Повесть «Муму» (1852) за время своего бытия в общественном сознании России постепенно как бы понижалась по возрастной шкале читательских поколений. Написанная явно для взрослых, для тех русских читателей поры цензурного лихолетья при Николае I, кто умел читать и, читая, понимать «между строк» и улавливать смысл философских проблем, заложенных во внешне бесхитростных сценах и коллизиях, повесть великого художника в своем читательском восприятии претерпевала двоякое изменение.

С одной стороны, она прочно связывалась с крепостнической эпохой. В повести все более отчетливо обозначалось, каким социальным злом было крепостничество, и эта часть как бы заслоняла ту философскую проблематику, которая таилась в «подтексте», на втором плане изображения содержания, то, что обычно у Тургенева как бы обволакивалось лирической грустью, входило в ряды исторических ассоциаций и рассуждений, придавая тем самым его образам обобщающее значение, выводя за рамки данного периода и вовлекая в ряд образов всемирно-исторического, всечеловеческого значения.

Это явление мы замечаем с особой силой в наше время. Образы Рудина, Базарова, Елены Стаховой не могут теперь трактоваться только как принадлежащие давно ушедшей эпохе. Они не утратили своей актуальности и по сей день, заставляют говорить о таких жизненно важных проблемах современного бытия, о возникновении которых даже не подозревали самые прозорливые современники великого художника.

Что же произошло с «Муму»? Почему эта повесть за столетие утратила свою философскую глубину и стала «детским» произведением? Что в ней вычитывают те, кому положено по возрасту и по программе «пройти» это творение мастера, мыслителя, великого художника? Понимают ли здесь самое главное – что такое крепостничество, и как можно во всей полноте постичь содержание «Муму», минуя вопрос о социальных категориях? Понимает ли современный читатель – тем более подросток – и ту часть содержания тургеневской повести, которая не является непосредственным отражением эпохи крепостничества и связана с другими проблемами общечеловеческого порядка? У некоторых методистов существует на этот счет серьезное сомнение.

Посмотрим сначала, как понимают «Муму» методисты и что они хотят раскрыть читателю – учителю и ученику. В соответствии с программой, суммируя давние соображения ряда психологов о том, что сознание детей построено на игре и будто бы чуждо серьезным категориям мира взрослых, составители говорили, что важнейшей целью изучения литературы в школе является приобщение учащихся к искусству слова, богатствам русской классической литературы, отечественной и зарубежной классики, развитие художественного восприятия как условия постижения авторского видения окружающего мира.

На изучение «Муму» в подобном плане ранее отводилось 5 часов. И здесь отчетливо видна установка на то, чтобы обойти философский смысл повести. При этом основное идейно-художественное содержание данного произведения раскрывается в следующих предложениях: «Непримиримое отношение писателя к деспотизму в любой его форме. Нравственное превосходство Герасима над челядью барыни и самой барыней. Любовь Герасима ко всему живому. Его привязанность к Муму. Возвращение в деревню как нравственная победа немого героя. Пейзаж в рассказе. Язык Тургенева. Портрет в рассказе. Сравнение как прием изображения в рассказе».

По мнению составителей программы, Герасим в повести Тургенева изначально предстает как фигура героическая, его поведение должно заслуживать только одобрение, а его уход в деревню – это проявление яркого протеста против произвола и насилия. По странной случайности именно этот уход в деревню и является для методистов каким-то основным пунктом в их анализе и интерпретации повести Тургенева. Так, по мнению В. Г. Маранцмана, по мере постижения всей сложности этого произведения детям предстоит понять, «что поступок Герасима не бегство, а вызов, что он уходит гордо, ощущая свое право на это, а не тайком, не крадучись».

Если внимательно перечитать эту сцену, то мы увидим нечто противоположное. Герасим, безусловно, никуда не крадется, ни от кого не прячется, да это было бы противоестественно всей его человеческой природе, логике характера героя. Перед нами элементарное соблюдение художественной правды, но при этом все-таки тургеневский герой ведет себя как-то странно. Так, например, об этом гордом уходе до самого вечера никто не догадывается. Более того, до самого последнего момента все уверены, что Герасим еще здесь. Спрашивается: где же тут вызов?

По мнению методистов, учитель должен помочь осмыслить учащимся, что сначала Герасим вел себя как зверь в неволе, а в конце – как лев. Странное определение: разве лев – не зверь? И к чему все эти звериные сопоставления?

Нужно ли это пояснять ученику? Не вернее ли было бы обратиться к мысли, мимоходом оброненной Чалмаевым: в образе Герасима есть нечто трагедийно-эпическое? Но не будем придираться к деталям. Обратим внимание на смысл подобного «расчеловечивания» героя. Что дает такая замена понятий для уяснения замысла Тургенева? Неужели только этот плоский софизм имел он в виду, создавая повесть?

Судя по откликам современников Тургенева, не только молодые, но и многие взрослые читатели не понимали и не могли до конца понять сердцевины авторского замысла. Приведем наиболее яркие примеры резких разночтений одного и того же произведения.

