Несколько дней ушло у меня на подготовку к разоблачительному плану. Я распечатала фотографию Дины, сидящей на коленях у Никиты, но просто так бросить ее в ящик Дрозда я не смогла. Желание выпендриться еще не окончательно покинуло мою изобретательную голову.

Разрезав фотографию, словно плитку шоколада, на пятнадцать частей, я хорошенько перемешала их и только тогда положила в конверт. После этого возникла новая проблема – как его передать? Написать на конверте «Дрозду» и кинуть в почтовый ящик с номером его квартиры в их подъезде было вроде бы логично, но этот конверт могла достать и мама Дрозда. И это был бы провал операции.

Оставался один выход – задействовать Виту. Я весь вечер караулила, пока Дрозд выйдет из дома – он не вышел. Я караулила и следующий вечер – то же самое. Мне еще повезло, что каждый день на улице становилось все теплее, весна вступала в свои права и, кажется, не собиралась больше уступать зиме ни единой минуты.

Сидя у одного из подъездов дома, расположенного перпендикулярно дому Дрозда, я навлекла на себя подозрительные взгляды старушек. Верба уже расцвела, ее почки вскрылись, и вот, как я караулила Дрозда, старушки караулили вербы, рассаженные вдоль подъездов. Чтобы их веточки в преддверии Вербного воскресенья никто не обломал.

Напрасно они меня подозревали. Я никогда не ломала ветки и не собиралась делать этого в будущем. Жаль, что моя мама, как и многие, уже успела сорвать где-то три вербные веточки и поставить их в вазочку с водой, и на них давно уже треснули темно-бурые перчатки скорлупки, показав пушистые, словно звериные лапки, почки.

Я позвонила в дверь Дрозда наудачу. Если бы открыл он, я бы сказала, что пришла брать уроки игры на гитаре. Открыла Вита. Я протянула ей конверт и попросила передать Дрозду, ни в коем случае не сообщая, что конверт от меня. Вита согласилась. И я знала, что могу ей доверять, поэтому с легким сердцем отправилась домой.

Ну как с легким… Не вполне, конечно. Вы же понимаете, что я не так проста, как хочу казаться. Думаете, я сделала дело и расслабилась? Ха, как же! Даже если все пройдет как по маслу и Дрозд, собрав пазл, разругается с Диной в пух и прах, станет ли Дина от этого несчастна? Буду ли я отомщена за все ее козни? Пф, да нет, конечно!

Я торжествовала. Почему бы и нет? Не то чтобы я была злюкой. Но как бы вы чувствовали себя на моем месте? По крайней мере, часть моего плана могла осуществиться. Уже от одного этого я чувствовала себя победительницей и смотрела вокруг себя воинственным взглядом.

По обе стороны дороги цвела мать-и-мачеха. Наверное, обычные девчонки, глядя на эти цветы, представляли себе цыплят, бегающих по лужайке и непрерывно пищащих. Трогательно. Но не для меня. Я представляла золотой лавровый венок, венчающий мою голову.

«Что может подавить Дину? – спрашивала я себя. – Что может ранить ее настолько, что она прекратит задирать нос, перестанет быть выскочкой?» Если поставить себя на ее место, она превосходила меня в двух вещах: у нее был парень – даже два парня! – и она наверняка опять собиралась блистать на приближающемся балу.

Отбить у Дины Никиту я не сумела бы ни при каком раскладе. В этом плане я была реалисткой. Меня выворачивало при одной мысли о том, чтобы присесть к парню на колени, откровенно заигрывать с ним, хихикать и жеманиться… Фу, какая гадость! А что, если он захочет еще и поцеловать меня?..

Вопрос с поцелуями – это отдельная тема. Упрекайте меня в излишней чопорности, считайте старомодной – мне плевать. Я не понимала, что может быть прекрасного в поцелуях. Вот в садике мальчики с девочками не целуются же и прекрасно себя при этом чувствуют! Ну или, к примеру, не целуются же братья с сестрами, и это не мешает им любить друг друга. Да даже просто друзья не целуются! А ведь порой жить друг без друга не могут.

Было и еще кое-что, повлиявшее на мое отношение к поцелуям, я вполне отдавала себе в этом отчет. В детстве, когда мы как-то вечером смотрели с мамой телевизор, на экране мужчина принялся целовать женщину. Вернее, это мама смотрела телевизор, а я во что-то играла и время от времени поглядывала на экран. Заметив, что я пялюсь на то, как двое целуются, мама воскликнула: «Отвернись!» – и я покраснела, опустив глаза и поняв, что застала нечто постыдное.

