Ночь была длинная. Было очень жарко, и Пташке казалось, что надо было спешить, потому что в такую жару там, в степи, на могиле, могут завянуть цветы.

Но кто- то пришел и мягко, но настойчиво говорил ему:

- Привстань, маленький, повернись!

Пташка привставал и повертывался, щурясь от яркого электрического света.

«Я, наверно, болен, - догадался он, - поэтому меня и называют маленьким».

Он открыл глаза. Перед ним стояла женщина в белом халате, за ней у стены Пташка увидел встревоженного дядю Федю и бледную, утомленную Настю, внимательно смотревших на него.

- Покажи язык. Ну-с, - говорила женщина.

Потом запахло скипидаром, кто-то, должно быть Настя, долго ловкими, быстрыми руками растирал ему спину и грудь.

Пташка снова уснул.

Ему казалось, что он в синем комбинезоне (как у Полыхаева) сидит в кожаном кресле, близ широкого окна, в светлой кабине экскаватора. Кабина плывет над степью, а он легко переводит рукой рычаги, и огромный ковш то низвергается в забой, то плавно летит по воздуху к вершине холма.

«Приготовиться к шаганию! Выброс!» - командовал Пташка.

… Он проснулся опять. Ему было как-то особенно хорошо и спокойно. Сначала он не понял, почему это так. Но потом увидел, что рядом с ним, у самого его диванчика, сидит Настя.

Он сразу счастливо улыбнулся, и Настя улыбнулась тоже.

Ее грустные ласковые глаза придвинулись к нему совсем близко.

- Ну что, Пташечка моя? Болит что-нибудь?

- Ничего не болит, - сказал Пташка. И вдруг он вспомнил: - Цветы мы полили там, в степи, они теперь не завянут. Тебе дядя Федя не говорил еще?

- Говорил, он мне про все говорил, - сказала Настя и порывисто обняла Пташку.

Он уснул опять. А когда проснулся, на улице уже давно был день. Дверь на террасу была открыта, и видны были белые пухлые облака, плывущие по голубому небу. На ступеньках, спиной к нему, сидели Настя и дядя Федя и, глядя в степь, о чем-то разговаривали.

- Ты заметил, что когда думаешь о будущем, - тихо говорила Настя, - то обязательно представляешь себе светлый, солнечный день, вот такое же небо, сверкающую реку, или что-нибудь в этом роде. Но ведь и при коммунизме будут серые, холодные дни; еще будут, вероятно, вот такие неуютные пустыри и останутся еще болезни и несчастья. Но обо всем этом почему-то забываешь, правда?

- Потому и забываешь, - мягко говорил дядя Федя, - что люди тогда станут жить иначе, меньше будет болезней и несчастий. И неуютных пустырей станет с каждым годом меньше. Вот на этом пустыре уже нынче осенью будет парк, а в лощине - водоем. Не сразу, но лет через пять здесь наверняка будет замечательно. И, главное, все это создается нашими руками!

Дядя Федя встал и несколько раз прошелся по террасе.

- Закрой дверь, а то его разбудишь, - сказала Настя. Дверь закрылась, и Пташка больше не слышал их разговоров.

Он задремал, сквозь дрему к нему доносилась с террасы песня, которую пел дядя Федя. Голос у него был густой, полный такого чувства, что Пташка невольно прислушался.

Ти не лякайся, що ниженьки 6 oci

Змочишь в холодну росу,

Я тебе, в i рная, аж до хатиноньки

Сам на руках в i днесу…

Пташка понимал, что эта песня предназначалась не ему. Но и ему, Пташке, стало хорошо от нее, как от самой хорошей думы.

Дрема прошла, и Пташка почувствовал голод.

Он уперся локтями о подушку и приподнялся.

Дверь с террасы отворилась, вошла Настя.

На ней было светлосерое платье со множеством ровных, хорошо разглаженных складок. Она показалась Пташке такой красивой, какой он еще никогда не видел ее.

- Ну что, Пташка? - спросила она. - Как?

- Я есть хочу, - сказал Пташка.