выбрать девочек для своего кордебалета, потому что некоторые из них даже имеют хореографические данные. Татьяна для виду стала листать альбом, рассматривая фотомоделей, которые были представлены портретным снимком и фотографией в купальнике. Она старалась найти Анжелику, как бы случайно наткнуться на нее в альбоме и спросить у Каца ее координаты.

Владимир Исаакович что-то рассказывал о трудностях модельного бизнеса в России, о том, что красавиц много, а производителей модной одежды мало, и красота, впрочем, как и мозги, утекает за рубеж. Но Татьяна слушала его вполуха. Просмотрев первый альбом, она поняла, что просидит тут до вечера, листая эти портфолио, а Анжелики может и не найти. А может и пропустить, устав разглядывать однотипно красивые лица и стройные фигуры. Поэтому она, закрыв последнюю страницу первого альбома, полезла в свою сумочку, достала оттуда фотографию Анжелики и показала ее Кацу.

— Скажите, Володя, а эта девушка вам не знакома? — спросила она. — Ее зовут Анжелика, но она может, как я полагаю, представиться любым именем.

Владимир Исаакович взял фото в свои руки, повертел его, рассматривая, потом поднял глаза со вздернутыми вверх густыми бровями на Татьяну, снова посмотрел на принесенное ей фото, вернул его Татьяне и спросил:

— Вы ведь пришли ко мне не кордебалет набирать? Вам нужна эта девушка, вы ее разыскиваете?

— Да, именно так, — ответила Татьяна, — извините, мне пришлось слукавить с этим кордебалетом, чтобы была причина прийти к вам. Так вы ее знаете или нет?

— Она приходила ко мне пару месяцев назад, — ответил Владимир Исаакович, откидываясь в офисном кресле, — и представилась как раз Анжеликой, оставила фотографии свои и координаты. Кстати, очень хорошие внешние данные у этой девочки, все шансы были стать супермоделью, но, к сожалению, она больше так и не появилась. Я несколько раз звонил, чтобы она поучаствовала в показах, но она говорила, что занята.

— Да, все данные у нее что надо, — с горьким сарказмом произнесла Татьяна, — и не только внешние…

— Она вам насолила? — поинтересовался Кац.

— Скорее «наперчила», — ответила Татьяна и сразу же задала вопрос: — Так я могу рассчитывать на вашу помощь?

Владимир Исаакович неопределенно пожал плечами и произнес:

— Понимаете, деточка, в нашем постоянно меняющемся мире информация — это дорогостоящий товар. Как говорится, кто владеет информацией, тот владеет миром.

— Короче, — перебила его Татьяна, — сколько вы хотите за эту информацию? Пятьдесят долларов хватит?

Кац сморщился так, будто ему древняя бабулька, которой он помог перейти улицу, в качестве платы предложила себя, как женщину. Хотя вряд ли Кац кого переводил через улицу, даже когда был пионером. Это было написано на его лице. Через пару секунд «благородное» негодование на его лоснящейся физиономии сменилось алчным интересом, и он сказал, что они тут не на рынке, где торгуют помидорами, а он не какой-нибудь прохвост — у него серьезное дорогостоящее агентство, тем и живет.

— Хорошо, — согласилась Татьяна, — давайте сделаем так. Вы назовете свою цену, а я, исходя из вашей, назову свою. Потом мы вместе с вами посмеемся и перейдем к серьезному разговору.

— Моя цена — тысяча долларов, — с достоинством произнес Кац.

— Вы в своем уме? — возмутилась Татьяна. — За какой-то телефон и адрес какой-то девицы вы дерете с меня тысячу долларов? С чего вы решили, что я могу выложить за это такие огромные деньги?

— С того, что я знаю, что у вас очень большие гонорары, — ядовито ответил Кац, — почти как у Земфиры. Так что для вас тысяча долларов не слишком большая сумма!

— Если следовать вашей логике, то торговцам на рынке и капусту мне надо продавать не по три копейки за кило, как всем гражданам, а по сто долларов за кочан!

— Капуста, милочка, давным-давно не стоит три копейки, — язвительно произнес Владимир Исаакович, — а если не хотите принять мою цену, то идите себе дальше, в другие агентства, ищите ее там. Но предупреждаю, модельных агентств в столице тысячи, устанете искать.

— А зачем мне куда-то еще идти, если из ее сумочки выпала визитка агентства «Афродита», на которой написаны ваше имя, фамилия и телефон, — ответила Татьяна, — если хотите, я дам вам за эту информацию сто баксов?

— Ха-ха… — надменно покачал головой Кац.

— Вы жадный и мерзкий тип! — констатировала Татьяна.

— А вот таким образом вы вообще ничего не добьетесь! — надулся Кац. — Я не посмотрю, что вы «звезда», выставлю отсюда вон.

— Хорошо, двести долларов и по рукам? — предложила Татьяна.

— За двести долларов я задницу от стула не оторву, — парировал предложение Владимир Исаакович, — но я согласен уступить вам немного из моего уважения к вашему таланту, моя последняя цена девятьсот!

— У меня встречное предложение, — сказала Татьяна, — я даю вам двести долларов и плюс — я порекомендую вашу контору моему продюсеру Бальгану, он будет использовать ваших девочек в своих целях.

— Мне не нужны рекомендации, я и так известен и здесь, и за рубежом, — ответил Владимир Исаакович, — мне нужны наличные, они лучше всяких рекомендаций. Я вам сказал — девятьсот, и это мое последнее слово!

Татьяна не собиралась сдаваться, но и Кац был упрямым и жадным, как осел. Татьяна убеждала его, что если она уйдет, то он вообще ни копейки не получит, а Кац говорил, что она нигде больше ничего об Анжелике не узнает, ведь Анжелика приходила именно в его агентство и он пообещал ей работу. А поскольку он на ней ничего не заработал и, видимо, уже не заработает, то имеет право сейчас хотя бы что-то урвать. Татьяна очень злилась на отца, что он с ней не поехал. Вот бы кто сейчас заставил этого жадюгу отдать координаты Анжелики бесплатно. Стукнул бы пару раз мордой о стол, он бы все и рассказал.

Сама вступать в бой с Кацем Татьяна не рискнула, он был довольно крупный мужчина и просто раздавил бы ее своей массой. Приходилось рассчитывать только на свое умение торговаться и полемизировать, что, к сожалению, не давало результатов. Кац был тверд, как кремень, и тертый в вопросах денежного торга, как калач, поэтому ей удалось сбить цену до планки в восемьсот долларов, но ниже Кац уже не опускался. Татьяна после получасового торга устала с ним препираться.

«В конце концов, — подумала она, — отец же обещал сам выйти на Магнита, а меня попросил не лезть. Вот и не буду лезть, раз ничего не получается. К тому же восьмисот долларов у меня с собой нет, да и глупо платить такие деньги за ерунду».

Она резко встала, с негодованием повернулась к дельцу модельного бизнеса спиной и направилась к выходу из кабинета. Татьяна решила выйти из игры. Но тут настала очередь Владимира Исааковича заволноваться. Татьяна вышла из его кабинета, хлопнув дверью, а он выскочил из кожаного кресла, выглянул в коридор, окликнул ее и сказал, что согласен на триста долларов.

Татьяна ничего ему не ответила, она быстрым шагом удалялась по коридору к выходу. Кац бросился обратно в свой кабинет и выскочил через три минуты с каким-то листком в руке. Он догнал Татьяну уже в машине, постучал в окошко и приложил к стеклу выдранное из альбома фото Анжелики в купальнике с написанными внизу адресом и телефоном. Показав это изображение, он изобразил двумя пальцами сначала «козу», а потом еще два «бублика», обозначающих у американцев — «ОК». Но Татьяна перевела эти жесты так, что Владимира Исааковича теперь устроят те самые двести баксов, которые она ему обещала. При этом он заискивающе улыбался и бубнил через стекло, что пошутить хотел. Татьяна открыла стекло и протянула руку за листком с фото, выдранным из альбома.

— Сначала деньги, — хитро растянул в мерзенькой улыбочке свои толстые губы Владимир Исаакович, — и еще плюс к деньгам ваше честное обещание похлопотать перед Бальганом за мое агентство «Афродита».

— Сначала фото, — твердо сказала Татьяна. Она не глядела на Каца, но при этом вытащила из кармана двести долларов и мягко постукивала ими по рулю.

— Ладно, — согласился Кац и сунул в приоткрытое окно Татьяне листок.

Она нажала на кнопку, окно быстро закрылось, сильно прижав руку жадному Владимиру Исааковичу. Татьяна выхватила у него из руки фото Анжелики и нажала на газ. Ее машина медленно тронулась с места, потащив за собой вопящего Каца. Конечно, гарантий, что эти координаты, написанные внизу фотографии, подлинные, не было никаких. Но и никакой другой ниточки у Татьяны тоже не было.

Протащив семенящего, вопящего и пытающегося выдернуть пухлую ручку из окна Каца метров двадцать, Татьяна приоткрыла окно, рука Каца оказалась свободной, и он повалился на асфальт под громкий смех фотомоделей, выскочивших на крылечко агентства «Афродита». Татьяна притормозила автомобиль, выбросила в окошко обещанные Владимиру Исааковичу двести баксов и, нажав на педаль газа, стремительно рванула вперед. Кац дополз на четвереньках до двух смятых, валяющихся на асфальте купюр, сжал их в кулачок и этим же кулачком погрозил вслед улетающему на проспект «Лексусу» певицы. Он понял, что за его агентство теперь уже никто ходатайствовать перед Бальганом не будет. Потом медленно поднялся и с гневом в глазах повернул голову в сторону своего офиса. На крылечке уже никого не было.

Татьяна ехала на студию, ведя машину одной правой рукой и держа в левой сигарету. Встреча с Владимиром Исааковичем сильно потрепала ее нервы, и, покуривая, она успокаивалась. Хотя в машине и был кондиционер, но Татьяне больше нравилось подставлять лицо встречному ветру и стряхивать пепел в открытое окошко автомобиля. Остановившись у светофора, она скосила глаза на фото Анжелики в купальнике, которое лежало на сиденье рядом с ней.

Фигурка у нее была просто безупречной. Осиная талия, эффектная грудь, ножки ровные и стройные, осанка королевы — все как по спецзаказу выполнено, а досталось это богатство такой беспринципной «лисице». Татьяна мельком взглянула на адрес — Новокосино. Хороший райончик, просторный, жаль только, что метро нет, не построили пока. Но, наверное, такой проныре, как Анжелика, на автобусе или в метро ездить не приходится — на машину она себе, украв у Татьяны ее новый альбом, заработала.

Сзади пронзительно засигналили, и Татьяна заметила, что на светофоре давным-давно уже горит зеленый свет. Она тронулась с места, ее обогнал мужик на старом джипе, который трещал, как консервная банка. Видимо, этот мужик очень торопился и злился на нерасторопную хозяйку «Лексуса», потому что не преминул крикнуть, обгоняя ее:

— За рулем «звезда», не идет езда!

И сам рванул вперед, петляя между машинами на проспекте. Татьяна рассмеялась в ответ, но внезапно ей стало грустно. Может быть, от этой фразы, а может быть, и совсем не поэтому эйфория победы над жадным Кацем сменилась вдруг отчаянием и скукой. Ну, сумела достать она адрес Анжелики, и что теперь? Одна она к ней в гости не заявится, потому что, как оказалось, Анжелика вооружена, да наверняка у нее есть какой-нибудь ухажер, не исключено, что тот самый, который представлялся Святогору перекупщиком краденого аудиоматериала, или другой — не важно. А Святогор рассказывал, что на вид этот самый перекупщик, кому он отдавал музыкальный материал Татьяны, — типичный провинциальный бандюга, кому голову отрезать человеку, что хвост кобыле, — все равно. У него тоже, наверное, оружие имеется.

Как выяснилось, помощники из Святогора и его соседа-физкультурника, как любил выражаться сам Гриша, — как из овечьего хвоста пулемет. Так что на них рассчитывать не приходилось.

И отец ее не хочет ей помогать, говорит, я сам все сделаю. Но не может Татьяна ждать, когда проблема решится сама собой. Если бы была у нее такая натура, то вряд ли бы она добилась того, чего добилась в жизни к своим двадцати с небольшим годам — квартиры в Москве, шикарной машины и всероссийской популярности. Нет, все равно она найдет выход из сложившейся ситуации, чего бы ей это ни стоило.

* * *

Веня был доволен работой Краба, который сумел разоблачить предательство в их рядах. Украинский заводик под Львовом взял под свой контроль лично Веня. Он оставил на месте управляющего бородатого немого Тараса, который поклялся служить новому хозяину верой и правдой. Гоша Граммофон за свое предательство и жадность к деньгам был разжалован в «рядовые» и сослан в Сибирь для работы на каком-то из штамповочных заводов в качестве мастера цеха. Но Гоша и этому был рад — хорошо, что не убили, а только унизили.

Рома Валидол и его компаньон, которого Краб назвал Ди Каприо и которого на самом деле звали Дима Шуруп, стали уважительно относиться к Крабу, приняли его как равного. Жаловались, что теперь им приходится пахать за двоих — за разжалованного в начальники склада Львовича и за сосланного в Сибирь Гошу Граммофона. Кадров не хватало. Абы кого ведь не поставишь за производством и поставками следить; со стороны, дав объявление в газету, не возьмешь. Как ни крути, а чужие люди могут и подставить, могут и конкуренты или менты своего «казачка» заслать, поэтому надо растить смену в своем коллективе.

И вот Крабу представили человека, которого Веня наметил поставить на место разжалованного Львовича. Краб прибыл по вызову Вени в его кабинет и увидел, что Веня не один — перед ним сидит на стуле какой-то молодой человек с подозрительно знакомой стрижкой затылка. Молодой человек повернулся и замер, приоткрыв рот. Краб тоже малость опешил — в кабинете у Вени сидел тот самый Яша Лепкин, владелец киосков возле станции метро «ВДНХ», которому он надавал по шеям, запихал в его же собственную машину, а потом выведал у него местоположение склада с контрафактной продукцией.

— Вот, знакомься, Яша, это Петруччо, — сказал Веня, — настоящий терминатор, хоть на вид так и не скажешь. Да ты не бледней так, бить тебя он не будет, если, конечно, ты нормально будешь работать.

Краб протянул обомлевшему Яше руку и крепко сжал ее, глядя прямо в глаза. Лепкин был далеко не глуп, понял тайную подоплеку этого крепкого рукопожатия и благоразумно промолчал о том, что раньше Краб и Яша уже встречались.

— Думаю его на место Львовича посадить, — пояснил Веня, — парень давно на нас работает, зарекомендовал себя хорошо, пора ему дать немного служебного роста.

— А не слишком ли молод? — спросил Краб, садясь на всякий случай между Веней и Яшей Лепкиным, который может бестолково ляпнуть что-нибудь ненужное.

— Ну что ты? — усмехнулся Веня. — Молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас почет. Тем более я пока его беру на испытательный срок, а там видно будет.

Краб и Лепкин вышли из кабинета Вени вместе, дошли до туалета, куда Краб открыл двери, и легонько подтолкнул Яшу внутрь, чтобы сделать ему внушение. Он еще не знал, чем будет объяснять свое появление в «пиратской» среде, но Лепкин его опередил и сам начал спрашивать, когда они оказались один на один:

— Значит, тогда, когда вы меня захватили, это была проверка? — жалобно пропищал Яша. — Вы меня проверяли, смогу ли я сохранить тайну о том, кто заправляет нашим бизнесом? И выходит, что я не прошел эту проверку, я все выдал. Но почему же тогда Веня двигает меня наверх?

— Потому что я ничего Вене не сказал о том, что ты мне все выложил, как на духу, — многозначительно ответил Краб, — не стал я ему ничего говорить. Я увидел, что ты парень толковый, а временные слабости у всех бывают. Но считай, что это тебе от меня аванс, и никому не рассказывай, что я тебя проверял. Забудь этот случай, как дурацкий сон, и тогда я тебя не выдам.

— Хорошо, хорошо, — с готовностью закивал Лепкин, — я буду стараться!

Краб вышел из офиса, сел в «БМВ», который остался у него в пользовании, и пощупал в кармане плотную пачку стодолларовых купюр — пять тысяч баксов премии, которые ему выдал Веня за разоблачение «крысы» Гоши Граммофона в их рядах.

В Москве деньги так и липли к рукам Краба, да только не особо нужны они были ему, потому что понимал он — эти пять тысяч как раз из числа тех, что не получила его дочь Татьяна с продажи альбома, который она записала. Поэтому он и решил эти деньги дочери отдать. Позвонил ей на мобильный, но она не отвечала — то ли не слышала, то ли обиделась. Краб знал: его дочь обязательно постарается сама влезть в какую-нибудь передрягу, поэтому хотел с ней встретиться и поговорить. Но Татьяна трубку не брала.

И тогда Краб решил позвонить в Североморск в свою бригаду. Он набрал номер дежурного своей части, хотел узнать, как дела в бригаде, может, случилось чего, пока он отсутствовал. Трубку поднял тот самый капитан третьего ранга Сухоруков, который дежурил и в тот раз, когда Крабу звонила дочь. Он сразу узнал, кто звонит, и сообщил, что у него для Краба есть кое-что сообщить.

— Слушай, блин, тут с утра пораньше приходит такой амбал, явно не местный, — начал свой рассказ Сухоруков, — и спрашивает мичмана Карабузова. Я ему, так, мол, и так, говорю, в отпуске Петр Петрович, что передать, когда приедет, кто спрашивал, блин? А он мне вместо ответа твое фото подсовывает и спрашивает — это мичман Карабузов? Я глянул — вижу, фото сделано, похоже, с камеры наружного наблюдения. Чую, тут что-то нечисто, и говорю, мол, да, это он. Я ведь помню, что у твоей дочери были неприятности в Москве, а этот амбал явно москвич — квакает, блин, как лягушка. Ну, думаю, скажу, что ты — Карабузов, пока он у себя в глухой деревне под Вологдой рыбачит… Слушай, Краб, а жена его опять пошла по рукам, Петровичу рога наставляет. Муж за порог, она ему на голову рог! Слушай, а может, зря я этому амбалу так сказал, а?

— Нормально сказал, — ответил Краб, — опиши мне, как этот амбал выглядел?

Капитан третьего ранга Сухоруков обладал хорошей зрительной памятью, поэтому с его слов Краб почти сразу узнал того самого Вениного кабана, любителя безалкогольного пива, которого он отделал в приемной у Львовича. Стало быть, Веня решил проверить, на самом ли деле он тот, за кого себя выдает, — заслал в Североморск разведчика. То-то не было видно кабана два последних дня в офисе! Хорошо еще, что ему попался в батальоне сообразительный капитан Сухоруков, а если бы кто другой был в это время дежурным, то и «спалился» бы Краб, расколол бы Веня его инкогнито. Возможно, тогда вместо премии выписал бы ему сегодня всемогущий Веня «припарки» по почкам и «укол» ножом в брюхо. Но вышло все успешно, сообразительный Сухоруков подыграл ему, и, похоже, удача была пока на стороне Краба.

 

Глава 14

На третий раз после настойчивых звонков отца Татьяна решила взять трубку. Она на него сердилась, потому и не хотела отвечать. Думала — пусть поволнуется, тогда, быть может, сообразит, что ей нужна его помощь. Краб с ходу предложил встретиться, сказал, что дело есть. Татьяна торжествовала. Наконец-то папочка решил проявить к ней интерес и вспомнить, что, собственно говоря, ради нее он в Москву и приехал. Решили встретиться недалеко от станции метро «Савеловская». Там рынок, толкучка, легче затеряться.

У Краба была мысль, что Веня наверняка не ограничится только проверкой места его службы в Североморске, он приставит к нему «хвост». Поскольку Краб уже вылез в их «вертикали» из рядовых исполнителей в число приближенных к начальству, о нем должны были знать все. Вот это Краба и беспокоило. Рано или поздно его «раскусят», и пока это произойдет, он должен добраться до Магнита и до Гомункула.

Поэтому Краб не поехал сразу же после разговора с Татьяной на «Савеловскую». Он сначала доехал до кинотеатра «Космос», что недалеко от ВДНХ, припарковал машину на площадке перед зданием и пошел наверх по ступенькам к сверкающему зданию с космическим кораблем на крыше. Почти сразу на эту же площадку заехала еще одна машина — «Опель» с темными стеклами, в котором сидел за рулем второй знакомый кабан — приятель того, что любил безалкогольное пиво. Не изменяя своей привычке, он, остановившись, стал ковыряться в носу. Еще в машине сидел худой и подвижный парень лет двадцати пяти с тревожно бегающими глазками. Он приник к лобовому стеклу носом и спросил больше у себя, чем у напарника:

— Куда это он пошел? В кино, что ли? Чего ему в кино делать?

— Фильм смотреть, что еще в кино делают? — ответил ему кабан. — Ты давай не сиди, а иди — посмотри. У тебя рожа не засвечена, он тебя не знает. А то, если уйдет, Веня с нас голову снимет.

Худой выскочил из машины, забежал в кинотеатр и увидел, что Петруччо, за которым им приказали следить, действительно стоит у кассы в очереди за мамой с тремя детьми. Чтобы не привлечь к себе внимания, худой спросил у привратника, что за фильм сейчас будет и когда сеанс. Тот ответил, что детский сеанс, и ткнул в афишу с названием фильма пальцем. Худой стал разглядывать афишу с нарисованным на ней зеленым мордатым уродцем с добрыми глазами и увидел, что тот, за кем им приказано было следить, взял билет и пошел в кинозал. Худой сразу же выскочил из кинотеатра, побежал к машине, прыгая через три ступеньки, уселся на переднее сиденье и сообщил, тяжело дыша:

— Слышь, он правда в кино пошел, — сообщил он кабану, — через пять минут уже начало. Слышь, а чего это он пошел в кино на детский сеанс?

— Хрен его знает, может быть, он извращенец, — ответил кабан и прикрикнул на худого: — Ну, а ты чего приперся сюда? Иди быстро бери билет и следи за ним в зале.

— Да не хочу я в кино, сам ты иди, — возмутился худой, — это же мультик для детей, мне будет неинтересно.

— Ты, придурок, тебе не мультик надо будет смотреть, а следить за тем, чтобы Петруччо никуда не «свильнул», — ответил кабан, — а я тут на улице в машине посторожу, чтобы он не уехал. Если ты его упустишь в зале, а он захочет уехать, я его попасу, понял?

— Да не упущу я, — сказал худой.

Он уловил некоторую логику в рассуждениях кабана, выскочил из машины и побежал обратно в кинотеатр. Купил билет, по дороге к залу прикупил пакет попкорна и кока-колу, а забежал в зал, когда уже под восторженный визг детей медленно гасили свет. Народу было не слишком много, в основном родители со своими отпрысками, поэтому он сразу же нашел глазами сидящего недалеко от прохода Петруччо и стал за ним наблюдать.

Тем временем фильм начался. Вопреки ожиданиям худого, сюжет мультфильма увлек его настолько, что он постоянно отвлекался от наблюдения за «объектом», закидывал горстями попкорн в рот, рассыпая его по полу, и хохотал вместе с детьми над приключениями героев. Когда он вспомнил, что не дома телевизор смотрит, — кресло, в котором сидел Краб, было уже пустым..

— Ой, е-мое, — громко воскликнул худой, всплеснув руками.

Попкорн фейерверком разлетелся по залу, обсыпая зрителей, они стали возмущаться, но худой, не обращая внимания, сорвался с места и подбежал туда, где только что сидел Краб. Он заглянул под кресло, но там никого не было. Тогда он спросил у сидящей неподалеку мамаши с ребенком — не видела ли она, куда подевался мужчина, который сидел здесь? Но женщина, гордо подняв высоко подбородок, ответила, что она уже десять лет замужем, поэтому за чужими мужчинами не наблюдает. А после этих слов настойчиво попросила его не мешать им с сыном смотреть фильм.

— Ах ты, селедка сушеная! — нервно закричал худой. — Да кто тебя замуж-то взял?

Это он сказал не от злости, а от страха, что его сейчас, когда он выйдет на улицу, напарник-тяжеловес будет бить по почкам, приговаривая, что он мог бы и раньше взять на складе DVD-диск с этим мультфильмом и посмотреть, чтобы не отвлекаться от наблюдения за объектом. И тут его осенило. А может быть, кабан сумел сесть на хвост Петруччо, когда тот вышел из кинотеатра, и уже «пасет» его по улицам? Худой вытащил из кармана телефон, набрал номер и заорал, скрепляя каждое литературное слово двумя матерными:

— Слышь, кабан, этот фуфлогон, проканал из кинотеатра, я не видел, когда он свалил. Ты его пропас, да? Гонишься за ним?

Ответ, который выдал кабан, состоял уже из одних матерных слов. Худой понял, что Петруччо обставил их, и теперь виноватым перед Веней кабан точно сделает его. В зале стали возмущаться, что какой-то хулиган нагло матерится в присутствии детей и не дает смотреть кино. Нашелся и доброволец, который решил усмирить хулигана, не дожидаясь охраны. А худому только и надо было, на ком сорвать свою злость, тем более что папаша с пацаненком вида был ботанического — обычный очкарик, дохлый, как вяленая мойва. И поэтому, когда папаша подошел к нему и сделал замечание, худой взмахнул рукой с намерением врезать ему по очкам, но, срубленный неожиданной подсечкой, как пушинка полетел по ступенькам вниз ближе к первым рядам. Все дети и взрослые отвлеклись от происходящего на экране и как зачарованные наблюдали за творящимся в зале безобразием, а когда папаша срубил подсечкой хулигана, дружно зааплодировали.

Кабан, который остался на улице в «Опеле», матерился беспрестанно и не знал, что делать. «БМВ» Петруччо стоял на площадке перед кинотеатром, сам «объект» неизвестно куда делся, исчез бесследно, да еще и напарника два охранника вынесли на руках из кинотеатра и спустили вниз с высокой лестницы. Худой шпик прикатился по ней прямо к ногам кабана.

