Вся эта нелепая история началась за завтраком. Это, в общем-то, непреложный закон для историй. За ужином начинаются темные истории, за обедом — жаркие, а за завтраком именно нелепые, поскольку кто станет хвастать своим умом, если у него во рту не было еще ни капли кофе. Да и какой могла оказаться эта история, если завтрак, за которым она началась, — это завтрак моей семьи.

Во главе стола восседал, как полагается, Хозяин. А главнокомандующим курятника вот уже тридцать два года, с самого момента бегства предыдущего хозяина — моего драгоценного папы, являюсь я, Ферро Шатов. Поскольку мой не обделенный разумом родитель ретировался, бросив штурвал семейного брига, совсем незадолго до моего рождения, я, старший сын старшего чада покойного Ясона Шатова, с первым вздохом и криком новорожденного взвалил на плечи неподъемный груз обязанностей главы небольшого, но чрезвычайно беспокойного семейства, не получив при этом никаких особенных прав.

За исключением маминого нового любовника Николаоса, который, к счастью, улетел в Афины к приболевшей тетке Медее, я был самым молодым представителем семейства. Именно поэтому, несмотря на тридцать два года, звездную журналистскую карьеру и несколько седых волос на висках, почитался не полновластным тираном, а скорее инфантом, постоянно наставляемым на истинный путь старшими, хоть и менее титулованными, родственниками.

Особенно на этом поприще преуспел дядя Катя…

Стоп. Придется объясняться. Как всегда, когда приходится знакомить постороннего человека с моей семьей. Именно из-за этой процедуры я до сих пор не женат. Не знаю такого человека, который в здравом уме и по своей воле обрек бы любимую женщину на подобное испытание.

Так вот, история моей семьи началась значительно раньше этого злополучного завтрака, в тот самый день, когда моего прапрапрадеда, одаренного крестьянского сына Якова Шатова, отправили учиться в Санкт-Петербург.

Предок так рьяно засел за книги, что был нежно любим и уважаем преподавателями и однокашниками. Но некрепкая крестьянская психика дала трещину, и Яша Шатов, женившись и родив сына, назвал отпрыска Аристотелем. На этом неугомонный дед не успокоился и потребовал от сына дать торжественное обещание впредь называть потомков великого рода Шатовых лишь столь же великими именами. Как послушный сын, Ристя Шатов тщательно отбирал имена для своих, увы, многочисленных детей. Его второй сын, мой славный прадед, получил звучное имя Ахилл, а в семье был попросту зван Хилей. У Хили Шатова со временем появился сын — мой дед Ясон Ахиллесович, в свою очередь продолживший семейную традицию и, видимо, в моменты особенного душевного смятения назвавший сыновей Катоном и Брутом, а старшую дочь, мою маман, Саломеей.

Слава богу, великий род Шатовых постепенно иссякал, мои дядюшки до сих пор не были женаты, и свою лепту в дурацкую традицию внесла только моя мама, назвавшая меня в честь моего отца, по ее словам, кровопийцы, чудовища и упыря, поломавшего ее жизнь. Так я получил свое звучное имя Носферату.

Не устану повторять, что в родственники нам даются люди, которых мы и под дулом пистолета не назвали бы друзьями. Провести в одной комнате больше пятнадцати минут без ссоры почиталось для членов моей семьи величайшим чудом. Но за завтраком — самым коротким приемом пищи — мы всегда собирались вместе. Осколки былого величия полоумного предка — мама, дядя Катя, дядя Брутя и я. Марта, домработница, никогда не завтракала с нами, поскольку, несмотря на то что служила у меня с незапамятных времен, не считала себя достойной семейного завтрака, а по правде говоря, очень не ладила с моей родительницей.

Под столом, положив голову на домашние туфли дяди Брути, дремал Экзи. По своему фокстерьерскому паспорту звали его Экклезиаст Зимней идиллии. Подлый комок шерсти был седьмым в помете из восьми щенков. По правилам питомника всю великолепную восьмерку следовало назвать на букву «э». К моменту поименования нашего Экзи фантазия заводчиков Зимней идиллии несколько истощилась и приняла странные, даже пугающие формы. Братьев и сестер Экзи звали Эллада, Эос, Электрон, Эрос, Эдип, Эзоп и Эхблин. Имя Экклезиаст, как — во избежание религиозных недоразумений — объяснил работник питомника, ни в коем случае не имело отношения к теологии, а переводилось с древнегреческого как «брехун перед большой толпой», что, собственно, идеально соответствовало характеру и манерам пушистого паршивца. Дядя Брутя называл фокстерьера сокращенно Экзи, что я расшифровывал как «эта каверзная задница изюбря», а дядя Катя элегантно трактовал как «экзитус леталис». Несмотря на такую кличку, пес чувствовал себя хорошо везде, где появлялся. А в последние пару лет гадкий комок белых кудрей жил, как говорится, на два дома. Из-за постоянных межпланетных командировок дядя Брутя то и дело отсутствовал не только в городе, но и на родной планете, а печального пасынка развеселой породы фокстерьеров подбрасывал моей добросердечной маман. Саломея Ясоновна пала под напором песьего очарования и позволила гаденышу проживать у нас. И мне осталось только смириться с тем, что в доме стало два неуемных, жизнерадостных и пакостных существа, которым все позволено. До этого здесь проживал только один такой — ваш покорный слуга.

В это утро все было как обычно. Мама ругала погоду, братьев, меня, Марту, политику, спорт и во всем этом, как всегда, ничего не понимала. Единственная сфера, в которой моей маман почти не было равных, называлась громким, поэтичным и не слишком конкретным словосочетанием «высокое искусство». Объяснить простым смертным вроде меня, что же такое «подлинно высокое искусство», ни моя величавая мать, ни ее многочисленные друзья-искусствоведы не находили нужным. Зато все, в чем они не разбиралась, мгновенно клеймилось термином «не-искусство» и безжалостно, как недостойное внимания, сбрасывалось с корабля современности в темную пучину «потребы масс». Вот и сейчас с этой непостижимой, прямо-таки олимпийской высоты Саломея Шатова порицала футбол, предлагая питать наши души не потными мужиками в трусах и гольфах, а нетленными произведениями какого-то недавно отрытого ею на задворках вселенной ваятеля с неблагозвучным именем Гокхэ. Интересным в ее рассказе было лишь то, что это юное дарование Мэё Гокхэ помимо приступов «высокого искусства» страдал необычной формой шизофрении — не имел совершенно никакой личности. И потому малолетний гений под руководством пары опытных психиатров обложился книгами и занялся самоидентификацией.

— Вот уж действительно self-mademan, — весомо согласился дядя Катя и церемонно положил в рот кусочек ветчины.

Меня этот ваятель заинтересовал всерьез. С самого возвращения с Грианы и публикации «Дороги из красного песка» я находился в творческом поиске сюжета, достойного моего журналистского пера, и ненормальный скульптор и живописец из Риммии казался подходящей мухой, из которой опытный стеклодув вроде меня за пару минут изготовит полновесного и высокохудожественного слона.

— Мам, — обратился я. Привыкшая выступать в режиме монолога маман на мгновение замолчала и неизящно плюхнула котлету на край тарелки. — Ведь этот Мэё Гокхэ, наверное, и книг не читает, и фильмов не смотрит?

— Почему? — удивился дядя Брутя, до этого не особенно вслушивавшийся в слова сестры.

— Ему ж нельзя, при таком-то диагнозе, — ответил я, сделав страшное и значительное лицо. — Ладно, если он старых мультиков насмотрится и вообразит себя Белоснежкой или олененком Бемби. А если что-нибудь новое? «Полночную резню» Мэта Корстана решит оценить? Он что потом, схватит бензопилу и на улицы пойдет?

— О, Ферро, — вступилась за работника кисти и резца мама. — Я же несколько раз повторила тебе: мальчик — гений! Он создал для себя совершенно потрясающее приспособление: все необходимые качества его личности вытатуированы у него на запястье около наручных часов. Это же уникальная методика. Его врачи говорили мне, что четыре года тестировали разные варианты надписи — и в конце концов всего две или три недели назад нашли то, что нужно, — краткое, но емкое описание личности Мэё.

— И что, — произнес я с заметным сарказмом, — как только ему хочется схватиться за бензопилу, он думает: «Подходящий ли час для кровавой бани?» — смотрит на часы и снова становится самим собой?

— Действительно, Саля, — встал на мою сторону дядя Брутя, — зачем ему эта надпись — на запястье? Я понимаю, на ладони. Ладонь часто попадает в поле зрения, но какими тренировками можно заставить себя постоянно посматривать на часы? Или у него на почве шизофрении имеется какая-нибудь особенная хронологическая паранойя?

— Никакая не паранойя, — обиделась за юного мастера мама, — просто гипноз. Ему это внушили. Поставили подсознательную программу. И теперь он каждые десять минут смотрит на часы…

— …и заново подзагружает собственную личность! — договорил за нее я, не в силах сдержать восхищения отличным тризовским решением не самой простой задачки. — Эх, мутер, написать, что ли, про твоего юного гения. На безрыбье, как говорится…

— Вот именно, Ферро, безрыбье, — громко воскликнула мама, всплескивая руками, что всегда означало неожиданный поворот беседы градусов этак на сто восемьдесят. — Я вынуждена попросить тебя об одной услуге…

Я сделал внимательные понимающие глаза всемирно известного психотерапевта, специализирующегося на буйнопомешанных. Кусочек хлеба соскользнул со скатерти и был на лету проглочен Экзи. Мама сделала вид, что не заметила этого безобразия, не отводя от меня молящего взгляда, намазала бутерброд паштетом и будто бы ненароком уронила под стол. Последовал короткий влажный чавк, сопровождаемый дробным стуком молотящего по полу хвоста, и Экзи снова замер в ожидании подачки. Я, совершенно невзначай, задел вилку, на которую аккуратный дядя Катя пристроил пробку от винной бутылки. Он выпивал каждое утро пятьдесят граммов красного вина для чистоты сосудов и еще пятьдесят для очистки помыслов. Вилка сработала как катапульта, пробка взмыла над моим плечом, и через мгновение я услышал стремительный шорох и самый настоящий зубовный скрежет — Экзи цапнул пробку. Попытался прожевать, обиженно сопя, бросил и горестной рысцой потрусил на свою подушку, откуда принялся сверлить мне спину суровым инквизиторским взором.

— Ты совсем избаловала его, Саля? — наставительно начал дядя Катя.

— Это не мой пес, — парировала мама. — Пусть Брут с ним строжничает, а я буду баловать, сколько захочу. Ферро, не пытайся меня отвлечь! И отчего тебе вечно нужно изводить бедняжку? — Она вновь обратила свой взгляд ко мне, до краев наполнив его горькой укоризной.

— Я имел в виду не собаку, — буркнул дядя Катя, но мама сделала вид, что не расслышала.

— А я не извожу, а воспитываю, — отозвался я кротко. — Растет бобик как трава, безотцовщина. Дядя Брутя в командировках. Вот и разболтался паршивец, жрет все, что на пол упадет.

— Не долетает, — философски заметил дядя Брутя.

— Макаренко, — фыркнул дядя Катя.

Экзи, почуяв, что разговор о нем, застучал хвостом по бортику корзинки и завозился на своей подушке, но мама не могла позволить кому бы то ни было сбить себя с намеченной цели.

— Умоляю, Носферату, милый, убери у меня из ванной свой подарок, — молитвенно произнесла она. Как я и предполагал, рыбная тема настолько всколыхнула матушкин внутренний мир, что в ее серебристо-голубых глазах в тот момент разбегались концентрические круги сильного волнения.

Я прекрасно понимал, о чем речь, но упорно смотрел на нее с глубокомысленно-тупым выражением лица. Мама догадалась, что вместо чеховской паузы придется все-таки облечь просьбу в слова, и продолжила:

— Я не могу больше видеть этот ужасный грианский унитаз. Я не привыкла к тому, что сантехника совмещена с аквариумом. — Мама врезалась краем вилки в котлету.

Следует заметить, что восхитительное произведение унитазного искусства, которое я заказал на Гриане для моей родительницы, было не самым экстравагантным из того, на что способны помешанные на аквариумах грианцы, в особенности — чиггийские мастера. В посудине вполне классической для Земли формы среди десятка крупных синих водорослей плавало светлоглазое чудовище с желто-зелеными, как перья волнистого попугайчика, плавниками и кургузым хвостом цвета бирюзы.

— Но, мамочка, это же не только экзотика, это эстетика. Ты сидишь, думаешь о вечном, а под тобой плавают рыбы… — елейно произнес я, поскольку обожаю поддразнивать мою маман. В конце концов, все равно все делалось исключительно так, как повелевала королева-мать. Должна же у мужчин нашего семейства быть хоть какая-то отдушина в жизни.

И этой нечастой, но сладостной данью родственной мести являлись мои подначки и ловушки, в которые Саломея Ясоновна Шатова неизменно попадалась. Вот и сейчас она свела брови к переносице, метнула в меня острый орлиный взгляд и повелительно взмахнула вилкой:

— Вот именно, подо мной, только не рыбы, а рыба. Меня преследует ощущение, что она заглядывает непосредственно мне в кишечник, да и ей, знаешь ли, наверняка не нравится, когда кто-то садится голой задницей ей на голову, да еще и в туалет ходит. Надеюсь, это животное хотя бы не разумно?

— Да ладно, мам, — примирительно заметил я. — У рыбки такая же работа, как и у всех остальных. Мне вот, например, Михалыч точно так же ежедневно садится задницей на голову, а то, что ты выкладываешь перед своей рыбкой, по сравнению с тем, что делает при этом он, яблочное повидло. Вот и дядя Катя скажет. У них в деканате тоже одна такая задница сидит…

— Оставь, Ферро. — Дядя Катя, по паспорту Катон Ясонович Шатов, профессор кафедры межпланетных языков Оксфордского университета, не переносил подобных разговоров. Он был самым интеллигентным из нашей семейки и старался пресекать за едой рассуждения на туалетную тему. К тому же замдекана факультета Георгий Соломонович Ергаев был его больной темой и больным местом, вместе взятыми.

— Задница, она для того и создана, чтобы сидеть. Вот он и сидит… в деканате, а я стою за кафедрой, где и есть мое законное место, — возмутился он. — И перестаньте называть меня Катей. Это хоть и царственное, но все-таки женское имя — не единственное производное от имени Катон.

Дядя Катя, по секрету говоря, и в Оксфорд устроился работать исключительно потому, что его имя Катон вызывало у студентов гораздо меньший интерес, чем фамилия Шатов.

— Ты меня, конечно, извини, Кать, но уменьшительно-ласкательных русскоязычных имен, производных от Катона, только Катя и Тоня, но Тоня — более простонародное… на мой взгляд. — Дядя Брутя уже прикончил свой английский завтрак из вареного яйца, овсянки и кофе и теперь с наслаждением, медленно и вкусно затягиваясь, курил трубку. До шарообразного состояния сытый Экзи снова переместился под стол и теперь у ног хозяина репетировал сиротливый вид.

Дядя Катя надулся, как вынутая из аквариума рыба-еж, и попросил в таком случае вообще не уменьшать и не ласкать его имени, а то его уже и так уменьшают и ласкают кому не лень.

Завтрак угрожал превратиться в побоище, когда дядя Брутя, единственный Шатов, пошедший по дипломатической линии, разрядил обстановку фразой, с которой и началась вся эта история:

— Ферро, ты сегодня очень занят?

— Нет, — обрадованно ответил я, надеясь, что у дяди есть для меня неотложное дело и можно будет покинуть столовую и заняться наконец чем-то интересным.

— Тогда у меня к тебе большая просьба. Ты не мог бы сейчас отправиться со мной в камеру хранения космопорта? — Дядя Брутя, скосив глаза к переносице, с нежностью посмотрел на свою трубку и нехотя извлек ее из-под усов. — Выходим через одиннадцать минут. Готов?

— Как всегда, господин дипломат, только честно пообещайте мне сенсацию…

— Мало того, — с достоинством ответил мой дядюшка, — я не только пообещаю тебе сенсацию, но и возьму с тебя честное слово хранить все в тайне.