В другой раз телевизор смотрела уже бабушка. Случилось примерно то же самое, что в случае с мамой, только оценка бабушки была еще более уничтожающей. Едва на экране соприкоснулись губами мужчина с женщиной, бабушка покривилась и невольно заметила: «Опять лижутся!» – так я поняла, что поцелуи сопровождаются еще и обильным слюнообменом.

Так вот, если бы мне каким-то чудом удалось отбить Никиту у Дины, то как, скажите на милость, мы смогли бы с ним поцеловаться? Это же уму непостижимо! Мне пришлось бы перешагнуть через себя, а к этому я была не готова. Позволить парню целовать себя – для меня это было все равно что присутствовать на вскрытии лягушки. Да-да, так же мерзко и скользко.

И ладно бы еще какому-то другому парню – на вскрытии лягушки еще никто не умирал. Но Никите! Никите! Мое первоначальное впечатление о нем как о первом в классе красавчике, напоминающем русского былинного богатыря, давно уже сменилось на резко негативное. У него, к примеру, были пухлые губы, всегда красные и потрескавшиеся, будто воспаленные от простуды. У него был яркий аллергический румянец на щеках, отчего казалось, что его щеки густо намазаны румянами.

Если посмотреть на него мельком и, желательно, издалека – ну да, красавец. Но если вглядеться… Я не смогла бы позволить поцеловать себя этому монстру, даже закрыв глаза. Даже через марлю.

Стало быть, вариант с лишением Дины обоих парней отпадал. Вообще, если подумать, то, что Дине доставался Никита, – это ведь только с ее точки зрения было победой. На самом деле они были как красавица и чудовище. И оба заслуживали друг друга.

Но я ведь могла и не отбивать Никиту у Дины. К чему такие крайности. Ведь когда в марте прилетели грачи, и каждый из них важно, как и Никита, расхаживал по сырой от снега земле, рядом с ними прекрасно уживались и воробьи, и галки, и голуби, в конце концов. Я могла заставить Дину поверить, что Никита увлечен другой. И заставить Никиту поверить, что есть кое-кто получше Дины. Как это сделать – вопрос техники.

Вы, конечно, вообразили, что я с моей склонностью к розыгрышам и интригам была отъявленной вруньей. Ничего подобного. Звучит парадоксально, но я терпеть не могла лжи. Да, ложь лжи рознь, зарубите это себе на носу. Ложь ради веселого розыгрыша – одно, а ложь из чувства мести – совсем другое. Это все равно что верба, цветущая на улице, и сорванная верба. Первая цветет сама по себе и в то же время для всех, вторая – лишь для своих хозяев, постепенно умирая.

Я шла и ломала голову, каким образом мне влюбить Никиту в несуществующую незнакомку. Если бы у меня была подруга! Ну то есть, я имею в виду, кто-то, кроме Дины. На миг я даже представила в роли подруги Виту… ну так, чисто теоретически. Но тут же поняла, что привлекать Виту еще и к плану соблазнения – хотя это, конечно, слишком громко сказано – верх неблагодарности. Ну и, наверное, верх безнравственности, ведь Вита, по сравнению с нами, была ребенком.

Хотя признаюсь, я не сразу рассталась с этой шальной мыслью. В голове то и дело мелькали картинки: вот Вита звонит Никите и признается ему в любви, а Никита на другом конце провода млеет от фантазии о прекрасной незнакомке с голосом еще более тонким и нежным, чем у Дины. Вот после нескольких подобных звонков Никита увлекается Витой, бросает Дину, идет на свидание и – о, ужас! – лицезреет всего лишь маленькую девочку! Вот это была бы месть…

Звонкое чириканье стайки воробьев, усевшейся на изгороди вдоль четвертой школы, будто поддерживало меня и призывало рваться в бой. Воробьишки хорохорились, подпихивали друг друга, менялись местами. Время от времени кто-то один из них срывался с места и вырывал видимую лишь ему крошку из-под ног прохожих. Если бы вместо прохожих по дороге разгуливали кошки, они бы с ума сошли от этих маленьких пернатых хулиганов.

Мне предстояла важная миссия: вырвать, словно хлебную крошку, Никиту из-под высоких Дининых каблуков. Я уже чувствовала себя маленькой отважной птахой и даже чирикнула бы, не будь вокруг столько людей. Вспомнив про Динины каблуки, я поневоле огляделась. Не знаю, как вы, а я никогда не комплексовала перед разодетыми, словно павлины, женщинами. Обычно павлинизация женщин происходила как раз по весне. Рядом с вещевым рынком, мимо которого я шла, это было особенно заметно, потому что рынок и сам был словно цирковой балаган.