— Обнаглели вообще эти суки, — возмущенно говорил худой, цепляясь за одежду кабана и поднимаясь на ноги, — какое право они имеют меня выкидывать из кинотеатра, если я за билет заплатил? Пусть тогда и деньги вернут, да?

Он искал поддержки у своего товарища. Но тот был хмур и неприступен, как скала.

— Я вообще на них в суд подам, — продолжал вещать провинившийся худой, — меня еще там один дзюдоист кинул вниз своим приемом! Оборзели, очкарики, да? И эти со ступенек скинули! Давай-ка вместе сходим, деньги пусть вернут!

— Давай, — согласился кабан.

Но когда вдохновленный поддержкой товарища худой повернулся к нему спиной, намереваясь идти требовать деньги за билет, кабан размахнулся и врезал своему напарнику по спине кулаком так, что тот прочно влип в ступеньки кинотеатра «Космос».

* * *

Татьяна сидела в своем «Лексусе» возле Преображенской площади в самом начале Краснобогатырской улицы, где они договорились встретиться с отцом. Машина Татьяны была закрыта, чтобы никакие гопники не могли неожиданно открыть дверцу, выбросить хозяйку на улицу и машину угнать. Сколько хочешь таких случаев бывает в Москве, особенно если женщина за рулем. Она смотрела на дорожку, которая вела по направлению к метро. Как всегда, отец появился с другой стороны и постучал в стекло. Татьяна вздрогнула от неожиданности, отец приложил руку к отсутствующему козырьку и отдал ей честь.

— Привет, ты меня напугал, — сказала Татьяна, открыв дверь машины, — я думала, бандиты напали, а это ты…

— А я теперь тоже практически бандит, — сказал отец, — одно радует, что это временно, я просто «диверсант» в стане наших злейших врагов. Ну, рассказывай, что там у тебя стряслось.

Татьяна так ждала отца, чтобы выговориться, поэтому затараторила, как швейная машинка, не останавливаясь. Она рассказала про то, как они со Святогором вычислили сбежавшую Анжелику и потом заманили ее в квартиру звукооператора, чтобы узнать, кто стоит во главе «пиратов» и кому она передала материал, а та начала палить по ним из револьвера и заперла их в комнате. Рассказала и о том, как Святогор нашел визитку Владимира Исааковича Каца — директора агентства фотомоделей «Афродита», как Татьяна поехала к нему и узнала домашний адрес и телефон Анжелики.

Вот теперь она хочет вместе с отцом проникнуть к ней в квартиру, прижать ее хорошенько и выведать, кому Анжелика передала музыкальный материал, похищенный Святогором из студии. Без отца она этого сделать не может, потому что Анжелика вооружена, вдобавок может быть в квартире не одна, а со своим другом, или с двумя-тремя, и Татьяне одной со всей этой ордой не справиться. А у отца есть пистолет, она видит его рукоять, торчащую из подмышечной кобуры. Краб, которого Веня и правда снабдил новеньким «Макаровым» и разрешением на ношение оружия, хмыкнул и сказал:

— Выходит, у тебя, кроме меня, в этом городе и обратиться не к кому? Как же ты живешь-то, дочка, в этих каменных джунглях, где тебя каждая собака знает, где плакаты с твоими фотографиями висят на каждом углу? А друзей, выходит, у тебя совсем нет?

— Вот так и живу, — грустно ответила Татьяна, — в шоу-бизнесе друзей и не бывает, папа, там как в курятнике — каждый норовит повыше забраться и на того, кто ниже сидит, нагадить. О какой тут дружбе может идти речь? Да и нет у меня времени на друзей. Я думала, что Бальган мой друг, а оказалось, он просто мною торгует, как вещью. Тут недавно хотел подложить меня под олигарха Сметанина, чтобы тот начал меня спонсировать.

— Погоди, — перебил отец, — в каком смысле «подложить»? Неужели в том самом, что я боюсь даже подумать?

— Именно, — кивнула Татьяна, — в том самом, что ты боишься даже подумать. Я еще подралась с певцом Алмазом, разбила ему губы и дала пинка. И спонсор его, Аркадий Варламович Гандрабура, на меня тоже обиделся. Так что мне теперь в любом случае надо добраться до этого Магнита, а то ведь Бальган меня толкает на панель.

— Да я самого его на панель поставлю, — хмуро сказал Краб, — не хватало еще. Ты держи меня в курсе…

— Не заводись, я не маленькая, сама справлюсь, — сказала Татьяна.

— Хорошо, — кивнул отец, — давай, пока у меня есть время, сгоняем к дому твоей Анжелики, посмотрим, что там можно сделать. Только надо мне какую-то маску купить, а то, если эта Анжелика связана с Веней, Гомункулом или самим Магнитом, то мне свою физиономию «светить» ни к чему. У меня и так сегодня была «приятная» встреча со старым знакомым. Меня чуть не разоблачили.

— Я знаю, тут недалеко есть магазин карнавальных костюмов, там разные маски продают, — ожила Татьяна, — купим и тебе, и мне по маске, чтобы нас не узнали.

— Думаешь, карнавальные маски будут как раз? — с сомнением спросил Краб. — Волки, лисички там всякие?

— А то! — ответила Татьяна. — Только мы с тобой купим что-нибудь позабавнее, чем просто волк или лиса. Например, тебе маска вурдалака очень подойдет.

— Спасибо, — кивнул отец, — всю жизнь мечтал побыть вурдалаком.

— Но сначала нам надо позвонить Анжелике и узнатъ, дома ли она, — продолжила Татьяна. — Позвони ей со своего телефона, попроси Анжелику. Если она спросит кто это, скажи, что ты менеджер модельного агентства и приглашаешь ее принять участие в показе, ну, например, нижнего белья. Она откажется, и ты положишь трубку.

— А если она согласится участвовать в показе?

— Это вряд ли, — помотала головой Таня, — у нее теперь есть другой источник дохода, чтобы голой задницей вилять за копейки. Но если даже она согласится, ты скажи ей, что заплатишь за показ пятьдесят долларов, и тогда она наверняка откажется.

Краб взял в руку свой мобильный, Татьяна вытащила из бардачка листок с приклеенной фотографией Анжелики в купальнике и написанным внизу адресом. Краб глянул на фото, заметил, что фигурка у девочки что надо, и сказал об этом вслух. Татьяна удивилась.

— А я-то думала, что ты вообще женщин не замечаешь, — сказала она.

— Если бы я женщин не замечал, то как бы ты на свет появилась? — парировал Краб. — Хотя вот тут на днях, когда я на Украину ездил, прокололся. Одна женщина понравилась мне, маму твою в молодости напомнила. Отвлекся я на нее, а мне потом все ребра пересчитали. Видишь, ссадины на лице?

— Вижу, — кивнула Татьяна, — сразу заметила, только спрашивать не стала, думала, сам расскажешь. А я-то думала, что ты непобедимый, а тебе, значит, на Украине наваляли по самое не хочу?

— Не все коту Масленица, — усмехнулся в ответ отец, — бывает и метлой под зад.

Он еще раз взглянул на бумажку с домашним телефоном Анжелики и стал набирать номер. В трубке раздались длинные гудки. На пятый или шестой гудок нетрезвый мужской голос что-то пробурчал в трубку. Краб поздоровался и попросил пригласить к телефону Анжелику.

— А ее нет, этой суки, — ответил мужчина, — и передай ей, пусть за вещами лучше не приходит, пока все деньги украденные мне не вернет! А если сам найду ее — убью! А вообще, кто ее спрашивает, а? Ты кто вообще, ты чего звонишь? Ухарь ее новый, что ли? Или старый какой козел на «Мерседесе»?

Краб вежливо ответил, что он-де не козел на «Мерседесе» и на руку и сердце Анжелики не претендует, он всего-навсего менеджер модельного агентства и хочет пригласить Анжелику на очередной показ французского белья. На это нетрезвый мужчина ответил, что она здесь больше не живет, а потом выдал в адрес Анжелики целую тираду ругательных слов. Краб поинтересовался, а кто, собственно, с ним разговаривает — муж ее, что ли?

— А тебе не все равно, падла, кто я такой? — спросил мужчина. — Или ты меня вместо нее хочешь на показ нижнего белья позвать?

И он снова стал ругаться матом, теперь уже в адрес звонившего. Краб благоразумно не стал вступать в перепалку, а просто выключил трубку, повернулся к Татьяне и сказал:

— Похоже, она там больше ни живет…

— Я знаю, слышала, — нахмуренно буркнула в ответ Татьяна.

Анжелика была какой-то неуловимой. Вот и ухажера своего обставила — у него деньги украла. Может быть, Татьяне и правда не стоило затевать это расследование, а положиться на отца, который уже очень близко подобрался к Магниту?

Но назавтра к вечеру Татьяне пришла в голову умная, на ее взгляд, мысль. Она подумала — а если тот самый нетрезвый мужик, что ответил по телефону ее отцу, и есть перекупщик, что в паре с Анжеликой провернул эту сделку по одурачиванию влюбленного Святогора и похищению музыкального материала Татьяны? Эту версию сначала следовало проверить, а потом уже звонить отцу и обращаться к нему за помощью, чтобы зря его не дергать. К тому же и страшные маски латексные она уже купила — страшную маску ночного вурдалака с волчьей головой для отца и для себя — злобной ведьмы. Адрес Анжелики в Новокосино она знала — номер дома и квартиры, а также название улицы были написаны на листке, который она получила от Владимира Исааковича Каца.

В студии пока работы не было, обиженный Алмаз взял тайм-аут и уехал вместе со спонсором на Карибы, поэтому Святогор круглые сутки паял какие-то провода и устанавливал новые программы на свой компьютер.

Татьяна, решив провести опознание ухажера Анжелики с помощью Святогора, который единственный видел перекупщика, насильно забрала звукооператора из студии, не дав ему допаять схему, и потащила с собой в Новокосино. План ее был прост — попытаться выманить из дома того мужчину, чтобы Святогор его увидел и опознал. Если этот Анжеликин ухажер и играл роль перекупщика, то наверняка он знает и того, кому они вместе с Анжеликой передали музыкальный материал.

Татьяна и Святогор подъехали к дому, указанному на листке. Святогор всю дорогу в машине не выпускал фото Анжелики из своих рук, любуясь на возлюбленную в бикини и вздыхая. Татьяна остановила машину в пространстве между гаражами, куда не падал свет фонарей. Был уже поздний вечер, редкие прохожие спешили домой к телевизорам, но в основном улица была пустынной.

— И все-таки Анжелика — это лучшее, что было в моей жизни, — с печалью в голосе произнес Святогор.

— Дай сюда, — выхватила у него фото Татьяна. Она посмотрела на листок и набрала номер, по которому вчера звонил ее отец. Снова ответил тот же мужик, только на этот раз он был трезв, разговаривал внятно и почти без матов.

— Я от Анжелики, — сказала Татьяна, — она попросила меня забрать у вас ее вещи…

— Что она просила? — вспылил мужчина. — Что эта сука просила? А деньги, которые она у меня сперла, она мне передала обратно, эта сука?

— Она дала мне какой-то толстый конверт, — быстро нашлась Татьяна, — сказала, отдать его вам, мол, там лежит то, что она вам должна. Я жду вас около вашего дома, внизу около гаражей-ракушек, только, пожалуйста, соберите все вещи.

Мужик бросил трубку. Непонятно было — выйдет он или нет. Татьяна и Святогор стали наблюдать за подъездом. Минут через двадцать металлическая дверь открылась, и из нее вышел широкоплечий мужчина лет тридцати с большой сумкой, закинутой на плечо, которую он придерживал левой рукой. А правую руку он засунул под куртку и там держал. Татьяна процентов на девяносто была уверена, что под полой этот мужик с уголовной мордой держит то самое оружие, из которого палила по ним Анжелика. Дело принимало не слишком приятный оборот.

Выйдя из подъезда, мужик остановился и пристально огляделся вокруг, не спеша выходить на дорогу, а уличный фонарь хорошо освещал его. Святогор приник к биноклю, который еще с прошлого раза оставил в машине Татьяны Григорий Иванович и, разглядев лицо мужчины, закивал головой:

— Да, это он! Точно он! Он был тогда с ней, когда я ему музыкальный материал передал! А он мне деньги заплатил, которые потом Анжелика забрала.

Мужик шагнул на дорогу, по-волчьи озираясь и держа руку под полой наготове.

— На хрена нам тогда сдалась Анжелика? — спросила у себя Татьяна.

И приняла решение действовать немедленно, не дожидаясь помощи отца. Она резко нажала на газ, и «Лексус» рванул вперед прямо на мужика с сумкой. Тот увидел мчащуюся на него машину, выдернул правую руку из-под куртки, в которой, как и предполагала Татьяна, оказался револьвер. Видимо, мужчина и не рассчитывал на благоприятный исход встречи, если заранее вооружился, но никак не предполагал, что его будут таранить иномаркой. Он замешкался — не зная, то ли стрелять, то ли бежать, — и оттого проиграл время.

— Что ты делаешь, ты задавишь его!!! — закричал испуганный Святогор.

— А то! — сквозь зубы произнесла Татьяна, сильно давя на педаль газа.

Растерянный мужик решился стрелять, бросил сумку и вскинул руку с револьвером в направлении мчащегося на него «Лексуса». Но выстрелить не успел, Татьяна снесла невысокий деревянный заборчик у подъезда, и ударила бампером стрелка раньше, чем тот успел нажать на спусковой крючок. Его от удара закинуло на капот, Татьяна вдавила тормоз в пол, мужик, соскользнув с капота «Лексуса», упал на асфальт и прокатился метров на пять вперед. Святогор от резкого торможения съехал с сиденья и ударился лбом о ветровое стекло.

— Я знал, что ты ненормальная, — едва придя в себя, сказал он, — но не знал, что настолько. Ты же убила его!

— Хватит скулить, — ответила Татьяна, открывая дверь «Лексуса», — живой он. Лучше помоги мне загрузить его в машину.

Сбитый ими мужик в самом деле оказался живым и даже в сознании. Когда они волокли его в салон «Лексуса», он матерился и скрипел зубами от боли, но сопротивления оказать не мог. Запихав его на заднее сиденье, Татьяна подобрала сумку с вещами Анжелики и револьвер. Оружие сунула Святогору в руки и приказала стрелять, если мужчина надумает дурить. Звукооператор, который никогда раньше оружия в руках не держал, стал отнекиваться, но Татьяне уговаривать его было некогда, она гневно взглянула на него, и звукооператор понял, что лучше подчиниться, взял револьвер в правую руку, а Татьяна завела мотор, и они помчались подальше с этого места.

— А-а, как больно, — стонал сзади мужчина, — вы, твари, суки, падлы, вы ответите за это!

Но призвать никого к ответственности он не мог, похоже, действительно сильно пострадал при столкновении с машиной, потому мог только скрипеть зубами и стонать. Святогор паниковал, что сбитый ими мужчина умрет, но Татьяна махнула рукой — мол, ничего страшного — от пары переломов еще никто не умирал. Остановившись на обочине, Татьяна сказала стонущему мужчине, что они отвезут его в больницу лишь в том случае, если он сейчас быстро, как на духу, расскажет им, кто заказал ему и Анжелике украсть музыкальный материал. Но тот матюгнулся и потерял сознание.

— Черт, что делать теперь? — засуетился Святогор. — Нас посадят в тюрьму за преднамеренное убийство! Я не хочу в тюрьму, там таких, как я, интеллигентов не особо жалуют!

— Да замолчи ты! — рассердилась Татьяна. — Отвезем его на студию, там сейчас тетя Шура уборщица убирается. Она до пенсии была врачом-травматологом, причем не простым, а заслуженным. Пусть посмотрит его и скажет, что нам с ним делать.

— А если он умрет по дороге? — паниковал Святогор.

— Если умрет, то мы камень ему на шею прицепим и в Москву-реку с моста сбросим, — спокойно ответила Татьяна, — на корм рыбам-мутантам.

— А-а-а-а, — затрясся от страха звукооператор, — я на это не пойду, я не убийца…

— Ладно, успокойся, шучу я, — сказала Татьяна, — я тоже не убийца.

И она вырулила свою машину на улицу, которая вела в Центр, туда, где находилась их студия.

 

Глава 15

Уже в студии звукозаписи, в комнате отдыха на диване, куда Святогор и Татьяна положили сбитого ухажера Анжелики, уборщица тетя Шура — бывший врач — профессионально осмотрела пострадавшего и вынесла вердикт, что жить он будет, сильных повреждений у него нет. А ушибы или переломы заставили его потерять сознание — это покажет рентген, она на глаз определить не может. Потом она вколола пострадавшему обезболивающее средство из аптечки, которую всегда носила с собой.

Женщиной тетя Шура была мудрой, расспрашивать у Татьяны, что случилось и кто этот пострадавший, не стала — зачем ей лишние проблемы, если своих достаточно, взяла пылесос и пошла убираться дальше. Мужик тем временем пришел в себя, увидел, что лежит на кожаном диване в каком-то помещении, явно не похожем на больницу, заскрипел зубами и снова стал угрожать Татьяне и Святогору расправой.

Но Татьяна, не обращая на него внимания, принялась копаться в большой сумке с вещами Анжелики. Там были дорогие шмотки из бутиков — платья, нижнее белье, блузки, кофточки и все в таком духе. Все вещи были порезаны ножницами и испачканы чем-то мокрым и отвратительно воняющим. До Татьяны дошло, чем воняет из сумки. Она повернулась к скрипящему зубами мужику и спросила:

— Ты что, в сумку нагадил, что ли?

— Ха-ха, — с гримасой боли ответил мужик и снова стал поносить и Анжелику, и Татьяну со Святогором.

Татьяне после проверки сумки пришлось идти мыть с мылом руки, а когда она вернулась из туалета, то застала в комнате, где стонал и матерился сбитый ими мужик, опешившего и бледного Бальгана, который в резких тонах выговаривал Святогору:

— Эта бандитка вся в своего отца, с нее спроса ноль, но ты-то, Святогор, ты же разумный человек! Как ты мог на такое пойти?!

Святогор с поникшей головой выслушивал продюсера. Татьяна прошла мимо трясущегося то ли от злости, то ли от страха Бальгана и сказала:

— Этот человек в сговоре с Анжеликой украл у нас наш альбом, а значит, и наши деньги. У него был револьвер, а мы были безоружными. Мне ничего не оставалось сделать, как только сбить его машиной.

— О горе мне!!! — воскликнул Бальган. — Ты что, на Диком Западе живешь, что позволяешь себе сама выносить приговор? Хорошо еще, что папашка твой умотал обратно в свой Североморск, а то я представляю, что бы вы тут затеяли! Он хоть не собирается приехать опять, ты его не вызывала?

— Нет, ему не до этого, у него учения, — соврала Татьяна, памятуя о том, что отец велел никому вообще не говорить, что он остался в городе.

И отец был прав — никто не мог гарантировать, что, например, тот же Алмаз не связан с Магнитом, даже Бальгана Татьяна стала подозревать, хотя этому-то толстячку какой смысл у себя воровать?

— А если бы мне тетя Шура не позвонила и я бы не приехал, — продолжал разглагольствовать продюсер, — ты бы его каленым железом пытать начала? Ты, Татьяна, всех нас под монастырь подведешь! Человек лежит тут с переломами, ему медицинская помощь нужна.

— Он преступник, — ответила певица, — он украл у меня то, над чем я работала целый год. И заслужил наказание. Теперь у него будет время полежать и подумать — все ли он правильно делал в своей жизни?

— А если он сам заявит на тебя, что ты его сбила машиной? — всплеснул руками Бальган. — Тебя же посадят, и у тебя будет время посидеть и подумать, все ли правильно ты делала в своей жизни!

— Не заявлю я, — прохрипел мужик, вмешавшись в их перепалку, — я с ментами, с этими суками, не связываюсь никогда. Да и сам я в розыске нахожусь с позапрошлого года за грабеж. Так что мне и в больницу нельзя, меня сразу из нее на нары проводят. Лучше уж выбросите меня где-нибудь под мостом, я сам «дойду».

— Ладно, — смягчился Бальган, услышав, что у сбитого Татьяной мужика «рыльце в пушку», — я размещу тебя в частной клинике, где никто с тебя паспорта не спросит и личностью твоей не поинтересуется. А ты, за то, что мы тебя не сдадим в милицию, когда тебе станет полегче, расскажешь, кому ты передал наш материал.

— Нет, пусть он сейчас все рассказывает, — возразила Татьяна. — Знаю я таких проныр. Когда ему станет полегче, он из клиники деру даст, и фиг мы его больше увидим!

Бальган стал возражать, что человеку плохо, ему нужно в клинику, что Татьяна жестокая и бессердечная, Святогор отмалчивался, но Татьяна не уступала. И тогда сбитый ей мужик, чтобы прекратить лишние споры, сказал, что он все расскажет сейчас.

Оказалось, зовут его Федор, род занятий был определенным — он всю свою жизнь конфликтовал с законом. Но его биография отношения к делу не имела, поэтому он начал с того, что осел в Москве после того, как в одном из городов России был объявлен в розыск за грабеж, и стал сутенером. Будучи человеком предприимчивым, он приступил к делу по-ленински, вооружившись лозунгом: «Лучше меньше, да лучше». Не стал набирать себе целый гарем, а нашел двух провинциальных красоток — Анжелику и Снежану и стал поставлять их богатым клиентам.

Поскольку обе девицы хорошо проявили себя не только как жрицы любви, но еще и имели талант облапошивать клиентов: влюблять в себя богачей и тянуть из них все соки вместе с деньгами, то Федор стал жить припеваючи до той поры, пока две его «рабыни» между собой не порешили, что он им, собственно говоря, не нужен.

А жил Федор попеременно то с одной, то с другой. Но вот однажды, проснувшись, обнаружил, что лишился не только всех своих сбережений, но и «лошадок», на которых он пахал, зарабатывая себе на хлеб насущный. Анжелика и Снежана покинули его, оставив без гроша в кармане. И случилось это как раз после того, как Анжелика «развела» дурачка-звукооператора и заставила его украсть со студии музыкальный материал Татьяны.

— Я не дурачок, я просто влюбился, — возразил Святогор.

— Только дурачок может влюбиться в шлюху, — усмехнулся Федор.

Видимо, обезболивающее, которое ему вколола тетя Шура, подействовало, и он перестал скрипеть зубами и даже начал ерничать.

— Кому ты передал мой музыкальный материал? — спросила Татьяна.

— Я этого человека не сильно хорошо знаю, — ответил Федор, — мы всего-то пару раз и встречались, он у меня несколько раз Анжелику заказывал для своих любовных утех. Зовут его Циклоп, ему лет пятьдесят, он раньше, по слухам, был «жучилой» у Большого театра, спекулировал билетами, а теперь поднялся — на «Мерседесе» ездит с личным водителем. Найти его можно в кафе «Пьяная вишня», он там почти каждый вечер зависает с актрисами всякими. Пару раз я с ним там и встречался. Но ни телефона, ни адреса его не знаю, он мне сам звонил на мобильный, но номер его не определялся. Хитрый гад. Вот он мне и посоветовал это дельце провернуть и заплатил хорошо, когда все выгорело, а Анжелика, сука, все «подмела»! Так что если хотите найти Магнита, ищите сначала Циклопа.

— А откуда я могу знать, что ты всю эту историю на ходу сейчас не придумал? — спросила Татьяна. — Может быть, никакого Циклопа и не существует.

— Существует, — ответил Федор, — я думаю, что и Анжелика со Снежаной теперь где-то возле него кормятся. Наверняка это он их переманил к себе, заставив меня бросить. Я думал, это он, сука, меня выманивает из дома, хочет убить, поэтому и револьвер с собой взял. А это вы…

Повисла пауза. Похоже было, что Федор говорил правду. Бальган сказал, что слышал о билетном жучиле по кличке Циклоп, но лично с ним не знаком. Святогор в напряжении грыз ногти и поглядывал на лежащего на диване Федора.

— А что, Анжелика часто вот так работала, как вы говорите? — наконец решился поинтересоваться он.

— А ты думаешь, волосатик, что она каждый вечер из твоей квартирки в библиотеку философию изучать ездила на такси? — спросил Федор. — А по утрам на семинары по микродинамике? Дурачок ты наивный, она жирдяев обслуживала в паузах между тобой. Она же подстилка последняя!..

Святогор, не в силах слышать такого жестокого глумления над своими возвышенными чувствами к Анжелике, выскочил прочь. Бальган заторопился, сказал, что сам отвезет раненого в частную клинику. Как и предполагала Татьяна, из этой самой частной клиники, куда Бальган поместил Федора, он через три дня сбежал. Но это для Татьяны уже не имело значения, ей удалось самой выйти на Циклопа.

* * *

Краба, после того как он встретился с Татьяной, она подвезла к кинотеатру «Космос», где стоял его «БМВ». Они подъехали с тыльной стороны кинотеатра, на тот случай, если два олуха, посланные Веней, еще караулили его возле машины. Краб подошел к «БМВ» и заметил, что «Опеля» соглядатаев уже нет. Видимо, все-таки поняли они, что ему удалось от них улизнуть. То-то их сейчас Веня, наверное, распекает!

И едва он подумал о Вене, как на его трубке замигал дисплей и зазвенел звонок. Это звонил Веня, голос у него был недовольным и даже злым. Новый начальник приказал Крабу приезжать немедленно, мол, проблемы есть кое-какие, их надо решать. Краб прыгнул в машину и поехал в офис. Он играл на грани фола. А вдруг «пиратам» каким-то образом удалось узнать, кто он есть на самом деле, и что он совсем не мичман Карабузов, и теперь Веня готовит над ним расправу — слишком уж сурово звучал его голос. Благоразумнее, конечно, было бы не ехать, но тогда вся работа, проделанная за несколько последних дней, пошла бы насмарку. Играя по-крупному, приходится по-крупному и рисковать.

Когда Краб вошел к своему начальнику в кабинет, тот выглядел удрученно, сидел за столом совершенно один и постукивал ручкой по поверхности стола. Краб сел напротив, стараясь быть спокойным, но он был готов к любому развитию событий.