Прочитав «Муму», Герцен в письме к Тургеневу от 2 марта (18 февраля) 1857 г. восторженно писал: «Чудо, как хорошо!» Одну из главных заслуг писателя Герцен видел в том, что он впервые в русской литературе выставил внутреннюю «жизнь помещичьего дома… на всеобщее посмеяние, ненависть и отвращение». Не ограничиваясь этим, «он не побоялся заглянуть и в душную каморку крепостного слуги, где тот имел лишь одно утешение – водку», и показать его жизнь, полную горя, нечеловеческих страданий и лишений. Благодаря этому Тургенев создал, по замечанию Герцена, не просто литературное произведение, а «поэтически написанный обвинительный акт крепостничеству».

В отличие от Герцена С. Аксаков видел в Герасиме своеобразный символ: «Мне нет нужды знать, вымысел ли это или факт, действительно ли существовал дворник Герасим или нет. Под дворником Герасимом разумеется иное. Это олицетворение русского народа, его страшной силы и непостижимой кротости… Он, разумеется, со временем заговорит, но теперь, конечно, может казаться и немым и глухим».

Обратим внимание на это определение: страшная сила. Известно, что восприятие литературного произведения школьниками VI класса таково, что дети почти полностью идентифицируют себя с главным героем. Герасим в сознании учащихся – герой положительный, он способен вызвать у юного читателя уважение и стремление подражать, и вдруг – такая жестокость: убийство собаки.

В своих методических разработках В. В. Голубков, как бы предвидя подобного рода недоразумения, ставил эпизод убийства Муму в центре всего анализа рассказа. Он приводит следующие вопросы, которые неизбежно возникают у ребят при работе: «Почему Герасим не уехал на лодке подальше от Москвы и не устроил Муму в какой-нибудь деревне? Почему не сбежал с ней на родину?» Данную проблему методист предлагает разрешить следующим образом: Тургенев хочет показать социальную зависимость Герасима от барыни, рабскую покорность русского народа перед своими угнетателями. Голубков пишет: «Герасим был прямой, честный человек. То, что он обещал, он обязательно должен сделать. Иначе он не мог. Если он обещал своими руками уничтожить Муму, он и представить себе не мог, как бы он не выполнил обещанного».

Однако данное объяснение многое оставляет в тени. В частности, при подобном ходе мысли противоречивость поведения Герасима не только не объясняется, а наоборот, становится еще запутанней. В соответствии с простой логикой именно такие благородные качества характера, как прямота, честность и решительность, по мнению методиста, призваны оправдать жестокость, убийство Муму. Скорее наоборот, решительность, прямота и честность должны были бы проявиться в совершенно других действиях героя. В данной ситуации, при подобном подходе к произведению, так называемая воспитательная функция не только не находит своего достойного выражения, но и предполагает совершенно противоположные толкования.

Дело здесь заключается, скорее всего, в том, что методическая наука слишком упрощенно отнеслась к этой повести Тургенева. «Муму» действительно одно из сильнейших средств воспитания активного нравственного отношения к миру, но оно, это средство, будет малоэффективным, если подходить к этому произведению чисто утилитарно, ибо литература – это не только средство воспитания, а, как известно, образно-логическая модель большого мира, первосозданная действительность. Повесть – это не отдельный случай, не пример для нравоучений, а притча, реалистическая символика которой обладает большим социальным обобщением.

Сердцевина авторского замысла самим Тургеневым была надежно упрятана от 12 цензур и вроде бы должна была раствориться в повествовании бытового нравственно-психологического типа.

В этом смысле В. Голубков прав: герой Тургенева действительно сделает то, что обещал, и сам убьет Муму, но не из-за того только, что он честен, решителен и пр. Все это есть в герое, но благородные качества его характера в соответствии с чьей-то чуждой волей могут быть направлены в противоположном своему предназначению направлении. Чуждая воля определяется как крепостное право, как противоестественное человеческой природе начало. Усвоив диалектику Гегеля, Тургенев на протяжении всего творческого пути стремился показать читателю, как те или иные качества человеческой души непременно переходят в свою противоположность.

Методисты, стремясь затушевать неприятные эмоции, чувство протеста по отношению к тому, что делает Герасим, которые неизбежно возникают у детей, когда они читают об убийстве Муму, попросту выбрасывают диалектику бытия «по Тургеневу» и переводят анализ содержания повести на будничный и малосодержательный пересказ. Они представляют все дело таким образом, что Герасим долго горевал по поводу содеянного, потом осознал, что совершил нечто непоправимое, и, наконец, бунтарский дух взял свое, и он уходит домой в деревню. Однако убийство Муму – это не спонтанный акт, а поступок осознанный, обдуманный заранее, и в нем, в этом поступке, чувствуется нечто большее, чем рядовой случай.

Отсюда, конечно, не следует делать вывод, что Герасим холодный, расчетливый человек. Нет, природа его характера открыта и естественна. Просто то, что он совершает, он делает в соответствии со своим кодексом чести. Его моральные правила и представления отличаются от нравственных представлений барыни.