Я изобразил на лице досадливое недовольство, но с внутренней радостью взбежал наверх одеваться.

* * *

В любимом городе буйствовало лето. Влажный душный ветерок едва сочился в форточку, поэтому я решил не франтиться и остановился на костюме потертого рубахи-парня: льняной бежевой паре, белой батистовой рубашке, кремовом шейном платке и соломенной шляпе дачного вида.

Дядя, узрев меня, только едва заметно поднял брови, и усы его чуть сдвинулись в сторону. По всей видимости, под ними на какое-то мгновение промелькнула улыбка. Экзи вскочил и завертелся, готовый к прогулке. Я хотел было попросить дядю оставить поганца дома, но смягчился. Экзи прочел это по моим глазам и благодарно топнул обеими передними лапами мне по брюкам. На его счастье, лапы были чистые.

Мы вышли на улицу, и как только завернули за угол, я решил брать быка за рога и не ждать, пока мой дипломатический дядюшка расскажет все сам.

— Куда идем?

— В космопорт. — Некоторое время покоившаяся в нагрудном кармане летнего пальто недокуренная утренняя трубка вернулась на прежнее место где-то в зарослях между волевым носом и не менее волевым подбородком моего невозмутимого родственника.

— Кого встречаем?

— Саломарца, — пробормотал дядя и внимательно посмотрел на меня, наслаждаясь произведенным эффектом. И было чем наслаждаться. Моя изумленная физиономия стоила первой полосы любой еженедельной газетенки.

С Саломарой безуспешно пытались наладить дипломатические отношения уже семь лет, и за это время не продвинулись ни на шаг. И вот саломарский дипломат прилетает на Землю. Я увижу его первым на этой планете.

— Колись, как ты это сделал? — Я уставился на Брута Шатова, как на призрак Христофора Колумба.

— Понимаешь ли, мой мальчик, я кое с кем договорился. Сначала они позволили восьми нашим ученым приехать к ним на дружескую встречу, а два дня назад пришло послание о том, что через неделю к нам прибывает дипломатическая миссия. Да, эти бедняги несколько диковаты и привыкли действовать нахрапом. Им и в голову не приходит, что подобные визиты готовятся долго. Но не обратно же их отправлять? Мы… договорились. А после я получил на личную почту письмо, что за пару дней до прибытия дипкорпуса прилетит, так сказать, на разведку, консул Раранна. Его-то мы и встречаем. Однако загвоздка в том, что саломарцы — существа подводные. Они передвигаются между планетами исключительно в резервуарах с жидкостью, в которой живут на своей планете. Этот аквариум с дипломатом мы и обязаны забрать из камеры хранения.

* * *

Я понял, почему дядя решил взять меня с собой. В такой ситуации карманная пресса на вес золота. Поэтому старался не обижаться на «карманный» статус и наслаждаться сенсацией. На данный момент козырей на руках было маловато: отличный сюжет с маньяком, уничтожающим риммианские гобелены, висел на волоске благодаря усилиям одной дамочки-оперативницы из отдела искусств, которой удавалось с потрясающей ловкостью ускользать от общения с прессой; полтора десятка убийств, о которых писали другие газеты, представляли собой наискучнейшие бытовые случайности. Я готов был уже слагать оду ненормальному скульптору Гокхэ. Что же удивляться, что дядюшкина новость стала для измученной журналистской души небесной манной.

Саломарская дипломатическая миссия на Земле — это был не просто прорыв. Супермегабомба. Едва ли два десятка человек на Земле представляли себе жизнь на Саломаре, и едва ли сотня-полторы вообще вспоминали о ней без напоминания прессы. А пресса не видела в этой заштатной планетке ничего интересного.

С тех пор как семь лет назад был получен сигнал с Саломары, единственное, чего добились наши господа дипломаты, это ежемесячных торговых полетов на Саломару и обратно грузовых судов, пилотируемых роботами, которые забирали с Саломары чистое железо и еще кое-какие сверхзасекреченные и очень полезные Земле ископаемые. А вот что саломарцы получали взамен, знали только правительства земных стран Космосоюза, а точнее — их министры торговли.

Нет, я не хочу сказать, что никто на Земле не догадывался о существовании Саломары. Грузы-то приходили. Но те из землян, кто помнил о Саломаре, с подачи властей предержащих считали, что она абсолютно совершенно вообще необитаема.

Так, большой комок полезных ископаемых в бескрайнем космосе. Роботы добывают, роботы грузят, роботы перевозят и разгружают.

И вот саломарец на Земле!

Я подумал, что, если все пройдет удачно и дядя Брутя позволит мне опубликовать фотографии и материал об этой первой встрече, — я могу месяц не работать, прогуливая гонорар за статью, и еще три месяца раздавать автографы.

Предаваясь радужным мечтам, я бодро шагал рядом с дядей, бессознательно стараясь идти с ним в ногу. Заметил это и постарался перестроиться. В ногах запутался неуемный Экзи, обернув мне лодыжки поводком. На ходу освободиться долго не получалось. А когда я это все же осуществил, то перед моими глазами были серые ступеньки питерского космопорта. Мы обошли центральное здание справа и свернули к ангару, где дожидались получателя грузы, прибывшие беспилотным транспортом. Дядя предъявил удостоверение. Служащий, пошлепав по клавишам толстыми и короткими пальцами, нашел в базе данных номер саломарского бокса, несколько раз взмахнул руками, объясняя дорогу, и нажал на кнопку поднятия малой двери. Экзи тотчас рванул вперед «батьки».

— Вот объясни мне, зачем мы взяли с собой этого поганца, — спросил я, со страдальческим лицом косясь на пса. — А если он твоего дипломата укусит?

— Не укусит, — невозмутимо отозвался дядя. — Дипломат в аквариуме. И даже мозгов Экзи хватит, чтобы понять выгоды спокойного поведения.

— А если он будет меня раздражать, ты разрешаешь бросить его в аквариум к высокому гостю? — поинтересовался я. Дядя не ответил, а Экзи, будто поняв мои слова, присмирел и весь путь до бокса трусил возле дядиной ноги, стараясь не попадаться под мои.

* * *

Открытые стеллажи были завалены самыми разными грузами, размеры которых варьировались от огромного контейнера с горной породой в проходе между стеллажами до корзинки под пекинеса на верхней полке.

Мы прошли между пронумерованными чемоданами и тюками, прибывшими с Аммера. Саломарские грузы должны были начаться через два пролета.

По мере приближения к нужному боксу ноздри начинали улавливать тошнотворный запах. Экзи начал подозрительно фыркать и чихать. Когда же мы подошли к большому квадратному аквариуму, запах сделался невыносимым. В мутной жидкости плавало розоватое чудовище, одновременно похожее на осьминога и паука. Глаза чудовища заволокла матовая пленка.

— Ты, конечно, можешь мне не верить, — невесело заметил я, — но твой дипломат протух…

Лицо дяди побелело, а потом позеленело и вытянулось, как морда нильского крокодила. Саломарский гость был необратимо мертв, о чем свидетельствовал не только запах и его нездоровый вид, но и метка на аквариуме. Он прибыл четыре дня назад…

— Похоже, моя почта опоздала. — Дядя Брутя, казалось, окончательно овладел собой, и трубка вернулась на законное место. Но по напряженно сжатым челюстям Брута Ясоновича было заметно, с каким трудом дается ему это внешнее спокойствие.

— Да уж, — покорно согласился я, — к несчастью для этого склизкого джентльмена.

— У тебя есть идеи? — по-прежнему стараясь казаться невозмутимым, поинтересовался дядя.

— Целых три: сделать вид, что дипломат вообще не долетел до Земли, оставить все как есть и смыться или доказать, что дипломат умер своей смертью от сердечного приступа. Кстати, у них сердце-то есть?

— Откуда я знаю, — ответил дядя, почти не разжимая зубов, сомкнутых на чубуке трубки. — Наверное, есть. Но я, по правде говоря, предпочитаю первую идею — ты можешь сделать так, чтобы все подумали, что наш инопланетный друг вовсе не прилетал на Землю?

— Есть два варианта — отправить бренное тело обратно на родину либо так хорошо спрятать, чтобы никому даже в голову не могло прийти, что его зарыли в наш геоид.

— Пожалуй, второе, — веско проговорил дядя. — Можешь начинать думать, как это сделать.

— Скажи мне, Брут, только честно. На Саломаре никто-никто не знает, что он полетел к нам?

— Насколько я знаю, абсолютно.

— Тогда скажи мне, откуда же об этом узнал ты?

Дядя Брутя немного сконфузился и отвел глаза:

— По правде говоря, он сам прислал мне зашифрованное сообщение. Мы договорились о кодах во время моего визита. Не понимаю, как могла произойти ошибка? Может быть, я что-то напутал при расшифровке?

Дядя растерянно потер переносицу, что-то припоминая, но потом отрицательно мотнул головой:

— Нет, этого не может быть. Я не мог так ошибиться. А может, и сам консул что-нибудь не так зашифровал. Во время нашей личной встречи мне показалось, что он несколько, я бы даже сказал, существенно туповат. Но, возможно, у них другие представления о качествах, необходимых в дипломатической работе… Ферро, ты просто обязан найти выход!

В голосе дяди послышались панические нотки. Я покорно полез на стеклянный ящик с тухлым дипломатом в надежде на то, что где-то на его стенках обнаружатся ценные идеи или, на худой конец, что спасительная мысль явится мне в голову, когда я с этого ящика навернусь.

Честно говоря, я еще в школе заметил, что бездыханные тушки представителей нашей, да и не нашей, фауны не вызывают в моей душе сострадательного отклика. Как только живой организм переставал подавать признаки одушевленности, мое подсознание, возможно, следуя какому-то древнему, даже первобытному инстинкту, автоматически переводило его в разряд «добыча». То есть то, что можно освежевать, разделать, скушать, посолить на случай холодов… И еще длинный список важных неолитических действий и состояний, в котором, однако, начисто отсутствуют сострадание и жалость. Вот и наш саломарский гость не вызывал в моей черной журналистской душонке ничего, кроме досады. Вполне вероятно, что некогда дражайший консул действительно был разумным существом. Однако, к сожалению, знакомство наше состоялось в то несчастливое для него время, когда разум уже покинул бренное тело осьминогопаука вместе с признаками жизни. Теперь Раранна представлял собой лишь груду импортного, в частности — саломарского, мяса. Которое, как подсказывал мне нюх и древний инстинкт предков, к засолке на зиму совершенно не годилось.

Я вгляделся в мутноватый рассол, стараясь абстрагироваться от запаха и неаппетитного вида несчастного мертвеца и позволить спасительной идее снизойти в мою светлую голову. Экзи, что еще мгновение назад скреб когтями по полу, надеясь выбраться из ангара, счел мои упражнения на аквариуме занятными, уселся, свесив набок голову, и вот уже несколько минут наблюдал за мной.

«Вот ведь морда, — подумалось мне, — и как башка не отвалится так сидеть».

Экзи еще ниже склонил голову набок, так что одно ухо съехало ему на глаз. Никогда не подводившая меня «эврика» и в этот раз не заставила себя ждать.

Я откинул крышку аквариума и достал из кармана перочинный нож. Потом нацепил любимые синие латексные перчатки — в кармане любой моей одежды всегда имелась дежурная пара. Если уж по долгу профессии приходится копаться в грязном белье, лучше производить необходимые манипуляции защищенными руками.

— Что ты собираешься делать? — поинтересовался родственник, осторожно погружая драгоценную трубку в карман летнего пальто, что означало его полную готовность оказать мне посильную помощь.

— Я собираюсь отрезать твоему дипломату голову, — с раздражением сказал я, ослабляя узел на шейном платке и плотоядно примериваясь к шее чудовищного инопланетного спрута. Имидж прожженного газетного волка требовал даже при такой тухлой игре сохранять соответствующую мину, и я проглотил желание спрыгнуть с аквариума и смыться.

— Зачем? — настороженно поинтересовался дядя.

— Экзи скормлю, — бросил я, изо всех сил пытаясь выудить жертву из ее тухлого бульона и не испачкаться.

— Ферро, как ты можешь?! В такой момент… — Дядя горестно закатил глаза, что не помешало ему инстинктивно удержать меня за ногу, когда я, поскользнувшись, едва не нырнул к дипломату.

— Без головы он будет похож не на морского паука, — жалость к родственнику взяла верх, и я решил перестать отшучиваться и объяснить свою гениальную идею, — а на очень потрепанного осьминога, если, конечно, я постараюсь и отпилю его тыкву максимально аккуратно. Потом ты позовешь служителя космопорта и слезно пожалуешься ему, что твой ручной осьминог Зигги не выдержал долгой дороги домой и скончался в багажном отсеке, но ты очень хотел бы похоронить его не в первой попавшейся канаве, а у себя дома в вишневом саду. Однако, поскольку ты дипломат и твой пост не позволяет давать журналистам повод для зубоскальства, перевезти бренные останки домашнего любимца требуется тайно, о чем ты и просишь вышеупомянутого служителя.

— А ты? — поинтересовался дядя, на мгновение полностью утративший от удивления дипломатическую хватку.

— А я побегу давать в журнал на первую полосу фото твоего дурно пахнущего гостя с подписью «Теперь отношения с Саломарой окончательно испортились»…

Дядя, бледнея, начал заваливаться набок.

— Да ладно, шучу. — Я похлопал дядюшку по плечу, чтобы он, паче чаяния, не потерял сознания, и добавил абсолютно серьезно: — Я положу голову в банку. — Я взял с полки аммерского багажного отделения сельского вида корзину, порылся в ней и подобрал достаточно объемную стеклянную тару, наполненную какой-то инопланетщиной растительного происхождения, по всей видимости, законсервированной на пробу земным родственникам. Я вытряхнул заготовки в угол, куда тотчас бросился Экзи, и потряс банкой перед лицом дяди. — Положу эту бадью в полиэтиленовый пакет, а потом мы с головой поедем к тебе на квартиру и будем ожидать там тебя и твое дипломатическое тело. Пойдет?

Брут Шатов кивнул. Я снова запустил руки в аквариум.

* * *

Отпиливание головы покойного инопланетянина заняло минут десять. Получилось не только аккуратно, но я бы даже сказал, стильно. За это время я совершенно освоился с тем, что он мертв, плохо пахнет, и почти перестал корить себя за то, что дурно обращаюсь с представителем дружественной планеты. Если бы мой подопечный не был разумным существом и лицом дипломатическим, я бы, пожалуй, залил его многоглазую голову спиртиком и оставил себе на память. Судьба сжалилась надо мной и преподнесла более скромный, но от этого не менее загадочный трофей. В самом начале операции по отделению консульского черепа от его же многострадального тела где-то в глубоких складках подбородков Раранны мелькнул украшенный ракушками шнурок. Когда же я отделил голову, прямо мне в руки выпал мешочек, в котором лежал небольшой, размером с игральную кость камень. Гладкий и теплый, как гематит, темно-серый кубик явно был для покойного консула чем-то вроде амулета.

Кто знает, может быть, саломарская штуковина, не удержавшая удачи дипломатической каракатицы, принесет какую-нибудь пользу гуманоидному мне.

Я бросил камень обратно в мешочек, покрепче завязал его и сунул в нагрудный карман.

Пропихнув отпиленную голову в горлышко банки, еще немного побарахтался в аквариуме с саломарцем и придал ему вид потрепанного жизнью мертвого осьминога, изрядно изгадив при этом манжеты, которых не спасли верные перчатки. Свою необычную, но отнюдь не халтурную работу я смог детально рассмотреть только на дядиной квартире.

К тому моменту, когда мы с головой, намаявшись в поисках такси, добрались-таки до свежеотстроенного дипломатического сектора, дядя с телом консула уже давно был дома. Питерский космопорт совсем недавно сменил грузовой колесный транспорт на чудовищные японские вездеходы. Поэтому, пока мы с головой тряслись в душной доисторической, правда, все равно не отечественной колымаге «Ретро-такси», Брут Шатов и его домашние любимцы: покойный и беспокойный — с комфортом добрались до дома, не пролив ни капли из драгоценного аквариума.