— У нас еще одна «крыса» завелась, — сказал Веня, глядя прямо в глаза Крабу, — кто-то сдал Загорскому наши склады, офисы и пути наших «караванов».

Краб взгляда не отвел, не стал изображать ни удивления, ни смятения, ни вообще каких-либо чувств. Он был готов слушать и не позволял себе ни жестом, ни взглядом выдать подступающего к горлу ощущения опасности. Краб специально сел так, чтобы контролировать входную дверь и успеть выхватить пистолет, если вдруг в кабинет вбегут нерасторопные Венины бойцы.

— На кого думаешь? — поинтересовался Краб.

— Думаю, что это либо Львович нам пакостит, либо Гоша Граммофон, — ответил Веня, — за то, что я их наказал. Но я теперь, Петруччо, никому не верю, потому думаю, что это и Рома Валидол может быть, и Дима Шуруп. Ты, кстати, заметил, что он на Ди Каприо в старости похож? Я таким смазливым красавчикам никогда не доверял.

Краб молча кивнул и сказал:

— Тогда ты и меня в подозреваемые запиши тоже, раз ты Валидола и Шурупа к ним причислил. Шуруп и Валидол оба нормальные мужики, им соскакивать с рельсов вообще ни к чему.

— Я бы и тебя записал, — ответил Веня, — да ты недавно у нас появился, откуда тебе знать обо всех складах и о прочих мелочах? Нет, об этом знали только четверо, и кто-то из них слил всю информацию капитану Загорскому.

— Если меня ни в чем не подозреваешь, то зачем ко мне «хвост» приставил? — спросил Краб. — Кабана и какого-то худого парня, которого я раньше не видел. Не дали мне даже кино досмотреть.

Веня поморщился, как от зубной боли, когда Краб его больно «уколол», и ответил, что, мол, приставил он не «хвост», а тайную охрану на всякий случай. Краб поблагодарил Веню за такую «заботу» и попросил освободить его от такой охраны. Веня кивнул. По всему было видно, что ему неприятно было, что Краб его «хвост» разоблачил.

— Так что теперь будет? — спросил Краб. — Загорский пошлет на склады отряды УБОПа, и нашему бизнесу конец?

Веня ухмыльнулся нехорошей улыбкой и сказал, что если бы какой-то капитан Загорский мог что-то решать и предпринимать, то давно бы уже с контрафактными дисками и кассетами было покончено. Да только над Загорским есть еще люди, к которым капитан вынужден ходить на доклад. И вот к такому человеку как раз и попала информация, которая каким-то образом вытекла из их тесного круга. Этот человек спустил информацию в унитаз, не дал ей хода, а капитану Загорскому пришлось выписать бюллетень. Когда он шел с работы домой, у самого подъезда его подстрелили. Не насмерть, конечно, но для ума.

— Так что теперь капитан Загорский долго не сможет мешать нашей работе, — довольный собой, сказал Веня.

Нехорошее чувство охватило Краба. Выходило так, что это он сам, послав Загорскому документы, которые ему давал смотреть Львович, подставил капитана под пули. Правда, хорошо, что Загорского не убили, а только ранили. Но и это уже показывает, что «игра» начинает переходить грани дозволенного. И Краб подумал — кто же тот человек, к которому вынужден был пойти на доклад Загорский и который, как выразился Веня, смыл эту информацию в унитаз?

Кличку его Краб знал — Гомункул, — но неплохо было бы знать и «мирское» имя этого «оборотня в погонах». Краб мгновенно припомнил фамилию и звание непосредственного начальника Загорского, на которого он ссылался, когда они беседовали в его кабинете, — полковник Багров, кажется. Скорее всего, этот Багров и есть тот самый Гомункул. Но услышать бы об этом от самого Вени, да вряд ли он проболтается — каленый, как железо. Но все же Краб решил осторожно «забросить сети».

— С такой крышей, как у тебя, Веня, и горя не знать, — сказал Краб, — можно на легальную основу переходить с таким покровителем, как Гомункул. А подумай — если на место Загорского какого хваткого опера поставят, который и самого Гомункула разоблачит и за решетку упечет?

— Откуда про Гомункула знаешь? — поинтересовался Веня.

— Люди говорят, — расплывчато ответил Краб.

— Люди слишком много болтают, — нахмурился Веня, — а Гомункула, я тебе скажу, фиг посадишь, у него связи такие, что за него потянешь — и сразу вытащишь всех тех, кто с ним из одного корыта хлебает, — и депутатов, и губернаторов, и директоров заводов и фабрик всяких. Все они в одну цепочку завязаны, на них власть держится и с их подачи кормится. Кто позволит их тронуть? Как в народе говорится — ворон ворону глаз не выклюет. Капитаны Загорские будут меняться, а Гомункул как сидит в своем кресле, так и будет сидеть, пока его не застрелят, не дай бог, конечно. Нет у недругов другого способа убрать его со своего места, кроме физического устранения. Да и сил таких нет пока, чтобы этой касте противостоять. Поэтому, Петруччо, мы были, есть и будем есть. Так вот что я тебе предложу, Петруччо, давай-ка ты подумай о том, чтобы навсегда в Москву перебраться. На хрена тебе эта бригада морской пехоты, что она тебе дает при твоей подготовке? Ты в моей бригаде нужен, будешь кушать и пить сладко, ездить на хорошей тачке. Да, я думаю, ты и сам все это уже понял. Как мыслишь?

— Пока не знаю, — ответил Краб, — вроде неплохо тут у тебя, да все равно как-то кажется, что время «бригад» проходит. А вдруг все-таки Гомункула устранят физически, как ты говоришь, и полетят тогда и твоя, и моя головы?

— И кто мне это говорит, мичман морской пехоты, который присягу давал Родину защищать? — воскликнул Веня. — А представь — завтра приказ, и пошлют тебя вместе с твоей бригадой на никому не нужную войну куда-нибудь на очередной Кавказ? И подохнешь ты в окопе где-нибудь в горячей точке из-за амбиций политиков-идиотов. Какая разница тогда, скажи мне, как подыхать? Тут хоть поживешь в свое удовольствие.

Если бы сам Краб отвечал Вене, то он бы сказал, что одно — подохнуть за жадность свою и глупость, а другое — голову сложить за Родину, но, поскольку играл он роль мичмана Петра Карабузова, то махнул рукой и сказал:

— А ладно, уговорил ты меня, Веня! Завтра же телеграфирую в Североморск, что увольняюсь, буду на тебя работать!

Веня явно был доволен, что заполучил к себе в команду такого подготовленного и умного бойца. Он встал, прошелся по кабинету и сказал:

— Не хотелось тебя огорчать, Петруччо, но я кабана посылал в твою бригаду, чтобы удостовериться, что ты нам не врешь и тот, за кого себя выдаешь. И знаешь, он там у тебя в бригаде поспрашивал, ему сказали, что твоя жена гуляет направо и налево. Ты бы бросил ее, а, Петруччо? Мы тебе тут такую телку найдем, закачаешься!

Краб даже не сразу понял, что речь идет о гулящей жене мичмана Карабузова, а когда догадался, изобразил на лице глубокую печаль и скорбь. Веня, чтобы его утешить и обмыть назначение на «постоянную работу», достал из сейфа початую бутылку коньяка.

* * *

Человек по кличке Циклоп, в миру просто Александр Сергеевич, обладал демонической внешностью оперного певца и ярого соблазнителя завзятых театралок. Высокий, кудрявый, с чарующим бархатным баритоном — он сводил с ума московских красоток. Но было это очень давно — лет тридцать назад. С той поры Александр Сергеевич обрюзг, пополнел, появились мешки под глазами и проблемы с потенцией. Девушки отвернулись от Циклопа, и не спасал даже бархатный баритон, который потерся с годами и теперь более походил не на бархат, а на дерматин. Что осталось от былой красоты — это кудри, побеленные благородной сединой, правда с большими залысинами спереди. Театралок соблазнял теперь Александр Сергеевич с помощью финансовых вложений.

Благо, деньги у Циклопа водились. Он контролировал продажу билетов в Большой театр и в другие театральные заведения подобного уровня, а также ходатайствовал, не бесплатно, естественно, за непристроенных актеров и бездарных сценаристов. Выступал благодаря своим связям продюсером мюзиклов и так далее и тому подобное, в том числе был связан с «пиратами», занимая в этом бизнесе не последнее место. Как говорится — курочка по зернышку клюет, а наклевывал в результате Александр Сергеевич немало. Но и тратил немало на актрис кабаре и драматических театров, принимая их в отдельном кабинете одного из элитных московских кафе под названием «Пьяная вишня». Снимать проституток и стриптизерш Циклоп считал ниже своего достоинства — ему нужен был полет души.

И вот однажды он в очередной раз ждал к себе в гости одну начинающую провинциальную актрису, которая жаждала получить роль в сериале, а Циклоп обещал ей в этом посодействовать. Кафе «Пьяная вишня» хорошо охранялось подтянутыми молодцами в облегающих черных футболках, в нем было два больших зала — один для кого попало, другой, поменьше, для vip-персон — и еще несколько уж совсем маленьких залов, практически комнат, тоже для vip-персон, которые захотят уединиться.

Одну из таких комнат частенько снимал Александр Сергеевич, когда ему нужно было встретиться с актрисами для приватной беседы. Комната располагала к подобным беседам — в ней был душ и удобный велюровый раскладной диванчик. Вот и сегодня Циклоп восседал за столиком в мягком свете красного торшера, в интимном полумраке, ожидая очередную претендентку на всероссийскую славу, покуривая длинные дорогие сигареты и попивая мартини с соком из высокого бокала. В двери постучали, и вежливый официант прикатил тележку с фруктами и шампанским во льду. Александр Сергеевич небрежно кивнул, вытащил из кармана пиджака и протянул официанту смятые чаевые.

Из зала пройти в зал для vip-персон не представлялось возможным — на каждой двери стояла охрана, и даже не все vip-персоны подозревали о существовании в дальнем коридоре «Пьяной вишни» этих самых комнат для уединения. А уж как их охраняли — этого и описать нельзя. Проникнуть в эту часть заведения постороннему было невозможно. Но на дворе было лето, и Александр Сергеевич распахнул дверь балкона в душную московскую ночь, откуда приглушенно доносился шелест листьев — окна комнат выходили в спокойный и тихий жилой двор. Циклоп вышел на балкон третьего этажа, посмотрел на небо, полное звезд, на деревья, по-театральному спокойно освещенные неяркими фонарями, до листочков которых можно было дотронуться рукой. На балконе в большой деревянной кадке стояла живая пальма, навевая романтические чувства, — вроде бы ты в Москве, но вообразить можно, что где-то в Бразилии.

— Эх, хорошо! — восторженно произнес Александр Сергеевич, обладавший тонкой душой. — Хорошо жить…

И тут ему показалось, что справа от него на балконе стоит какая-то тень. Он медленно повернулся и увидел человека с косматой волчьей головой, клыки которого светились в темноте. Настоящий оборотень, вурдалак из киношных страшилок!

— Мама, — испуганно произнес Циклоп и хотел броситься в комнату, чтобы позвать на помощь.

Но сбежать ему не удалось. Тихий стремительный удар под ребра переломил Александра Сергеевича пополам, лишив его возможности вдохнуть воздух и закричать. Кудрявой своей головой Циклоп ударился в пальму и, проехав по ней вниз кудрями, воткнулся в землю. Вурдалак подхватил тело Циклопа, намеревавшееся распластаться на балконе, и затащил его в комнату. Бросив Циклопа на диванчик, вурдалак вытащил из-за пояса пистолет, приставил его ко лбу Александра Сергеевича и взвел курок.

— Что вам нужно? — едва переведя дыхание, поторопился спросить Циклоп, пока еще не прозвучал выстрел.

— Твоя жизнь, — мрачно ответил вурдалак. Александр Сергеевич разглядел уже при свете торшера, что этот оборотень, конечно же, не настоящий. Дурацкая латексная маска, каких появилось последнее время так много, была надета на каком-то мужике, одетом во все черное. Жизнь Циклопу была и самому нужна, и особенно в этот момент он почувствовал, какие верные и правильные слова сказал только что на балконе. Естественно, жить хорошо только в том случае, если у тебя есть деньги. Вспомнив о деньгах, он подумал, что стоило бы поинтересоваться, за что его хотят убить, и, если можно, откупиться. Сразу же вереница причин пронеслась в голове у Александра Сергеевича, и самой доминирующей была месть со стороны обманутых им мужей разных актрис. Но чтобы не забегать вперед паровоза, Циклоп поинтересовался сам:

— За что вы хотите меня убить? Я не сделал ничего дурного! Если хотите, я дам вам деньги. Сколько вам заплатили, я дам больше.

— Нет, — помотал головой ненастоящий вурдалак, — торг неуместен, ты умрешь, это решено.

Александр Сергеевич подумал, что если он крикнет громко, то прибежит вооруженная охрана и его спасут. Но тут же ему в голову пришла благоразумная мысль, что палец на спусковой крючок пистолета нажимает куда быстрее, чем переставляют ноги охранники. И ведь, как назло, он сам попросил у директора кафе «Пьяная вишня» отключить камеры слежения в его комнате! Ну, не хотелось ему, чтобы кто-то наблюдал за тем, как он проводит тестирование актрис на диване, и теперь он молил бога, чтобы эти самые камеры включили хотя бы случайно.

— Погодите, но можно же как-то договориться? — обливаясь потом, просил Циклоп. — Неужели нет никакого компромисса?

Убийца медлил, и Александр Сергеевич, как человек, умудренный опытом, понимал, что шанс остаться в живых у него все-таки есть. Если бы киллер хотел его застрелить, то сделал бы это еще на балконе, а не тащил бы в комнату и не приставлял бы холодное дуло пистолета ему ко лбу. И тут в дверь постучали, и громкий голос охранника vip-кабинетов спросил:

— Александр Сергеевич, можно войти?

 

Глава 16

Когда в двери комнаты постучал охранник, Циклоп услышал пение архангелов над своей головой и зажмурился. Он-то подумал, что киллер точно теперь выстрелит, а сам спрыгнет с балкона и убежит. Но сильные руки подхватили его за шиворот пиджака, подтащили к тяжелой гардине, которая слегка прикрывала окно балкона, и поставили спиной к этой самой гардине, а лицом по направлению к двери. Он почувствовал, как через гардину, за которую спрятался киллер, ему в спину ткнулось дуло пистолета.

— Сделаешь глупость, пристрелю! — пообещал вурдалак. — Кто бы ни пришел — выгони!

Александр Сергеевич был парнем сообразительным, поэтому на повторный стук в дверь крикнул:

— Да-да, заходите!

Смотрелся он нелепо. Воротник итальянского пиджака, за шиворот которого вурдалак тащил его к гардине, стоял дыбом в районе ушей, и оттого Александр Сергеевич напоминал артиста Аркадия Райкина, когда он читает монолог про пуговицы и плохо сшитый костюм. Кудрявые волосы стареющего баритона, старательно уложенные для свидания, торчали в разные стороны и были присыпаны черноземом. Кроме того, когда коротко постриженный и поэтому крайне ушастый охранник заглянул внутрь, Циклоп стал делать ему знаки бровями, глазами и губами, — мол, меня хотят убить, но выглядело это в глазах охранника какими-то странными мимическими упражнениями, похожими на нервный тик и крайне непонятными. Задравшийся пиджак вообще изменил импозантного Александра Сергеевича до неузнаваемости. Но на то он и был vip-персоной, чтобы творить что угодно, хоть вообще трусы носить поверх брюк, а охранник такого заведения странностей посетителей должен был не замечать, чтобы не потерять работу.

— Тут к вам девушка пришла, — медленно произнес ушастый охранник, как завороженный наблюдая за мимическими упражнениями почетного клиента «Пьяной вишни», — которую вы ждали…

И он подтолкнул в комнату худенькую симпатичную девушку, которая перешагнула порог и решительно вошла в комнату. Дойдя до середины, она остановилась как вкопанная и во все глаза уставилась на Александра Сергеевича. Охранник, довольный собой, осторожно прикрыл дверь, оставив их наедине.

— Ну? — нервно спросил Циклоп, не зная, что ему теперь делать, он просто растерялся.

Растерялась и девушка, которой Александр Сергеевич обещал золотые горы, заманивая ее в эти апартаменты, а теперь стоял у оконной занавески, скрестив руки на груди, такой неприступный, как памятник великому поэту на Пушкинской площади. Она, отправляясь в «Пьяную вишню», ожидала фруктов и шампанского под чтение романтических баллад и пение романсов, легкого флирта и тяжелого секса, а еще маленькой роли в длинном сериале, а не идиотского поведения человека, от которого зависела ее дальнейшая судьба.

— Что, уже раздеваться? — робко поинтересовалась она, теребя пуговичку на блузке.

В принципе, она была к этому готова. Какая разница когда? Можно же с этого начать, а стихи, шампанское, фрукты — это уже после…

— Падите вон! — по-театральному экспрессивно воскликнул Александр Сергеевич. — Прочь отсюда, дешевка!!!

— Ой, извините, — испугалась девушка, — я не то сказала, я думала, что так надо. Я же недавно в Москве…

— Вон, вон отсюда! — грозно повторил Александр Сергеевич и жестом указал ей на дверь, оттопырив указательный палец с громадным перстнем.

— Я хочу стать «звездой», скажите, что мне делать, чтобы стать «звездой»? — ломая руки в отчаянии, спросила девушка, и глаза ее заполнились слезами.

— Сесть на елку, — хмуро буркнул в ответ Циклоп.

Побледневшая девушка восприняла намек слишком буквально, сбросила с плеча свою маленькую сумочку, рухнула на колени и по таджикскому ковру подползла к Циклопу, обхватила его за ноги и прижалась к ним своей прелестной головкой. Дуло пистолета сзади больно ткнуло Александра Сергеевича в спину.

— Я на все согласная, — залепетала девушка, пытаясь расстегнуть пуговицы на его брюках, — мне нужна эта роль, мне назад в Тынду дороги нет. Там надо мной все смеяться будут, я всем сказала, что буду сниматься в сериале!

— Что вы делаете, как можно? — попытался оттолкнуть девушку Циклоп, но она вцепилась в его штаны мертвой хваткой. — Нельзя же так, надо же себя уважать!

— Но вы же за этим меня позвали! — напирала девица. — Так что же вы тогда, как маленький?

— Пообещай ей роль, придурок! — подсказал из-за гардины «вурдалак», больно ткнув жертву дулом пистолета в почку.

— Что вы сказали? — подняла глаза на Циклопа девушка, которая не поняла, откуда шел звук.

— М-м, — промычал Александр Сергеевич и великодушно сообщил: — Можете считать, что пробы вы прошли, я позабочусь о том, чтобы вы получили роль в этом сериале. А теперь уже можете идти, завтра к десяти утра подъезжайте на Мосфильм, я все утрясу!

Девушка медленно поднялась с коленей и пристально посмотрела в глаза Циклопа, которые испуганно бегали. Она шагнула назад, потом сделала еще шажок, потом еще, потом нагнулась, подняла с ковра свою сумочку и у самой двери сказала:

— Да-да, я все поняла, ты же «голубой». Вот в чем все дело.

Александр Сергеевич натужно улыбнулся, и, когда за девушкой закрылась дверь, он в отчаянии схватился за голову и прошептал:

— Господи, какие гнусные слухи поползут теперь обо мне по Москве…

— Не поползут, — успокоил его вурдалак, выходя из-за гардины, — о покойных говорят или хорошо, или ничего.

Сказав это, «монстр» ударил Александра Сергеевича левым кулаком под дых, а правым локтем в ухо. Циклопа согнуло, и он рухнул всем телом туда, где только что стояла девушка. Вурдалак присел на корточки и сказал:

— Ты можешь спасти свою гнусную шкуру, если расскажешь мне, кто такой Магнит, как его зовут, чем он занимается в реальной жизни и где мне его искать.

Александр Сергеевич хватал воздух, как рыба, и не мог пока ничего сказать. Так сильно его давно уже никто не бил…

В это время на пульт охраны «Пьяной вишни», где во всю стену стояли мониторы, вошел ушастый охранник и присел рядом со своим коллегой, который разгадывал сканворды и краем глаза наблюдал за творящимися в кафе делами, отображаемыми на экранах мониторов.

— Че подсказать? — спросил ушастый, заглядывая в журнал, где его коллега писал слова в клеточках.

— Многоликий… ? — задал вопрос его коллега, с остервенением грызя кончик ручки.

— Анус, — подсказал ушастый.

— Сам ты анус, — ответил ему коллега, вглядываясь в клетки, — хотя по буквам подходит.

— Брось ты фигней заниматься, — предложил ушастый, — я сейчас к Циклопу такою цыпочку привел, давай лучше посмотрим, как он ее обхаживать будет.

— Нельзя, шеф же запретил камеры включать, — хмуро ответил любитель сканвордов.

— Брось ты, кто узнает? — подзадоривал коллегу ушастый охранник. — Зато посмотрим жесткую эротику, поприкалываемся. Брось ты менжеваться. Сколько раз смотрели, ржали, и никто не узнал.

Любителю сканвордов и самому было любопытно глянуть, что там происходит, поэтому он согласился, сказав при этом, что посмотрят они минут пять, а потом вырубят — мало ли, шеф зайдет — оба тогда место потеряют. На том и порешили. Но когда охранник включил камеру в кабинете, который арендовал на вечер Циклоп, то они увидели совсем даже не жесткую эротику и не порно.

— Ой, е! — ругнулся ушастый, опешив от неожиданности. — Что это за зверь-то собрался клиента жрать? Оборотень какой-то! Бля, да он же с пистолетом! Давай общую тревогу, эта девка, которую я к нему привел, превратилась в вампира!

Циклоп начал дышать после удара и попытался отползти подальше от вурдалака, который так жестоко врезал ему в солнечное сплетение. Но оборотень прижал его коленом к полу и больно ткнул стволом пистолета в затылок так, что нос Александра Сергеевича расплющился о ковер. Циклоп хорошо помнил вопрос, который ему задал киллер. Он спросил: кто такой Магнит, как его зовут по-настоящему, чем он занимается в реальной жизни и где его можно найти? Но отвечать Циклоп не торопился — он знал, что если выдаст Магнита, то и сам проживет не более трех дней после этого. И все-таки одно дело умереть сейчас, через минуту или даже меньше того, или когда-то потом, когда можно будет постараться сбежать куда-нибудь от неминуемой расправы людей Магнита и избежать такой пугающей неизвестности, как смерть.

— Мне повторить свой вопрос? — поинтересовался вурдалак.

— Помню, я все помню! — почти прокричал Александр Сергеевич. — Завтра у олигарха Сметанина день рождения на яхте! Магнит на него приглашен…

— Отлично, — сказал вурдалак, — теперь назови мне его настоящее имя!

Но больше ничего Циклоп сказать не успел: в коридоре послышался шум, дверь в кабинет с треском распахнулась от удара, вломились три охранника, а затем раздался крик:

— Руки вверх, оружие на пол, быстро!

Вурдалак отпрыгнул в сторону и в прыжке выстрелил из пистолета по вбежавшему первым ушастому охраннику, прострелил ему ногу, и тот моментально упал на пол, завыв от боли и выронив свой пистолет. Оставшиеся два охранника стали палить из своего оружия по человеку в маске, разнося в щепки богатую обстановку кабинета. Но вурдалак, казалось, был неуязвим, передвигался стремительно, кувыркаясь и прыгая, как сатана.

На ходу он сделал всего два выстрела и в отличие от охранников ресторана «Пьяная вишня» оба раза попал в цель. Одному охраннику оборотень прострелил правое плечо, а второму бедро. Они попадали на пол, как и ушастый, который вопил и матерился, что было мочи. А вурдалак выскочил на балкон, сунул пистолет за пояс, сиганул через перила, спустился ниже, повис на балке балкона, оттолкнулся ногами от стены и спрыгнул вниз прямо на газон с разноцветными цветами. Он приземлился мягко, как кошка, на обе ноги, припал руками к асфальту, выхватил из-за пояса пистолет и бросился к арке, ведущей в соседний двор, чтобы оттуда выскочить на улицу. В этом дворе тоже была арка и тоже был выход, но бежать напрямую Краб не мог — до арки метров пятнадцать, спина открыта, его запросто можно пристрелить с балкона. Поэтому он рванул направо в ближнюю арку, откуда и пришел через калитку в воротах.

В разгромленном буквально за минуту vip-кабинете Александр Сергеевич елозил ногами по ковру, прикрыв голову руками и визжа от страха. Его кудри были засыпаны кусками штукатурки и щепками мебели. Раненые охранники стонали от боли и матерились на чем свет стоит. В кабинет вбежали еще трое вооруженных людей во главе с невысоким, но достаточно крепким мужчиной — начальником здешней охраны, вооруженным в отличие от его подчиненных укороченным автоматом Калашникова.

— Где он? — закричал начальник охраны.

— На балкон выскочил, — морщась от боли, ответил ушастый охранник — любитель подсматривать за чужими развлечениями.

Начальник охраны смело бросился на балкон и увидел в свете фонарей сиганувшую в арку фигуру с головой волка. Он вскинул автомат, но стрелять не стал, фигура оборотня уже скрылась в проеме арки.

— Бегом на улицу! — приказал он трем бойцам, которые вбежали в кабинет с ним. — Ворота в арке перекрыты, никуда ему не деться! Живым брать гада!!!

Бойцы с топотом побежали по коридору к запасному выходу из кухни ресторана, который как раз выходил в этот же самый дворик, а основной выход был на проспекте Мира. Сам же начальник охраны — бывший десантник, — решил не бегать вокруг, а повторить то, что сделал киллер, — прыгнуть с балкона вниз и первому скрутить вурдалака. Он подумал, что если уж киллер совершил этот прыжок, то у него — парашютиста с сотней прыжков за плечами — это тем более получится. Он закинул автомат на плечо, быстро перелез через перила и приготовился прыгать. Но в это время к нему вдруг подбежал измятый и избитый Александр Сергеевич, который просто пылал злобой, и закричал прямо в ухо начальнику охраны:

— Вы мне за это ответите, подонки, вы должны были меня охранять!