Засилье цветов било в глаза. Особенно женщины старались по части шарфов – розовые, голубые, фиолетовые, малиновые, какие только расцветки не мелькали мимо! А ведь если провести параллель с природой – внимание, сейчас я скажу очень умную вещь! – то женщины поменялись местами с мужчинами. Потому что в природе как раз таки самцы «наряжены» в яркие перья. Взгляните на уток, плавающих в пруду, с которого сходит лед. Он еще остался вдоль берегов – тонкий, серый. Когда мимо проплывают утки, лед едва заметно колышется, словно чешуя рыб. Селезни – самцы уток – с праздничным, ярким опереньем на шее, с эффектным хохолком из перьев на шее – чем вам не те же дамские шарфики?

Словом, если уж выбирать, я останусь самой собой, а не буду цеплять на себя яркие цвета и уподобляться селезню или перепелу, или, в конце концов, попугаю! Лучше уж быть серой уткой… или воробьихой! Я шла, чувствуя переполняющий меня задор. Мне казалось, я была даже выше и легче всех этих моделей, ковыляющих мимо меня на ходулях. И тут меня осенило! В этой пестрой толпе я неожиданно почувствовала себя как на маскарадном балу. Я снова была в невзрачной, хотя и отличной от других, маске пугала, а все остальные – в нарядах барышень. Но ведь если бы и я нацепила яркий наряд – чем бы я отличалась от прочих?

Кстати, вместо мамы Виты могла бы быть и я. Я ведь и сама могу водить за нос Никиту. Слегка изменив голос – а по телефону он и без того меняется, – попытаться заинтриговать его. А потом, на приближающемся Весеннем балу, надев такое же, как все, бальное платье, предстать перед Никитой во всей красе. Может быть, он даже влюбится… Я уже видела мысленно, как он распахивает от изумления рот, как протягивает ко мне дрожащую от волнения руку, приглашая на танец… и как я с усмешкой отказываюсь, на глазах у Дины, и сама – да-да, сама! – приглашаю на танец Дрозда. Дрозду на Весеннем балу в нашей школе делать было нечего, если его Дина не пригласит, но моим мечтам это не мешало.

Я вырвалась из пестрой толпы, до дома оставалось рукой подать. Эти женщины в ярких одеждах, кого они пытались обмануть? С кем они, вообще, соперничали? С весенними цветами? Ну так для цветов было еще не время. Подснежники уже прошли, да и кто их видит? Вовсю цвела мать-и-мачеха – так почему бы, спрашивается, всем женщинам не вырядиться в желтые куртки, желтые шарфы и желтые сапоги? Это было бы, по крайней мере, логично.

Ехидно ухмыляясь от собственного остроумия, я дошла до дома. Что, кому-то из вас я кажусь отвратительной, исходящей желчью, никому не нужной девчонкой? Если взглянуть поверхностно – так оно и было. Ну да, да: цветочки цветут, почки набухают, воздух нежится от весеннего солнца, воробьи радостно чирикают, женщины взбудораженно покупают себе все новые и новые шарфики и победоносно порхают, как первые весенние бабочки – если только бабочки умеют порхать победоносно. И тут я среди всего этого великолепия – серая озлобленная никчемность…

Кстати говоря, мальчишки были ничем не ярче меня. Мальчишки, играющие в нашем дворе в футбол. Мяч то и дело укатывался в жирную, густую лужу на обочине, но они не брезговали и добывали его оттуда голыми руками. Так что и мальчишки, словно футбольные мячи, были перепачканы грязью. Я бы присоединилась к ним, с радостью присоединилась бы, как раньше! Но все мальчишки были младше меня, а мои ровесники в футбол играли только на уроках физкультуры. Кстати, интересно, как относится к футболу Дрозд? Мы могли бы сыграть с ним, даже всего лишь вдвоем! Надо будет поднять этот вопрос при встрече.

С мыслями о Дрозде я пришла домой и потом уже не смогла избавиться от них, перебирая в голове множество спортивных игр и просто развлечений, которыми мог бы увлекаться Дрозд. По сути, я все еще ничего о нем не знала. Кроме того что он умеет играть на гитаре и прекрасно рисует.

В своей же комнате я не находила себе места. Мысли постоянно путались, перескакивая с Дрозда на Весенний бал. Да еще и мама, как всегда, не давала покоя. Она поминутно заглядывала в мою комнату с каким-либо замечанием, всякий раз меняя свой облик! Не подумайте чего, моя мама вовсе даже не монстр, она просто собиралась на корпоратив. Притом что – а уж я это знала точно! – высидит она в кругу коллег не больше получаса, ее приготовления велись в полную силу, словно она на собственную свадьбу собиралась!