На часах был уже полдень, дядя встретил меня на пороге в том же костюме, в котором завтракал. И это могло означать только одно — если уж Брут Шатов не сменил в полдень утреннее на вечернее, он в глубоком нокауте.

— Ферро! — воскликнул он в исключительной шатовской манере, рассекая пальцами воздух. — Я проверил, я несколько раз проверил. Я не ошибался. Раранна приехал на четыре дня раньше срока… Я не могу этого понять, не могу!

Дядя рухнул в кресло. Держу пари, когда все это закончится, он будет умолять меня не рассказывать никому, что я видел Брута Шатова в истерике. Прошло около получаса, прежде чем дядя Брутя немного пришел в себя, и у меня появилась возможность поближе рассмотреть и оценить мою титаническую дизайнерскую работу по превращению саломарского дипломата в осьминога.

Дядя Брутя сидел в кресле и деревянной утаптывалкой тщательно оформлял табак в жерле дневной трубки. Как истинный поклонник классического вида курения, дядя никогда не курил одну и ту же трубку больше одного раза в день. В этом он был и остается неумолимым консерватором. Либеральная же черта его пристрастия заключалась в том, что он предпочитал выкуривать не одну, а три трубки в сутки, как сдержанный человек набивая их не полностью, а на две трети. Как всегда, раскурив трубку с одной спички, дядя откинулся на спинку кресла. А я с видом художника любовался отпиленной головой, то отдаляясь от шедевра, то утыкаясь носом в стекло.

— Ну что ты привязался к нему как банный лист, — недипломатично заявил дядя. — Что нам теперь с ним делать, в унитаз спустить?

— Засорится, — монотонно заверил я, переместив внимание с головы на тело саломарского гостя. — Из твоей квартиры вынести его по частям, не привлекая внимания, раз плюнуть.

— Ну так плюнь и вынеси! — сердито проворчал родственник, начисто запамятовав, что не я его, а он меня втравил в это гнусное дело.

— Не торопись, дядя Бруть, стрижка только начата. Спешу тебя уверить, что я не просто так разглядываю твоего осьминога. У него, уж извини, ничего не попишешь, дырка в голове земного происхождения. Огнестрел. Так что твой инопланетный друг умер быстрее, чем мы думали, и менее мучительно, но где-то или на Саломаре, или на Земле есть кто-то, кто эту дырку в нем сделал. А значит — мы здорово попали…

Дядя вынул изо рта трубку и невесело пожевал губами.

* * *

Первое открытие не было единственным. Я решил тщательно осмотреть тело. Дядя выделил мне для этого занятия широкий обеденный стол, на который я, облачившись за неимением другой защитной одежды в перевернутый задом наперед дождевик, с трудом вывалил из аквариума изрядно пахнущую тушу осьминогоподобного дипломата. Экзи сунулся посмотреть поближе, но был выдворен за дверь.

Дядя Брутя перебрался из кресла в гостиной на антикварный стул в столовой, и дневная фарфоровая трубка перекочевала из-под правого уса под левый.

Дядя мог не переодеться к ужину. Он мог даже, в какой-нибудь чрезмерно драматической ситуации, забыть перед сном завести часы. Единственное, чего ни при каких условиях не мог сделать Брут Шатов, — это перепутать трубки. Днем — только фарфор. Полные, коричневатые, потрескавшиеся, как ствол баобаба, губы под густой кроной усов производили ровные кольца дыма. Дядя Брутя крепился изо всех сил. А может быть, просто от полного отчаяния положился на удачу обласканного судьбой племянника.

Дело было плохо. Дипломат с Саломары, конечно, принял все меры предосторожности: он прибыл на Землю тайком не только от землян, но и от своих сопланетников, в этом сомнений не оставалось. Да и Брута Шатова консул Раранна искренне желал бы не привлекать к этому делу, но кого-то же нужно было подрядить забрать его из камеры хранения и доставить в институт лингвистики.

И тут возникали первые вопросы:

Зачем ему понадобилось заранее и секретно прибывать в институт лингвистики?

Почему дипломат, писавший, что приедет за два дня до официальной миссии, прибыл на четыре дня раньше?

Кто и почему решил покончить с консулом таким отчетливо земным образом?

А в процессе осмотра тела появился еще один вопрос…

— Дядь Бруть. — Я обернулся к дяде и сделал максимально серьезное лицо. — Ты точно знаешь, что саломарцы живут только в жидкости?

— Ну да, — неуверенно ответил дядя, покусывая мундштук трубки. — Я был у них восемь часов. Меня принимал сам консул Раранна и еще двое. Мы общались через стекло: я и переводчик с воздушной стороны, а они в своей среде, в водной. Точнее, в жидкой, поскольку это явно не вода. — Дядя подошел к аквариуму и брезгливо всмотрелся в его содержимое.

— Тогда скажи мне, Брут, почему у этой дипломатической каракатицы, извини, никак не могу привыкнуть, что это до недавнего времени было одушевленным и разумным. Так вот, почему у этого гражданина… — Я ковырнул столовым ножом щупальце дипломата. — Есть отчетливо ороговевшие участки… тела? Мало того, на этих ороговевших участках мелкие царапины. Причем часть царапин, как мне кажется, довольно свежие. Может, он из аквариума пытался выбраться? Или от убийцы отбивался, кто ж его знает?

Дядя приблизился, вынул изо рта трубку и наклонился над распластанным на столе щупальцем.

— И что это означает? — Брови родственника изогнулись от удивления.

— Что наш убийца с ног до головы мокрый? — издевательски ответил я вопросом на вопрос, но дядя не был настроен шутить. — Ладно, — сдался я. — Пока не знаю. Но я полагаю, что узнать необходимо. Ты можешь устроить мне встречу с теми учеными, которые были на Саломаре? Это вообще возможно?

Дядя с абсолютно тараканьим видом пошевелил усами, хмыкнул и отправился в соседнюю комнату, где ожесточенно зашлепал пальцами по кнопкам телефона.

Я, как приличный племянник, решил не подслушивать и позволил дяде самому выхлебать хотя бы пару ложек заваренной им каши.

* * *

На телефонные разговоры понадобилось на удивление много времени — около получаса, и это при том, что обычно дядя Брутя даже с моей бесценной матушкой общается не более тридцати восьми секунд. За это время я:

выкурил оставшиеся у меня три сигареты,

раз пятнадцать выпроваживал просачивающегося в комнату Экзи,

осатанел от этого,

позвонил домой,

вызвал такси, сдал поганца Марте, попросив присмотреть за ним до вечера,

и уже вовсю поглядывал на дядину коллекцию трубочного табака, когда он с возбужденным видом появился в дверях столовой. Адмиральские усы стояли дыбом, а в глазах горела решимость. Потом взгляд дяди остановился на теле саломарского дипломата, непристойно разваленном на обеденном столе. Лицо Брута Шатова искривилось, а нос сморщился, как грецкий орех.

— Сунь это обратно в аквариум, — тихо попросил он, отворачиваясь.

К собственной чести скажу, что я — образцовый племянник. Я покорно взвалил тушу на дождевик и мой безвозвратно испорченный льняной костюм, втайне надеясь, что Марта вновь совершит чудо и сможет его отстирать, и спихнул потерпевшего в резервуар, немного досадуя на то, что так и не смог осмотреть тело как следует. Сверху вытряхнул из банки четырехглазую паучью голову.

— Так лучше?

— Угу, — равнодушно согласился дядя и опустился в кресло. — Со всеми учеными увидеться не получится, но двое из них живут здесь, в Питере. С одним я даже смог договориться о встрече. Профессор Насяев, если тебе это имя о чем-нибудь говорит. Сегодня в два часа… Я надеюсь, ты поедешь со мной?

Мне очень хотелось подбодрить его, поэтому я кивнул.

— Естественно. Или ты полагаешь, что я упущу такую сенсацию?

— Вот только с кем оставить Экзи и… аквариум? — потерянно забормотал дядя, и я в который раз подумал, что выглядит он подозрительно разбитым.

— Не переживай, — подмигнул я как можно веселее. — Монморанси твоего я отправил с Мартой. Единственные страдания, которые ему грозят, — от переедания. А консул уже почитай четыре дня как разучился бегать, так что полежит и подождет нашего возвращения от господина Насяева. Как я понимаю, профессору о нашем пахучем друге ни слова?

Дядя Брутя грустно улыбнулся и слегка кивнул. Видимо, разговор с профессором выглядел для него в тот момент не слишком привлекательной перспективой на вечер.

* * *

В очень скором времени я понял почему.

Мы уже пятнадцать минут медленно варились в своих костюмах в гостиной, а профессор все не удосуживался нас принять. Хотя я имел все основания предполагать, что не так часто к нему в гости заходят дипломаты межпланетного уровня. Светило теоретической и прикладной физики сидел в своем кабинете и неторопливо общался по телефону, и я искренне пожелал ему, чтобы его невидимым собеседником был как минимум президент, а иначе у профессора с этого дня появится еще один враг, причем работающий в известном журнале.

Я уже собирался ответить нетактичностью на нетактичность и закурить, благо уговорил дядю зайти по дороге за сигаретами, но решил перед этим, для успокоения нервов, сосчитать до двадцати. На «пятнадцати» в гостиной появился профессор.

Он вкрадчиво бросился к дядиному креслу.

— Прошу прощения, президент… — полушепотом сообщил он, делая извинительно-слащавую мину. — Насяев, Павел Александрович, очень приятно… Чему обязан? — И он, словно селедку на блюдо, осторожно выложил в воздухе перед дядей сдобную руку.

— Шатов, Брут Ясонович, а это мой племянник, Ферро. — Дядя аккуратно, словно вышеупомянутую селедку, пожал протянутую ему руку и снова убрал ладонь в карман.

— Шатов, Носферату Александрович, — с досадой представился я, предчувствуя, что сейчас будет.

Профессор подпрыгнул как ужаленный, восхищенно всплеснул руками и расплылся в земляничной улыбке.

— Надо же, мы с вами почти тезки, Александровичи. — Он захихикал и, как муха, потер ладошки.

У меня в голове мелькнула радостная мысль: «Неужели…» — но я не успел даже додумать ее, когда профессор продолжил:

— А имя у вас редкое, можно сказать, уникальное. Если, конечно, это не псевдоним. Вы, случаем, не писатель?

— Я журналист, — нехотя ответил я. И это был первый раз в моей жизни, когда говорить правду оказалось труднее, чем соврать. Ужасно не хотелось делать Насяеву подарок, но он уже пребывал в глубоком восторге.

— Ну надо же, очень, очень приятно… — залопотал он, аж приседая от подобострастия, словно я скульптор, которому он только что заказал свой надгробный мемориал. Видимо, решил я, он уже втайне надеется, что я обязательно найду способ, как его обессмертить и приобщить к дивному миру героев литературы.

Профессор снова переключился на дядю, а я воспользовался шансом, чтобы рассмотреть Насяева, ведь это был тот редкий случай, когда человек не понравился мне еще до знакомства.

Такие, как профессор Насяев, образуют особый тип людей, а точнее мужчин, кого женщины в возрасте называют «милым молодым человеком», даже когда ему уже под шестьдесят. И в каком бы обществе он ни вращался, в нем безошибочно определяется врожденный дар ливрейного лакея.

Видимо, профессор определил нас в разряд нужных людей, потому что льнул, как улитка к землянике.

У Пал Саныча Насяева был круглый сократовский лоб, плавно продолжаемый такой же круглой проплешиной, обрамленной венчиком седеющих волос, по-отечески приветливое и ласковое круглое лицо и добрые морщинки вокруг многоопытно прищуренных глаз. Сам он был весь настолько кругл и сдобен, что я со своим лицевым волнорезом, подбородком, похожим на отвесный скальный уступ, и радикально изломанными бровями почувствовал к нему видовую неприязнь.

— Чем могу служить? — поинтересовался профессор, правой рукой дергая колокольчик над диванчиком, на котором мы сидели, а левой извлекая из воздуха пепельницу и нежно подталкивая ее дяде. На полпути пепельница элегантно изменила направление и осторожно остановилась напротив меня. Я благодарно воспользовался молчаливым разрешением и закурил. На звонок колокольчика появилась очень некрасивая девушка, что впустила нас в дом тридцать пять минут назад. Из ее примечательной внешности я сделал вывод: профессор женат, и прислугу подбирает его дражайшая половина. Судя по тому, что девушка была не просто, а даже удивительно, поразительно, потрясающе некрасива, оставалось предположить, что профессор всю свою полную служению науке жизнь был очень «не прочь» насчет женского пола. Да и теперь, по мнению супруги, еще на многое годился, хотя, на мой взгляд, это был скорее супружеский комплимент, чем реальные опасения.

А профессор оказался не так прост. Одним жестом предложения пепельницы умудрился убить сразу двух зайцев — продемонстрировал максимум уважения дяде и, не говоря ни слова, разрешил мне закурить.

Но ваш покорный слуга Носферату Шатов — не какой-нибудь доверчивый доктор Ватсон. Меня трудно расположить к себе простейшими фокусами, на которые способен любой наблюдательный человек. Движение пепельницы к дяде было жестом чисто политическим, человек с такими усами, как у моего дядюшки, не может курить сигарет, а для курения трубки пепельница не обязательна, а вот моя рука, нервно перекатывающая в кармане зажигалку, отчетливо намекала на огромное желание сделать пару затяжек.

Насяев благосклонно посмотрел на мою сигарету и снова повернулся к дяде.

— Вы ведь хотели поговорить о саломарской экспедиции?

Дядя отрешенно кивнул, но глаз на профессора так и не поднял. Нужно было срочно спасать положение, и я взял кормило беседы в свои натруженные журналистские руки.

— Да, о вашей поездке на Саломару. Пал Саныч, будьте так добры, расскажите нам немного о саломарцах. В какой среде они живут, чем питаются? Какова организация их жизни? И все в таком роде…

— Конечно! — снова всплеснул руками Насяев. — Удиви-и-ительная планета, — протянул он, причмокивая, и глаза его стали мечтательно-влажными. — Суши совсем чуть-чуть. Зато этот кусочек суши и подводный мир так отстроены, что любо-дорого. Они не так далеко ушли в науке, как мы. У нас, знаете ли, многовековой опыт и научные кадры, а у них… У них нет даже внепланетного транспорта. Они даже на орбиту не могут выйти. Так, копаются в своей планетке, добывают что-то. Но в основном — посредственные в плане науки существа. Одни имперские амбиции… Однако они умны, чрезвычайно умны и изобретательны. Рук у них, конечно, хоть отбавляй, но, представляете себе, в их жизни не нашлось места живописи. В основном скульптура. Довольно непривычная на первый взгляд. У них даже письмо на основе скульптуры, что-то вроде мини-барельефов на морских раковинах. Как я его называю, «камешковое письмо». Хотя… все это выглядит довольно первобытно. Но какие у них женщины. То есть особи, занимающиеся деторождением…

А я все-таки был прав, профессор-то женолюбив не на шутку.

— Ну, они, конечно, такие же морские пауки… — осекся он, замечая мою ехидную улыбку, — но вы не представляете, как они пахнут. Идет на тебя какая-нибудь паучиха, щупальца шевелятся, на лбу желтая галка нарисована, а аромат такой, что кажется, будто к тебе Мона Лиза приближается. — Насяев мечтательно закрыл глаза, вспоминая.

— А зачем галка? — повинуясь какому-то бессознательному порыву, поинтересовался я, сам мысленно задаваясь вопросом, откуда профессору знать, как именно пахла Мона Лиза. Но Насяев был настолько поглощен своими воспоминаниями, что воспринял вопрос как часть своего монолога. Меня же в его последней фразе что-то зацепило, даже насторожило. Я попытался ухватиться за эту едва забрезжившую мысль, но ее бесследно смыло потоком профессорского красноречия.

— Ну как же, у них нет никакой одежды. Она им не требуется. Температура на планете почти не колеблется, и греться не нужно. А социальные различия отмечаются на… — профессор замешкался, подбирая слова, — на морде. Желтая галка обычно украшает ищущую партнера молодую саломаранку, иногда не очень молодую… Но нам их все равно не различить, не то что по возрасту. Если б не запах, то и половых-то различий особых нет…

Насяев тараторил еще с полчаса, пока дядя Брутя смог в образовавшуюся крошечную паузу вклинить свое «извините, но…». Насяев осекся, лицо его стало удивленным, как у вытащенного на берег карпа. Однако замешательство было секундным, он снова заулыбался и прижал руки к груди в жесте величайшего раскаяния.