Начальнику службы безопасности ресторана «Пьяная вишня» некогда было вступать в пререкания, поэтому он коротким тычком ладони в горло заткнул водопад брани, несущийся изо рта Александра Сергеевича, и отвернулся от него, готовясь прыгнуть. Циклопа отшатнуло назад, он схватился за горло и с размаху сел под пальму в кадку. Близко посаженные глаза его съехались в кучу и прямо-таки слились в один. Стало понятно, почему его прозвали Циклопом.

Начальник охраны оттолкнулся от балкона и бесстрашно спрыгнул вниз прямо с балкона третьего этажа, но не на клумбу, а на мощенный каменной плиткой двор. Но забыл, что с той поры, когда последний раз прыгал с парашютом, он потолстел на десять килограммов и технику прыжков, когда-то доведенную до абсолютного автоматизма, подзабыл. Правая его нога пришла к земле лишь на долю секунды раньше, чем левая, но и этого хватило — раздался жуткий хруст, почти слившийся с криком боли, и выскочившая из голени кость разорвала безукоризненно отглаженные брюки.

— А-а-а-а!!! — заорал начальник охраны, схватился за поврежденное место и стал в припадке боли и ярости кататься по дворику.

Автомат его ударился прикладом о каменную плитку, подпрыгнул и отлетел метра на три в сторону. Краб в это время подскочил к решетке арки, ограждавшей выход в соседний двор, схватился за калитку, дернул на себя, но она отозвалась только металлическим звоном — калитка была заперта на замок. Со двора раздался сначала шлепок с хрустом, потом дикий вопль кастрируемого бегемота — это сломал ногу начальник охраны ресторана, затем топот ног со стороны кухни ресторана «Пьяная вишня». Краб понял, что он попал в западню, — двор на ночь запирался, а он этого не знал. И тут позади него раздался окрик:

— Руки вверх, сука, без глупостей! Нас трое, стреляем на поражение!

Краб поднял руки и медленно повернулся. Он увидел силуэты трех охранников, которые стояли, как три богатыря, в проходе арки и целились в него одного из трех пистолетов.

— Что, козел, добегался? — с издевкой спросил один из них.

— Я не козел, а вурдалак, — грустно пошутил Краб.

Было очевидно, что он попался, как последний пацан, который воровал груши из соседского сада, и его застукали прямо на месте преступления.

Начальник охраны ресторана «Пьяная вишня», увидев, что беглеца-оборотня поймали в капкан его молодцы-охранники, радостно зарычал, как раненый вепрь, и, забыв о боли в сломанной ноге, на локтях пополз к своему автомату, который валялся в трех метрах от него. Ему хотелось руководить операцией захвата бандита самому, хотя бы из положения лежа, хотелось прострелить вурдалаку ноги, чтобы он мучался так же, как сейчас мучался сам начальник охраны. Но когда он почти уже достиг своего оружия, внезапно прямо перед ним из темноты за лежащим на тротуарной плитке автоматом появились белые женские кроссовки небольшого размера. А потом небольшие ручки в черных перчатках быстро подняли его автомат с земли.

— Блин, — выругался начальник охраны и приподнял подбородок, чтобы посмотреть на обладательницу белых кроссовок и черных перчаток.

Но увидел он сначала дуло оружия, направленное ему прямо в лоб, и понял, что автомат держит страшная сказочная ведьма с кривым носом и торчащими изо рта клыками.

— Что за хренов маскарад? — сердито выпалил он. — А ну отдай оружие!

Но ведьма отрицательно помотала головой. Тогда он, опираясь на локти, повернул голову, чтобы окликнуть своих подчиненных, которые стояли к ним спиной и ничего не видели. Но ведьма резко перевернула оружие и прикладом с замахом ударила начальника охраны прямо в лоб. Он попытался среагировать на удар, защититься, и поднял руки, чтобы перехватить автомат. Но потерял равновесие, и удар прикладом пришелся ему прямо по лбу. Голова начальника охраны «Пьяной вишни» мотнулась назад, локти разъехались в разные стороны, он упал прямо на каменную плитку дворика своим рассерженным лицом и потерял сознание. Ведьма тем временем перехватила автомат в боевое положение, взвела затвор и, целясь в охранников, держащих на мушке вурдалака, крикнула:

— Оружие на землю, сами мордой вниз, иначе стреляю без предупреждения!

И, чтобы быть убедительной, дала короткую очередь в сторону арки, стараясь никого не задеть. Но пули ее автомата просвистели в полуметре от головы Краба, улетая через решетку в соседний дворик. Краб отшатнулся от неожиданности и выхватил сзади из-за пояса свой пистолет. Вот как оно вышло — родная дочь, пытаясь освободить его, могла бы легко и пристрелить отца. Охранники поняли, что шутки плохи, побросали свои пистолеты на землю и сами быстро рухнули лицом вниз. Краб в два прыжка подскочил к ним, тремя ударами отфутболил пистолеты охранников на другую, закрытую сторону решетки, и приказал:

— Лежите и считайте до ста! Кто шевельнется, будет убит!

Охранники все поняли и не старались больше оказать сопротивления. Краб сбросил ставшую уже ненужной маску вурдалака, Татьяна тоже скинула свою, и оба побежали в сторону второй арки, ведущей из дворика на улицу, где в ста метрах направо был припаркован «Лексус» Татьяны.

Но едва они забежали внутрь арки, как с противоположной ее стороны затормозила милицейская машина со включенной мигалкой на крыше. Отец схватил Татьяну за руку и потащил обратно во дворик. В это время из милицейской машины уже выпрыгнули вооруженные автоматами бойцы в бронежилетах.

Краб потащил Татьяну вдоль дома до угла, где находился один из подъездов и можно было спрятаться. Бежать из дворика было некуда, да и двери все были железными, с кодовыми замками. Краб и Татьяна спрятались в укрытии за углом от ОМОНа, но выхода из создавшейся ситуации Краб все равно не видел. Затевать перестрелку с вооруженными милиционерами — чистое самоубийство, да и менты-то тут при чем? Татьяна тряслась, как осиновый лист, прижавшись спиной к металлической двери подъезда и сжимая в руках автомат. И тут вдруг замок этой двери щелкнул, она приоткрылась, и в щели появилось упитанное лицо мужчины средних лет.

— Что такое? — недовольно спросил он. — Хулиганства не потерплю!

Крабу ничего не оставалось делать, как только быстро всунуть ботинок в щель двери, препятствуя ее закрытию, и с размаху врезать по этой физиономии кулаком с зажатой в нем рукоятью пистолета. После удара упитанный мужчина отшатнулся, сделал пару шагов назад и, взмахнув руками, рухнул на чисто вымытый финский кафель подъезда элитного дома. Краб схватил остолбеневшую Татьяну за руку, затащил в подъезд и мягко прикрыл двери. Замок щелкнул, спасая их от преследователей.

— И что дальше-то? — дрожащими губами спросила Татьяна. — Позвоним в первую попавшуюся дверь и попросим спрятать нас под кроватью или в шкафу? Нам никто ни за что не откроет!

Краб ничего не ответил, осмотрелся, принял какое-то решение, схватил дочь за плечо и потащил наверх по лестнице. Они перепрыгнули через потерявшего от удара сознание мужчину и по лестнице забежали на пролет второго этажа.

Там, за окном, внизу стояли рядком мусорные баки, справа тянулся какой-то забор, выходящий на одну из улочек Москвы. Окно подъезда было европейским, сделанным из стеклопакетов и очень прочным. Краб попытался взять из рук Татьяны автомат, чтобы высадить его, но Татьяна от испуга вцепилась в оружие и не могла даже разогнуть пальцы. Краб аккуратно, но быстро разогнул каждый ее пальчик, а потом направил автомат в сторону окна и нажал на спусковой крючок. Очередь из автомата в замкнутом пространстве подъезда прозвучала оглушительно, как тысяча громов, стекло и куски стеклопакетов разлетелись со звоном и вывалились наружу. Образовался проем, через который вполне можно было вылезти и спрыгнуть в мусорные баки.

Снаружи омоновцы, услышавшие стрельбу в подъезде, стали колотить в металлические двери с требованием открыть их немедленно, но открывать было некому — упитанный мужчина еще не пришел в себя. В подъезде же никто из жильцов не рискнул выйти и поинтересоваться, что происходит. Краб подтолкнул к проему Татьяну. Она схватилась руками за остатки стеклопакета, встала на подоконник, нырнула в дырку и спрыгнула прямо в мусор. Краб последовал за ней, бросив автомат с пустым рожком в подъезде.

Из мусорных баков они выскочили одновременно и, не сговариваясь, побежали вдоль забора в сторону улицы, по дороге роняя слетающую с одежды картофельную шелуху, очистки продуктов и прочий мусор, источая при этом характерный запах помойки. Но факт того, что они не пахнут, как розы, уже не волновал ни Краба, ни Татьяну. Минуту назад им удалось вырваться из, казалось бы, безвыходной ситуации и остаться в живых.

 

Глава 17

Бальган был очень обрадован неожиданным для него согласием Татьяны выступить на дне рождения олигарха Сметанина. Он самолично повез Татьяну на причал, где была пришвартована яхта олигарха, на своем «Мерседесе», по дороге весело болтая и постоянно поглядывая на певицу, сидящую на заднем сиденье, в зеркало заднего вида. Татьяна эмоциональное возбуждение продюсера списывала на то, что без нее Бальгана, возможно, никогда бы и не пригласили на этот праздник жизни, а теперь он едет туда во фраке, будет общаться на равных с нефтяными магнатами, владельцами заводов, газет, пароходов, как написал классик.

Кроме всего прочего, Бальгану даже удалось пропихнуть на этот день рождения своего любимчика Алмаза. Удалось это сделать по одной причине — в списках приглашенных присутствовал спонсор певца — Аркадий Варламович Гандрабура, — а ему было приятно показать «свету» человека, в которого он вложил почти два миллиона долларов. Он шепнул об этом самому Сметанину: мол, давай я тоже привезу своего артиста. Сметанин согласился.

Но Татьяна ехала на яхту не выступать. Нет, конечно, спеть ей придется в любом случае, и сделает это она как обычно хорошо. Она везла с собой гитару, чтобы не брать музыкантов и не позориться под фонограмму. И самое главное: ее задание на этом чужом празднике состояло в том, чтобы попытаться понять, кто же на самом деле этот Магнит? Ведь Циклоп, перед тем как в vip-кабинет ресторана «Пьяная вишня» вбежали охранники, успел сказать отцу только одну фразу о том, что на дне рождения олигарха будет присутствовать Магнит. Татьяна представляла, что наверняка там будет куча народа, и каким образом она вычислит, кто из этих людей управляет «пиратским» бизнесом, певица не знала. Но, по крайней мере, круг «подозреваемых» сузится до круга приглашенных. Наверняка Магнитом не может быть Сметанин — у него свой бизнес, куча всяких скважин, заводов и прочей собственности. Зачем ему заниматься еще и «пиратским» промыслом, когда у него и так деньги текут в карман рекой?

Вот, например, Аркадий Варламович Гандрабура, спонсор Алмаза, он может оказаться тем самым Магнитом. У него большое колбасное производство, прямо-таки ветчинно-колбасно-сосисочный король России, но тяготеет он к шоу-бизнесу и вообще к музицированию, таскается с Алмазом по концертам, сам что-то там бренчит на гитаре, даже записал свой компакт-диск. Но если самодостаточный Гандрабура может быть Магнитом, то почему им не может быть Сметанин? А сколько еще преуспевающих мужчин с толстыми кошельками будет «пастись» на этом дне рождения — всех и не сосчитаешь, а ведь любой может оказаться Магнитом. Окрыленная идеей лично вычислить главаря «пиратов», Татьяна почти позабыла о том, что у Сметанина на нее есть весьма пикантные планы. И наплевать! Полезет к ней с поцелуями, потащит в уголок — она двинет ему промеж ног и все. Татьяна даже и оделась не по-светски — в драные джинсы, кожаную куртку и сапоги-казаки, оделась так, как обычно выступала перед молодежной аудиторией. Пусть терпят, если пригласили.

Бальган, который был облачен во фрак, увидев Татьяну, разодетую как на рок-концерт, только недовольно покачал головой и ничего не сказал. Он был счастлив, что она вообще согласилась поехать, ведь доверенный человек олигарха Сметанина названивал ему каждый день и пенял, что, мол, он за продюсер, если не может уговорить певицу отработать на банкете? Бальган злился, но и уговаривать Татьяну не лез, ведь он и так уже испробовал все методы убеждения — и кнут, и пряник, а она ни в какую. А тут вдруг накануне этого важного мероприятия позвонила сама и дала согласие. У Бальгана сразу же поднялось настроение, и Татьяна ему показалась не такой уж букой, а со своим недавним твердым намерением расторгнуть с ней контракт он решил повременить.

Обычно в минуты душевного подъема в голове у Бальгана возникало множество идей, как касающихся продюсирования и продвижения товара, так и творческо-музыкальных. В такие моменты он придумывал припевы и куплеты и пытался подсунуть их Алмазу или Татьяне. Ни тот, ни другой ни разу не согласились принять его «гениальные» строчки, которые не только не блистали поэтическим талантом, но иногда вообще были за гранью понимания. Но сегодня у него в мозгу забрезжила не творческая, а техническая идея — о том, как можно все-таки продать заказанную в Германии партию фирменных дисков Татьяны.

— Слушай, что мы сделаем, — довольный собой, вещал продюсер, — мы с тобой в каждый диск наклеим по одной букве твоего имени и сделаем розыгрыш. Кто соберет из этих букв твое имя, тот получит «Мерседес». Пусть покупают и собирают!

— Ага, а мы сами не разоримся? — покачала головой Татьяна. — Где мы столько «Мерседесов» наберем?

— Вот в том-то и вся идея, что никаких «Мерседесов» никому мы давать не будем, — ответил Бальган, — мы вклеим в компакты все буквы твоего имени, кроме одной, например буквы «н» или мягкого знака. И пусть собирают, все равно ничего не соберут.

— Но это же обман, — не согласилась Татьяна.

— Плевать, — равнодушно ответил Бальган и нажал на тормоз.

Они подъехали к первому кордону со шлагбаумом и пристроились за лимузином с двумя джипами охраны. Этих пропустили без досмотра, а к «Мерседесу» Бальгана подошел охранник, вооруженный коротким автоматом, оглядел машину, потом узнал Татьяну и пропустил их. Дальше было еще два кордона, миновав которые Татьяна и Бальган оказались на частной пристани, где была пришвартована шикарная, сверкающая всеми огнями радуги яхта. Ее и яхтой-то назвать можно было только условно — настоящий шикарный белый корабль. По борту разноцветными лампочками было написано: «С Днем рождения!» Лампочки тянулись по золоченым мачтам, сверкали и пульсировали. Вышколенные матросы стояли возле трапа и отдавали честь подъезжающим прямо к ступенькам шикарным машинам, а также выходящим из них дамам и господам. — Вот это да! — восторженно произнесла Татьяна, разглядывая корабль. — Настоящий «Титаник»!

— Не дай бог! — испугался Бальган. — Типун тебе на язык! Тьфу-тьфу!

Бальган стал выруливать свой «Мерседес» на подъездную площадку пристани, чтобы им тоже подъехать к трапу и выйти с шиком и блеском. Но внезапно их автомобилю преградил дорогу худой мужчина в сером костюме. Он подошел к окошку Бальгана и сказал, что вам, мол, не сюда, а к другому, дальнему трапу, нужно проследовать пешком, потому что к дальнему трапу подъезда нет.

— Но я привез «звезду» Татьяну, а сам я Бальган — известный продюсер! — возмутился Бальган.

— Я знаю, кто вы, — холодно и равнодушно ответил худой и махнул кому-то рукой.

К «Мерседесу» подбежал парковщик, сказал, что сам поставит машину, а худой пригласил их следовать за ним.

— Вообще-то у меня было личное приглашение от Сметанина, — недовольно буркнула Татьяна, вылезая из машины, — я тоже могла бы пройти, где все нормальные люди проходят…

— Я просто выполняю то, что мне сказали, — ответил худой в сером.

Их провели на борт не через тот трап, по которому, звеня бриллиантами, двигалась публика, приглашенная на праздник в качестве друзей олигарха, а через запасной, где ходили матросы, и путь к нему не пересекался с путем важных гостей. Бальган, который был человеком гибким и во всем плохом всегда находил частицу хорошего, начал убеждать Татьяну, что ничего в этом страшного нет.

— Ну, во-первых, твое выступление — зто ведь сюрприз для Сметанина, — говорил он, — поэтому тебя раньше времени показывать публике ни к чему, вот почему нас тут повели. А во-вторых, ну что поделаешь, знаешь тут какие люди собрались? Сливки общества, а ты в драных джинсах и в косухе!

— Нет, не поэтому нас тут повели, — помотала головой Татьяна, — а потому, что они считают себя конфетками, а нас дерьмом.

Но каюта, в которую их привел худой в сером, оказалась ничего себе — просторная, светлая, с туалетом и даже душем, на стенах картины, под потолком телевизор, на полу ковер. На столике — букет роз, еще больше, чем в прошлый раз передал Татьяне Сметанин, под букетом — накрытый стол с вином, коньяком и бутербродами. Вежливый стюард в белоснежном кителе, с приветливой улыбкой помог Бальгану и Татьяне расположиться. А потом сказал, что для них, Бальгана, Татьяны и еще певца Алмаза, накрыт столик у сцены в зале, который они смогут занять сразу же после выступления. И добавил, что певец Алмаз уже приехал и в данный момент готовится к выступлению в соседней каюте.

— Вот видишь, — проговорил Бальган, — а ты возмущалась. Все нормально же, хорошо встретили. Пойду я зайду к Алмазу, потом схожу в зал, погляжу, что там за сцена, заодно и где наш столик узнаю…

Он ушел, Татьяна села перед зеркалом и начала готовиться к своему выходу. Сделала грим поярче — все-таки вечернее выступление, полумрак будет царить, явно на этом «Титанике» сценического света нет, надо поярче накраситься. Побольше помады и туши для ресниц. В двери каюты заглянул Алмаз и, увидев Татьяну, выскочил.

— Алмаз, — позвала Татьяна, — зайди, пожалуйста…

Певец заглянул снова, брови его были нахмурены, и он пробурчал, что искал Бальгана, и спросил, не знает ли Татьяна, куда продюсер делся?

— Ты прости меня, Алмаз, за то, что я тебе стукнула, — сказала Татьяна, — да и вообще, что говорю иногда фигню всякую. Простишь?

— Да ладно, — кивнул Алмаз, — всякое бывает.

Он был человеком отходчивым — долго злиться не умел. У Татьяны от души отлегло. Она не любила людей обижать, даже если это были певцы или продюсеры. Она сказала Алмазу, что Бальган ушел смотреть сценическую площадку, и пригласила его к себе перед выступлением выпить рюмочку коньяку для окончательного примирения. Алмаз согласился и вышел. Бальган вернулся минут через десять немного не в себе и сказал, встав на всякий случай подальше от Татьяны:

— Тут меня попросили товарищи… То есть господа… Ну, ты их видела по телевизору…

Он перешел на шепот и назвал фамилии, которые были у всех на слуху и которые финансовые журналы печатали в каждом номере, а потом опять перешел на громкий голос:

— Так вот, эти господа меня очень просили, чтобы ты из именинного торта неожиданно появилась перед Сметаниным…

— Что? — Татьяна повернулась к продюсеру. Один глаз у нее был уже накрашен, а второй еще нет, отчего лицо приобрело пугающее выражение. Но Бальган на яхте чувствовал себя уже хозяином положения — Татьяне деваться было некуда, ничего страшного, поломается и согласится.

— А что тут такого? — искренне удивился Бальган. — Этакий фокус-покус, алле-оп! Торт огромный, он покрыт сверху только кремом, а внутри пустое место и сзади дверка замаскированная. Знаешь, как будет эффектно, если торт стюарды вывезут, на нем свечечки горят, все аплодируют, а тут ты с гитарой из него — раз!!! «Хэппи бездей ту ю, хэппи бездей ту ю, хэппи бездей, Сметанин, хэппи бездэй ту ю!» Здорово ведь, представь только, как он обрадуется! И денег нам добавят за это. Тебе лично тридцать тысяч долларов удалось сторговать. Вот!

Бальган эффектно вытащил из кармана три толстенькие пачки стодолларовых купюр, перетянутые разноцветными резинками для денег, подошел к ней и положил деньги на стол рядом с Татьяной. Она локтем столкнула пачки долларов, и они упали на пол.

— Я сюда петь приехала свои песни, — сказала Татьяна, еле сдерживаясь чтобы не двинуть продюсера кулаком в живот, — а не паясничать, вылезая из торта!

— Да если хочешь знать, этой публике вообще все твои песни до фонаря! — вспылил Бальган и даже топнул ножкой, что с ним случалось нечасто. — Лучшая музыка для них — это шелест денег, другая музыка им и вовсе не нужна! Тебя пригласили сюда не из-за песен, а потому что Сметанину ты нравишься! Блажь такая у мужика — нравишься ты ему. Остальные гости даже знать не знают, кто ты есть, они вообще российскую эстраду не слушают! У них столько бабок, что для них, если они захотят, даже сама Мадонна не то что из торта, из унитаза выскочит, а Паваротти будет свиной окорок изображать. А ты ломаешься, как дура последняя! Подумаешь, надо подурачиться пять минут и получить уйму денег! Я бы сам в торт залез, да мне никто не предлагает!

— Так ты про торт давно знал? — поинтересовалась Татьяна. — И мне ничего не сказал?

— Ничего я не знал, — ответил Бальган, — самим устроителям только сейчас пришла в голову такая идея. Они хотели стриптизершу, мисс Бюст-2004, посадить в торт, но решили, что это будет не очень уместное зрелище, ведь многие господа приехали на праздник с женами. Вроде как неприлично тут батонами трясти.

— И вместо стриптизерки решили меня туда засунуть? — чуть не расхохоталась Татьяна.

Ее просто трясло от негодования. Она пишет песни, вкладывает в них душу, мечтает, что мир от этого станет хоть чуть-чуть лучше и чище, а ее сажают в торт вместо стриптизерки, чтобы поразвлекать олигарха-именинника!

— Короче, как хочешь! — сказал Бальган, весь красный от гнева. — Я пошел в зал, подожду там пятнадцать минут. Если надумаешь деньги взять и из торта выпрыгнуть, то мне позвони — торт прикатят. Я сюда больше не вернусь, буду в зале.

Он повернулся и вышел. Деньги так и остались лежать на столе. Буквально через три минуты в каюту постучался Алмаз — пришел выпить коньячку перед выступлением. У него в каюте тоже был накрыт стол, но он решил свое угощение поэкономить — выпить и закусить на халяву у Татьяны. Войдя, он сразу же увидел на полу три пачки стодолларовых купюр.

— Чего это у тебя деньги-то валяются? — поинтересовался Алмаз.

— Мне Бальган предложил из торта выпрыгнуть, спеть «Хэппи бездей ту ю» и предложил за это тридцать тысяч баксов, — ответила Татьяна, — а я не хочу…

— Не хочешь за тридцатник дурака повалять? — удивился Алмаз, и глаза его загорелись алчным огнем. — Давай тогда я выпрыгну, мне как раз тридцать тысяч нужны, я хочу себе спортивный «Ягуар» взять, и ровно тридцатника не хватает!

— Да пожалуйста, — ответила Татьяна, — что мне, жалко?..

Алмаз присел возле столика, поднял с пола деньги, распихал их по карманам, но, видимо, карман они жгли, поэтому он сказал Татьяне, что сбегает в свою каюту, там спрячет деньги и вернется, чтобы выпить коньяк за мировую. Как только он вышел за дверь, Татьяна набрала на своем мобильном номер Бальгана и сказала:

— Слышишь, авантюрист, я согласна. Присылай торт!

Олигарх Сметанин, пунцовый от смущения, принимал поздравления от друзей и коллег по «цеху». Он к своим сорока восьми годам добился в жизни того, о чем иной и мечтать не смел, — замки в Европе, квартиры по всему миру, собственные заводы, фабрики, банки, корабли, самолеты и прочее, прочее, прочее. Он нажил огромное состояние, потому что был Великим изобретателем. Нет, он не придумывал лекарства от СПИДа, не изобретал автомата Калашникова, не написал книги, которую читал бы весь мир. Зато он придумал множество схем, с помощью которых можно было взять что-то до поры бывшее общим, объявить это общее своим и владеть этим общим, как своей собственностью, безраздельно. Это он — олигарх Сметанин, Великий комбинатор наших дней, праздновал сегодня свой сорок восьмой день рождения. Как бы там ни пыхтели злобой завистники, ни кричали, что нужно опять все поделить, Сметанин располагал таким количеством денег, что заткнуть рот мог кому угодно.

— Я умный, — любил говаривать он, — поэтому и богатый. И если я стал таким богатым за одну свою недлинную жизнь, то лишь с божьей помощью. Бог мне все это дал, а значит, кто против меня, тот и против бога.

Железная логика эта помогала Сметанину находить выход из любых трудных ситуаций. Но сегодня он старался об этом не думать, ведь и веселиться олигарх тоже умел и любил от души. А иначе зачем же тогда зарабатывать такие огромные деньги, если не тратить их на развлечения?

И вот свет в кают-компании, величиной со спортивный зал средней школы, медленно погас, и П-образный стол, за которым сидели сливки общества, замер. Скрипичный оркестр отличников Московской консерватории грянул обработку песенки Крокодила Гены из любимого мультика олигарха, и в свете прожекторов со стороны кухни появился огромный белоснежный торт, который торжественно катили к сидящему во главе стола такие же белоснежные, как торт, и улыбчивые стюарды. Сметанин радостно захлопал в ладоши, гости поддержали его, а уж отличники Московской консерватории старались вовсю — едва смычки у них не дымились!