Зачем, например, Герасиму надо было надевать праздничный кафтан? Более того, герой совершает еще один не совсем понятный с точки зрения бытовой логики поступок: он кормит собаку щами с мясом. Именно как на чудака, на странного типа и смотрит на Герасима половой в трактире: «Герасим встал, заплатил за щи и вышел вон, сопровождаемый несколько недоумевающим взглядом полового». Необходимо отметить в данной сцене еще одну примечательную деталь. Шерсть на Муму «так и лоснилась: видно было, что ее недавно вычесали». Все движения Герасима размеренные. Он уверенным шагом идет к Москве-реке и крадет одну из лодок у Крымского брода, причем лодки эти, как отмечает сам автор, Герасим заметил прежде, за несколько дней до совершаемого поступка, заранее в своем сознании наметил для себя возможный маршрут. Как это ни кощунственно звучит, Герасим еще задолго до событий, может быть, предчувствуя неизбежное, уже подготовил подобный вариант решения конфликта – утопить Муму в реке.

То, что делает Герасим, событие далеко не обычное и требует каких-то других объяснений, нежели с позиции бытовой логики. В этом эпизоде даже сам Герасим кажется не совсем обычным, уход в деревню совершается им так же спокойно и размеренно, как казнь Муму, причем герой делает все, чтобы его отсутствие не было замечено сразу.

Не совершается ли здесь обрядовое действо? То ли это заклание жертвы, с помощью которой Герасим как бы выкупает себе свободу у барыни, то ли в этом обряде заключается совсем иной смысл? Ясно одно: тургеневский герой живет по нравственным законам и устоям патриархально-общинного строя. Не сила мускулов, не физическое могущество героя создают у читателя впечатление о его богатырском происхождении (сам Тургенев относится к описаниям физического превосходства своего героя с определенной иронией, в которой можно уловить и элементы полемики со славянофилами), а внутренний мир Герасима, его необычный строй мыслей и чувств, в конечном счете, говорят нам о его родстве с героями народных мифов, былин и сказок. А если так, то повесть «Муму» можно истолковать как притчу о немом богатыре, который по прихоти правителя будет либо двор от грязи мести и охранять господское добро, либо пойдет и убьет.

Повесть «Муму» имеет определенное сходство с известным рассказом Герцена («Былое и думы», гл. XI, Крутицкие казармы) о старом солдате, который по просьбе своего командира жестоко и без сожаления убивает молдаванку, которая полюбила другого офицера: «Можно, мол, ваше высокоблагородие, – говорим мы ему, да и припасли с товарищем мешочек; сидим-с; только едак к полуночи бежит молдаванка; мы, знаете, говорим ей: «Что, мол, сударыня, торопитесь?» – да и дали ей по голове: она, голубушка, не пикнула, мы ее в мешок да и в реку». Герцен так характеризует этого солдата: «Старик, о котором идет речь, был существо простое, доброе и преданное за всякую ласку… Он делал кампанию 1812 года, грудь его была покрыта медалями…» Повествователя поражает прежде всего «детская беспечность», с которой старый жандарм рассказывает эту историю.

Как мы видим, здесь присутствует то же сочетание противоречивых начал: доброта, преданность, мужество и ничем не объяснимая жестокость. Скорее всего, два великих художника отразили по-разному какое-то общее явление, причем явление это явно было обусловлено определенными социальными обстоятельствами, уродующими саму природу человеческой личности.

Чернышевский в своей статье «Не начало ли перемены? Рассказы Н. В. Успенского», определяет целую тенденцию в русской литературе, которая направлена уже не столько на умиление перед страданиями народа, перед его духовными качествами, сколько на то, чтобы сказать самую жестокую правду о нем. Критик подчеркивает, что изображение народа в умилительной форме было продиктовано определенными историческими обстоятельствами: «По нашему мнению, источник непобедимого влечения к приукрашиванию народных нравов и понятий был и похвален, и чрезвычайно печален… Если положение представляется безнадежным, вы толкуете только о том, какие хорошие качества находятся в несчастном, как безвинно он страдает, как злы к нему люди и так далее. Порицать его самого показалось бы вам напрасной жестокостью, говорить о его недостатках – пошлой бесчувственностью. Ваша речь о нем должна быть панегириком ему – говорить в ином тоне было бы вам совестно. Но совершенно другое дело когда вы понимаете, что… может быть отстранена… Тогда вы не распространяетесь о его достоинствах, а беспристрастно вникаете в обстоятельства, от которых происходит его беда».

Итак, по мнению Чернышевского, писать о народе, как писал Гоголь об Акакие Акакиевиче, нельзя: «Ни одного слова жестокого или порицающего. Все недостатки прячутся, затушевываются». Именно жестокая, горькая правда о собственном народе и кажется критику наиболее приемлемой накануне 1861 года.

В этом контексте литературных поисков и была создана повесть «Муму». Не учитывать этот критический аспект нельзя, ибо он, по сути дела, заключает в себе большой воспитательный потенциал, способный оказать неизгладимое впечатление на формирование нравственных убеждений подрастающего поколения. И снова Тургенев – как не раз до и после того – с большой проницательностью предугадал и выразил одну из тех актуальных проблем, которые десятилетия спустя окажутся в центре внимания русской общественности.