— Кажется, я увлекся, — ласково пробормотал он, — и немножко отошел от темы. Я ведь всего лишь физик, однако — большой поклонник инопланетного искусства, так что в каком-то смысле и лирик, если позволите так выразиться. Знаете, понемногу коллекционирую… картины, скульптуры… Так что я в какой-то мере даже более человек искусства, нежели науки. А те, кто имеет дело с прекрасным, народ не слишком наблюдательный, скорее впечатлительный.

Ай да профессор! Он-то ненаблюдательный. Ну-ну, это вы, господин Насяев, воля ваша, что-то нескладное придумали. Поскромничали.

— А вы, Павел Александрович, в области физики чем конкретно занимаетесь, если, конечно, это не научная тайна? — поинтересовался я, стараясь вернуть профессора в более болтливое, а значит, полезное состояние душевного равновесия.

— Я больше по электричеству. С ранней молодости, как говорится, с младых ногтей большой фанат проводимости. Мечтаю однажды где-то во вселенной найти наконец суперсверхпроводник. Это, знаете ли, Носферату Александрович, такая вещь… — Насяев закатил очи к потолку и мечтательно пожевал губами. Видимо, в самых сладчайших своих грезах он уже произносил благодарственную речь перед Нобелевским комитетом.

От профессора оказалось мало толку. Из пустопорожней болтовни этого славного ученого мужа можно было понять только одно: профессор не может (или не хочет) дать нам сколько-нибудь полезной информации. Словно читая мои мысли, Насяев решил сменить тему и этим, уже второй раз за час, чрезвычайно мне угодил.

— Я вряд ли помог вам, но вот мой друг и коллега по экспедиции на Саломару, профессор Муравьев, человек более вдумчивый. Он, возможно, что-то сумеет прояснить. Я имел смелость договориться с ним о встрече. На сегодняшний вечер, восемнадцать часов. Вас это устроит?

— Вполне, — расплылся в улыбке мой дядя. Потом сделал изумленно-встревоженные глаза, посмотрел на часы, с достоинством покачал головой и начал торопливо прощаться до вечера.

Скажу честно, мысль о том, что аудиенция окончена, немало порадовала и меня.

* * *

Из дома профессора мы вырвались, словно два японца, которых заперли на ночь в турецких банях.

Насяев оказался гнуснейшим из всех убийц — убийцей чужого времени, хронофагом с таким мощным потенциалом, какой встретишь нечасто даже у нас в России. И эту невосполнимую утрату двух часов жизни мы честно залили в ближайшем ресторанчике белым вином и накрыли хорошим куском суши.

Я предлагал дяде оплатить осьминога в винной заливке, которого щедро расхваливал официант, но дядя Брутя решил, что ему вполне достаточно того, что болтается в аквариуме у него в столовой.

Официант искренне заинтересовался услышанным, так что пришлось и ему повторить трогательную историю о безвременной кончине дядюшкиного любимца — ручного осьминога Зигги, увы, еще не преданного земле и ожидающего погребения в столовой своего бывшего хозяина.

Вино немного облегчило наши страдания, изрядно приглушило голос совести и значительно повысило сопротивляемость организма стрессам вроде мертвых осьминогов и высокоученых лакеев.

Поэтому на встречу с профессором Муравьевым мы пришли бодрые, веселые, чуть-чуть нетрезвые и совершенно спокойные. И это было страшно.

* * *

Видимо, что-то читалось на наших лицах такое, от чего Насяев, на этот раз с братской нежностью сам встретивший нас в дверях, отступил на шаг и смутился.

Мы браво вошли в прихожую, решив не покидать скромного жилища деятеля российской науки без толковых сведений о Саломаре и саломарцах.

Однако пыл мгновенно иссяк, как только перед нами предстал профессор Муравьев.

Огромный, похожий на снежного человека, со сросшимися на переносице кустистыми черными бровями, профессор Муравьев внушал трепет и ужас. Я почувствовал себя студентом, опоздавшим на государственный экзамен и, к удивлению своему, обнаружившим, что экзамен вовсе не по литературе ближнего зарубежья, а по грамматике китайского языка. Дядя нервно сжал в кармане трубку, ища у нее поддержки и защиты.

Профессор Муравьев грозно посмотрел на нас, еще суровее сдвинул брови, приблизился и прямо-таки выбросил вперед большую, словно вытесанную из камня руку.

— Муравьев, Валерий Петрович, — представился он, и голос у него оказался низким и густым, но тем не менее приятным и даже гипнотическим.

Мы представились, и Насяев, захлебываясь от восторга, провел всех в столовую. Все та же страшенная служанка подала томатный суп, и Муравьев сразу уставился в тарелку и принялся сосредоточенно выгуливать в ней ложку. Он явно не желал начинать разговор.

Зато Насяев оказался в родной стихии — у него были слушатели, он попивал водочку, со снайперской точностью наливая ее в рюмку из хрустального графинчика, он играл на своем поле и явно выигрывал, заколачивая нам в ворота один мяч за другим. Он болтал, драгоценное время утекало сквозь пальцы, Муравьев не отрывал взгляда от тарелки, где-то в столовой моего дяди разлагался саломарский дипломат, а мы не продвинулись ни на шаг.

— И вот тогда, — Насяев взмахнул вилкой и снова приложился к графинчику, — я и говорю Ергаеву: «Георгий Соломоныч, а почему бы нам не включить в делегацию Валерия Петровича. Конечно, у него сложное отношение к инопланетным расам, но он человек честный, преданный интересам Земли и очень хороший биолог…»

Муравьев покраснел неровными пятнами, то ли от смущения, то ли от неудовольствия, что Насяев заговорил о нем, и оторвался от тарелки:

— На Саломаре на тот момент предполагали более восьмидесяти видов неизвестных земной науке представителей флоры и фауны. Включая самих саломарцев…

Последнюю фразу профессор произнес с такой брезгливой озлобленностью, что Насяев снова счел своим долгом перебить Валерия Петровича и расставить очередные точки над «i»:

— Профессор Муравьев признает лишь гуманоидные расы. Он, как я люблю говорить, в раннем детстве попал под обаяние старых фильмов. «Чужие», «Звездный десант» и тому подобное… Вот именно из-за таких, как вы, Валера, консул Раранна и решил прилететь пораньше. Кажется, он уже завтра будет на Земле. Он присылал мне сообщение в понедельник утром, но я случайно уничтожил его, расчищая завал в моих записях. Ну, знаете, собрал все лишнее — диктофонные мини-диски, файлы, записи, всякое старье… — и разом по течению Леты.

Насяев еще что-то говорил, а я с ужасом смотрел на дядю, который побледнел и стал медленно сползать из кресла на пол.

— Пал Саныч. — Я подхватил дядю, расстегнул крахмальный воротничок его рубашки и, вынув из кармана носовой платок, смахнул выступивший на дядином лбу пот. — Профессор, откройте окно. Ему плохо.

— Только бы не сердечный приступ! — воскликнул Насяев и бросился открывать окна. Муравьев отобрал у меня платок, плеснул на него водкой из насяевского графинчика, натер дяде виски и сунул угол платка ему под нос. Дядя Брутя начал приходить в себя. Глаза его стали осмысленными. В них появилось выражение ужаса.

— Спокойно, дядя Брутя, все хорошо, мы в гостях у профессора Насяева. Я Ферро, твой племянник. Это профессор Муравьев. — Я старался говорить как можно отчетливее и громче, чтобы, если дядюшка в бессознательном состоянии начнет бредить тухлыми осьминогами, наши высокоученые друзья не обратили на это особого внимания. Я был не в состоянии рассказывать историю про Зигги в третий раз.

Дядя Брутя очнулся, попросил чашку крепкого кофе, застегнул воротничок рубашки, поправил галстук и сел к столу. Все, как ни в чем не бывало, последовали его примеру. Дядя старательно пытался изобразить аристократическое спокойствие и, уставившись в пол, заправлял свой организм кофеином. Муравьев смотрел на него так пристально, что бедный дядя Брутя не знал, куда деваться, и наконец начал жалобно поглядывать на меня в надежде на спасение.

— Скажите, Валерий Петрович, чем вам так не угодили негуманоиды? Они ведь в принципе такие же разумные существа, как и мы. — Я полагал разрядить обстановку и спасти моего бедного дядю, но не тут-то было. По всей видимости, я только что наступил с размаху на любимую мозоль профессора Муравьева. Глаза Насяева сделались испуганными, он протянул руку, словно надеясь остановить мою фразу в полете, но Муравьев уже поймал ее. Лицо биолога налилось кровью и исказилось, он грохнул по столу кулаком, занес его для второго удара, передумал, опустил руку и рявкнул прямо мне в лицо:

— Вы хотите сказать, такие же люди?! Эти инопланетные пауки, крокодилы, слизни, осьминоги, птицы — такие же, как мы?! Да у них и понятия нет о моральных ценностях. Они только ждут момента, когда мы расслабимся, распустим слюни в изъявлении братских чувств, чтобы сожрать нас! Это только звери, животные! Неизученные животные, которые не умнее дрессированной собаки, только амбициознее, хитрее и страшнее. Это хищники, которых можно только укротить. Их можно не опасаться, лишь пока они боятся своего укротителя, но стоит нам заговорить о равенстве, братстве и повесить плетку на крюк, как они бросятся и растерзают нас, а потом друг друга. Но это будет уже не важно. Мы должны спасти наших детей, наших близких. Как древний человек охранял свое племя, мы должны оградить людей от диких зверей, земного или инопланетного происхождения. И я готов каждого, кто посмеет приблизиться к моим родным…

— Валера, — укоризненно и спокойно произнес Насяев, и Валерий Петрович вдруг осекся, затих, потом схватил себя за вихор на затылке и выбежал из столовой. Я слышал его шаги по лестнице на второй этаж.

— Он немного нервный, но очень добрый. Вы не волнуйтесь, это бывает редко. Он сейчас умоется и вернется другим человеком. — Насяев в мгновение ока растерял свою подобострастность, и в его словах зазвучали спокойствие и уверенность в своей силе. И, кажется, профессор Муравьев знал эту силу лучше других.

— Вы позволите, я бы тоже умылся. — Дядя Брутя выразительно потянул пальцем ворот рубашки, ослабляя хватку галстука, и, извинившись, вышел из столовой.

— На втором этаже третья дверь слева! — крикнул ему вслед Насяев.

Мы остались один на один. Я не стал терять времени даром.

— Скажите, профессор, Валерий Петрович действительно так ненавидит инопланетян, что впадает в аффектацию?

Насяев скромно улыбнулся и тактично отвел глаза.

— Ну, я бы так прямо не сказал «ненавидит». Нет, скорее, опасается за жизнь близких ему людей. У него жена и две дочери восьми и двенадцати лет. Естественно, он готов защищать их от любого врага, пусть даже выдуманного.

— Вы хотите сказать, что саломарцы невраждебны?

— Абсолютно. Это очень милые и разумные существа. Они готовы к сотрудничеству и дружбе. Поверьте мне, я был гостем на их планете. — Насяев погладил рукой проплешину на макушке и указательным пальцем потер переносицу. Комбинация этих жестов позволяла с уверенностью заявить: профессор лгал. Но в чем? Была ли эта ложь сконцентрирована в последней фразе или равномерно разлита по всем рассуждениям о саломарцах? А может быть, она касалась Муравьева?

Одно я знал точно. Профессор Насяев нервничал, но старался не подавать виду. И я решился пойти ва-банк.

— Павел Александрович, кто еще, кроме вас и профессора Муравьева, знает о том, что консул Раранна прибывает на Землю?

— Ваш дядя, Брут Ясонович. Консул сообщил мне, что послал и ему письмо и попросил о помощи в транспортировке. Поэтому я и не удивился его звонку и просьбе о встрече. Однако ваш дядя почему-то не торопится признаваться в этом. Он, по всей видимости, очень осторожный человек. Еще знает один лингвист, разработчик межпланетного эсперанто, который должен отладить вместе с консулом электронные переводчики, кажется, тоже Шатов. Прекрасный человек. Прислал мне для работы восьмую саломарскую версию. Еще такое имя неожиданное…

Насяев стал мучительно вспоминать, и, видя, как он страдает, я пришел ему на помощь:

— Шатов Катон Ясонович, он тоже мой дядя.

— А-а-а, — протянул профессор понимающе, — в Оксфорде его имя звучало несколько иначе. Я не проводил параллели… — Он сконфуженно замолчал. Но вдруг встрепенулся и уставился на меня круглыми хищными глазами. — Что-то случилось? Консул уже на Земле?

— С консулом произошло несчастье, — тихо и жестко сказал я, глядя прямо в лицо профессору и стараясь уловить каждое движение его глаз.

Хищное выражение исчезло из зрачков маленьких и пристальных, как у консервированной кильки, глазок. Павел Александрович суетливо заохал и налил себе еще рюмку водки.

— Как? Где он? Что случилось? — Насяев отхлебнул, поморщился, отхлебнул еще, зажмурил наполнившиеся слезами глаза, потом лицо его расправилось, и на нем уже читалось крайнее страдание и сочувствие.

Я удивленно глянул на него, но в этот момент в дверях раздался громовой голос Муравьева:

— Паша, оставьте ваши фокусы с умильными лицами. Приберегите сострадание для делегации…

Муравьев хотел сказать что-то еще, но передумал, кивнул мне, молча пожал дядину ладонь и, горько махнув рукой в сторону Насяева, вышел в прихожую. Хлопнула дверь. Раздались резкие шаркающие шаги.

— Да, — задумчиво сказал Насяев, потом спохватился и стал торопливо извиняться перед нами за биолога и за себя, поскольку он, как хозяин дома, не смог предотвратить этой ужасной ситуации.

Тем временем дядя поднял правую бровь и едва заметно повел ею в сторону двери. Я наконец понял смысл этих мимических ухищрений.

— Простите, профессор, но и нам пора. У нас сегодня еще много дел… Надеюсь, вы понимаете… Дипломатическая тайна… Мы, уважая ваши заслуги и авторитет в сфере науки и искусства, не станем брать с вас подписку о неразглашении, но…

Я многозначительно посмотрел на него, надеясь, что он не догадается спросить, с какой стати журналист говорит с ним о каких-то подписках. Насяев кивнул и опустил глаза, но встрепенулся и заискивающе произнес:

— Но вы ведь будете держать меня в курсе дела? Консул Раранна был так добр ко мне. Мы последнее время, можно сказать, стали не то чтобы друзьями, но довольно близкими приятелями. Мне это важно.

— Хорошо, мы будем иногда сообщать вам о ходе дела, — вежливо сказал дядя и сунул трубку под усы. Это означало, что разговор завершен.

Насяев понял намек и проводил нас до дверей с отеческой нежностью и легкой грустью на лице.

* * *

Дядя Брутя выглядел неважно. Я хотел отправить его прямо к нам домой одного, но он не желал попасться в идеально накрашенные когти моей маман, не имея в тылу верного меня. Поэтому было решено, что Брут Шатов пойдет в народ, то есть в маленький паб «Питер Пенный» и посидит там немного, а я загляну к Юлу. От профессоров оказалось мало толку, и я понял, что расследование стоит вести несколько иначе.

Я оставил дядю Брутю в дверях паба, где на него с нетрезвым обожанием посматривала колоритная дама в не по возрасту открытом платье.

Марь не сопротивлялась, когда Юл решил перебраться на Землю. Сначала они с Хлоей думали о Франции — каком-нибудь небольшом университетском городке вроде Безансона, где Юл мог бы работать и, чем судьба не шутит, преподавать, а Хлоя — продолжить образование. Но какое-то атавистическое притяжение к городу на Неве, доставшееся и Юлу и Хлое от матерей, в конце концов заставило молодых перебраться в Питер, где они усердно и не без сюрпризов обживались.