На торте горели сорок восемь разноцветных свечей, и полагалось их, естественно, задуть. Торт поставили напротив олигарха, он встал, закрыл глаза, загадал желание под непрекращающиеся аплодисменты и радостный смех гостей, кивнул — мол, все, желание загадано, и со всей силы дунул. Гости, которые были поближе к торту, стали помогать олигарху задувать свечи, а прикольщик колбасно-ветчинный король Аркадий Варламович Гандрабура вытащил из-под стола миниатюрный пылесос и стал с помощью его дуть на свечи, чем вызвал восторг у публики.

— А теперь сюрприз! — воскликнул элегантный рыжий мужчина, занимающийся электричеством, и хлопнул в ладоши.

Скрипичный оркестр отличников Московской консерватории грянул поздравительные аккорды известной именинной песни, после которых верхняя крышка торта слетела, и изнутри выскочил голый по пояс певец Алмаз. Для храбрости он выпил почти целую бутылку коньяка в Татьянином номере, и этого факта не заметить было нельзя. Его глаза блестели восторгом, а лицо светилось неподдельной радостью. Он вскинул руки вверх, типа — алле-оп! — и, сидя в торте, запел очень громко и торжественно в моментально воцарившейся в зале тишине:

— Хэппи бездей ту ю, хэппи бездей ту ю, хэппи бездей, Сметанин, хэппи бездэй ту ю!

Допев букву «ю», он попытался сделать вокальный пассаж этой ноты на октаву вверх, но его привычка петь под фонограмму и отсутствие вокального опыта сыграли со знаменитым певцом злую шутку — он дал такого «петуха», что ему позавидовал бы любой пернатый на Рязанщине. Кто-то в полной тишине уронил вилку на тарелку, а со стороны отличников Московской консерватории раздался приглушенный смешок.

Сметанин повернул голову к рыжему повелителю электричества и спросил его:

— Это что за пьяный клоун? Где Татьяна, которую ты мне обещал?

— Я здесь, — раздался в полной тишине ее голос.

Сметанин повернул голову и увидел певицу, стоящую в проходе рядом со стюардами. Она держала на плече за ремень свою гитару, как винтовку, и улыбалась.

— Извините, что не я выпрыгнула из торта, — сказала она, шагнув к сцене, — я подумала, уж лучше поздравлю вас под аккомпанемент скрипачей, стоя на сцене.

Легкий шум пробежал за столами, некоторые роптали от негодования, некоторые, наоборот, одобрительно качали головами. Бальгана, сидящего на самом краю П-образного стола, схватил столбняк. Он переводил взгляд с Алмаза на Татьяну и думал, что это конец его карьеры! Но Татьяну все это не слишком волновало, она присела перед скрипачами и провела по струнам гитары пальцами. Мягкий спокойный аккорд всколыхнул тишину зала, пробуждая его. Стюарды вытащили из торта опозорившегося Алмаза, и все увидели, что на нем одеты тоненькие трусики-стринги, как у танцовщика стриптиза. У женщин все это вызвало бурные овации, мужики довольно загоготали, а Алмаз побежал к выходу, на ходу крича:

— Это не я! Это она меня подговорила залезть в торт!

Татьяна подумала о том, что, наверное, Алмаз опять на нее обидится, но зато он теперь купит себе тот самый спортивный автомобиль, о котором мечтал. И Татьяна начала петь. У нее в новом альбоме как раз была песня, посвященная дню рождения, это была грустная песня, но с грустью легкой и сентиментальной. Олигарх слушал Татьяну, положив подбородок на ладони, а локти уперев в стол, и умильно улыбался. За первой песней прозвучала вторая, потом третья, потом подключился оркестр, профессионалы-музыканты моментально уловили тональность и мелодию и стали Татьяне подыгрывать. Она играла полчаса — для такого вечера много, — но олигарх не сводил с нее глаз, и поэтому никто из гостей, даже тех, кому была не близка эта музыка, не встал и не пошел покурить. После выступления Сметанин подошел к ней, поцеловал руку и тихо сказал:

— А если бы вы выпрыгнули из торта, я перестал бы вас уважать.

— Если вы думаете, что ваше уважение имеет для меня какое-то значение, то сильно ошибаетесь, — ответила ему Татьяна, — мне абсолютно все равно.

 

Глава 18

После ночной беготни и перестрелки Краб приехал в офис к Вене с опозданием, часам к одиннадцати, но тот даже этого не заметил. Он с кем-то ругался по телефону, а перед ним на стуле сидел с понурой головой Яша Лепкин. Краб поздоровался с кабанами в приемной Вени, один из которых сосал, как обычно, безалкогольное пиво, а другой ковырялся в носу, и вошел в кабинет к шефу. Присел на стул рядом с тяжело вздыхающим Яшей. Веня тем временем бросил трубку и жестко сказал только одну фразу:

— Совсем оборзел этот сукин сын Джавдет, страх потерял! А ты, Яша, тоже учись сопли не жевать. У тебя теперь уровень другой, ты же, считай, «звеньевой»!

— А чего я? — шмыгнул носом Лепкин. — Я ему говорю, что, мол, так и так, а Джавдет ни фига меня не слышит…

— В чем проблема-то? — поинтересовался Краб. — Что случилось?

Веня нервно закурил и ответил, что вокруг одни проблемы в последнее время. Во-первых, минувшей ночью было нападение на одного из людей Магнита, который после этого куда-то пропал — сбежал — либо за границу, либо в Москве прячется или в области. Краб сделал вид, что очень удивлен, и поинтересовался — кто напал на человека Магнита, не поймали, мол, бандита-то? Веня ответил, что напали двое: мужик какой-то с бабой, но им удалось уйти. А версия нападения у самого Вени такая: это какой-то рогоносец решил за соблазнение своей жены отомстить или что-то в этом роде. Добавил, что уж очень этот человек Магнита любил актрис в постель тащить, обещая им хрен в кружевах, а в результате — ни хрена и ни кружев.

— Думаешь, не по нашему делу напали на него, а по личному? — уточнил Краб, про себя заметив, что Веня даже клички Циклопа не назвал. — Решили рогами забодать?

— Теперь откуда узнаешь, по какому делу, если он сбежал, — сказал Веня. — Да ладно, это вообще не наше дело, пусть Магнит разбирается. У нас вон Лепкин напортачил. Отправили его дела делать, а ему пендюлей надавали и выгнали вон.

Из дальнейшего рассказа Вени Краб узнал, что на одном из больших аудиорынков Москвы их конторе должны были денег уже за несколько месяцев — диски туда поставляются, а хозяин рынка Джавдет ссылается на какие-то трудности и платить не хочет. Сумма долга уже тянет на новенький джип, да и в обороте денег не хватает, а Джавдет все мозги пудрит. Веня, как человек мирный, не хочет принимать меры воздействия на них через Гомункула, а Джавдет этого не понимает — тянет резину с выплатой.

— Ну, давай я съезжу, — предложил Краб, — поговорю с ними, попробую объяснить этому Джавдету, что так делать нехорошо.

— Съезди, — согласился Веня, — не хочется пока шум поднимать большой, брать бригаду, громить рынок. Если ты Джавдета не убедишь, тогда уже я к Гомункулу поеду. А на рынок Яша дорогу знает, он тебе покажет, куда ехать и куда идти.

Поехали на рынок на той самой «Ауди-100», в которую когда-то затолкал самого Лепкина Краб, надавав ему по шее. По дороге бледный как смерть Яша рассказал, что на этом рынке теперь как бы его распространители, ведь этот участок Веня ему дал. А с этим рынком раньше работал Гоша Граммофон, стали разбираться — а там долгов, как шелков. Вот Лепкин пришел с поручением от Вени: мол, пора бы деньги отдать, а его выставили из офиса и пинка дали под зад.

— Прямо так и пнули? — спросил Краб. — Не косвенно, а натурально?

— Еще как натурально, — ответил Лепкин, — я прямо со ступенек слетел. А Джавдет мне говорит, чтобы я больше не приходил, потому что они с Граммофоном раньше работали, а меня Джавдет знать не знает. Мне кажется, он решил сам по себе быть или Гоша его подговорил из-под Вениной крыши выйти. Короче, там четыре здоровых таких боевика с битами сидят внизу, а еще два наверху, потому мне идти туда совсем не хочется. Так мне просто пинка дали, а могут ведь и череп проломить. Я же видел — они Вениных кабанов ждут, настроены решительно и грозно. Нам туда идти — то же самое, что голову под топор подставлять. А у меня родители старые, я их содержу, мне никак нельзя без головы остаться.

— Да, я помню, — кивнул Краб, — папа у тебя балалаечник… Так говоришь, они решительно настроены на борьбу за свою свободу и независимость?

Яша кивнул. Краб решил, что сначала он сходит к офису, попробует сунуться туда, а Лепкин пока подождет его в машине. А там видно будет, как действовать. Может быть, и правда не стоит рисковать головой.

Они подъехали к воротам, Краб вышел из машины, оставив свой пистолет в бардачке автомобиля, и сам «Ауди» вместе с Лепкиным за пределами рынка, и пошел в направлении, которое ему указал Яша, между рядами, где торговали компакт-дисками, мобильными телефонами, радиодеталями и бытовой техникой. Офис хозяев рынка был двухэтажным, похожим на строительные вагончики, поставленные друг на друга. Краб сделал вид, что интересуется новыми поступлениями у прилавков с аудиодисками, а сам краем глаза заметил двух амбалов в серой униформе с надписью «Охрана» на спине, курящих у входа в офис.

Свалить их, конечно, можно, но что дальше? Ураганным штурмом действовать нельзя, не получится, надо как-то иначе проникнуть внутрь. А что, если закосить под дурака, которого обсчитали или обманули, и обратиться в офис администрации рынка для решения этой проблемы, а уж потом, когда расстановка сил будет ясна, можно попытаться предпринять и разговор по теме. Но для того, чтобы предъявить претензии, нужно сначала что-то купить. Краб решил приобрести первый попавшийся компакт-диск, сделать на нем царапину и с этим диском уже идти в здание администрации рынка. Но когда он сунул руку в карман за деньгами, где у него лежал еще и мобильник, то почувствовал, как чужая рука выскользнула из его кармана. Сноровка тренированного бойца позволила ему быстро схватить вора за руку и удержать.

Тот попытался вырваться, но Краб держал крепко. Проверил свой карман — ни телефона, ни бумажника на месте нет. Парень, укравший вещи Краба, был на удивление спокойным — не кричал, не пытался вырваться, — просто стоял и смотрел нахальными глазами на Краба, которого обворовали так нагло, наверное, первый раз в жизни. Покупатели толпились вокруг них, заглядывали на прилавок с пластинками.

— Отдавай мой бумажник и телефон, — вежливо попросил его Краб, крепко сжимая руку, чтобы не сбежал.

— А у меня нету, — с наглой ухмылкой глядя прямо ему в глаза, ответил вор.

И тут Краб заметил, что он оказался уже не в неорганизованной толпе снующих туда-сюда людей, а в плотном кольце парней лет двадцати, которые окружили его со всех сторон. Впереди, за плечами вора, стоял со спичкой в зубах детина с холодным взглядом и гонял эту самую спичку в зубах туда-сюда.

— Ты, мужик, хочешь отсюда живым уйти? — спросил тип со спичкой. — Или тебе заточку в печень воткнуть?

Краб мгновенно оценил ситуацию. Их человек шесть, стоят кольцом, засадить пику в бок смогут запросто, поэтому вступать с ними в геройскую конфронтацию совсем ни к чему. Он сказал, что хочет остаться живым и телефона ему ни капельки не жалко.

— Тогда отпусти моему корешу пальцы, — посоветовал предводитель, — они нам для работы еще понадобятся.

Бандиты молчали и хмуро сопели так, что даже музыка с развалов аудиодисков не перебивала их бычьего сопения. Краб послушно отпустил руку вора, и тот недовольно отдернул ее, еще и толкнув его в плечо. Грабители стояли кольцом, ожидая дальнейшей реакции ограбленного ими мужика. Продавцы у развалов с бытовой техникой как бы не замечали происходящего у них на глазах наглого грабежа. Прохожие тоже не вмешивались, чтобы самим не схлопотать по лицу. Краб испуганно стрелял глазами, производя впечатление глубокого испуга и нежелания чего-либо предпринимать в свою защиту.

— Ну, чего, чувачок, спасибо за финансовую помощь, — бессовестно проговорил главарь, — стой тихо пять минут, пока мы уйдем, и дяди не сделают тебе больно.

— Да мне хотя бы документы обратно, — жалобно попросил Краб, сиротливо и испуганно оглядываясь, — мне же без паспорта никак…

— Киря, отдай лошку деревенскому его ксиву, — усмехнулся главарь со спичкой в зубах, — пусть валит отсюда.

И вождь рыночных «команчей» безразлично отвернулся, играя спичкой. Расслабились и другие участники этого наглого грабежа — ведь объект их нападения чуть не плакал и явно испугался ножа в спину. Кирей оказался не тот, кто вытащил у Краба телефон и документы, а другой, которому вор, видимо, сразу же передал добычу. Киря бросил паспорт на землю и повернулся, чтобы уйти. Краб знал, что сейчас будет. Он нагнется за паспортом, а они растворятся в толпе, и он их никогда не найдет. В принципе, он приехал на рынок по другому делу, и незачем ему было связываться с этой шпаной.

Плотный круг бандитов уже разомкнулся, поэтому Краб сделал вид, что намерен нагнуться за паспортом, который Киря бросил на землю, а сам не выпускал его из виду. Ведь именно у него наверняка был украденный бумажник и телефон. Уловив удобный момент, когда грабитель развернулся вполоборота, Краб рывком схватил Кирю за локоть, перехватил и с хрустом вывернул руку. Одновременно он ударил ногой стоящих за спиной, чтобы никто не кинулся сзади. Попал куда хотел — позади раздался хрюк, и грабитель отлетел в толпу. Киря с завернутой за спину рукой заверещал от боли. Еще один грабитель взмахнул рукой, старясь ударить Краба в лицо, но тот присел, еще больше выкрутив Кире руку, а потом врезал парню прямо в челюсть, не жалея его абсолютно — бил, как врага. У того зубы лязгнули, как струны на аккорде металлиста, голова мотнулась, и его швырнуло боком на второго бандита, который тоже кинулся в атаку.

Бандит оттолкнул теряющего сознание товарища в сторону и, матерясь, кинулся на Краба. А он, «вальсируя» с Кирей, у которого рука уже хрустела, бросил Кирю под ноги нападающему и, когда тот запнулся и стал падать, врезал ему прямо по затылку. Вора припечатало к земле. Краб поднял воющего Кирю, быстро обшарил внутренний карман его куртки, вытащил его паспорт и обнаружил там свой сотовый и свой бумажник.

— Ах ты, гнида, — воскликнул главарь, который до того молча наблюдал за дракой и направлял своих бойцов в атаку.

Он лично кинулся на Краба, очевидно, мечтая показать своим хилым сподвижникам, как нужно «мочить лохов». Но прицельный удар ботинка в живот остановил его пыл, согнул пополам и отбросил назад. Краб оттолкнул вопящего, как пожарная сирена, Кирю с вывернутой рукой, поднял главаря за уши и боднул его головой в нос так, что тот проглотил спичку, поперхнулся, упал на землю, оросив кровью, как кетчупом, диски на прилавке.

Вор, который ловко выдернул у Краба его вещи, понял, что битва проиграна, и бросился бежать. Но Краб в два прыжка догнал его, сделал подсечку, и тот, падая, на ходу врезался головой в продающуюся микроволновку. Он свалил ее и еще несколько утюгов с прилавка, все это посыпалось, а вор упал на бытовую технику сверху и попытался уползти. Но Краб прижал его руку своим ботинком к бетонному полу.

— Пальцы, пальцы!!! — заверещал ворюга, который берег свои длинные тонкие «орудия труда», наверное, больше всего на свете.

В это время один из бандитов кинулся на Краба с ножом. Краб схватил с прилавка утюг за шнур и запустил им прямо в лоб нападающему, удерживая розетку в руке. От удара утюгом по лбу бандит поскользнулся и припал на одно колено, Краб взмахнул рукой еще раз и врезал утюгом бандиту по спине. Шнур от удара оторвался, утюг упал, бандит выронил нож, свалился на бок и засучил ногами, хватая воздух. Краб стоял в очень выгодной позиции — за его спиной был открытый контейнер, в угол которого забился хозяин, не рискующий вмешиваться в драку. Еще трое бандитов растерялись и не знали, что делать со своими избитыми соратниками, поэтому остановились метрах в трех от Краба и лишь сыпали в его сторону угрозы. А вор, которому Краб придавил руку ботинком, тихо скулил.

— Будешь воровать? — спросил Краб.

— Нет, дяденька, не буду больше никогда!!! — заплакал парень.

Краб отпустил ему руку, тот вскочил, отбежал и прицельно плюнул прямо в Краба. Тот едва успел убрать голову, поэтому плевок не достиг своей цели, а попал прямо в глаз хозяину контейнера, который уже выполз из угла и подкрадывался к Крабу.

— На тебе, козел! — заорал ворюга и, показав Крабу согнутую в локте руку, бросился в расступившуюся толпу.

Краб и не надеялся, что карманник образумится, — видал таких, когда сидел на зоне. Но сломать ему руку вот так, не в драке, а как палач, он все-таки не смог. Те из грабителей, что смогли подняться, и сочувствующие из толпы подхватили на руки поверженных Крабом товарищей и потащили их в сторону выхода. Краб хотел было тоже уйти, затеряться в толпе, но к нему подскочил хозяин контейнера и, вытирая глаз, боязливо поинтересовался, а кто ему заплатит за сломанную микроволновку и утюг?

— Госстрах заплатит, — ответил Краб.

И правда, с чего ему платить, если его самого только что ограбили? Краб повернулся, прошел между контейнерами и направился к выходу с рынка. Естественно, охранники заметили драку, и тем более заметили того, кто легко отделал шестерых грабителей. Было бы забавно, если бы сейчас два амбала, что пасутся возле офиса Джавдета, подошли к нему и предложили работу. А что — это интересно, он нанялся бы к ним в охрану, чтобы противостоять грядущему набегу Вениных бойцов, а потом сыграл бы роль троянского коня. Не самого деревянного коня, разумеется, а лазутчикрв, которые в нем сидели и открыли ворота своим солдатам. Он уже вышел из ворот рынка и повернул к припаркованной неподалеку «Ауди-100» Яши Лепкина, когда его сзади окликнули:

— Эй, мужик, а ну стой!

Краб повернул голову и увидел милиционера-старшину в бронежилете, который недвусмысленно целился ему в живот из автомата, а второй — прапорщик по званию — поигрывал дубинкой.

— Руки назад, кисти вверх и согнуться в пояснице! — приказал прапорщик. — Ноги расставь, гнида, или прикажу стрелять!

— В чем дело, командир? — спросил Краб, выполняя указания. — Меня только что ограбили. Вы бы лучше воров задерживали, а не потерпевших!

Не подчиниться было нельзя — ситуация в стране такая, что мент может и «шмальнуть» из своего «Калашникова», не посмотрит, что вокруг куча людей. Прапорщик опасливо подкрался, ударил сапогом по внутренней стороне ботинок Краба, раздвинув его ноги еще шире, а потом защелкнул наручники на запястьях и резко поднял жертву за шиворот.

— Ты пока не потерпевший, — дыхнул чесноком и перегаром ему в лицо прапорщик, — а вот сейчас будешь…

И он резко ударил Краба коленом промеж ног, а второй — прикладом в спину. Краб заметил стоящего на пригорке Яшу Лепкина, который увидел, что Краба скрутила милиция, повернулся и стремглав бросился к своей «Ауди».

Краба притащили в отделение и бросили в «обезьянник». От удара приклада болел позвоночник, а что уж говорить про промежность… Наручники с него так и не сняли, а вот карманы обшарили и отобрали все то, что он так яростно защищал на рынке — мобильник и бумажник. Краб заикнулся было про опись, но пахнущий чесноком прапорщик врезал ему в зубы и пригрозил такую опись составить, что он за нее лет пятнадцать получит.

— Это что — героин, кокаин, оружие? — поинтересовался Краб, чувствуя, как рот наполняется кровью из разбитой губы.

— Соображаешь, — усмехнулся прапорщик, обшаривая его бумажник толстенькими и жадными пальчиками-колбасками.

Когда Краба бросили в «обезьянник», он взобрался на скамейку, чтобы отдышаться. Просидел за решеткой, между спящим ароматным бомжом и пьяной надоедливой проституткой, довольно долго. Сколько точно — сказать нельзя, часов ни у кого не было. Потом его вытащили за шиворот и потащили по коридору в какую-то комнату.

Усадили на стул, стоящий у стены, заломив руки в наручниках за его спинку. На два соседних стула посадили еще двоих каких-то небритых мужиков, видимо, тоже задержанных. Потом ввели понятых — испуганных пенсионного возраста мужчину и женщину. Появился и следователь — плюгавый мужичонка с маслеными глазками. Краб, который когда-то уже проходил через все эти процессы, догадался, что сейчас будет опознание. Он хотел поинтересоваться — а в чем, собственно, его обвиняют, но драчливый чесночный прапорщик поднес к его носу волосатый кулак и приказал заткнуться. Через минуту в эту же комнату вошел тот парень, что вытащил у него на рынке телефон и бумажник.

— Точно он! — закричал ворюга, тыкая в Краба своим длинным пальцем. — Вот этот на нас с пацанами напал на рынке и избил!

Краб, единственный из троих опознаваемых, был закован в наручники, поэтому догадаться, кого обвиняют, сразу мог бы и человек посторонний. Вообще процесс проходил с нарушениями по всем статьям, но Краб решил пока не показывать свои познания в процессуальном кодексе, а подождать немного, чтобы узнать — чем же закончится этот цирк. Он только сказал ворюге:

— Ты же телефон у меня вытащил и бумажник, а я тебя за руку поймал…

— Молчать! — заорал чесночно-похмельный прапорщик прямо в лицо Крабу.

— А где свидетели, что я у тебя что-то украл, ты, парашник? — нагло выкрикнул ворюга. — Я тебя предупреждал, что ты бедный будешь!!! Понял?

Прапорщик вытолкал воришку из кабинета и втащил главаря всей рыночной шайки с двумя фиолетово-синими фингалами под глазами. Понятые даже ахнули, увидев такого филина. Главарь тоже истерично свидетельствовал о том, что Краб прицепился к ним, невинно гуляющим по рынку пай-мальчикам, стал вымогать у них деньги, а потом начал избивать. Очевидно, от привычки крутить зубами всякие предметы главарь избавился надолго, потому что — то ли от проглоченной спички, или оттого, что Краб пнул его в живот — он постоянно морщился и икал.

Плюгавый следователь все показания «потерпевших» аккуратно записывал на листочках и глубокомысленно ухмылялся, поглядывая на обвиняемого, у которого на лице не было ни царапины, а все потерпевшие были в таком состоянии, словно их сутки крутили в центрифуге. Краб понял, что его откровенно „топят“, — ему и рта не давали раскрыть, а потерпевшие все сыпали обвинениями. Последним был Киря с барсеткой на вывихнутой руке, который сказал, что Краб, крутя ему руку, выкрикивал нацистские лозунги и в частности: „Бей жидов, спасай Россию!“

— Так вы, батенька, ксенофоб? — заинтересованно поднял голову от бумаг следователь.

— Какой он… этот самый… «фоб»? — возмущенно воскликнул чесночный прапорщик. — Здоровый, как бык! Никакой он не фоб, а притворяется только, чтобы в дурку загреметь, а не на нары!

Под занавес нарисовался и свидетель — тот самый продавец из контейнера, который тоже Краба опознал и потребовал возмещения ущерба — за поломанный утюг и разбитую микроволновку.

— Мужик, ну ты же видел, что они у меня телефон и бумажник вытащили, — не выдержал Краб.

— Ничего я не видел, — буркнул тот, опустив глаза, — я только драку видел…

— Молчать, тварь, гнида уродская! — снова закричал чесночно-похмельный прапорщик в лицо Крабу. — Растопчу, как слон морковку!!!

Краб не выдержал этого омерзительного смрада перегара и чеснока, и его нога сама по себе вдруг автоматически пнула прапорщика из-под стула прямо под правое колено так, что раздался треск, а когда злобный прапор рухнул на колени, Краб боднул его головой прямо в нос. Прапорщик отлетел к стене, и из его расплющенного носа, как из раздавленного сапогом помидора, хлынул томатный сок. Опознаваемые мужики — соседи Краба по стульям — от ужаса попадали на пол и стали отползать под стол, а следователь испуганно зазвонил в медный колокольчик. Прапорщик, которого Краб боднул весьма прицельно, ударился затылком о стену и заорал, сплевывая кровь с верхней губы:

— А-а-а, ну, бля, ты у меня на всю катушку получишь! Ты меня при исполнении ударил, падла!!!

Вбежали сотрудники, повалили Краба на пол и стали пинать сапогами. Прапорщик, сильно припадая на поврежденную ногу, вскочил и тоже присоединился к избиению. К счастью, длилось оно недолго — следователь стукнул по столу ладонью и приказал прекратить. Понятые от увиденного вжались в стену, и на лицах их отразился такой ужас, словно они и не понятые вовсе, а их тоже сейчас будут бить.

Краба потащили по коридору в сторону «обезьянника», где его приняли уже как родного бомж и проститутка. Они помогли Крабу улечься на нары. За решеткой свирепел прапорщик, которого удерживали сослуживцы, и, колотя дубиной по стальным прутьям, выкрикивал угрозы и обещания утопить Краба в крови за то, что он сломал ему нос. Прапорщика едва утащили от решетки, только обещав налить ему стакан водки. Воцарилась тишина. Бомж и проститутка сидели рядом. Краб открыл глаза и, оперевшись на локоть, поднялся. Тело его болело, но не так, как тогда, когда его избили глухонемые.

— Лежал бы ты, — прошамкал беззубым ртом бомж, которому на вид было лет семьдесят, — а то, вишь, как тебе попало от этих вертухаев.