Раз – мама заглянула, обвешанная бигудями, как береза сережками. – «Снова у тебя бардак в комнате! Приберись! А то всю жизнь будешь мальчишкой в юбке! Кто тебя такую замуж возьмет?!» Ну конечно, в комнате ведь только ради замужества и прибираются! Я лениво собрала скомканные черновики домашних заданий со стола, смела их в верхний ящик. Два – мама заглянула, ее освобожденные волосы висели кудряшками, брови были жирно подведены карандашом, отчего казались единственно живыми на бледном лице – «Я смотрю, как бардак был, так и остался… Все мои слова впустую!» Я возвела глаза к потолку, пока мама не успела закрыть дверь, чтобы она заметила эту мою мимику молчаливого упрека, и стала передвигать по столу учебники. Едва дверь захлопнулась, я уселась к окну.

Я еще ни разу не слышала, как поет Дрозд. И это было даже странно. Надо будет первым делом попросить его спеть, когда я в следующий раз приду к нему в гости. Наверное, он сейчас над моей головоломкой голову ломает… Приставляет Динину ногу к ее шее или руки ставит на место ног, так что взамен Дины получается самый настоящий монстр – и у него сразу открываются на все глаза! И он, такой, думает: так вот кто был пугалом, а вовсе даже не бедная моя подруга Саша. Ну и тут он сразу бросает Дину, приходит ко мне, и мы с ним счастливо живем до конца наших дней.

Три – мама заглянула, глаза ее были красиво накрашены… ну как красиво, вы-то меня понимаете, «красиво» для нее, то есть обведены черным карандашом, на веки наложены сиреневые тени, ресницы с помощью туши стали длинными, черными и густыми, словно зубная щетка, если бы зубная щетка была черной, хе-хе. «Я смотрю, а воз и ныне там… Значит, так. Борщ на плите, шарлотка в духовке, бутерброды сама сделаешь при желании, ручки не отпадут». На ее лице не хватало губ.

К самому моему окну подлетел воробушек, но, заметив меня, шарахнулся в сторону – на ветку березы, где уже чирикала стайка его собратьев. Береза побелела стволом, налилась соком, словно беременная женщина, отчего ветви ее стали казаться темнее. Воробушки, сидя на них, будто огромные почки, нахохлились, прогреваясь под солнцем и бойко окликая друг друга. Время от времени кто-нибудь из них вытягивал крылышко, точно оно затекло от долгого сидения на одном месте, или перелетал на другую ветку, где было не так тесно.

Четыре – мама заглянула в комнату в полном вооружении. Красные губы были уже на месте, волосы расчесаны и уложены в мягкое кудрявое облако, широко распахнутые кукольные глаза смотрели удивленно, казалось – вот-вот моя мама откроет рот и произнесет протяжно и громко: «Мама!» – но она ничего не сказала. Сверкнув глазами, поджала губы и исчезла за дверью. Видимо, это означало, что ее терпение лопнуло.

В какой-то миг мне почудилось, что мама уже ушла, и я решила отведать борща. Ничего не вышло. Из прихожей слышалось активное шебуршение – армия мышей и та не издавала столько звуков. Очевидно, мама примеряла туфли, подбирая подходящие под выбранное ею для этого вечера платье, но, как всегда, несмотря на то что туфли были шести основных цветов и на разной величины и формы каблуках, мама никак не могла угодить сама себе.

Я тихонько вернулась в комнату. Мама и так уже была раздражена, мое несвоевременное возникновение в прихожей сработало бы как вырванная из гранаты чека. Я оглядела свою комнату. От разноцветных надписей на стенах рябило в глазах. Такое со мной было впервые. Я даже словила дежавю. И поняла: моя комната была как те шарфы на рынках. Нет, даже хуже: как те шарфы на шеях живых манекенов, разгуливающих сейчас по улицам.

Звонок в дверь остановил меня от опрометчивых действий. А вы думаете, я на такие не была способна? Да всю мою жизнь я делала то, что считала нужным! Никто мне не указ! Потому что у меня своя голова на плечах и я могу отвечать за каждый свой поступок. Так, поняв, что эти обои уродуют мою комнату, я вскипела от ярости. Вариантов было несколько: начать их прямо сейчас обдирать, чтобы мама купила мне новые, или завешать их плакатами, или взять краски и так их закалякать, чтобы они даже не угадывались. Чем я хуже уличных художников?