Не успел подойти и на десяток шагов к дому Юлия и Хлои, как услышал брань, потом в клумбу недалеко от меня врезалась сковорода, и в то же мгновение из подъезда показалась голова Юлия. Андроид опасливо глянул на сковородку, потом вверх и мелкой рысью миновал обстреливаемый участок.

— Носферату, ты самый счастливый человек во вселенной. И этим ты обязан мне. — Он выругался на незнакомом языке, как мне показалось, на португальском. Мой карманный переводчик отказывался работать с тех пор, как на него попала пара капель саломарского «рассола». Я попытался перевести то, что сказал Юл, используя знания школьной латыни и греческого, но не смог и только еще раз утвердился, что это был именно португальский.

— Все лингвистику апгрейдишь? Языками заправляешься?

Юл горько махнул рукой:

— Да ну ее. Проапгрейдишься тут. Ты даже не знаешь, насколько счастлив сейчас. Женился-то на этой мегере не ты, а я, хотя я знаю, и это мне льстит, что ты тоже был не прочь связать себя с ней… узами брака.

Юлий поправил белоснежный воротничок. Он по-прежнему выглядел не старше восемнадцати, но костюм делал его немного солидней. Я понял, что ему ужасно хотелось, чтобы я признал, что был влюблен в Хлою. Я кивнул. Он радостно воскликнул «Ага!» и ткнул в меня указательным пальцем.

— И ты знаешь, что я тебе скажу, — продолжил он по-человечески возбужденно. — Знай я, что будет такое, я бы не стал переходить тебе дорогу. Носферату, я живу в аду, а Хлоя устроилась начальником этого ада и к работе своей относится с неизменным рвением. Если однажды меня найдут разобранным на запчасти, а рядом обнаружат стакан воды, в котором одиноко плавает мой микрочип, — так и знай, это ее работа.

Юлий продолжал ругаться, не слишком следя за дорогой, так что я повел его в паб, куда только что засунул дядю Брутю. Мы сели за маленький столик в глубине. Дядю за три столика от нас окучивала чудовищная блондинка, но я решил, что спасу его позже. Юлий тем временем заказал мне стакан минералки, а себе двести граммов водки. Я решил дать ему выговориться, а иначе ни о каком деле не могло быть и речи.

— Да ладно тебе, Юл. Хлоя тебя любит, и ты это прекрасно знаешь.

Он картинно прикрыл глаза рукой:

— Знаю, Ферро, знаю, но лучше бы она любила кого-нибудь другого. Она не дает мне жить. А я хочу, представь себе. Она обвиняет меня в том, что я андроид, что мне не нужно спать и есть. Что ем я, потому что лжив по натуре. А в то время, когда она спит, я ей изменяю.

Я старался, но не смог сдержать усмешки.

— Зачем тебе водка? Обновил вкусовые рецепторы? Ты же раньше алкоголя не чувствовал. Или ты еще и пьянеть научился?

Юлий ухватился за мою улыбку, как за спасательный круг, и обрушился на меня с яростью лавины:

— Вот именно, ты смеешься, а мне каково? Я всегда был человеком, хотел быть. Я постоянно стараюсь совершенствоваться, становиться более человечным, а ей не нравится. И знаешь что. Я давно мог бы заказать себе на Гриане у Марь новую внешность и смыться. Уехать куда-нибудь, подальше от этой сумасшедшей. Но ведь я досовершенствовался до того, что люблю эту дуру и жизни без нее не представляю. А значит, несмотря на то, что она на твоих глазах пыталась бросить в меня сковородой, я сегодня вечером буду с ней мириться.

Юлий залпом выпил свой стакан, и замызганный мужичок у стойки покосился на него с восхищением. Я облегченно глотнул минералки. Можно было приступать к делу.

— Юлий, я тут подумал… Может, тебе немного отдохнуть и развеяться? Съездить куда-нибудь…

Он посмотрел на меня свирепо и безумно, как Макбет, и молча заказал еще стакан водки.

— Ну ладно, — сдался я. — Признаюсь, мне нужна твоя помощь. Очень нужна. Надо быстро и незаметно для окружающих слетать на Саломару. Собрать информацию, сплетни, слухи, в конце концов, стащить какой-нибудь местный носитель информации, не знаю, что у них там. В общем, хотелось бы твоему лучшему другу Ферро знать об этом дивном новом для землян мире побольше. Сделать это все надо аккуратно, не слишком бросаясь в глаза местному населению. И при этом уложиться в двадцать четыре часа вместе с дорогой. Всю командировку: полет, дачу на разнообразные лапы, моральный и материальный ущерб пострадавшим сторонам, если такие отыщутся, — все оплачиваю я. За работу плачу столько же, сколько успеешь промотать за сутки, считая с настоящего момента. Согласен?

Информация была нужна мне как воздух. Завонявшийся дипломатический гость с каждым часом разъедал своим трупным ядом карьеру и самые основы личности моего дяди. И его племянник, Носферату Джеймсбондович Шатов, обязан был бескорыстно прийти на помощь, взамен попросив лишь позволения отчитаться о подвиге перед Вселенной скромной журнальной статьей в двенадцать-пятнадцать тысяч знаков кириллицей. Земляничный профессор Насяев явно не собирался распространяться по существу. Больше получить бесценные сведения было неоткуда, а учитывая определенно завышенный уровень секретности вокруг дипломатических отношений с Саломарой, открыв любой справочник малоизученных планет, я мог обнаружить лишь стандартную страшилку для космических туристов-«дикарей», повествующую о том, что там «воды нет, растительности нет, населена роботами…». И это в том случае, если повезет и на соответствующих страницах не окажутся две крошечные, замкнутые в ленту Мебиуса статьи «Саломара. См. Саломарский» и «Саломарский. См. Саломара». Мне нужны были факты. Не жареные — простые, сырые, невкусные и неудобоваримые на вид, но достоверные факты. И посланец, который мне эти факты раздобудет. Я смотрел на Юлия, как, наверное, Ной смотрел на белоснежного голубя в своей руке в надежде, что именно он вернется и принесет весть о том, что вода ушла.

Юлий чистил перышки. Он щелкнул ногтем по стакану, смахнул пылинку с лацкана пиджака и принял равнодушный вид, но уж кого-кого, а меня на такой кривой кобыле не объедешь. Я всегда отличался умом и сообразительностью, а Юла знал как облупленного. Поэтому он мог сколь угодно строить невозмутимые рожи — я точно знал, что рыбка уже клюнула. Причем села на крючок так прочно, что можно уже сейчас начинать сбавлять цену. Но я никогда не экономил на друзьях и на тех, кого считал друзьями, хотя на последних сколотил бы целое состояние.

— Не надо так кривиться, я же знаю, что тебе интересно.

Юлий не улыбнулся, по-суперменски приподнял домиком бровь и отрицательно покачал головой. Я мужественно выдержал паузу. Он раскололся и засмеялся:

— Да, каюсь, грешен. Любопытен аки баба. Но ведь ты все равно не расскажешь, что к чему, так что от того, любопытно мне или нет, ничего, как я понимаю, не зависит. А уж если на крючок кроме страшной тайны довешено еще и вкусненькое в виде золотого запаса Третьего рейха — значит, дело к тому же пыльное. Иначе ты бы слетал на Саломару сам. Дешевле.

— Дело и вправду пыльное, — честно сознался я, пожимая плечами. — Человеку с ним вообще не справиться, поэтому, ты уж извини, я обращаюсь к тебе не как к другу, а как к андроиду.

— Начинается, — с досадой пробормотал Юлий. Его глаза стали тусклыми и безразличными, как всегда, когда кто-то напоминал ему о том, что он все-таки не человек. Когда-то на Гриане я запрещал Марь называть Юлия андроидом, потому что это было жестоко. А теперь сам показал себя технологическим расистом. Я пытался взять его за руку, но он отдернул ее и отвернулся.

— Юл, ты прости меня, но мне на самом деле без тебя не справиться. Мне на Саломару просто не попасть.

— Почему это? — буркнул он, не оборачиваясь.

— Туда ходит только грузовой транспорт. Грузы перед отправкой досматривают, а потом перед взлетом и по прибытии после посадки проверяется весь корабль целиком. Спрятать тебя или меня в большой коробке не проблема. У меня есть хорошие знакомые в космопорту, и даже парочка очень хороших знакомых, которые устроят беспроблемный взлет и посадку. Но мне как человеку нужен кислород на пять часов полета туда и пять обратно. И спецкамера, чтобы меня не угробило при прохождении гиперканала. Благо на Саломаре атмосфера похожа на нашу и на само пребывание на планете можно не тратиться. Но мне необходима еда на сутки, а еще на грузовом корабле нужно найти место под санузел, да так, чтобы продукты жизнедеятельности не попались на глаза проверяющим после того, как очень хорошие знакомые тайком выгрузят коробку с моей драгоценной личностью.

— И чего же ты ждешь от меня? Чтобы я научил тебя титаническому терпению. Сутки не есть любой дурак сможет, а вот не ходить в туалет, а уж тем более пять часов не дышать дано не каждому. Учу — на взлете глубоко вдыхаешь, крепко закрываешь глаза и представляешь, как у тебя из пупка растет лотос. И так пять часов. — Юлий с видимым удовольствием наблюдал, как я мрачнею. Он прекрасно понял, что нужен мне, и теперь предстояло перетерпеть как минимум восемь минут, пока он будет упиваться своей незаменимостью. В сторонке дядя Брутя настойчиво и печально пытался объяснить обнимающей его блондинке, что они не могли учиться вместе в автотранспортном колледже, потому что в это время он стажировался в Лондоне, а потом был на два года направлен в посольство Земли на Большой Нереиде и покинул ее только после празднеств, посвященных восьмидесятилетию землянско-нереитской дружбы. Блондинка слушала рассеянно, и что-то в ее лице подсказывало, что в колледже она проучилась недолго. Юлий наслаждался как мог, он заливался соловьем, рисуя передо мною картины моего путешествия на Саломару.

Вот я сижу в коробке из-под вишневого шампуня, мои колени плотно прижаты к щекам, стенки ящика терпко пахнут мылом и вишней, и я голодно отрываю кусочки картона, меланхолично пережевываю и тщетно пытаюсь представить, как у меня из пупка пробивается долгожданный лотос.

Вот космолет приземляется на Саломаре, робот выгружает мою коробку. Пожилой склизкий саломарец открывает ее, надеясь на богатый куш гуманитарной помощи. Но из коробки, с воплем расстегивая брюки, выскакивает носатый джентльмен и уносится вдаль, оставляя за собой неординарно пахнущий след.

Я терпеливо ждал, когда он отыграется за то, что я назвал его андроидом. В конце концов фантазия Юла истощилась, и он победоносно замолчал, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Ладно, я снизойду до тебя, презренный человече, но ты оплатишь мне еще пару модулей оперативки, а то что-то с памятью моей стало… — Юлий глумливо усмехнулся, а я покорно качнул головой, изображая согласие. На словах я ничего не обещал, следовательно — оперативка у Юла в любом случае останется прежней, если, конечно, он сам не оплатит себе новые лобные доли. Я уже мысленно шел в отказ, но кивал, и моя угрюмая физиономия должна была выражать огромное нежелание расставаться с деньгами, а то он заставит меня дать слово, а слово я привык держать.

— Договорились? — заглядывая мне в лицо, спросил он.

Я принял еще более удрученный вид и покорно пожал плечами.

— Хорошо, грузовой на Саломару через два часа — в этой пивнушке свободный Wi-Fi, и я уже посмотрел на сайте космопорта. Можешь не проверять и связываться со своими хорошими друзьями, которые готовы упаковать меня в коробку. Хлое ничего говорить не будем — пусть ревнует, может, надоест. А я готов принять от тебя, мой дорогой работодатель, небольшой аванс и новейшую версию переводчика с саломарского.

— Извини, переводчик я угробил. Так что придется…

— Давай сюда жертву журналистских кривых рук, — фыркнул Юлий. Я протянул ему сдохший переводчик, и он через четыре минуты с торжествующим видом реанимировал его, продолжая иронизировать.

Пока Юлий скачивал восьмую саломарскую версию, подаренную дядей Катей, я прозвонился Михе Евстафьеву в космопорт, подробно описал ему Юлия и попросил упаковать моего шпиона по всей форме, с накладными и печатями.

Юлий выбежал из паба, радостно помахивая потяжелевшим бумажником, а я покорно оплатил свою минералку, его водку и направился к столику настойчивой блондинки спасать дядю Брутю.

* * *

До дома мы шли молча.

Мама встретила приветственными воплями и ничего необычного не заметила. Дядя Катя удивленно посмотрел на наши серые вытянувшиеся лица и предпочел не спрашивать. Ужин прошел на редкость тихо, только мама время от времени покрикивала на подававшую еду Марту и жаловалась на чиновников, которые, видимо, разворовали казенные деньги, вместо того чтобы заменить асфальт на каучуковые плитки по всему городу, а не только на центральных улицах.

— Я купила себе туфли на стеклопластовом каблуке. И выглядят эффектно, и сидят потрясающе. Прошлась в них по Невскому — как новенькие. Но стоило мне пойти два метра от такси до двери Нелли… Кстати, я была у нее и поздравила от нас всех с днем рождения, подарила какие-то духи. Ей все равно, она не разбирается в парфюмах. Так вот. Стоило пройти два метра, как подошва и каблук уже были настолько исцарапаны асфальтом, что туфли пришли в ужасное состояние, будто я носила их неделю, не снимая. Кстати, Ферро, ты все еще собираешься написать про этого чудесного мальчика Гокхэ?

Я предчувствовал недоброе. Похоже, мама, уцепившись за невзначай оброненную за завтраком фразу, решила вывести мальчугана в свет. О, лучше бы она взяла его к себе в фавориты, во всяком случае, с этим она обычно справлялась без сыновней помощи.

— Мама, — тихо сказал я, — твой вундеркинд меня очень заинтересовал. Я даже думаю, что на следующей неделе непременно посещу его выставку и возьму большое… Нет, очень большое интервью.

— Завтра, — безапелляционно заявила мама. — Ты встречаешься с ним завтра. В галерее.

На мою вялую попытку спорить мама взмахнула вилкой, и горошина, засевшая между зубцами, сорвалась и ударила Марту в висок. Я ждал, что за горошиной метнется Экзи, но, видимо, он был уже сыт на месяц вперед.

— Ладно хоть не всей вилкой, — пробубнила Марта и вышла из столовой. Мама скорчила кислую мину, и Марта, словно почувствовав это, громче загремела кухонной посудой. Но еще через мгновение высунулась из двери, к моему огромному удивлению, поманив к себе дядю Брутю. Тот выждал минуту или две и, извинившись, покинул столовую.

Ужин иссяк. Мама поднялась наверх, чтобы предаться омолаживающему сну. Она всегда была немного худовата и, чтобы поддерживать себя в форме, потребляла огромное количество мучного и обязательно спала после еды.

Марта мыла посуду, а мужчины собрались в домашней библиотеке. Мы сидели в глубоких креслах друг напротив друга и молчали. Дядя Катя курил короткую и очень толстую сигару, дядя Брутя трепетно, как наградной пистолет, разбирал и чистил трубку. Перед ним на маленьком столике в идеальном порядке были разложены инструменты для этого священнодействия: белоснежные ершики, салфетки и жуткие на вид инструменты трубочной хирургии. Я просто сидел, закинув ногу на ногу, и старался уложить в своей голове события сегодняшнего дня.

Была половина десятого. Белый день неторопливо сменялся белой ночью. Я первым решился нарушить молчание и как можно беззаботнее вполголоса попросил дядю Катю передать мне газету. Он вынул изо рта сигару, оглядел журнальный столик и подвинул мне пачку сегодняшних газет. Я взял верхнюю, просмотрел первую полосу и положил газету на стол.

— Дядя Кать, а зачем прилетает консул Раранна?

— Откуда ты знаешь? — изумленно произнес дядя, и сигара чуть не выпала у него изо рта, но он крепко сжал ее губами, а потом осторожно положил на край пепельницы.

— Дядя Брутя должен встретить его.