Проститутка выглянула в коридор, который был виден из-за решетки «обезьянника», увидела, что там никого нет, подвинулась ближе к Крабу, прижалась к нему мягкой, как свежий батон, грудью и прошептала в самое ухо:

— Слушай, мужичок, этот прапор с теми гопниками, которых ты на рынке избил, заодно. Они лохов на рынке потрошили и ему долю от этого промысла отстегивали. А ты еще и ему нос расквасил. Этого он тебе никогда не простит, все сделает, чтобы ты сел. Так что твое дело — труба. Ищи хорошего адвоката, если тебе есть, чем его замаслить. А лучше послушай моего совета, с адвокатом не заморачивайся, а дай на лапу сразу следаку. Но в твоем случае «куском» не отделаешься, нужно штуки три зеленых готовить, как минимум.

— А ты откуда все знаешь-то? — поинтересовался Краб.

— Так я тута почти местная, — ответила она с нескрываемой гордостью, выуживая из декольте помятую сигарету, — пока тебя в кабинете у следака прессовали, мне тут старшина все и рассказал, чего ты на рынке наделал. Каратист, что ли, или боксер?

— Зубной техник, — ответил Краб, — вставляю и выставляю гражданам зубы.

— Ну-ну, давай, зубной техник, покедова, — обиделась на него проститутка и отодвинулась на другой конец нар. — Помяни мои слова — сядешь лет на десять!

Краб ничего не ответил проститутке на ее неоптимистичные предсказания его судьбы и прилег на нары. Где-то через полчаса Краба пересадили в отдельную камеру до утра. Хорошо, хоть наручники сняли. Проститутка была явно подсадной. Ему просто через нее намекнули, сколько нужно дать следователю, чтобы выйти отсюда без суда и следствия. С собой у Краба таких денег, естественно, не было, до утра их взять было негде, поэтому Краб решил по старой русской традиции, что утро вечера мудренее, лег на жесткие нары и, глядя в потрескавшийся и осыпающийся потолок, заставил себя ни о чем не думать.

Это сделать было трудно, потому как он вспомнил о том, что Татьяна сегодня поехала с олигархом кататься на яхте. До того, как его отсадили в камеру из-за этой идиотской карусели, ему и подумать о дочери было некогда, но сейчас он начал волноваться. И телефон у него отобрали, а Татьяна начнет звонить — у него мобильник отключен. Если бы Краб не владел техникой медитации, то он бы, наверное, не уснул до утра от всяких волнений, которые лезли в голову. Но он, по восточной методике, отключился от всех мыслей и постарался не пускать в сознание проблемы, которые ломились со всех сторон. Ему это удалось, опустошенный мозг быстро потянуло в дремоту, и Краб заснул.

 

Глава 19

Татьяна специально нагрубила олигарху, чтобы не давать ему поводов к более тесному знакомству. Но Сметанин на ее довольно резкую фразу не только не обиделся, но, наоборот, весело рассмеялся во все горло и сказал ей:

— Довольно редко я слышу такие вот прямые слова! Обычно мне все льстят, заискивают, пытаются понравиться. А я же не слепой, я все это вижу, и это противно. Знаете, как надоела ложь вокруг меня.

— Я вам сочувствую, — сказала Татьяна, — но мне пора уже идти за свой столик.

Татьяна бы ушла с этой яхты, уехала домой, но отец сказал ей, что в этой компании будет тот самый Магнит, который дергает за нитки «пиратского» бизнеса по всей России, и его нужно попробовать вычислить. Но как ей это сделать — тут вокруг одни знакомые по телепередачам лица ведущих политиков и самых богатых людей страны. Каждый из них может оказаться Магнитом, и как его вычислить, Татьяна пока не знала. Но и уйти не могла, хотя и очень хотела. Она повернулась и пошла к краю П-образного стола, где сидел Бальган и с напряжением наблюдал за диалогом Татьяны и Сметанина.

— Разрешите и мне за ваш столик? — попросился олигарх.

— Однако какой вы навязчивый, — ответила ему Татьяна, — садитесь куда хотите, это же ваш день рождения.

Бальган, который услышал последний вопрос олигарха, вскочил с места и кивнул подошедшему Сметанину.

— А-а, продюсер Бальган! — приветливо протянул ему свою руку олигарх. — Один из лучших продюсеров страны!

— Ну, так уж и лучший, — потупил взор заскромничавший Бальган, теребя золотую печатку с бриллиантом на пальце.

— Взрастить такую «звезду», как Татьяна, может только лучший продюсер страны! — уверенно сказал Сметанин и дружески похлопал Бальгана по плечу. — Это не нефть с газом продавать, «звезды» товар штучный, капризный, непредсказуемый. Нефть не уйдет к другому продюсеру, а газ не иссякнет. В этой стране, по крайней мере. Ну, что это я заболтался? Давайте-ка выпьем за Татьяну и за ее талант!

Бальган торопливо поднял свою рюмку, Сметанин лично налил Татьяне вина, они чокнулись и выпили. Сметанин присел на место, зарезервированное для Алмаза, и Бальган был вне себя от радости — он благодаря Татьяне вышел на такой круг общения, который в скором времени, возможно, позволит ему стать во главе, например, целого общероссийского телеканала, и тогда финансовые вливания в его продюсерскую фирму потекут рекой! Татьяне было все равно — она смотрела на гостей и все больше и больше понимала, что таким образом она Магнита не вычислит. Вон известный телеведущий — жесткая оппозиция действующему президенту. Вот он где, оказывается, подкармливается — у Сметанина. Наестся черной икры и давай из себя мученика-революционера изображать. А может, он и есть Магнит?

Эх, всего какой-то минуты не хватило отцу, чтобы услышать настоящее имя Магнита, а теперь снова, что ли, на этого Циклопа нападать? Да где его найдешь теперь — наверняка драпает так, что пятки сверкают. Она отвлеклась от своих мыслей и услышала, что Сметанин говорит Бальгану, мол, не надо Алмазу сегодня больше выступать, он и так уже произвел фурор своим появлением из торта. Деньги ему выплатят по полной программе, пусть парень поест, выпьет, посидит среди гостей, а на сцену сейчас «Бони М» выйдут, которых олигарх специально выписал из Германии.

Бальган убежал сказать все это Алмазу, а Сметанин повернулся к Татьяне, налил ей еще вина. К нему подошел изрядно подвыпивший спонсор Алмаза — Аркадий Варламович Гандрабура и рыжий мужик в обнимку с хохочущей мисс Бюст-2004. Они попытались утащить олигарха на свое место во главе стола, но Сметанин отказался пока идти, сказал, что хочет посидеть и поговорить с Татьяной. Мимо проходила официантка, и он обратился к ней по имени — Ирочка, — попросил ее найти место для певца Алмаза, когда тот появится в зале.

Татьяна, по правде говоря, думала, что олигарх подзывает к себе обслуживающий персонал окриком: «Эй, ты!», и даже была удивлена, что он знает официантку по имени. Но потом решила — эта Ирочка любовница его. Вот гад старый — принудил девчонку к сожительству за сладкое место официантки на яхте! И еще больше за это Татьяна его возненавидела. На сцене уже появились ярко разодетые негры, зазвучала бодрая музыка, и троица голосистых африканок запела о реках Вавилона под кривляние пышнокудрого молодого негра.

— А вы знаете, я ведь тоже в молодости стихи и песни писал, — признался олигарх, перекрикивая громкую музыку, — в стройотряде. У меня целая тетрадь скопилась еще со студенческой поры.

— Как романтично, — не переставала ерничать Татьяна, — может, споете?

— Нет, что вы, — как будто и не замечал едкого тона собеседницы олигарх, — я уж лет десять в руки гитару не брал.

— К денежкам ручки привыкли? — сочувственно покачала головой Татьяна.

Олигарх усмехнулся, и в глазах его пробежал отблеск разочарования — разговор у них явно не клеился. Вернулся Бальган с унылым Алмазом, которого неподалеку от них усадила на свободное место официантка Ирочка. Аркадий Варламович Гандрабура увидел своего подопечного и кинулся к нему, бросив рыжего и мисс Бюст-2004. Ирочка спросила — что Алмазу принести покушать и выпить. И хотя стол ломился от яств, Алмаз заказал салат из морепродуктов и мартини.

— Бьянка? — переспросила Ирочка, пытаясь перекричать громкоголосых африканок на сцене.

— Ну почему обязательно пьянка? — возмутился Алмаз, которому казалось, что его сегодня все специально унижают, даже какие-то ничтожные официантки. — Что я, выпить не имею права? И вообще, какое твое дело, халдейка, неси что сказано!

Ирочка быстро повернулась на невысоких каблуках и зашагала в сторону кухни. Алмаз злобно косился в сторону Татьяны. Она подмигнула ему и показала руками, что рулит хорошей машиной. Намекнула, что благодаря ей он заработал свои тридцать тысяч долларов. Алмаз скривил физиономию, на которой еще был заметен след его столкновения со стеной. Татьяна поняла — обиделся. Ну, то, что его обсмеяли, не ее вина — никто ведь не просил тебя залезать в торт практически голым и в стрингах. Аркадий Варламович Гандрабура обнимал Алмаза и что-то шептал ему на ухо.

— Ну что ж, ладно, вы тут отдыхайте, — поднялся из-за стола Сметанин, — а я пойду к гостям…

Бальган торопливо закивал, провожая олигарха, показывая, как приятно ему было с ним познакомиться.

«Скатертью дорога», — про себя подумала Татьяна, но вслух ничего не сказала.

Татьяна на чужом празднике жизни чувствовала себя неуютно. Яхта олигарха уже покинула пределы Москвы-реки и направлялась на Учинское водохранилище, где у Сметанина была вилла, естественно, не единственная в Подмосковье, на Рублевском шоссе, само собой, у него тоже был дом — как же без этого? Эту информацию ей рассказал Бальган, когда в очередной раз подошел к ней, отлучившись от компании магнатов, в которой старался тусоваться, заводя новые знакомства.

Сметанин больше ее не беспокоил, поэтому Татьяна спокойно сидела за столом, никто ее не тянул за руку танцевать и вообще не приставал к ней. Изредка официантка Ирочка осведомлялась, не принести ли певице чего-нибудь выпить или покушать, а один раз тайком попросила автограф. Татьяна бы ушла в свою каюту, пока они еще не прибыли на виллу, где ей предстояло спеть еще раз — там поздравлять именинника собралось, по словам Бальгана, больше сотни «звезд» эстрады самых различных жанров. Деньги, заплаченные Сметаниным, нужно было отрабатывать. Но взгляд ее все больше и больше останавливался на Аркадии Варламовиче Гандрабуре, который весело хохотал, тиская своего подопечного Алмаза и обнимая его за талию. Алмаз тоже раскраснелся от выпитого мартини и уже с юмором воспринимал ситуацию, когда он выпрыгнул из торта и заорал: «Хэппи бездей!» Но Алмаз волновал Татьяну меньше всего. Она сопоставила факты, и почему-то ей стало казаться, что именно Аркадий Варламович Гандрабура и есть тот самый Магнит, который управляет всем «пиратским» бизнесом в России. Он единственный из этой когорты магнатов что-то понимал в музыке и постоянно находился то у них на студии, то в концертных залах, то на съемках клипов. Он постоянно вертелся в артистической тусовке и, значит, свой колбасный цех, а вернее, несколько заводов и фабрик, мог вполне иметь только для отвода глаз. Татьяну как осенило — точно, Аркадий Варламович Гандрабура и есть Магнит! Но это предстояло еще проверить. Она незаметно подошла сзади к столику, за которым сидели колбасный король и Алмаз, и громко сказала одно слово: «Магнит!». Гандрабура резко повернулся, за ним обернулся и Алмаз. Предположения Татьяны подтвердились — Аркадий Варламович откликнулся на свою кличку.

— Ты чего орешь? — возмутился Алмаз. — Я чуть оливкой не подавился!

— Огни, — нашлась Татьяна и указала рукой в иллюминатор, — огни, говорю, уже видны, скоро прибудем!

Аркадий Варламович Гандрабура недолюбливал Татьяну, да и вообще женский пол, потому и не был женат, хотя невесты вились вокруг него стаями. Татьяна снова отошла к своему столику и столкнулась со Сметаниным, который встал у нее на пути.

— Я тут поговорил только что с «Бони М». — запросто сказал он, — они из своей каюты слышали ваше выступление, им голос твой, Татьяна, очень понравился. Они хотят с тобой совместно записать песню. Ты как, согласна?

Татьяна заметила, что Сметанин как бы невзначай перешел с ней на «ты» и общается так, словно они сто лет знакомы. Договорился он с «Бони М» о совместной песне — какой делец шоу-бизнеса!

— Может быть, вы еще моим продюсером станете? — с иронией спросила его Татьяна.

— А почему бы и нет? — приосанился Сметанин. — С нефтью и газом разобрался, с шоу-бизнесом как-нибудь разберусь. И еще вопрос можно задать? Почему вы меня, Татьяна, так ненавидите? Что вам лично я плохого сделал?

— Мне лично, как и большинству моих сограждан, вы сделали много плохого тем, что украли у нас нефть и газ, — ответила она, заметив, что он опять перешел на «вы», — и теперь строите себе замки, покупаете самолеты и футбольные команды, жируете, когда большая часть богатейшей страны мира погрязла в нищете.

— Вы, Татьяна, к этой большей части России никаким боком не относитесь, — спокойно сказал олигарх, — вы, так же как и я, избраны богом, вы единственная и одаренная, вы достойны жить хорошо, и вы будете жить хорошо. А весь мир сделать счастливым невозможно, жизнь коротка, надо подумать о себе. И у меня есть к вам деловое и очень выгодное предложение.

Он поставил свой бокал на стол, его тонкие пальцы нырнули в карман белой рубашки, но задержались, ничего оттуда не достав, он же сказал:

— Когда-то давным-давно, когда я еще был первокурсником МГУ, я очень сильно влюбился в одну девушку. Она так же, как ты, играла на гитаре и пела, но меня она не замечала. Я пытался добиться ее расположения, тоже научился перебирать аккорды, но она вышла замуж за какого-то тупоголового кретина и уехала с ним в Сибирь. Больше я ее не видел, не знаю, как сложилась ее судьба, но когда впервые увидал тебя по телевизору, то подумал, что ты — это она, и больше не мог ни есть, ни спать, ни пить. Знаешь, у меня сейчас деньги капают, бизнес налажен и появилось время задуматься о том, зачем мне все это нужно. Нет, не то я говорю, я хочу сказать тебе, что хочу быть с тобой…

— Может быть, легче найти ту девушку, укатившую в Сибирь? — предложила Татьяна. — Ведь я для вас только жалкий суррогат вашей первой любви?

— Она давно уже не девушка, а бабушка, — ответил Сметанин, — да и не входят в одну реку дважды. И мне нужна ты, только ты одна, я это понял сегодня.

— Это что, предложение руки и сердца? — поинтересовалась Татьяна.

К такому обороту дела она была никак не готова, поэтому легкое волнение пробежало по ее телу. Но и олигарх замялся, стал что-то лепетать, будто с его состоянием брак — это очень рискованное дело, что он не может опрометчиво принимать такие решения, что статус его не позволяет и так далее, и в таком духе.

— Все ясно, — перебила Татьяна его словоблудие, — вы предлагаете мне стать своей любовницей. В таком случае я могу вам дать свой ответ. Нет, нет, нет и еще раз нет!!!

Она повернулась, чтобы уйти, но олигарх мягко, совсем не грубо, а даже как-то очень трогательно, удержал ее за локоток. Татьяна снова повернулась и увидела, что Сметанин держит в своих пальцах золотую банковскую пластиковую карточку, которая отражает ее глаза и плывущие за бортом огни.

— Здесь на карте миллион долларов, — сказал Сметанин, — возьми ее себе. Пин-код доступа — твой день и месяц рождения. Я к тебе больше не подойду и не потревожу. Но я буду следить за счетом на этой карте. И если в течение месяца ты одумаешься, решишь сказать мне «да», то сними любую сумму со счета, хоть три доллара, хоть пять, и я пойму, что ты сказала «да».

— А если я сниму всю сумму и все равно скажу «нет»? — усмехнулась Татьяна.

Он ничего ей не ответил, сунул в руку Татьяне карточку, взял свой бокал со стола и быстрым шагом пошел прочь. Она хотела швырнуть ему карточку в спину, но подумала, что будет забавно проверить — правда ли на карте такая уйма деньжищ, или он ее разыграл?

Тем временем праздничный корабль олигарха подплывал уже к его личной пристани, построенной на берегу возле громадной виллы. На берегу выстроился духовой оркестр в синей униформе с аксельбантами и вовсю выдувал торжественный марш, который не было слышно из-за хлопков праздничного салюта, разлетавшегося в звездном небе тысячами огней. Публика с корабля высыпала уже на нос и на корму, корабль пришвартовался, и подали трап. Татьяна никуда не торопилась, она сидела в своей каюте и наблюдала в иллюминатор, как встречают олигарха. Гости стали сходить на берег по трапу, духовой оркестр, который так никто и не услышал, быстренько запихали в автобус за забором и отправили восвояси.

По коридору, натыкаясь на стены, прошел в стельку пьяный Алмаз, повернул не туда и с матюгами свалился по крутому трапу в машинное отделение. Татьяна усмехнулась — Алмазу ведь предстояло еще выступать в сборной «солянке» на вилле олигарха, а он уже был никакой. Хотя чего Алмазу быть трезвым — он все равно под фонограммы поет. Выйдет, за стойку подержится, авось не упадет со сцены. Татьяна еще раз повертела в руках карточку, которую ей дал олигарх. И какого черта он к ней прицепился, ведь полно же всякого рода девиц, которые обслуживают такого рода клиентов, достаточно в Интернет залезть и посмотреть. Там тебе и психологическая, и физическая разгрузка, и массаж, только плати, и даже не миллион баксов. А может быть, он над ней издевается, гад зажравшийся?

Татьяна взяла гитару в чехле, закинула ее на плечи и пошла к выходу. В голове ее крутились мысли — Гандрабура, который оказался Магнитом, миллион баксов на банковской карточке, признание Сметанина, предстоящий концерт, куда совсем идти не хотелось. Задумчиво шагая в коридоре корабля, где уже пригасили свет, потому что почти все пассажиры уже сошли на берег, она не заметила, что Алмаз ползком на четвереньках выбирается из машинного отделения, и наступила ему на руку.

— Ты когда-нибудь закончишь надо мной издеваться? — закричал пьяным голосом возмущенный Алмаз. — Ты что, не видишь меня в упор?!

Татьяна молча пошла дальше по направлению к выходу. Выйдя к трапу, она невольно остановилась и залюбовалась огромным и очень красивым домом олигарха, который был подсвечен со всех сторон яркими прожекторами и красив, как дворец фараона. Справа от виллы Сметанина, на площадке перед домом, была выстроена сцена, чуть меньше той, которую ставят в дни больших праздников на Васильевском спуске. Вежливые стюарды на борту корабля помогли Татьяне ступить на трап, а внизу другие поймали ее и с улыбками проводили. Следом появился Алмаз. Он переоделся для выступления в блестящий костюм и поэтому был похож на человека-амфибию.

Видимо, это невольное сравнение, случайно пронесшееся в голове Татьяны, притянуло к страдальцу новую неприятность. Он оттолкнул руки стюардов, которые пытались помочь ему пройти по трапу, и стал возмущенно кричать, что он не Брежнев и не нуждается пока еще в поддержке за локоток, поскольку закончил в свое время цирковое училище. Чтобы доказать это, на середине трапа он полез на перила, а стюарды не успели к нему на помощь. Алмаз перевернулся вниз головой и свалился прямо в темнеющую воду Учинского водохранилища. Татьяна бросила гитару и побежала к берегу, чтобы спасать пьяного дурака, но один из стюардов опередил ее, и через пять минут «ныряльщик» был уже вытянут на берег в безнадежно испорченном костюме.

Из-за этой истории Татьяна подошла к выстроенной сцене, где уже суетился Бальган, самой последней.

— Ну, что, ну, где? — кинулся к ней продюсер. — Я думал, ты вообще решила не приходить больше! А где Алмаз, ты его не видела?

— Он упал в воду, — ответила Татьяна.

— Черт знает что такое! — рассердился Бальган, но тут же нашел положительное во всей этой истории: — Это даже неплохо, его холодная вода хоть немного отрезвит, а то набрался на халяву. Вот так всегда — как на халяву, так он набирается!

И собрался куда-то бежать.

— Погоди ты, — остановила Бальгана Татьяна, — я, кажется, знаю кто такой Магнит.

— Что? — насторожился продюсер. — Откуда ты знаешь?…

Татьяна отвела Бальгана в сторону и рассказала ему, как они с отцом сумели выследить и почти поймать Циклопа, о котором рассказывал Федор — друг Анжелики, но так получилось, что охрана засекла отца, и Циклоп успел сказать только, что Магнит будет на вечеринке у Сметанина. Татьяна поехала на эту вечеринку только чтобы вычислить Циклопа и, кажется, ей это удалось. Она окликнула Гандрабуру — «Магнит», — и он обернулся.

— Так, погоди, ты же говорила, что твой отец уехал в Североморск? — занервничал Бальган.

— Я тебя обманула, — ответила Татьяна, — но так было нужно для пользы дела. К тому же у меня было подозрение, что ты тоже можешь быть Магнитом.

— Я-а? Ха-ха-ха! Ну, ты скажешь тоже! Что же я, сам у себя воровать буду? Но погоди — что ты сейчас-то хочешь делать?

— Пока не знаю, вот и решила с тобой посоветоваться, — ответила Татьяна.

— Мой совет будет таким, — сказал Бальган, — оставить это дело и не лезть в него. Какие у тебя доказательства, что Гандрабура и есть Магнит? То, что он обернулся, когда ты его окликнула? Так это чушь на постном масле, не доказательство. Крикни за спиной любого человека громко любое слово, и он обернется. А Циклоп мог вообще наврать твоему отцу, что Магнит будет на дне рождения Сметанина. Но даже если ты и права, что нам с этого? Куда ты пойдешь со своим доморощенным расследованием? В милицию? А ты знаешь, что капитана Загорского, который как раз по этой теме контрафактной продукции работает, недавно пытались убить возле его собственного дома? Слава богу, только ранили. Я не хочу, чтобы ни тебя, ни меня, ни твоего геройского папашу застрелили насмерть! Так что на меня можешь не рассчитывать в этом деле, мне моя голова дороже. Фиг с ними, с дисками, с этим украденным альбомом, мы вон на концертах себе сколько заработаем! Прекрати лезть не в свои дела!

— Ты трус, Бальган! — нахмурилась Татьяна.

— Да, я трус, — согласился продюсер, — и я боюсь соваться в криминал. И это нормальный инстинкт самосохранения для нормального человека. Я живу уже достаточно долго, чтобы понять: те, кто хочет слишком много, в результате получают гранитный крест на кладбище или пожизненное заключение с конфискацией имущества. И потом — что ты привязалась к этим «пиратам»? Ты в Интернет загляни. Там весь твой альбом выложен для свободного скачивания. Люди даже диски не покупают, а просто нагло и бесплатно скачивают из Интернета музыку, в которую мы с тобой вложили и деньги, и время, и талант. И ничего с этим поделать нельзя, можно только смириться и работать на тех условиях, которые предлагает жизнь!

— Вот ты смиряйся, а я не буду, — сказала Татьяна. Повернулась и пошла за сцену, на которую уже поднимался для поздравительной речи самому себе олигарх Сметанин.

 

Глава 20

Ночью в камере Крабу приснился черно-белый сон. Олигарх Сметанин на весельной лодке, какие обычно дают напрокат в парках культуры и отдыха, катал его дочь Татьяну по Москве-реке вдоль заросшего камышами берега. Он задорно поглядывал на Краба и лез к Татьяне целоваться — тянулся к ее губам своими губищами, как слон хоботом за бананом в зоопарке. Татьяна отбивалась от хобота и звала отца на помощь. Краб хотел прыгнуть в воду, но раньше, чем прыгнул, проснулся от негодования. Открыв глаза, он увидел, что находится в камере, и вспомнил все, что произошло с ним накануне.

Спать больше не хотелось, и ему вдруг пришло в голову, что это Веня сдал его ментам, засадил в эту камеру. Возможно, каким-то образом Веня узнал, что он не тот, за кого себя выдает, не мичман Карабузов. Поэтому Веня и организовал драку на рынке, арест его ментами и это фуфловое дело, которое ему сейчас шьют. Почему же тогда Венины бойцы его просто не пристрелили и не бросили в канаву, как у них принято, а затеяли эту чехарду с дракой и арестом?

Возможно, Веня решил сделать грязную работу не своими руками, а отфутболил это дело милиции, потому что опасался, что у него может выйти осечка и Краб сам завалит всю Бенину компанию, а не они его. Если дело так и обстоит, то все это очень и очень хреново. Как ему выбраться из нехорошей ситуации, Краб пока не знал.

Его дочь Татьяна как была одиночкой, так и осталась, и Бальган ей не станет помогать вытаскивать отца из тюрьмы. Особенно, если за всем этим стоит могущественный Гомункул. А сама его дочь, конечно, может продать свой «Лексус» и на вырученные деньги нанять хорошего адвоката, чтобы вытащить отца. Больше она ничем ему помочь не сможет, и поедет Краб опять по этапу не в мягком вагоне.

От таких мыслей Краб стал ворочаться на жестких нарах и сам себя успокаивать. Да ерунда: он что, в зоне не сидел? Ну, посадят, будет сидеть, раз так жизнь повернулась, раз ему судьба такая. А вот как Татьяна одна останется в этом зверинце, именуемом шоу-бизнес? Она ведь, как ни крути, по сути своей очень ранимый человечек — хочет, чтобы в мире все было по справедливости, а не понимает, что изменить мир не в ее силах. В шоу-бизнесе, чтобы выжить, нужно быть прожженной сукой или иметь могущественных покровителей, а ни того, ни другого у Татьяны нет.