За дверью оказалась Вита с тяжелым пакетом в руке. Я в изумлении смотрела на нее, словно увидела маленького эльфа. Вита была одета во все зеленое, и в этом плане она словно олицетворяла саму жизнь – проросшую молодую траву на улицах, готовые распуститься листья из почек. Если бы на улице стояло лето, Вита легко могла бы спрятаться в любых зарослях. На ней было зеленое приталенное пальто, зеленая беретка, сдвинутая на затылок, и – что меня восхитило, потому что такое не каждый день увидишь, – зеленые колготки. Только ботинки были черные, но за всем этим зеленым великолепием это совершенно не бросалось в глаза.

– Можно? – смущенно спросила Вита.

Я не сразу решилась провести Виту в свою комнату. Да, мне было стыдно за обои. И потом, вспомните, как была оформлена комната Виты, и сразу поймете, почему я в одночасье обросла комплексами. Не то чтобы я по жизни пыталась соревноваться с остальными во всем, что под руку попадется, но в данном случае было очевидно, что мы с Витой совершенно не равны. Как это ни странно звучит, но Вита, будучи младше меня, превосходила меня во всем.

– Я выполнила твое задание, – с хитринкой заявила Вита, присаживаясь на табуретку за кухонным столом.

– О! – Я оживилась, заерзала на своей табуретке. – И как Дрозд… то есть твой брат прореагировал?

– Да никак, – пожала плечами Вита. – Выкинул твой конверт в мусорку. Но я выполнила твое задание! – вновь победоносно произнесла она.

– Да я уже поняла, – упавшим голосом ответила я. Мой план рухнул, дважды подсовывать одно и то же фото не имело смысла. Ну разве что в неразрезанном виде и под соусом «Ой, посмотри, как Дина прекрасно вышла на этом фото!» – но это был бы уже точь-в-точь Динин приемчик, с ее хитростью, подлостью, коварством. Так низко падать я еще не была готова.

– Хорошая получилась головоломка, – не обращая внимания на мои слова, продолжила Вита, – оригинальная. Только мой братец терпеть не может всякие кроссворды, шарады, пазлы… Так что если придумаешь что-то еще в этом роде – ты сразу мне отдавай, я их обожаю! – Вита полезла в свой пакет, не видя, как у меня округлились глаза.

Не, ну правда, я не знала, плакать мне или радоваться. Плакать из-за того, что провалился план, или радоваться, что Вита не догадалась, в чем он состоял. Потому что перед этим человечком я ни за что не хотела бы предстать в дурном свете.

– Так ты ее выкинула? Ту фотографию? – на всякий случай уточнила я, впрочем, совершенно равнодушно.

– Нет, зачем, – удивилась Вита, выпрямляясь. В руке она держала старый, телесного цвета чулок, так что я на миг потеряла дар речи. – Я братцу своему на стол положила. Это же его друзья на ней, да? Хорошая фотография. – Вита перевела взгляд на чулок и торопливо проговорила: – Я же тебе тоже сюрприз принесла! Смотри!

Вот на этом месте в фильмах герои обычно от шока падают с табуретки на пол. Но я-то не героиня из фильма, я обычный человек, поэтому и прореагировала вполне обычно: впала в ступор и просто молча наблюдала за дальнейшими действиями Виты, чувствуя себя пациентом с психическими отклонениями на сеансе гипноза.

Вита выложила из пакета на стол следующие вещи: уже упомянутый старый чулок, зеленый бумажный пакетик, похожий на те, в которых в кафе раздают сахар к чаю, большой тяжелый пакет с нарисованными на нем яркими растениями, резиночки для волос, горшочек для цветов, клей, две пуговицы, кусочки тканей разных цветов, пакет с ватными шариками.

– Это только кажется, что сложно, на самом деле все проще простого, – прокомментировала Вита склад разнообразных вещей, но для меня от этих слов ничего не прояснилось. – Я первую для тебя сама сделаю, чтобы ты увидела все в процессе, а ты запоминай. Ну список вещей я тебе в принципе написать могу… или так запомнишь?

Я снова промолчала, а Вита начала сооружать из всего этого подручного материала тебя, моя дорогая Клякса. Да-да, ты была самой первой, самой старшей. И хотя смастерила тебя Вита – мастер в своем деле, тебе пришлось дать это имя из-за того, что во время чаепития Вита капнула на уже готовую тебя жирную каплю малинового варенья, возникшее пятно на твоей голове мы тут же окрестили родимым. Конечно, Вита предложила назвать тебя Мальвиной – из-за варенья, да, – но я отказалась. Мальвина – это слишком слащавое имя, на мой вкус. И к тому же у Мальвины из «Буратино» волосы по определению голубые. А у тебя зеленые. Так что не обессудь.