Дядя Катя жестко посмотрел на брата, и дядя Брутя виновато поднял плечи, однако пальцы его продолжали невозмутимо, словно отделившись от владельца, выворачивать мундштук.

— И ты, Брут, посвятил в это дело Ферро?! Это же государственная тайна.

— Это уже давно секрет Полишинеля, дядя Кать, о том, что ты в курсе, нам рассказал профессор Насяев.

Дядя Катя потер кулаком лоб, в замешательстве подергал себя за бакенбарды и снова посмотрел на меня.

— Но ты ведь не сделаешь из этого очередную сенсацию для своего журнала?

Он выглядел столь потерянным и печальным, что я не мог даже сердиться на него за такие нелепые подозрения. Я улыбнулся и подмигнул ему со всей возможной жизнерадостностью:

— Ты же знаешь, я гад, но не скотина. Поэтому можешь смело рассказать нам о том, зачем консулу понадобился ты.

Все оказалось просто до невероятности. И мы не поверили.

Дядя Катя должен был встретиться с консулом в лингвистической лаборатории, совместными усилиями отладить электронные переводчики, а потом встретиться с пиар-командой Матвея Колобова для разработки программы адаптации психологии рядового землянина к встрече с саломарской делегацией.

Я с недоверием посмотрел в глаза дяде Кате, но он говорил чистую правду, из чего я сделал вывод, что он сам был добротно и качественно облапошен.

— И зачем вся эта дребедень с адаптацией?

— Что ты, Ферро, это очень важный вопрос. Уже был казус. Один из ученых, летавших к ним на конгресс, учудил там что-то такое, отчего они решили тщательно изучить наш фольклор и стереотипы мышления и разработать программу по замене отрицательного и враждебного образа негуманоидного инопланетянина на положительный и дружелюбный.

Я искренне верил, что подобная программа была необходима, но вот во что я не верил ни на мгновение, так это в то, что такую программу можно было осуществить за неделю. Нет, не за этим прилетел к нам консул Раранна, и не из-за этого он получил пулю.

— И когда же консул должен был прибыть, по твоим сведениям? — хмуро спросил я.

— Сегодня, — недоумевая, ответил дядя Катя, — в семь часов вечера. Я просидел на кафедре до восьми, но он так и не появился. Может быть, ты его не встретил?

Дядя Катя уставился на дядю Брутю, как контрразведчик на немую испанскую машинистку, и я решил не обострять и без того невеселую ситуацию.

— А ты думаешь, дядя Кать, мы весь день на метро катались? Мы на вокзале в каждую банку заглянули…

— И? — сурово произнес дядя Катя, протягивая руку к сигаре.

— Консул Раранна… — начал дядя Брутя, виновато скосив брови.

— …кинул нас, как рваного плюшевого медведя. — Я понимал, что бестактнейшим образом перебил его, и утешал себя только тем, что сделал это для его же пользы. Не время было дяде Кате узнать об истинной судьбе консула.

Катон Шатов гневно посмотрел на меня, потом перевел взгляд на дядю Брутю и проговорил с изрядной укоризной:

— Брут, ты окончательно испортил парня. Саля хотя бы глупая женщина, к счастью, она меня не слышала. Но ты! Дипломат межпланетного масштаба! Мне начинает казаться, что ты зря куришь свою трубку. Она неспособна помочь тебе сохранить лицо, если ты позволяешь племяннику перебивать себя.

Дядя Брутя затравленно посмотрел на старшего брата, положил трубку и испачканный ершик на стол и глубоко и тяжко вздохнул, от чего пряный табачный дух распространился по комнате. За считаные часы дядя заметно сдал. Консул, покоившийся в его столовой, буквально пил его кровь, заедая мясом. Дядя Брутя выглядел похудевшим и осунувшимся, хотя за завтраком казался здоровым и свежим, как повар в японском ресторане.

Я сделал скорбное лицо, как всегда, когда хотел избежать наказания за поступки, которые не нравились дяде Кате, а у моей совести не вызывали абсолютно никаких нареканий. Испытанный с детства метод сработал. Дядя Катя махнул рукой, буркнул «паяц» и с нарочито серьезным видом взялся за газету. Он был полностью уверен, что дядя Брутя либо проворонил консула (что казалось вообще невероятным, поскольку не мог же консул сам вынести с территории терминала аквариум со своей персоной), либо, что более вероятно, Брут Шатов потерпел дипломатический провал, поскольку высокий инопланетный гость попросту не явился в назначенное время.

Бедный дядя Катя. Он всегда был несколько консервативен и представить себе не мог, насколько ошибался относительно глубины дипломатического провала дяди Брути. Провал был бездонен. Я бы мог водить американских туристов вдоль этой пропасти, получать неплохие деньги и часами рассказывать им о мертвом монстре с простреленной головой, который сейчас смотрит на них из черной глубины и тянет вверх чудовищные щупальца. Он голоден. Он очень голоден. Он не пил человеческой крови с тех самых пор, как изорвал своими кровожадными челюстями карьеру моего дяди Брута.

И все-таки иногда мне кажется, что во мне погибает предприниматель. Я слишком мягкосердечен, чтобы сделать состояние, продавая на развес нервные клетки собственного дядюшки.

Я бесшумно тронул дядю Брутю за плечо и прижал палец к губам.

— Выпроваживай его, — сказал я беззвучно, указывая глазами на дядю Катю, совершенно отгородившегося от нас газетой.

Брут Ясонович замешкался, как всегда, когда речь шла о стычке со старшим братом, по отношению к которому у дяди Брути на протяжении уже сорока с лишним лет сохранялся непреодолимый атавистический ужас.

Брут Шатов усердно прокашлялся и открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут дядя Катя резким движением свернул газету, выкарабкался из кресла и направился к двери в столовую.

— И не надо так сопеть. Сам уйду, — бросил он через плечо. Потом деловито вернулся к столику, достал из пепельницы остаток сигары и с видом полного отвращения ко всему окружающему сунул его в рот и разжевал. — До свидания, если понадоблюсь, я в Эрмитаже, — злорадно добавил он и наконец вышел.

— Ну зачем надо было так сердить Катона, — укоризненно и виновато сказал дядя Брутя, едва лишь дверь в столовую закрылась.

— Да ладно, стопроцентно, что он сейчас стоит под дверью и ждет, чтобы послушать, как ты будешь меня отчитывать. — Я скорчил ироничную гримасу, дядя Брутя хмыкнул, а за дверью раздались резкие обиженные шаги.

Теперь можно было говорить о деле.

Дядя Брутя, подавленный и подрастерявший весь свой дипломатический форс, уныло рассматривал изломанные почерневшие тела ершиков и бурые комья салфеток, павших в борьбе за чистоту его драгоценного курительного устройства.

— Зачем тебя Марта звала? — спросил я, чтобы привести его в чувство.

— Экзи заболел, — отозвался он уныло. — Не встает.

— Лень ему, — откликнулся я как можно более легкомысленно. Не хватало еще, чтобы к дядиным тревогам добавился захворавший гаденыш Экзи. — Раскормили твоего любимчика. Задница как домбра. Вот он ее от пола оторвать и не может.

— Марта ему паштет давала — не ест, — заметил дядя. Это действительно был аргумент аргументов. Если Экзи отказывался есть — знак был хуже некуда. Видно, и вправду заболел.

— Я ветеринару позвонил. Благо как раз где-то в нашем районе на вызове был. Антибиотики сделали. Сказал, что-то нетипичное, надо понаблюдать.

— Вот пусть Марта и наблюдает, — сказал я чуть резче, чем собирался. — Давай-ка вернемся к нашим баранам. Мне кажется, дипломата застрелил Муравьев. У него была возможность, поскольку он знал о прибытии консула. У него имелся мотив — ненависть к инопланетянам-негуманоидам. Да, скорее всего, он и на Саломаре накуролесил. Остаются два вопроса: где орудие убийства и кто ему помогал? А помогал, скорее всего, Насяев. Хотя нет, Насяев не станет лезть в дело, которое может повредить его карьере. И еще никак не могу понять, что же все-таки вынудило Муравьева выстрелить. Он ненавидит саламарцев сильно, даже в аффектацию впадает, но до состояния потери контроля над собой его явно нужно доводить долго и умело. Но я уже почти уверен, убийца именно Муравьев.

— Знаю, — печально отозвался дядя.

Я посмотрел на его серое усталое лицо, и на моей физиономии отразилось такое удивление, что дядя решил объясниться, не дожидаясь, когда я кинусь на него, как разозленная обезьяна на очкарика.

— Профессор сам признался мне в том, что совершил. Я обещал помочь ему. Он очень страдает, и я должен был хоть как-то обнадежить его. Но я не знаю, насколько возможно совместить его спасение с сохранением собственного лица и доброго имени…

Дядя опустил глаза, потом снова затравленно посмотрел на меня. Я однозначно не узнавал моего дядю Брутю, за один-единственный день превратившегося из Майкрофта Холмса в Джен Эйр.

— Может быть, то, что я скажу, покажется обидным, но сострадание тебя отнюдь не украсило, а если ты еще и изъясняться начнешь, как классик сентиментализма, я вообще умою руки и оставлю тебя на растерзание твоим профессорам. Что именно рассказал Муравьев?

— Он хочет, чтобы смерть дипломата оставалась в тайне, пока не прибудет делегация с Саломары. Он решил сдаться им добровольно, продемонстрировав все улики, объяснить мотивы своего поведения и не допустить, таким образом, пусть и холодной, но войны между Саломарой и Землей. Да, саломарцы к нам не прилетят, у них нет космического флота. Но мы не можем остаться без саломарских ископаемых. Они очень-очень важны для Земли…

Я подошел к дяде Бруте и встряхнул его за плечи, а он закрыл лицо руками и, ссутулившись, почти полностью скрылся в угловатой массе своего черного пиджака.

Признаюсь, такого поворота я не ожидал и поначалу несколько растерялся.

Но через мгновение Брут Шатов взял себя в руки, распрямил спину и, вытягивая из кармана пачку голландского трубочного табака, весело сказал:

— Да уж, нечего плакать по мертвому Цезарю. Дело надо делать. — Он вновь стал самим собой. Во всяком случае, очень постарался таковым выглядеть. — Я настоял на том, чтобы Муравьев поговорил с тобой. Он будет через четверть часа, а пока давай посоветуемся, как быть дальше.

Дядя решительно закурил, передавая мне слово. Но едва я открыл рот, чтобы высказать, как я взбешен, что дядя решил все без меня, как в прихожей раздался звонок, а через несколько прошедших в молчании минут на пороге библиотеки появился профессор Муравьев. Его черные кустистые брови были взлохмачены больше прежнего, словно он только что пытался вырвать эти чудовищные насаждения из обширной клумбы своего грозного лица, но не успел завершить начатого. Валерий Петрович бросил выразительный взгляд на дядю Брутю. Дядя слегка склонил голову, приветствуя гостя, и по-военному четко объявил:

— Племянник знает о нашем разговоре. Мы ждем от вас деталей, профессор.

Муравьев замялся и горой обрушился в кресло, в котором еще двадцать минут назад гнездился дядя Катя.

— Я прошу прощения, что я не принимаю вас у себя дома, но моя семья не должна знать обо всем этом. Прошу вас. А у профессора Насяева откровенный разговор был бы невозможен. Я еще раз приношу свои извинения, что причинил вам неудобства. — Похожая на выступ скалы фигура с огромной головой, на которой чернела густая шапка волос, никак не вязалась с тем, что он говорил.

— Я с удовольствием извиняю вас, профессор. Не каждый день ко мне домой запросто приходит человек, называющий себя межгалактическим убийцей. Но мне почему-то не очень верится, что вы просто так взяли пистолет и пристрелили посла дружественной планеты…

Я не успел договорить. Муравьев сверкнул глазами, впился пальцами в подлокотники кресла и прошипел:

— Дружественной?! Дружественной?!! Он готовил покушение на президента! Он так и сказал…

Тут профессор осекся и замолчал, но все лишнее уже было произнесено.

— Когда это он сказал? — Мы с дядей Брутей вытянулись вперед как хорошие гончие, почуявшие запах зайца.

Наш гость начал бурчать что-то невразумительное, но дядя Брутя, к которому вместе с трубкой вернулось и решительное состояние духа, выпустил струйку дыма и отчетливо, голосом, не терпящим возражения или отказа, заявил:

— Валерий Петрович, у нас с вами есть два пути дальнейшего развития взаимоотношений. Либо вы полностью откровенны с нами, и мы вместе ищем выход из этой неприятной для всех нас ситуации. Либо вы продолжаете извиваться, но уже самостоятельно. Мы, как я и обещал вам, конечно же, не выдадим вашей тайны ни правоохранительным органам, ни кому бы то ни было, но и помогать, а тем более информировать о ходе нашего расследования не станем. Труп дипломата и те улики, которые обнаружатся в процессе независимого расследования, будут переданы Министерству инопланетных дел. А далее уже не наша проблема. На время убийства дипломата у всей семьи Шатовых отличное алиби.

Муравьев густо покраснел, его уши под черными как смоль космами загорелись, а шея стала пунцовой.

— Я! Я его убил! Разве вам недостаточно моего слова? — простонал он и посмотрел на дядю Брутю умоляюще и покорно. — Остальное, к сожалению, не только моя тайна, и я не могу решать за другого человека… Я же признаю свою вину. Прошу вас, поймите меня правильно…

— Нет, это вы поймите нас. — Дядя Брутя, всего несколько минут назад готовый разрыдаться над судьбой несчастного профессора, глянул в лицо страдальца, как крестоносец на маляра, золотящего усы деревянной статуе Перуна, и глаза его метнули молнии. Я мысленно зааплодировал, но промолчал.

Дядя Брутя был настолько и нешуточно грозен, что Муравьев даже как-то съежился в кресле и стал немного меньше, хотя и в таком сморщенном варианте был вдвое крупнее дяди Кати, даже в наиболее чревоугодные моменты его, дяди-Катиной, жизни.

— Вы предлагаете нам вытаскивать вас за уши из выгребной ямы и утверждаете, что помогать вы нам не можете, так как яма общественная, и фекалии в ней не только ваши, и вы боитесь, барахтаясь, повредить вонючую собственность остальных вкладчиков. Так?

Дядя Брутя вынул белоснежный платок, взмахнул им, словно отдавая приказ о казни, и принялся ожесточенно вытирать пятнышко на чубуке своей драгоценной трубки. Это была вечерняя, последняя на сегодня, так как даже самый либеральный курильщик трубки не позволяет себе в день более трех. Последние крошки Black Cavendish уже догорели в своем миниатюрном полированном тофете. Однако дядя Брутя оставался настолько взволнован и даже взвинчен, что не торопился расставаться со своей верной, тщательно подобранной и любовно обкуренной соратницей и с нежностью сжимал в пальцах ее еще теплое тельце.

Профессор сидел молча, потупившись, и шевеление складок на его лбу говорило о том, что в данный момент Валерий Петрович принимает решение. И решение это дается ему очень нелегко.

— Хорошо, — наконец сдался он. — Я расскажу. Но я умоляю вас сохранить это в секрете.

Мы с дядей кивнули и уселись поудобнее, поскольку разговор, как нам подумалось, предстоял длинный.

Догадка оказалась верна. История профессора Муравьева тянулась, как спагетти, но мы глотали эту бесконечную макаронину с азартом школьника, осваивающего игральные автоматы.

История была действительно непростой, и главным действующим лицом ее оказался не профессор Муравьев, а наш бесценный Павел Александрович Насяев собственной персоной.

— Я не знаю, как так получилось, что консул и Паша Насяев познакомились так коротко, — проговорил профессор Муравьев. — Наверное, это случилось на Саломаре, во время конференции. Я, по правде говоря, не слишком горел желанием посмотреть планету и познакомиться с жителями. Консул приглашал нас на прогулку по столице Федерации, она у них называется как-то сложно, мой переводчик аналога не нашел, но один француз, неплохо говоривший по-русски, чтобы подразнить меня, называл ее Паучая Плавучая. Паша все свободное время пропадал, а я предпочитал сидеть в гостинице. Мне выделили надводный номер, и единственное, что я помню, — это запах самок, выныривавших под моими окнами. Они что-то бормотали и катались на волнах. И, честное слово, от этого запаха будто теряешь контроль над собой. Стоишь и смотришь как дурак. Я даже перестал на балкон выходить. А Паша, он такой, он всегда и во все су… вникает, старается найти положительную сторону. Вот он и мотался с ними в лодке по городу.