— Нет, нельзя мне садиться в тюрьму, — тихо сказал себе Краб, — не вовремя все это…

Он попытался заснуть, снова медитировал, но не пускать темные мысли в голову становилось все тяжелее и тяжелее. Наконец Краб, понимая, что ничего не изменит в ситуации, а только усугубит волнение, положился на судьбу, на бога и стал вспоминать, как он осенью в Заполярье в свободное от службы время в одиночку ходил за грибами. Уходишь далеко в сопки, вокруг буйствует яркими красками красно-желтая листва, и подосиновики стоят крепкие, толстенькие, иногда и белые попадаются, но редко — не по нраву им северный климат, им лучше ельник средней полосы. Думая о родном гарнизоне, Краб сам не заметил, как заснул.

Утром его разбудил лязг металлической задвижки. Краба вывели из камеры, надели наручники и привели на допрос к плюгавому следователю. Тот шумно хлебал из чашки горячий ароматный кофе, потирал свои липкие ручки, поплевывал на пальчики, поглядывал исподлобья на прикованного к стулу наручниками Краба и с гордостью листал дело, собственноручно им вчера скроенное так, словно это было не уголовное дело, а роман всех времен и народов.

— Ну, что, гражданин Карабузов Петр Петрович, — торжествующе восклицал он, так, словно поймал не человека, которого намеревался засадить, а пудового сома на рыбалке, — теперь нам предстоит выяснить твою личность.

Он положил перед собой фальшивый паспорт, который раздобыл Веня с помощью турагентства, и стал его листать.

— Прописка город Североморск, — констатировал следователь, листая документ, — это я вижу. А где работаешь, чем занимаешься?

Из игривого тона следователя Краб сделал вывод, что пока не решится вопрос о том, получит следователь взятку в три тысячи долларов, о которой намекала ему вчера в камере проститутка, или нет, его дело пределов этого кабинета не покинет. По уму, плюгавый следователь мог бы пробить по базе данных ОВД данные паспорта Карабузова и установить, что ни серия, ни номер с настоящим паспортом мичмана не совпадают. Об этом и Веня предупреждал, когда они паспорт забирали в турагентстве. Говорил: мол, когда к себе в Североморск поедешь, этот паспорт выкини, скажи, что потерял, и тебе твой восстановят. Но, видимо, этого следователь не сделал. Или в том случае, если арест Краба — это Вениных рук дело, тогда следователь все давно знает и просто сейчас придуривается. А если он придуривается, то почему бы и Крабу не попридуриваться?

— Повторяю вопрос — где работаешь, чем занимаешься? — сквозь зубы процедил следователь.

— Работаю сантехником-баянистом в клубе ветеранов гужевого транспорта, — ответил Краб.

До следователя не сразу же дошел истинный смысл столь хитроумной фразы, а когда он сопоставил отдельные слова, пытаясь их записать, то понял, что над ним просто издеваются. Его узкие губы растянулись в сатанинской усмешке, и он с этой «доброй» улыбкой спросил:

— Шутим, стало быть, подтруниваем над следствием?

Он оперся ладонями на стол, встал во весь свой маленький рост и сочувственно посмотрел на Краба, типа, это пока ты шутишь, еще не понял, в каком глубоком дерьме оказался. А когда поймешь, будешь ползать на коленях, умолять закрыть дело, чтобы не сажали на нары. Но все это он сказал одними глазами — вслух не произнес ни слова. Ему ведь нужно было как-то мягко завязать разговор с подследственным о его материальном положении, чтобы удостовериться в том, что он способен заплатить деньги за свое освобождение.

— К кому приехали в Москву? — продолжил допрос следователь. — И с какой целью?

— Приехал к бабушке, — ответил Краб, — привез ей пирожки и бутылку вина.

— Так-так, — обрадовался следователь, снова сел за стол и стал записывать, — где живет бабушка, по какому адресу?

— Бабушка живет на опушке леса, дернешь за веревочку, дверца и откроется… — ответил Краб.

Побелевший от злости следователь поднял на него красные от бешенства глаза, нос и губы его задергались, и от этого он стал похож на кролика-альбиноса, который прижал к спинке ушки и кушает капустный листочек, но при этом сильно на кого-то сердится.

— Какую веревочку! — вне себя от гнева заорал следователь. — Какая дверца? Что ты мне тут балаган устраиваешь, цирк и мюзик-холл?

— Да нет, это не я, а вы тут цирк устроили еще вчера, — ответил Краб, — а я только продолжаю…

Следователь если бы не боялся, что и его Краб боднет, как вчера зловещего прапора, то, наверное, кинулся бы на него и стал душить. Но поскольку он боялся, то схватился за медный колокольчик, чтобы позвонить и вызвать сотрудников, — пусть Крабу вправят мозги. Но раньше, чем зазвенел колокольчик, зазвенел тяжелой трелью сам телефон. Следователь бросил колокольчик на стол и схватился за трубку. Лицо его вытянулось, осунулось и побледнело, из чего стало понятно, что говорит он с вышестоящим начальством.

— Так это… да… ага… м… так точно… понял… — говорил он отрывистыми короткими фразами, из чего было понятно, что его на другом конце провода даже не слушают.

Потом он положил трубку телефона, с ненавистью глянул на Краба, взял в руки свой медный колокольчик, позвонил и приказал прибывшим сотрудникам увести задержанного обратно в камеру. Краб вернулся на свои нары, но пролежал на них он недолго. Не прошло и десяти минут, как за ним снова пришли и опять повели его в кабинет следователя.

С плюгавым следователем за десять минут произошли кардинальные изменения, он выглядел не прилизанным, а, наоборот, стал растрепанным — жиденькие волосы его были взъерошены и стояли торчком, да и сам он был какой-то помятый и злой. Он перекладывал папки с одного края стола на другой, а когда Краб присел на стул, вперся в него на минуту взглядом холодных бесцветных глаз, посверлил ими маленько, а потом взял со стола одно из дел и открыл его.

— Ну, что, гражданин Карабузов, — сказал он сквозь зубы, — мы ваше дело рассмотрели, состава преступления в нем нет, поэтому дело мы закрываем. Извините за задержание.

И он с такой силой захлопнул папку, что Крабу показалось, будто его хлипкий стол сейчас развалится. Краб оказался на улице вне отделения милиции быстрее, чем даже мог ожидать. Ему вернули бумажник с паспортом и мобильный телефон. В бумажнике даже были на месте все деньги, правда не теми купюрами, которыми они были туда вложены. Он сошел с крыльца и увидел автомобиль Вени, а возле него и самого Веню, который, скрестив ноги и руки на груди, ждал его, но смотрел сурово, как начальник на провинившегося подчиненного. Краб подошел, поздоровался и сел в машину на заднее сиденье. За рулем сидел кабан, который любил безалкогольное пиво.

— С боевым крещением, Петруччо! — поздравил он Краба, обвернувшись. — Небось уже думал, что придется срок мотать да баланду жрать лет десять?

— Да, был грех, — ответил Краб.

— И сидел бы на хрен за колючкой на Колыме, — сказал Веня, садясь вперед, — если бы мы не вмешались.

— Взятку, что ли, следователю сунули? — поинтересовался Краб.

— Какую взятку? — надменно усмехнулся Веня. — Ты забыл, что ли, на кого работаешь? Ты на нас работаешь! А мы своих в беде не бросаем! Надавили на этого плюгавого следователя сверху, он и заторопился. А прапору бешеному, которому ты нос сломал, вообще самому теперь дело шьют. Мы бы раньше тебя забрали, да Яша Лепкин как увидел, что тебя бьют, в машину прыгнул, домой приехал, заперся на все замки и телефон отключил. Еле-еле его вычислили, узнали, что с тобой случилось, и сразу к Гомункулу. Так что теперь ты должник перед Гомункулом по гроб жизни. А с Яшей я поторопился, не тянет он на звеньевого — кишка тонка. Вот хороший был мужик Гоша Граммофон, толковый и расторопный, жаль, что хохлам продался.

— Да, так всегда, — согласился Краб, — когда одно пытаешься оттереть, другое обязательно запачкается.

— Ты тут не умничай! — сердито сказал Веня. — А объясни, какого хрена ты из-за сраного мобильника с бумажником драку затеял на рынке? Тебя зачем на рынок послали, а? Я вообще не пойму, ты же военный человек, представь — война кругом, ты в засаде сидишь, и вдруг тебе сорока на каску накакала. Ты что, вскочишь и за ней побежишь, чтобы ей хвост оторвать? Не-ет, не побежишь, и правильно, потому что у тебя другое задание есть. А ты из-за поганого мобильника все дело провалил. Блин, военный ведь, а ни хрена дисциплины нет.

— Так жалко ведь, дорогая вещь… — попытался оправдаться Краб.

— Чего тебе жалко — мобильника за четыреста баксов да паспорта, который мы тебе могли бы новый сделать? — спросил Веня. — Ты эти свои мелкопровинциальные замашки бросай, а то не сработаемся мы с тобой. Небось не жравши с утра? Поехали тогда в кабак, перекусим и поговорим заодно!

Кабан поднажал на газ, и через полчаса они уже приехали в ресторан, где Веня обычно завтракал. Разделись в гардеробе и втроем отправились за столик у стены, зарезервированный специально для Вени. Столик был покрыт безупречной белой скатертью, а в хрустальной вазе стояли цветы. Правда не живые, а искусственные. Вежливый администратор, встретивший их у входа, проводил гостей до столика и подозвал унылую официантку. Она приняла заказ и скрылась на кухне.

— Вообще, Петруччо, вопрос с Джавдетом все-таки решился, — сказал Веня, — Джавдет увидел в окно своего офиса твою драку с гопниками. Видел, как ты легко им руки ломал и челюсти крушил. Я когда тебя и Яшу искал, решил наведаться к Джавдету самолично. Думал — вдруг он со своими «слонами» вас обоих на рынке до смерти забил? Но когда стали разбираться с дракой, выяснять, по описанию я понял, что это ты мочил гопников. Я Джавдету сказал, что ты наш человек и что нашлю тебя на него, если будет выпендриваться и денег не отдаст, а ты ему голову открутишь и в задницу вставишь. Он натурально испугался, козел, сразу же деньги выложил. К тому времени и Яша Лепкин нашелся под кроватью у себя дома, и мы занялись твоим освобождением из ментовки.

Сказав это, Веня повернулся к администратору ресторана и подозвал его к себе. Тот подошел с достоинством, вытянулся в струнку и чуть наклонил голову, изображая из себя скульптуру: «Я весь внимание».

— Слышь, любезный, а что это за официантка мне незнакомая нас обслуживает сегодня? — поинтересовался Веня.

— Новенькая, из высшей школы барменов и официантов, — ответил довольный проявленным интересом администратор. — Что, понравилась вам?

— На вот, отнеси ей цветы на кухню, — сказал Веня, выдернув из вазы искусственный букет и протянув его администратору.

Администратор слегка поморщил нос, криво улыбнулся и сказал, пытаясь отшутиться от унизительного на его взгляд поручения:

— Так неживые же цветы…

— Ей как раз неживые в тему и будут, — ответил Веня, — она там на кухне уже померла и смердеть начала. Час назад у нас взяла заказ, и до сих пор ее нет, стремительной нашей.

Администратор тонкий намек на толстые обстоятельства сразу же понял и с букетом трусцой побежал в сторону кухни. Краб поинтересовался у Вени — что, мол, в Москве все менты такие — закрывают дела за взятку или под давлением сверху?

— Да не все, конечно, — ответил Веня, — есть упертые, которые как положено службу тащат, пытаются с системой бороться. Трудно им, потому что мало их. Тяжело быть белой вороной да жить на одну нищенскую ментовскую зарплату, вот все они и крутятся, как могут. И потом, их тоже можно понять. Опера бегают, следят, доказательства собирают, ночи не спят, а какой-нибудь хитро сделанный адвокат за бабки возьмет и выгородит того, кого они хотели за решетку засадить. Или присяжные — тупой курятник — это вообще для подсудимого просто сказка. Надавил на каждого, они и вынесли вердикт — невиновен. И чего ментам, скажи, задницу рвать, если они год работают, ловят какого-нибудь продавца героина с поличным, а прокурор, которому сверху шепнули, ему год условно дает. И скажи, чего ментам упираться?

Сказать Крабу было нечего, к тому же официантка уже принесла их заказ, а он ужасно проголодался за ночь, проведенную в камере, поэтому сразу приступил к еде.

* * *

После выступления на дне рождения олигарха Сметанина Алмазу с жуткого похмелья приснилось, что он вместе с американским певцом Элтоном Джоном, который аккомпанирует ему на рояле, выступает в Карнеги-холле и исполняет завораживающую балладу с чудесной мелодией. Зал неистовствовал, скандировал: «Алмаз, Алмаз! Мы тебя любим!», а Элтон Джон в это время за его спиной застенчиво улыбался, никем не узнанный, будто паршивый тапер из затрапезного кабака. Проснувшись от охватившего его счастья и гордости, Алмаз решил, что это видение ему послано свыше, как божий знак, вскочил с кровати, быстро впрыгнул в штаны и туфли, накинул рубашку и уже через сорок минут прибыл на студию на такси, сжимая в руке банку джин-тоника.

Но, к сожалению, пока он ехал по Москве, пока стоял в пробках, пока покупал у нерасторопной продавщицы джин-тоник, призрачная муза растаяла где-то в городском шуме и так больше не появилась. Как ни старался Алмаз вспомнить мелодию божественной песни, которую он исполнял под аккомпанемент великой «звезды», как ни пытался вспомнить слова, которые, чтобы не забыть, все время прокручивал в голове, — в ней было пусто, как в барабане, и только сильная головная боль пульсировала в висках. Нотной грамоты Алмаз не знал, потому записать мелодию не мог — он мог только напеть ее Святогору, а тот бы быстро все привел к надлежащему виду. Но не удалось — мелодия и слова вылетели из головы.

Удрученный Алмаз прибыл на студию, где Святогор делал в это время халтурку — сводил какие-то старые детские песенки с современным танцевальным ритмом, и рухнул на диван, жадно глотая джин-тоник из банки. Святогор взглянул на него, но говорить ничего не стал. Артист на то и артист, чтобы иногда нажираться и страдать похмельем. Звуки, которые неслись из колонок, больно били по ушам Алмаза, и он, сморщившись от головной боли, спросил:

— Чего это ты делаешь-то?

— Да вот, прилаживаю к старым детским песенкам барабаны, — ответил Святогор.

— То-то и видно, что приЛАЖиваешь, — сказал Алмаз, — потому что ЛАЖА получается…

— Ты еще не наострился, шутник? — появился в дверях хмурый Бальган. — Я-то думал, что вчерашний случай надолго отобьет у тебя охоту шутить.

Лицо продюсера тоже было помято после вчерашнего, но не так сильно, как у Алмаза. Святогор поинтересовался: что же случилось вчера? Бальган уныло усмехнулся и ответил:

— Да вышел этот остряк в своем костюме Ихтиандра на сцену и объявил белый танец, а потом добавил, что, мол, дамы приглашают… негров.

— Я пошутить хотел, — сказал Алмаз, бросая пустую банку из-под джин-тоника в урну, — тем более там никаких негров и не было.

— Ты не Петросян, тебе шутить не обязательно, — продолжил отповедь продюсер, — твое дело петь, а ты и этого толком сделать не смог. Зачем ты вообще петь начал, я же тебе запретил голос подавать. Если не попадаешь в ноты, так пой под фонограмму, рот свой открывай вовремя, вот и вся твоя задача.

Алмаз не согласился, стал утверждать, что вчера он, может быть, и не попал в ноты, но всего пару раз, а вообще пел отменно. Святогор не стал слушать их спор, потому что настало время ему сходить в магазин, купить на обед себе чего-нибудь.

Оставив спорщиков в студии, он вышел и по привычке направился в тот самый магазин, где встретился когда-то с Анжеликой. Каждый раз, когда он подходил к этому крыльцу, ему казалось, что сейчас случится чудо — он зайдет и увидит ее опять, стоящую в очереди, как тогда, когда они еще не были знакомы.

Позавчера он увидел по телевизору репортаж, что где-то в Америке делают пластиковых кукол по фотографии, на ощупь почти как настоящих, со всеми прелестями. Их можно одевать, причесывать, положить с собой спать. И стоит такое чудо пять тысяч долларов. Сделать такую куклу с фотографии Анжелики стало его идеей фикс. Святогор представлял, как долгими зимними вечерами он будет сидеть с ней вместе перед телевизором и разговаривать. А она не будет с ним спорить, будет только молча соглашаться и слушать, кушать будет мало, то есть почти ничего, и ссылаться на то, что у нее болит голова или настали критические дни, не будет никогда. И самое главное — не изменит ему и не уйдет от него рано утром, когда он еще спит. Размечтавшись, Святогор даже не сразу заметил, что он уже купил молока, батон и шоколадку и вышел по ступенькам на улицу.

И вдруг видение предстало перед его глазами — в конце улицы он увидел Анжелику. Она стояла возле ларька с горячими пирожками, вполоборота, одетая точно так же, как и тогда, когда они встретились в первый раз. Святогор невольно вздрогнул — такое бывало и раньше, он видел в толпе спешащих по своим делам людей любимую фигурку, старался догнать и с разочарованием замечал, что это не Анжелика. Обычно видение оказывалось просто похожей на Анжелику девушкой, хотя, по его мнению, с ней не могла сравниться ни одна красавица мира.

В это время девушка у ларька с пирожками, которую он принял за Анжелику, повернулась, и Святогор вздрогнул — нет, на этот раз он ошибиться не мог, это она — его мечта, его жизнь, его любовь. Как завороженный, он пошел в ее сторону, держа в одной руке коробку с молоком, а в другой шоколадку и батон.

Анжелика, казалось, не замечала его, но когда он, петляя между прохожими, уже подобрался к ней вплотную, девушка неожиданно повернулась, быстрым шагом пошла в переулок и скрылась из виду. Святогор добежал до угла и увидел, как мелькнул любимый силуэт, заходящий в подворотню соседнего дома. В голову звукооператора полезли черные мысли. Наверняка она нашла себе нового любовника и просыпается утром на его плече, и волосы ее рассыпаны по его волосатой груди. Оттого, что мысли у Святогора были черными, его воспаленному ревностью мозгу показалось, что и любовник у Анжелики тоже черный, азиат или даже негр. Этого он стерпеть не мог, побежал за ней следом, заскочил в арку и увидел, что Анжелика завернула куда-то за выстроившиеся рядком мусорные бачки с гаражами.

Он даже не задал себе вопрос — зачем его возлюбленная пошла за гаражи, куда обычно ходят люди, не найдя поблизости туалета, а просто ринулся следом за ней и наткнулся прямо на ее лукавую улыбку и насмешливые глаза. Анжелика стояла, подбоченясь и покуривая длинную сигарету. Она смотрела прямо на Святогора, и он растерялся, остановился, как вкопанный, и руки его, в которых он держал молоко, батон и шоколадку, задрожали. Он ожидал этой встречи, он мечтал о ней, но не думал, что она состоится так неромантично — за гаражами на помойке. И он никак не мог поверить, что опять видит ее — эти стройные длинные ноги в мини-юбке, эту тонкую талию, полную грудь, обтянутую полупрозрачной майкой, ее волосы, плечи, глаза, губы, руки. Охваченный истомой, он не нашел ничего лучшего, чем спросить:

— Анжелика, это ты?

— Нет, кукла резиновая, — ответила она, засмеявшись.

Она даже не знала, как недалека была от истины. И вдруг позади Святогора хрустнуло под каблуком бутылочное стекло. Он повернулся, но увидел только инвалидный костыль, который летел прямо ему в лоб. Увернуться Святогор, в виду природной нерасторопности, не мог, закрыться тоже — руки были заняты продуктами, поэтому сильный удар костылем пришелся как раз по его голове между лбом и макушкой. Звукооператор пошатнулся, выронил молоко, батон и шоколадку из рук и сам упал прямо на нечистоты. Он попытался подняться, но второй удар по спине окончательно припечатал его к помойке, и он стал частью общей мозаики отходов человеческой жизнедеятельности, раскинувшейся за гаражами.

 

Глава 21

Татьяна после дня рождения олигарха хотела выспаться, но не спалось, поэтому встала, как обычно, в девять утра. Она взяла в руки гитару, поперебирала струны, поэкспериментировала с аккордами, но ничего толкового не получилось. Тогда она залезла в ванну и отмокала там часа два. После этого решила покушать и едва приготовила себе омлет с помидорами, как в дверь позвонили. На мониторе наблюдения она увидела в подъезде Святогора, который мялся и суетился на лестничной площадке, словно его током шибануло. Она открыла, он влетел внутрь, источая запах помойки. В длинных волосах его запутался обглоданный хвост сушеной рыбы, на подбородке и на носу — грязное пятно, да и одежда была такой, словно Святогора пригласили сниматься в рекламе стирального порошка и велели для этого испачкаться посильнее.

— Ты что, с Хэллоуина сбежал? — спросила Татьяна.

— Почти, — ответил Святогор, — меня в такси везти не хотели, пришлось двойную цену заплатить. Меня по голове костылем ударили, а потом по спине. Я ее увидел, а потом на помойке лежал…

— Погоди-погоди, — прервала его Татьяна, — ты можешь толком рассказать, что с тобой произошло? Кого ты увидел, кто тебя костылем ударил? Пойдем на кухню.

Святогор, который так и не успел пообедать, не отказался от чая и омлета с ветчиной и, пока Татьяна готовила ему еду, рассказал все, что с ним произошло. Начал он с того, что пересказал Татьяне диалог Бальгана и Алмаза в студии, а потом плавно перешел к тому, как он пошел в магазин за молоком, батоном и шоколадкой и увидел вдалеке Анжелику, побежал за ней, а она заманила его за гаражи, и там его ударили костылем.

— Кто ударил-то тебя костылем, сама Анжелика, что ли? — спросила Татьяна. — Зачем ей костыль, ей бы больше костяная нога подошла.

Святогор нахмурился, ему не понравилось, что Татьяна сравнила «волшебную фею его мечты» с Бабой-ягой, но все же пропустил это оскорбление мимо своих ушей и ответил:

— Нет, костылем меня Федор ударил, ее друг, которого мы машиной сбили, у него нога в гипсе, он с костылем ходит, им меня и двинул по лбу, потом по спине, да еще несколько раз так, что я потерял сознание. Очнулся, а они оттащили меня дальше за гаражи. Я подумал — ну, все, убивать будут. А они убивать меня не стали, предложили сделку. Анжелика сказала, что знает, где прячется сейчас Циклоп, и они хотят эту информацию продать нам.

— Продать? — переспросила Татьяна, обалдев от такой наглости.

— Да, за десять тысяч долларов, — продолжил Святогор, — и еще Анжелика сказала, что Циклоп срочно вещи собирает, хочет уехать на постоянное место жительства за границу, и если мы не поторопимся, то никогда его не поймаем и не выйдем на Магнита. Согласись, других ниточек у нас с тобой нет…

— Да-а, — кивнула Татьяна.

Она не стала говорить Святогору, что вчера почти уже вычислила Магнита, которым оказался не кто иной, как Аркадий Варламович Гандрабура — продюсер Алмаза. Все же где-то и Бальган был прав: ведь она окликнула Гандрабуру, назвав Магнитом, тот обернулся, но это не стопроцентное доказательство того, что Аркадий Варламович и есть пресловутый Магнит. Само собой, неплохо было бы выйти на Циклопа и заставить его рассказать, кто на самом деле этот Магнит. И записать его «выступление» на видео. А потом, когда пленка уже будет у Татьяны, пусть Циклоп едет куда собирался. Размышления Татьяны прервал звонок мобильника Святогора. Звонил Бальган, который уже начал беспокоиться, ведь Святогор больше часа назад ушел в магазин за своим обедом и пропал бесследно.

— А тут клиенты сидят, тебя ждут, — сказал он, — которым ты детские песенки сводишь. Что мне им сказать? Когда будешь?

Татьяна не успела предупредить Святогора, что Бальган наотрез отказался принимать участие в поиске Магнита и даже ей пытался запретить это делать. Звукооператор выпалил продюсеру все — как он пошел в магазин, как увидел Анжелику и как его ударил костылем Федор. Но рассказывать о том, что Анжелика и ее сутенер хотят им продать информацию о местонахождении Циклопа, он не стал, а просто сказал, что это еще не все, но это уже не телефонный разговор и необходимо срочно встретиться, кое-что обсудить. На удивление Татьяны, Бальган согласился и, узнав, где находится Святогор, сказал, что сейчас подъедет.

— Зря ты ему все рассказал, — покачала головой Татьяна, — он не хотел искать Магнита, сами бы справились.

— У тебя есть десять тысяч наличными? — поинтересовался Святогор. — У меня лично нет никаких запасов.

— И у меня тоже нет, — ответила Татьяна, — вот если бы я вчера из торта выпрыгнула, то у меня бы было аж тридцать тысяч…

— Из какого торта? — рассеянно спросил Святогор и, не дождавшись ответа, сказал: — Нам с тобой только Бальган может помочь. У него и деньги, и связи есть. Может быть, пора уже и милицию подключать. Хотя нет, я не хочу, чтобы Анжелику посадили, лучше я сам попробую у Бальгана занять деньги, отдать ей, и пусть она будет счастлива.

Татьяна не представляла, до какого отупения и глупости может дойти мужчина, которого бросила женщина. Она хотела ему об этом сказать, но тут позвонил Бальган и сообщил, что у него появилось неотложное дело, поэтому им лучше пересечься где-нибудь по дороге, переговорить, иначе он, если заедет к Татьяне, на эту важную встречу не успеет. Святогор стал суетиться, Татьяна быстро собралась, они взяли со стоянки ее «Лексус» и поехали на встречу к Бальгану, который уже ждал их в своем «Мерседесе» на одной из улиц. Когда Татьяна подъехала и встала позади его автомобиля, он вышел и подсел к ним в «Лексус» сзади.

— Ну что еще вы нарыли, Пинкертоны доморощенные? — устало спросил он.

Татьяна открыла окошко, взяла сигарету из пачки и закурила. Пусть Святогор рассказывает, он же все это задумал — с Бальганом встречаться. Звукооператор начал сбивчиво рассказывать о том, как Федор и Анжелика вымогают с них десять тысяч за то, что они расскажут, где скрывается Циклоп. Бальган слушал вполуха, крутя в руках свой мобильник. Когда Святогор закончил, он кивнул на Татьяну и сказал:

— Вон она могла вчера легко заработать тридцать тысяч наличными, и не было бы проблем. А теперь чем я вам помогу, если Сметанин деньги за выступление на наш счет только через неделю перечислит, якобы как благотворительную помощь для детского центра. Если вам деньги нужны, вы у Алмаза попросите, он вчера срубил тридцатник по-легкому. Ему не зазорно было из торта выпрыгнуть.

— Да что там за торт-то такой был? — завертел головой Святогор. — Может быть, я могу откуда выпрыгнуть, сколько мне заплатят?

— Тебе самому тридцать тысяч имениннику заплатить придется, если ты у него на дне рождения из торта выскочишь, — ответил Бальган.

И тут Татьяна вспомнила о пластиковой карточке, которую ей дал Сметанин и на которой, по его заверению, лежал один миллион долларов. Она так не добралась до банкомата, чтобы проверить — не соврал ли ей олигарх. Святогор обиделся на то, что он, по словам Бальгана, распугает гостей, если выпрыгнет из торта, и замолчал. Татьяна выбросила сигарету на улицу и повернулась к ним. И вдруг около ее окошка завизжали тормоза резко остановившейся машины. Татьяна повернулась и замерла. Из притормозившего рядом «жигуленка» на нее смотрели сквозь прорези в черной шапочке-маске холодные глаза, а чуть ниже она увидела дуло пистолета, которое было нацелено прямо ей в голову.

— Мама, — тихо прошептала Татьяна, не смея отвести глаз от зияющего металлическим блеском дула пистолета.

Пистолет в руках бандита шевельнулся, Татьяна зажмурила глаза, и выстрел, как раскат грома, ударил прямо по ее ушам.

«Лексус» вздрогнул и с шипением осел чуть вперед и на сторону. Второй выстрел прозвучал сразу же после первого, автомобиль еще больше накренился влево. После этого мотор «Жигулей» взревел, завизжали шины, и машина с бандитом рванула вперед. Все произошло так стремительно, что ни Бальган, ни Святогор не сообразили, что же произошло, — так и продолжали сидеть, словно окаменев. В ушах стоял звон, а спины у всех троих похолодели. Татьяна открыла глаза и увидела, как «Жигули» уносятся вперед. Она повернулась, Святогор мелко трясся, но крови видно не было, обернулась и увидела Бальгана, желваки на лице которого ходили ходуном. Он тоже не был ранен, но испугался, похоже, сильно — лицо его пошло пятнами. Татьяне стало ясно, что убийца стрелял не по ним, а по колесам «Лексуса», из них вышел воздух, и автомобиль теперь не мог двигаться.

— Ну, что, доигрались, Пинкертоны? — дрогнувшим голосом спросил Бальган, вытирая со лба пот платочком. — Я же вас предупреждал, чтобы не лезли в это дело. Вот вам и урок наглядный. Хорошо еще, что не голову прострелили, а только колеса.

— У меня запаски нет, — тихо произнесла Татьяна, обеими руками вцепившись в руль, — как теперь ехать?…

— Я сейчас вызову эвакуатор, — сказал Бальган, — тебя, Татьяна, отвезу домой, а Святогора на студию. И еще раз вам скажу — никакой самодеятельности. Ну зачем вам все это нужно? Ты, Татьяна, певица, Святогор — звукооператор, вы же не бойцы спецназа и не опера милицейские. В мире «пиратского» бизнеса такие деньги крутятся, что вас никто не пожалеет. О вас же беспокоюсь, советую вам не совать свой нос туда, где его могут оторвать, а вам как о стенку горох!

Татьяна не сопротивлялась — она была в шоке. Вспоминала ледяные глаза киллера, которые взглянули на нее в прорези маски, и думала о том, что бандиту ничего не стоило выстрелить и в нее саму, а не в колеса, если бы ему заплатили за это. Она действительно ввязалась не в свою игру, и, может быть, Бальган прав — ее дело сочинять песни, выступать перед людьми, а не бегать по всей Москве за каким-то Магнитом, для которого она только жалкая мошка. И если она наступит ему на «хвост», он повернется и раздавит ее. Дома Татьяна закрылась на все замки и залезла под одеяло. Бальган пообещал ей позаботится о машине, чтобы ее увезли на стоянку. Она взяла в руки мобильный и послала отцу сообщение, чтобы он, если сможет, немедленно приехал к ней. Через минуту она уже получила ответ: «Еду».

Отец пришел через час с небольшим. Выглядел он не очень — был небритый, помятый и опять поцарапанный, как ученик дрессировщика кошек. И пахло от него какой-то затхлостью.

— Я только что из тюрьмы, — сказал Краб, увидев, с каким удивлением смотрит на него дочь, — просидел в камере целую ночь, сейчас ехал поспать и умыться, а тут ты мне сообщение прислала.

— А в меня только что стреляли из пистолета два раза и попали в колеса «Лексуса», — сказала Татьяна, — вернее, киллер и стрелял по колесам. Он подъехал, когда мы стояли — я, Святогор и Бальган, и прострелил колеса моей машины. Бальган сказал, что это предупреждение, чтобы мы не искали Магнита, или нас всех убьют.

Отец покрутил головой, было видно, что он взволнован тем, что ему сказала Татьяна. Дело принимало серьезный оборот. Он попросил ее еще раз в деталях пересказать ему все, что произошло за сегодняшний день, вплоть до появления киллера и выстрелов по колесам. Татьяна начала со вчерашнего дня и рассказала, что ей удалось вычислить Магнита. По крайней мере, ей так показалось. Только один человек мог быть Магнитом из всех присутствующих на дне рождения олигарха — это Аркадий Варламович Гандрабура.

— А может быть, сам Сметанин и есть Магнит? — призадумался отец. — Знаешь, сидит как паук на своей паутине. Пара лапок держит нефть, пара — газ, пара еще чего, а одна удерживает ниточку к «пиратскому» бизнесу. А больше никаких знакомых лиц ты там не видала?

Татьяна ответила, что видала кучу знакомых по телепередачам лиц, но ткнуть пальцем и сказать, что вот это Магнит, она не может. И рассказала отцу о появлении Анжелики и о том, что хитрая деваха хочет продать им информацию о местонахождении Циклопа за десять тысяч долларов.

— Однако губа у нее не дура, — покачал головой Краб, — но, с другой стороны, я вот распространителей всех могу уже сдать, начиная от Гомункула, Вени и заканчивая заводиками в Китае, на Украине, в Белоруссии, в Подмосковье. Но про Магнита мне так ничего и не удалось выяснить.

— Кому ты будешь их сдавать? — с горькой миной усмехнулась Татьяна. — Если у них этот самый Гомункул так высоко сидит?

— Загорский, по моим данным, из больницы после ранения вышел, — ответил Краб, — хочу с ним посоветоваться. По Вениным словам, Загорский не в их «колоде». Но все равно сначала бы надо на Магнита как-то выйти. Может быть, попробуем чего сделать с Анжеликой и Федором, обхитрить их. Скажем, что согласны им деньги заплатить, поймаем их, надаем по шее и узнаем, где Циклоп прячется?

— Попробовать можно, — сказала Татьяна, — проблема только в том, где деньги взять. Хотя тут у меня есть карточка, на которой лежит миллион долларов, но если я сниму с нее хоть цент, то значит, я согласна стать его любовницей…

Татьяна, увидев, что отец малость удивлен, в красках рассказала ему о предложении, которое ей сделал олигарх. Рассказала, как шикарно живет Сметанин, на каком корабле бороздит просторы Москвы-реки и в каком замке живет. А в конце показала золотую карточку, переливающуюся цветами большого богатства.

— Вот гад! — возмутился Краб. — Недаром он мне с хоботом приснился. Я ему этот хобот узлом завяжу!

И тут зазвонил мобильный телефон Татьяны. Звонил Бальган. Он икал и квакал, поначалу непонятно было, что он вообще хочет сказать. Татьяна слушала его, слушала, и ее глаза все шире и шире раскрывались, а лицо бледнело.

— Но ты же мне обещал!!! — закричала она на Бальгана. — Сказал, что сам обо всем позаботишься, а теперь говоришь, что приехал, а его уже нет! Как так может быть? Он же с двумя пробитыми колесами там остался!!! Куда он делся почти из центра Москвы, испарился, что ли?

Она в сердцах бросила телефон на диван, села сама, посмотрела на отца и сказала:

— «Лексус» угнали. Бальган с эвакуатором только что приехал на место, где в нас стреляли, а автомобиля моего уже нет. Он стал спрашивать, ему в ларьке с шаурмой азербайджанцы сказали, что машину минут десять назад погрузили на другой эвакуатор и увезли. Угнали мою машину, папа…

— Слушай, а не может эта стрельба по колесам и последующее похищение машины быть как-то связано? — предположил Краб. — И Магнит тут ни при чем, просто у тебя захотели угнать твою шикарную иномарку?

Татьяна пожала плечами, в голове ее мысли никак не укладывались пока в логическую цепочку, она просто перестала что-либо соображать. И тут ее телефон снова зазвонил. Татьяна схватила трубку и взглянула на дисплей, на котором появилась надпись — «Номер не определен». Она поднесла аппарат к уху и услышала, как хриплый мужской голос с едва заметным акцентом сказал:

— Твоя машина у нас. Если хочешь вернуть ее, тогда готовь сто тысяч долларов к послезавтрашнему числу. В это же время завтра я перезвоню. Денег не будет, машины своей больше не увидишь.

И в трубке раздались короткие гудки. Татьяна посмотрела на отца, а ему нечего ей было сказать.

Краб решил действовать. Ничего, что у него не было никакой информации о том, кто такой на самом деле этот Магнит — Гандрабура, Сметанин или еще кто, — зато у него в руках была вся структура распространения «пиратской» аудиопродукции по Москве и России. Он теперь хорошо знал, что управляет всем этим Веня, которого прикрывает сверху Гомункул и с которым сотрудничает сам Магнит. В конце концов, если органам станут известны даже те факты, которыми их снабдит Краб, уже можно будет начать действовать. По крайней мере, закрыть все заводики, адреса которых Краб аккуратно копировал и прятал в надежном месте, арестовать людей, которые к этому бизнесу причастны, и так далее и тому подобное.

Краб был почти уверен, что Гомункул — это тот самый непосредственный начальник капитана Загорского — полковник Багров. Поэтому действовать нужно было осторожно, чтобы не привлечь никаких подозрений ни со стороны Вени, ни со стороны Гомункула. Крабу удалось перехватить Загорского по пути на перевязку в больнице и договориться с ним о встрече. Загорский, узнав о сути дела, предложил встретиться на его даче в Подмосковье, подальше от любопытных глаз.

Краб добирался на дачу Загорского на электричке, предварительно поплутав, на тот случай, если Веня опять прицепил к нему «хвост». Но, похоже, Крабу удалось завоевать доверие Вени, потому что слежки за собой он не заметил. После почти часа езды в переполненной и душной электричке Краб прибыл на нужную ему станцию. За окном уже вечерело, люди торопились поскорее добежать до своих дач мимо перелесков, пока совсем не стемнело. Краб торопливо шел по тропинке вместе с людьми. На развилке ему подсказали, куда идти дальше, а когда Краб остался один и побрел по узкой дорожке к стоящим чуть в отдалении строениям, ему показалось, что за ним все-таки следят. Он почувствовал спиной чей-то взгляд, обернулся, но позади чернели кусты и силуэты домов — ничего не разглядеть. И фонарей не было, как будто люди — это кошки и могут видеть в темноте.

Хорошо, что умудренный опытом путешествия в Подмосковье, когда он искал склад, на этот раз Краб взял с собой фонарик. Он светил им вперед на дорогу и постоянно чувствовал чей-то взгляд на своей спине. В том, что за ним следили, сомнений не было. Краб не взял с собой пистолета, потому что он шел на «свидание» к капитану Загорскому, которому в общем-то доверял. Ведь Загорского самого подстрелили не так давно за то, что он слишком активно занялся делом «пиратства», и не исключено, что стрелял в него тот самый киллер, который и прострелил вчера колеса на «Лексусе» Татьяны. А что за ним следят, ничего удивительного нет — капитан Загорский наверняка приставил своих людей для слежки, ведь если Краб знает про Загорского почти все, то капитан о нем ничего не знает. Краб нес толстую папку с документами под застегнутой курткой, чтобы руки были свободны, да и лишний раз привлекать внимание к тому, что у него в руках, тоже было ни к чему.

Дойдя до домика, который ему описал Загорский, Краб остановился и огляделся. Из темноты его окликнул голос, и он узнал капитана. Скрипнула калитка, и Краб шагнул во двор. Свет в домике не горел, был виден только огонек сигареты. Краб подошел ближе и посветил. Загорский закрылся рукой от света фонаря, и Краб выключил фонарик.

— Оружие с собой есть? — спросил Загорский.

— Нет, — ответил Краб.

— Извини, все равно обыщу, — сказал капитан, — на всякий случай…

Краб поднял руки и повернулся к нему спиной. Пусть обыщет, если ему от этого станет спокойнее. Загорский профессионально обшарил Краба на предмет пистолета или ножа, но ничего не нашел.

— Ну, что ж, пошли в дом, — предложил Загорский, первым повернулся и пошел по выкошенной тропинке к дому.

Шторы в домике капитана Загорского были плотно задвинуты, он включил настольную лампу, сам присел за стол и молча предложил гостю присесть. Краб вытащил из-под куртки папку, открыл ее и положил на стол перед Загорским. Тот стал листать, разглядывая схемы и документы.

— За мной всю дорогу от электрички кто-то шел, — сказал Краб, — это были, я надеюсь, ваши люди?

Загорский молча кивнул. Он весь погрузился в чтение и, когда минут через десять пролистал папку до конца, утвердительно покачал головой и поинтересовался, откуда Крабу удалось взять эти документы?

Краб рассказал ему, как, притворившись мичманом Петром Петровичем Карабузовым, он проник в структуру «пиратов» и практически достиг в ней за короткий срок места «заместителя» Вени. Рассказал, как сначала защитил склад «пиратской» продукции от нападения бандитов, потом «служил» телохранителем у ныне разжалованного в рядовые Арсения Львовича; как Веня предложил ему работать на себя; как ездил во Львов, разоблачил Гошу Граммофона, как подрался с карманниками на аудиорынке…

Лишь об одном Краб умолчал — что именно он напал на Циклопа и пытался выяснить у него, кто такой Магнит. Ведь он вступил в конфликт с законом, пусть пока Загорский этого не знает. Загорский слушал молча, и Крабу показалось, что эта история его не удивила. Или же капитан обладал изрядным хладнокровием и сдержанностью. Когда Краб закончил, капитан Загорский захлопнул папку, посмотрел в глаза Крабу и спросил:

— Ты сам-то хоть понимаешь, что, вляпавшись в эту историю, сам на себя столько нацеплял, что тебя самого теперь вместе со всей этой компанией можно под суд отдавать?

— Не замочивши ног, раков не наловишь, — ответил ему поговоркой Краб, — а как бы я иначе смог все это узнать?

Загорский ничего не ответил, нахмурился, еще раз открыл папку в самом конце, прочитал несколько страниц и спросил:

— Так ты полагаешь, что Гомункул — это полковник Багров?

— Да, я так предполагаю, — ответил Краб, — в принципе, я большую работу сделал, вам только дожать осталось. Основных парней, кто всем этим делом «рулит», можно смело брать, а уж они расколются под давлением фактов — и кто такой Гомункул, и кто такой Магнит. А то распоясались бандиты, тебя, капитан, ранили, а в Татьяну тоже вчера стреляли — пробили колеса ее автомобиля.

— Да-да, я в курсе, — кивнул Загорский, глядя в сторону, — да, в принципе, и твою историю я тоже уже слыхал от одного хорошего человека.

Дверь за спиной Загорского скрипнула, и на пороге комнаты появился тот самый плюгавый следователь, что был очень обижен приказом отпустить Краба из-под следствия восвояси. Он зловеще и мстительно улыбался. В левой, не раненой руке у Загорского как по волшебству появился пистолет, который был нацелен в грудь Краба. Краб шевельнулся, и позади него раздался голос Вени:

— Сиди на месте, Петруччо, и не дергайся, у меня у руках автомат. Жаль будет тебя убивать, я же тебя почти своим лучшим корешком считал, а ты сукой оказался!

 

Глава 22

Крабу в затылок ткнулся ствол автомата. Загорский презрительно усмехнулся и пальцами, торчащими из бинта, постучал по делу, которое принес Краб. И тут же удар приклада по голове над ухом бросил Краба на пол. Очнулся он от вылитого на него ведра холодной воды. Веня за шиворот подтащил Краба к стулу, помог подняться и сесть. Руки Краба были закованы в наручники за спиной. Голова от удара прикладом чуть не лопнула, Веня приложился со всей силы, очевидно, боялся, что Краб вывернется и сможет оказать сопротивление. Следователь расположился за столиком рядом с Загорским и тоже положил на стол какую-то свою папочку.

— А ты говорил, милиция у нас плохо работает, — усмехнулся Загорский, — вот товарищ следователь, когда поднажал я на него, попросил тебя освободить по просьбе Вени, сославшись на то, что наш человек, сильно на меня обиделся. Не был бы я так загружен, не лежал бы в больнице да увидел тебя хоть один раз, понял бы, что ты за птица. Но ведь слышал о тебе только по рассказам Вени: мол, появился крутой мужик, Петруччо, а ты на самом деле, как выяснил товарищ следователь, никакой не Карабузов и даже не мичман, а капитан третьего ранга, инструктор по рукопашному бою, да еще и в зоне сидел и кличку имеешь соответствующую — Краб. Все верно излагаю? А ты говоришь, что милиция у нас плохо работает.

— Хорошо работает, да только не на тех, кого надо, и не тогда, когда надо, — ответил Краб, — а ты, капитан, выходит, и есть Гомункул. А ранение?

— На что только не пойдешь, чтобы чистеньким остаться, — усмехнулся Загорский, — когда под тебя уже копают. Даже на самострел. У тебя в бригаде, небось, тоже самострелы бывают, знаешь, что это такое?

— Нет, не знаю, у меня такие козлы не служат, чтобы самим в себя стрелять и чистенькими остаться, — ответил Краб.

— Хорохоришься, героя из себя корчишь, — кивнул Загорский, — думаешь, удастся выкрутиться, а ведь — нет, не удастся. Все, капитан, ты попал в самый эпицентр места, которое зовется полной задницей. Ты, наверное, думаешь, как этот вшивый капитанишка может быть Гомункулом? Как ему могут подчиняться всякие депутаты, мэры и прочие высокопоставленные шишки? Ты же думал, что Гомункул — это, по меньшей мере, полковник, а то и генерал? Нет, дорогой наш провинциальный служака, дело не в звании и не в должности, а в связях и умении правильно эти связи использовать. Бывает, сидит на высоком кресле тупая чушка, типа полковника Багрова, которого перевели откуда-то с очередного места, где он обосрался в очередной раз, и думает эта чушка, что по его планам все вокруг него движется, а на самом деле все не так, вертит им капитан Загорский, как шея головой. Это к чему я тебе все рассказываю? А к тому, что ты почти до пенсии дослужился, а в людях и в жизни как не разбирался, так и не разбираешься. Думал, напором все проблемы решишь?

— Согласись, рожа твоя продажная, что мне почти удалось это сделать, но только в тебе я ошибся, — сказал Краб, — посчитал тебя мужиком, а ты оказался портянкой.

— Да-да, — кивнул Загорский, состроив издевательскую физиономию, — я знаю, вдвойне обидно упасть прямо на финишной прямой, когда до победы тебе, казалось, рукой подать. И тут тебе раз — подножка, и ты лежишь в дерьме мордой и пускаешь пузыри. Хотя, если быть уж предельно честным, то не признать того, что тебе удалось нам мозги запудрить, я никак не могу. Из тебя бы хороший аферист получился, тебе люди верят.

— Ну, — вступил в разговор Веня, больно тыкая стволом автомата Крабу в затылок, — я нарадоваться не мог, что мне такой мужик серьезный попался как раз в то время, когда у меня неприятности начались по бизнесу. А теперь понятно, что это он мне как раз эти неприятности и устраивал.

Загорский поднял руку, и Веня мгновенно замолчал. Плюгавый следователь вертел своей головкой на тонкой шее и вообще не понимал, зачем они сюда на дачу все приехали? Свое дело он уже сделал — просто от злости сделал, — когда наглого такого типа, ударившего его друга прапорщика, отпустили, он взялся за доскональную проверку его личности. Сопоставил отпечатки задержанного с картотекой и вычислил, что задержанный был никакой не Карабузов П. П., а совершенно другой человек. Он поспешил это сообщить человеку, который за задержанного походатайствовал, ведь ему уже заплатили три тысячи долларов за труды. А зачем они все приперлись на его дачу, зачем сюда притащился этот Краб? Не хватало еще, чтобы на даче убили человека, а потом закопали бы труп в огороде, где его теща сажает ранней весной клубнику. Следователь был категорически против этого, но рта пока не открывал.

— Я вообще всегда был за применение высшей меры наказания — расстрела — к тем личностям, что мешают обществу жить, — продолжил Загорский, вставая из-за стола, — тех, кто мешает обществу жить, нужно ликвидировать безжалостно и немедленно!

— А себя ты к таким не относишь? — поинтересовался Краб. — Ты в первую очередь и мешаешь обществу жить нормально.

— Я живу в этом обществе по законам, которые сложились в нем под действием внешних обстоятельств, — ответил Загорский, меряя комнату шагами из угла в угол, — я для общества не только не опасен, но и для какой-то его части очень полезен! Например, для студентов и малоимущих граждан, которые просто не могут купить лицензионные диски и кассеты за пятьсот рублей. И эти слои общества мне благодарны, покупая диски по сто рублей. И благодаря мне есть стабильность — бедные не режут богатых, да и артисты, которые вопят, что им не хватает денег с продаж дисков, попробовали бы посчитать, так ли много людей в России способны купить их по пятьсот рублей? А так их творчество расходится миллионными тиражами. Пусть, кто может, покупает фирменные диски, но должны быть и «пиратские».

Загорский, в котором открылся неожиданный талант к демагогии, перевел дух, снова присел за стол и продолжил:

— Так что это не я опасен, а ты, как и всякий нарушитель спокойствия и разрушитель устоявшейся системы. Потому что такие, как ты, всякие перестройщики и революционеры, которые из-за того, что им что-то в этом мире кажется несовершенным, начинают все менять, и в результате воцаряется полный хаос. Жили мы при социализме, оказалось, что жили не так, плохо жили. Стали менять все, перестраивать, и что получилось — полный беспорядок и беспредел! А до этого жили при царе, продавали пшеницу в Канаду, а теперь себя обеспечить не можем, и все из-за таких, как ты, которые хотят одним махом все перестроить. Запомни — если что-то идет так, как идет, значит, оно так и надо! Хотя чего я тебе это все втолковываю, дурака учить — только хрен тупить! Так что вернусь-ка я к тому, с чего начал. А говорил я о том, что всегда был за применение высшей меры наказания, но иногда бывают случаи, когда расстрел не наказание, а избавление. Мне бы хотелось, чтобы ты увидел, как опускается твоя дочь, за которую ты так рьяно сражался, как из популярных певиц она переходит в разряд вокзальных шлюх.

Краб не выдержал этих слов, резко вскочил, но Веня был настороже и снова ударил его прикладом автомата по голове. Краб попытался уклониться и даже врезал каблуком Вене под колено, отчего Веню скрючило, но и голова Краба, по которой все же попало прикладом, дернулась, и он припал на одно колено на полу. Загорский с размаху рукоятью пистолета ударил Краба по макушке, и он потерял сознание. Его снова полили водой, но больше на стул не посадили, а оставили лежать на полу. Краб приоткрыл глаза и услышал голос Загорского:

— Так вот, я хочу, чтобы ты мог наблюдать, как твоя любимая детка из разряда популярных певиц переходит в разряд вокзальных шлюх. И наблюдать за всем этим ты будешь, сидя на нарах. А за что же нам тебя посадить? За драку на рынке? Банально, да и много не дадут. Нет, лучше посадить тебя за убийство! Вот это я здорово придумал! И лучше за убийство не простого гражданина, а работника органов, следователя, который вымогал у тебя взятку!

Сказав это, Загорский резко повернулся и с левой руки три раза выстрелил прямо в грудь плюгавого следователя, сидящего за круглым столом на своей собственной даче, где он любил вечерами пить чай с клубничным вареньем в компании жены и тещи…

* * *

Татьяна дрожащими руками пыталась всунуть в банкомат золотую карточку, которую вручил ей олигарх Сметанин. Ничего не получалось — карточка никак не влезала, мялась и гнулась. Ничего удивительного в этом не было — после того, как Татьяна узнала, что отец арестован по обвинению в убийстве следователя, который якобы вымогал у Краба взятку за его освобождение из-под стражи, само собой, все валилось у нее из рук.

Капитан Загорский полчаса назад позвонил Татьяне прямо в студию и рассказал, что ее отца задержали с поличным на месте преступления в Подмосковье, в дачном поселке с оружием в руках. Якобы он приехал на дачу к следователю, которого давно хотели арестовать за взятки, но раньше, чем успел ворваться ОМОН, чтобы арестовать взяточника, ее отец тремя выстрелами в грудь убил следователя, а потом пытался оказать сопротивление ОМОНу. А сейчас он находится под стражей, ни в чем не сознается и вообще ведет себя вызывающе.

— Этого не может быть… — только и смогла произнести Татьяна. — Мой отец не убийца…

— К сожалению, все случилось именно так, как я вам рассказал, — горько произнес Загорский, — поэтому в сложившейся ситуации могу вам только соболезновать. Я счел нужным сразу же предупредить вас лично. Ваш отец как-то приходил ко мне насчет ваших «пиратских» альбомов, да и ваше творчество мне импонирует, поэтому я позвонил вам, чтобы сообщить эту нерадостную новость и сказать, что, если вдруг вам что-то понадобится, вы всегда мо