А потом, после возвращения, мы долго не виделись, я летал в Берлин по делам кафедры. И вдруг он звонит мне и просит приехать. Говорит, что консул Раранна на Земле и ему нужна моя помощь.

Я, конечно, бросился к Паше.

Он сидел дома один. Отпустил прислугу, а жену отправил к родителям, для соблюдения секретности. Он сказал, что консул будет поздно ночью и он, Паша, боится и потому просит меня побыть у него дома.

Помню, мы стояли у него в кабинете. Он очень волновался и без конца дергал верхний ящик стола, и я заметил там пистолет. Он сказал, что Раранна намекал на какое-то важное и опасное дело и обещал, что если Паша окажет ему помощь, то он очень щедро отблагодарит его, поскольку без земного помощника ему не обойтись. Он сказал также, чтобы я оставался в кабинете, а он примет консула в соседней комнате, и если я что услышу странное или пойму, что ему угрожает опасность, чтобы я звонил на горячую линию Министерства инопланетных дел.

Я сидел и ждал, не курил даже, чтобы случайно не выдать себя. Консул прибыл поздно ночью. Они устроились в зеленой комнате, смежной с кабинетом, и начали разговаривать…

Муравьев был полностью погружен в воспоминания и мысленно проживал каждую минуту того злополучного вечера. А до меня только что дошло, что Раранна САМ ЯВИЛСЯ домой к Насяеву.

— Так он что, мог передвигаться по суше? — изумленно спросил я, и звук этих слов запустил наконец какие-то шестеренки в моем мозгу, которые, по идее, должны были зашевелиться значительно раньше и соединить странные отметины на щупальцах саломарца с болтовней моей матери об исцарапанных асфальтом туфлях на стеклопластовом каблуке и оговорками профессора Насяева. Муравьев поднял на меня непонимающие глаза, но постепенно смысл вопроса дошел до него, и он кивнул:

— Да-да, они ходят по суше, но только ночью. У них по ночам другой тип дыхания включается, легочный, а днем открываются жаберные щели.

Вот почему щупальца Раранны были в царапинках. Это следы от старого асфальтового покрытия. Он прошлепал восемь кварталов пешком, от вокзала до дома Насяева. До нас ему было бы значительно проще добраться, всего-то полтора квартала. Представляю, что бы сказала мама, узри она консула, пусть и еще живого, в своей драгоценной кремовой столовой.

— Извините, что снова прерываю ход ваших мыслей, профессор. А быстро они ходят по суше?

— Довольно быстро, — ответил Муравьев, хмурясь, — я бы сказал, километров пятьдесят в час.

— И что, ни один из наших доблестных ментов не заметил здоровенного четырехглазого полупаука-полуосьминога, бодро шурующего по улицам Северной столицы? Я был более высокого мнения о наших органах…

Дядя Брутя кашлянул в кулак, но я все равно заметил, как его усы приподнялись по краям, что означало усмешку.

— Ну что вы! — Муравьев слегка улыбнулся, и в этот момент я бы ни за что на свете не сказал, что этот человек мог выстрелить из пистолета даже в пивную бутылку, не то что в разумное существо. — Саломарцы на самом деле прозрачные. У них шестнадцать пар, как я это называю, цветовых желез. Они по собственному желанию окрашивают тело в семьсот шестьдесят четыре оттенка, но если саломарец не считает нужным расцвечивать свой организм, он почти не виден человеческому глазу. Так что любой постовой или прохожий мог счесть это едва заметное движение прозрачной тени шевелением теплых воздушных потоков.

— Тогда понятно, — отозвался я.

— Продолжайте, Валерий Петрович, — благосклонно буркнул дядя, и профессор Муравьев снова помрачнел, мысленно возвращаясь в самый ужасный вечер своей жизни.

— Я помню, как они обменивались любезностями. У меня барахлил электронный переводчик. Он у меня не самый дорогой и, надо сказать, слабоват. Я за пару дней перед этим закачал в него вторую саломарскую версию. Ваш дядя Катон подарил мне. Но сначала они говорили на межпланетном эсперанто, точнее, консул произнес несколько фраз и спросил, хорошо ли он готов к визиту на Землю, четко ли звучат его приветственные слова, с которыми он обратится к журналистам. Ему хотелось удивить землян знанием языка. Пока он упражнялся в эсперанто, я пытался настроить переводчик. В наушнике шумело, а когда наконец стало возможным хоть что-то разобрать, я услышал, как Раранна говорит: «И когда я встану справа от президента, ваш человек должен выстрелить. Я сделаю вид, что закрываю его собой. Но промашка невозможна. Выстрел должен быть один и насмерть. Мгновенно. Тогда вы получите свое вознаграждение». Он что-то говорил еще, а Паша отвечал ему, но я не слышал. Я не мог контролировать себя. Вы понимаете, саломарцев должен на торжественной встрече лично приветствовать президент. И президенту предстояло умереть. Эта каракатица хотела его убить и остаться в стороне. Я выдвинул ящик, схватил пистолет, вбежал в комнату и выстрелил в консула почти в упор.

Я даже опомниться не успел, как Паша подскочил, зажав мне рот рукой, втащил обратно в кабинет и отобрал оружие. Он еще что-то говорил, а я даже слов не мог разобрать. Паша выпроводил меня домой через другую дверь, пообещал, что спрячет тело так, что никто даже не подумает на меня. Говорил, мол, ты большой ученый, твоя жизнь принадлежит науке. Что-то там про то, что он сам решит все проблемы с Саломарой. Я теперь уже припоминаю, а тогда ничего не понимал, пошел домой, разделся, лег в постель, проспал без снов почти до обеда, а когда проснулся — все вспомнил.

Я умолял Пашу ничего не предпринимать, я сразу хотел сдаться, но он всегда был дальновидным человеком — он опасался большого дипломатического конфликта и отговорил меня. Он, оказывается, писал все на пленку с самого начала. Боялся и решил, что я и запись разговора будут хорошей страховкой. Он собирался отдать пленку в министерство. Но из-за меня он решил не показывать землянам, а сразу отдать саломарцам. Она должна была удержать их от разрыва дипломатических отношений, но до прилета саломарской дипломатической миссии приходилось все хранить в секрете. Я держался, пока мог, но теперь ненавижу его за то, что он тогда меня отговорил. Я не могу больше… Я перестал спать. Я все время думаю о том, что я убил хоть и не человека, но… он был живой! А я убил его! Но как услышал, что он собирается сделать, я просто…

Муравьев замолчал, уставившись в пол. Потом поднял голову и попросил:

— Выдайте меня саломарской миссии. Пусть они меня судят, пусть так съедят. Мне все равно. Я больше не могу.

Дядя Брутя поднялся из своего глубокого кресла, подошел к нему и молча положил руку на вздрагивающее плечо профессора.

Все это показалось мне картинкой к какому-нибудь роману девятнадцатого века. Муравьев со своими бровями страстного человека, внешне невозмутимый, но внутренне сострадающий дядя Брутя и пораженный услышанным юноша в глубоком бордовом кресле. В роли пораженного юноши, по всей видимости, предстояло выступить мне, но я оказался слишком стар и ироничен для того, чтобы покорно застыть в предписанной позе.

Я жалел Муравьева. Он казался хорошим и измученным человеком. Но вся история час от часу приобретала душок похлеще того, что распространял в столовой моего дяди мертвый дипломат. Нас с дядей Брутей подставил Насяев, и мне чудовищно хотелось спросить с него за это по полной форме.

Предположим, профессор хотел как лучше. Он прекрасно знал, что у Брута Шатова больше возможностей замять дело, чем у прямодушного и честного, как валенок, профессора-биолога, мучимого раскаянием за содеянное. У дяди Брути, естественно, должно было оказаться алиби на момент смерти дипломата, следовательно, никто особенно бы не пострадал. Улики Насяев, скорее всего, уничтожил. Следствие, случись оно, бодро и стремительно зашло бы в тупик. А саломарцам подарили бы парочку не слишком потрепанных, но изрядно немодных туристических космолетов, несказанно обрадовав осьминожью братию.

В принципе так могло бы быть. Но почему-то в эту версию — пусть даже детище моего собственного воображения — верилось с большим трудом. И по до отвращения простой причине — Насяев мне не нравился, а здравомыслящему человеку порой этого вполне достаточно. По сравнению с румяным лоснящимся физиком страдающий и издерганный своими достоевскими мучениями Муравьев совершенно не воспринимался как межгалактический убийца, а выглядел трагической жертвой чудовищным образом сложившихся обстоятельств. И из-за этого Насяев не нравился мне еще больше. Настолько, что с каждым словом Муравьева я, человек в принципе незлой, все больше желал видеть Павла Александровича виновным, осужденным и наказанным.

Я, конечно, не утверждаю, что человек, который имеет редкий талант правдоподобного вранья, плохой человек. Иначе мне пришлось бы не просто пополнить, но и возглавить список этих лжецов-самородков. Насяев походил на человека, лгавшего во благо, но что-то смутно подсказывало, что благо это могло быть только его собственным.

— Где пистолет, из которого вы убили консула? — Я старался казаться сдержанным, но, видимо, это получилось плохо. Муравьев вздрогнул и посмотрел на меня с недоумением.

— Профессор, для того чтобы разобраться в этом деле, нам необходимо собрать все улики и знать все детали. — Дядя Брутя словно родился для роли доброго полицейского или мудрого усатого детектива. — Если мы не сможем доказать саломарцам, что консула убили именно вы, и передать вас и улики из рук в руки, то сохранить дело в секрете не удастся. Мы с Носферату не имеем отношения к сыскному делу, мы не детективы и не следователи. И вы, насколько я могу судить, тоже. С этим делом мы можем справиться только вместе.

Я старался не вдумываться в то, что нес дядя, но его гипнотическое бормотание произвело нужный эффект. Складки на лбу Муравьева расправились.

— А теперь, — вклинился я таким же, как у дяди, мерным голосом, — расскажите нам, где пистолет, из которого убили консула?

— У Паши, — отозвался профессор зачарованно. — Он забрал его у меня почти сразу, как только я выстрелил. А потом затащил меня в кабинет…

В этой странной фразе про «затаскивание в кабинет» мне вот уже в который раз пригрезилось что-то постановочное, театральное, но я из чувства лингвистической толерантности простил профессору нарушение стиля. В конце концов, за красивые, длинные и умные слова в этой истории отвечаю я, а не бедный, но чрезвычайно умный дядечка Муравьев. Тут мне вспомнился какой-то старый фильм про детективов, где восстанавливали картину преступления, шаг за шагом повторяя события, происходившие в вечер убийства. И я решил рискнуть. Во-первых, что мы теряли, во-вторых, на и без того ошарашенного Муравьева этот любительский спектакль должен был оказать, скорее всего, и определенное лечебное, я бы даже сказал, психотерапевтическое действие.

— Итак, — решительно заявил я, потирая руки, — восстановим картину преступления. Мы с вами, к сожалению, не можем сделать это в доме профессора Насяева. Поэтому давайте немного переставим мебель здесь. Так, чтобы все было похоже на зеленую комнату, где профессор принимал консула Раранну. Валерий Петрович, наша библиотека хоть немного похожа на нее?

Муравьев кивнул:

— Она почти такая же по размеру, чуть больше, но это скрывают книжные полки. Только там два кресла, диван вдоль стены, примыкающей к двери, и квадратный деревянный столик. А у вас три кресла, и столик круглый, стеклянный и у окна.

Я напряг свое измотанное нелегкой журналистской работой тело и немного передвинул мебель. Если мама увидит, нам с дядей Брутей здорово влетит, а если она еще и заметит, что, двигая свое кресло, я поцарапал ее обожаемый кожаный пол, — она сделает так, что я больше ничего и никогда в своей жизни не смогу сдвинуть больше чем на сантиметр, включая собственные ноги.

Когда библиотека стала похожа на насяевское жилище, я обрушился в одно из кресел и заявил:

— Теперь представьте, что я — Павел Александрович Насяев. — Я скроил лакейского вида физиономию и заискивающе улыбнулся. Видимо, получилось похоже, потому что дядя Брутя хмыкнул в усы и сразу прокашлялся, скрывая свою бестактность. Моей бестактности скрыть не могло ничто. — Где я нахожусь в тот момент, когда вы выбегаете из кабинета?

— Он, то есть… вы сидите в кресле, только не в этом, а вот в том, справа. — Муравьев ткнул пальцем в ту сторону, куда мне предстояло переместиться. Я пересел.

— А консул? — поинтересовался я со своего нового места. — Дядя Брутя, ты ведь побудешь консулом? Естественно, без вытекающих…

Последние слова я произнес тихо, и Муравьев не расслышал их или сделал вид, что не расслышал, а дядя Брутя, погрозив мне пальцем, вышел на середину комнаты. Муравьев взял его за рукав и подвинул влево, так что он немного загородил для меня дверь.

— Консул стоял вот так. Он, кажется, был немного выше вашего дяди, но он пружинил на щупальцах, и я могу ошибаться.

— Как вы стреляли?

Муравьев закрыл глаза, поднял руку с отогнутыми большим и указательным пальцами так, что указательный, который должен был изображать ствол, был направлен куда-то чуть повыше дядиного пупка. И изобразил выстрел.

— Как он упал? — спросил я, а дядя Брутя подобрал полы пиджака, готовясь к падению. Но Муравьев покачал головой:

— Я не помню. Паша вскочил и вытолкал меня обратно в кабинет.

— Вы стреляли один раз?

— Да, — ответил он сразу, — я стрелял только один раз, но я слышал, как консул упал. Я его застрелил.

В его голосе вновь послышались панические нотки. Мне стало даже как-то не по себе. И немного досадно на профессора за то, что этот с виду крепкий Святогор-богатырь то и дело впадал в истерику, наподобие карамзинского Эраста рвал волоса и вообще вел себя несколько не по-мужски, что мне, как настоящему российскому мачо, было несколько неприятно.

— Понятно, — отозвался я, хотя яснее ситуация не стала. — Спасибо, профессор, вы мужественный человек. Мы приложим все усилия, чтобы помочь вам. Если понадобится ваша помощь, как мы можем связаться?

— Позвоните мне, — сказал он, пощипывая левую бровь. Потом достал из кармана вечную профессорскую ручку, подошел к столику, на котором громоздилась кипа газет, и накорябал на верхней газете восемь крупных отчетливых цифр. Так пишут очень откровенные и честные люди, почему-то подумалось мне, но его студенты наверняка дохнут от скуки, пока он записывает в зачетку название предмета и медленно выводит прописью оценку. Надеюсь, у профессора хватает сострадания к ближнему, и он сокращает слово «удовлетворительно» до двух букв.

Он спрятал ручку и направился к выходу. Однако, уже почти закрыв дверь, обернулся и тихо попросил:

— Если к телефону подойду не я, представьтесь профессором Якушевым.

* * *

Спустя полчаса после ухода Муравьева мы с дядей Брутей пили коньяк в библиотеке. Дядя задумчиво водил пальцем по краям маленькой тарелочки с лимоном, сквозь тончайшие кружочки которого можно было без особенных проблем увидеть не только Москву, но и Лондон. В открытые двери библиотеки просматривался холл. Там, в полутьме, иногда мелькала фигурка Марты. Возле ног дяди Брути на подушке спал Экзи. Вид у обоих был несчастный и больной. И даже когда дядя Брутя принялся вновь чистить трубку и уронил ершик — чего с ним никогда прежде не случалось, Экзи даже не дернулся, чтобы подобрать его и сожрать, — чего раньше не бывало с ним.

Говорить не хотелось. Что-то крутилось у меня в голове, что-то важное, но настолько скользкое, что ухватить эту мысль казалось невозможным. Я бился с ней с того самого момента, когда за Муравьевым захлопнулась входная дверь, и мысль, хоть ей и приходилось играть на чужом поле, явно брала верх. Я выбился из сил, но ни одной путной идеи в мозгу не родилось, а ощущение болезненной близости ответа на все вопросы никак не покидало. Я чувствовал, что что-то не так. И прежде всего — с Насяевым. Вариантов было немного. Либо у нашего Пал Саныча запредельная скорость мозговых процессов, и он способен сориентироваться в ситуации со скоростью света. Либо профессор обладает сверхъестественными способностями, предвидел ситуацию и приготовился к ней. Либо он ее подстроил, так как, насколько можно судить по исповеди Муравьева, Насяев видел консула и/или (как пишут в анкетах) общался с ним уже после прибытия на Землю и пригласил его к себе. Последнее мне показалось наиболее вероятным.

Дядя Брутя, с усталым и измученным лицом и синеватыми кругами под глазами, упорно придумывал всевозможные причины, чтобы остаться ночевать у нас, и у него это неплохо получалось. Когда вошедшая Марта потрогала нос Экзи и сообщила моей матушке, что бедной собачке совсем плохо и прозвище «экзитус леталис» в скором времени может стать вердиктом, мама даже сама предложила брату погостить и поболтать на кухне за чашкой чая. Но я был безжалостен и непреклонен и в конце концов в половине первого ночи выволок дядю Брутю за двери и потащил пешком (для освежения мысли и ободрения духа) в сторону его нескромного дипломатического жилища, где уже много часов ждал мертвый саломарец с поэтичным именем Раранна.

Мы шли по улицам, и, даже несмотря на то что день выдался не из простых, глубокая белая ночь казалась ласковой. От асфальта и каучуковой плитки поднималось тепло. Туфли на ногах ощущались легкими, мысли вообще невесомыми, а дядя Брутя с его грозными бровями и прямым решительным носом напоминал римского патриция.

На душе стало легко и весело. Дома позади остались пререкающиеся мама и Марта, несчастный Экзи с поникшими кудрями. Пес по-прежнему был маленьким зассанцем, но сегодня я пожалел беднягу. Впереди маячил тухлый консул в аквариуме. Однако ничего этого не существовало, поскольку из пункта А мы уже изрядно как вышли, а в пункт Б еще ой как не пришли.

Где-то далеко осталась пышная питерская индивидуальность, золото, гранит, пропитанные влажной достоевщиной дворы-колодцы. И сохранялось только смутное, но до боли знакомое, универсальное для всех широт и долгот лицо разрастающегося мирового города, занавешенное густой вуалью новостроек. Деревья вокруг казались серыми, дома нежилыми, и складывалось ощущение, что все люди, блуждающие по улицам этой ночью, — просто переселенцы с другой планеты, едва-едва выгрузившиеся из космолетов, чтобы выбрать себе в мертвом, на века забытом, затерянном в космосе городе подходящую квартиру и жить.

Жить себе поживать и строить, строить, строить этот город.

Словно в такт моим расслабленным мыслям, за углом соткался из воздуха башенный кран. Спасаясь от дневной жары или второпях добивая план, вокруг него толклись рабочие. Кран неторопливо перемещал в фиалковом небе балку.

— Выше, выше, Семен. Царапаешь! — орал снизу маленький толстый человечек в ярко-салатовой защитной каске. Его слова доплывали до меня медленно и тягуче, совершенно теряя по дороге смысл.

В моем мозгу вдруг неторопливо проявилась картинка: Муравьев, зажмурившись, стреляет из пальца куда-то в брюхо воображаемого саломарца. А сквозь нее стала все явственнее проступать другая: мертвое тело саломарского дипломата… с дыркой в голове… иссеченные асфальтом щупальца.

— Выше, выше, — мысленно повторил я, медленно заваливаясь на каучуковую плитку мостовой, и потерял сознание.

* * *

Я очнулся от того, что мама махала у меня перед носом крошечным пузырьком с аммерским маслом, а у нее за спиной по комнате металась Хлоя.

Попытка оторвать голову от подушки оказалась бесполезной. Отыграв у головной боли шесть с половиной сантиметров над уровнем постели, я прохрипел: «Сигарету…» — и снова рухнул. Казалось, что черепную коробку сначала очистили от ее изрядно заплесневелого содержания, а потом попросту залили бетоном.

Мама сунула мне в рот зажженную сигарету, и через две или три затяжки настолько полегчало, что я сел на кровати и, стараясь не делать резких движений, поинтересовался, что происходит.

— Отравление, — бодро сказала мама, и ее настоящее волнение обо мне выдавали только растерянные глаза и расстегнутая сережка в правом ухе. — Брут принес тебя домой в половине четвертого. Он, знаешь ли, плохой носильщик. А оба ваших мобильника еще прежде приказали долго жить, поскольку даже хороший телефон иногда нуждается в зарядке. Ты, я понимаю, был нездоров. Но Брут, он же дипломат, он должен всегда оставаться на связи. Вот ему и пришлось нести тебя до самого дома, благо вы отошли не слишком далеко. Вызвали доктора Маркова, но он ничего не обнаружил. Я немного попытала каленым железом твоего дядюшку, — мама с вымученной улыбкой посмотрела на идеально накрашенные ногти, — и он выложил мне всю историю. А поскольку я тоже не такая глупая, как хочу казаться, и имею диплом медицинской академии — я высказала свое предположение, и, похоже, оно подтверждается.

— Значит, я отравился, когда пилил голову этому склизкому господину, а последствия операции проявились только ночью?

— Вроде того. По моей настоятельной просьбе твой дядя позвонил профессору Муравьеву, поскольку тот, как-никак, биолог и исследовал саломарцев. И тот честно удивился, что ты еще жив и вообще смог дойти до Насяева. Каково же будет его изумление, когда я скажу ему, что ты еще и в сознание пришел. Ты получил хорошую дозу отравляющих веществ неземного происхождения, но я ни за что не скажу тебе, что тебя спасло, потому что иначе мне придется взять обратно километры нравоучений за последние восемнадцать лет…

— Да ты что?! Это то, о чем я думаю? — Я попытался изобразить на лице язвительно-торжествующую ухмылку, на что мой мозг мгновенно ответил резкой стреляющей болью в правом виске.

— Именно. Я всегда говорила, что ты слишком много куришь, но никак не ожидала, что когда-нибудь это спасет тебе жизнь…

Мама запнулась на полуслове, закрыла лицо руками, прошептала: «Как же я за тебя волновалась», а потом резко нагнулась над кроватью и прижала меня к себе. Она так делала лишь четыре раза за всю мою жизнь, и это значило, что угроза, несмотря на то, каким жизнерадостным тоном мне о ней сообщили, была очень серьезной. Я молча погладил маму по спине и со всей возможной в данной ситуации сыновней нежностью поцеловал ее вечно двадцатипятилетнюю красивую руку.

В дальнем углу комнаты раздалось нервное покашливание Хлои. Мама обернулась к ней. Я ожидал, что маман глянет на это бестактное существо одним из своих убийственных взоров и Хлоя рассыплется в крошечную горку теплого пепла. Но мама милостиво подозвала ее и уступила место у моего изголовья. Так, подумалось мне, обложили.

Хлоя доверительно взяла меня за руку. Ее ледяные пальцы мелко дрожали.

— Ферро, — голос девушки был таким тихим, что я с трудом разбирал слова, — Ферро, я уверена, ты знаешь, где он. Даже если ты обещал ему ничего мне не говорить, скажи. Мне кажется, случилось что-то плохое. Пожалуйста, Носферату, я очень тебя прошу. Может быть, у нас осталось всего несколько минут, чтобы спасти его…

Я поскреб подбородок и вдруг понял, что он изрядно оброс.

— Который час? — спросил я. Хлоя сунула мне под нос свои маленькие серебряные часики.

— Пять.

— Пять или семнадцать? — переспросил я, уже догадываясь об ответе, и попытался встать.

— Семнадцать, — хором ответили мама и Хлоя.

— Тогда ты права, пора спасать твоего мужа, потому что согласно графику он должен быть здесь и подавать мне куриный бульон, — попытался пошутить я, в который раз дернув одеяло, но пораженная моими словами Хлоя плотно прижала его бедром к кровати. Я мысленно помянул Магдолу Райс, Хлоину мать, и, пошатываясь, поднялся с одра, уже не пытаясь прикрыться одеялом. В конце концов, утешал я себя, мама — это мама, а на Хлое я даже подумывал жениться. Да и, полагаю, обе дамы уж точно не впервые видят голого мужика.

Но их реакция поразила меня до глубины души. Ни одна не смутилась, не отвернулась и даже не удивилась. После пары секунд замешательства Хлоя фыркнула и захихикала, я обиженно посмотрел на маму. Она тоже смеялась, несмотря на то, что должна была бы хотя бы для приличия выразить уважение к гениталиям собственного сына.

— Тридцать два года живу и не знал, что это выглядит так смешно. — Я ни разу в жизни не чувствовал себя таким оскорбленным и униженным и ничего не мог поделать. Моя обида еще сильнее рассмешила их, и Хлоя уже задыхалась от хохота.

— Да нет, Ферро, — сквозь смех сказала мама, — тридцать два года все было очень даже ничего. Но сейчас это что-то, — и она снова захихикала.

Придерживаясь за стену, я решительно, насколько позволяла моя слабость, подошел к шкафу, распахнул дверцу и глянул в зеркало. То, что я там увидел, превзошло все мои ожидания.

Я с ног до головы был сплошь покрыт темными красными пятнами, и это была не благородная расцветка леопарда, а ровные винного цвета кружочки, будто бы срисованные на мое туловище с неизвестного полотна Кандинского. И если не украшенное кружками лицо не производило особого комического впечатления, то ноги, грудь, плечи и даже задница напоминали дымковскую игрушку. Под нервное хихиканье моих дам я с минуту смотрел на себя. А потом что-то согнуло меня пополам, я закрыл лицо руками и смеялся до слез, пока ноги окончательно не отказали мне и я не рухнул на пол. Все еще лежа на полу и содрогаясь от смеха, я за рукав стащил с вешалки первую попавшуюся рубашку и натянул ее на плечи.

Вместе с одеждой словно по мановению волшебной палочки вернулось понимание ситуации, я грозно глянул на женщин и, собрав все силы, сурово гаркнул:

— Вышли обе. — Ни та, ни другая никогда в своей жизни с таким хамством не сталкивались, поэтому замерли, как два напуганных кролика, и сразу перестали смеяться. — Через две минуты я спущусь. Чтобы такси стояло у дома, босоножки застегнуты, прически поправлены, губы накрашены, и чтоб мне ни секунды не пришлось ждать, поскольку мы едем спасать твоего, — я бросил на Хлою грозный взгляд, — драгоценного мужа.

Моих прекрасных леди как ветром сдуло. Я тяжело поднялся с пола, кое-как натянул на себя темно-синюю летнюю пару, вдел ноги в мои самые счастливые туфли, рассовал по карманам телефон, диктофон, прихваченный из стола дяди Кати запасной переводчик, кое-какие документы, на всякий случай повесил на шею саломарский амулет — вдруг это не сигареты, а побрякушка консула вытащила меня с того света? — и, едва держась на ногах, выполз в коридор.

Перед глазами сразу поплыло, колени начали подгибаться и слабеть. Я уцепился за перила, слепо перебирая по ним руками, спустился по лестнице в холл, нашарил на столике сигареты и закурил. Сигареты были мамины, слишком легкие и к тому же мятные, но в голове прояснилось. Я поискал глазами заветную пачку «своих», проверил и, решив, что восьми сигарет мне явно будет мало, взял в шкафчике на кухне еще две пачки, на случай, если Юла захватил саломарский десант и мне придется и им тоже отпиливать головы.

На крыльце с круглыми от шока глазами ждала моя рота. Мама даже надела туфли без каблука и забрала волосы, что означало боевую готовность номер один. Я махнул рукой, знаменуя начало спецоперации, и дамы быстро попрыгали в такси.

— В космопорт, третий грузовой терминал, — приказал я. Машина рванула с места, словно водитель в любой момент был готов вместе с нами составить ряды противосаломарской дружины.

Выловив из правого кармана пиджака телефон, я набрал номер Евстафьева. Голос у Михи был уставшим и неживым.

— Алло, — прохрипел он, — старший дежурный Евстафьев.

— Это Носферату Шатов, — юбилейным голосом проговорил я. — Сколько часов на дежурстве?

— Двадцать восемь, — невесело отозвался Миха. — Два сменщика лежат, один с сальмонеллезом, второй — с ангиной. У обоих температура сорок, так что у меня впереди еще часов пять, не меньше.

— Сочувствую, парень, — сказал я и честно ему сочувствовал. Что значат мои дымковские пятна на причинном месте по сравнению с такими нагрузками на обычного среднестатистического российского человека, в котором от супермена только гипертрофированная ответственность и любовь к работе. — Слушай, Мих, я к тебе вчера человечка присылал, ты его отправил?

— Обижаешь, — гордо отозвался Евстафьев. — В лучшем виде. В коробке от домашнего кинотеатра, хотя по поведению твой помощник больше напоминает цирк. Погрузили под моим руководством, не помяли.

— А скажи-ка мне, друг, тот транспорт, которым отправили, уже вернулся?

— Часа четыре как вернулся. Но ящика в малом грузовом не было. Похоже, остался твой парень еще на денек погостить. Я бы тоже остался, — с грустью добавил Евстафьев, и в его голосе прозвучала такая тоска и усталость, что мне даже стало стыдно того, что я собирался сделать.

— Мих, встреть нас у третьего терминала, покажи груз, а? Я полностью уверен, что парень должен был прибыть тем же транспортом. Не случилось ли чего…

— Ладно, подъезжайте, но постоите немного. У меня с Большой Нереиды через три минуты «Элен» триста восемьдесят шестой прибывает. Разрулю там все и выйду к вам.

— Договорились, ждем. — Я не успел закончить фразы, в трубке раздались мерные гудки.

Мама и Хлоя напряженно вслушивались в разговор, и в зеркале заднего обзора я видел их бледные серьезные лица.

Шофер за всю дорогу не проронил ни слова. Таксисты вообще народ понятливый. Наш водила быстро смекнул, что дело серьезное, а я не на шутку грозен, и молчал, остекленело пялясь на дорогу.

У третьего терминала прохаживались человек семь охраны. Обычно, когда я заходил навестить Миху, здесь было не так людно. Видимо, с Большой Нереиды прилетело что-то действительно ценное. В просветы между боксами можно было понаблюдать, как разгружают «Элен». На двух погрузчиках подвезли контейнер и сыпали туда содержимое большого грузового отсека — полезные Земле нереитские ископаемые. В воздух поднялось облако сиреневой пыли. И словно Мерлин, суровый и неторопливый, откуда-то из облака появился Евстафьев. Его светлые волосы покрывал слой фиолетовой трухи, лицо выглядело гипсовой маской. За ним на иссиня-черном жаростойком асфальте оставались пыльные розоватые следы.

— Я же говорил, не разгружать пока большой отсек. У нас ископаемые еще с «Ампера» не сняты. Так нет… Привет. — Евстафьев протянул мне пыльную руку. — Чертова работа.

Миха заметил маму и Хлою, мгновенно изменился в лице и принял классическую донжуанскую стойку.

— Дамы, — промурлыкал он мягким баритоном. — Саломея Ясоновна! — Миха подошел к маме и жадно поцеловал благосклонно протянутую руку.

Мы с Евстафьевым вместе играли во дворе, когда ему было шесть, а мне едва четыре, поэтому мою маман Миха почитает своей второй матерью и при каждой встрече принимается лобзать.

— Хлоя, — со смехом сказала мама и стрельнула глазами в сторону медленно краснеющей грианки. Хлоя стыдливо опустила ресницы, а Евстафьев принялся покрывать поцелуями и ее конечности, мурлыча по-французски о том, как он аншантэ, то бишь очарован, и как рад состоявшемуся знакомству.

Обожаю за это Миху. Я часами могу смотреть на то, как он обрабатывает женщин, причем без всякого намека на интим. Просто обвораживает.

Вот и сейчас. У него физиономия в фиолетовой пыли, он на смене уже двадцать восемь часов. Двадцать секунд знаком с женщиной, которая приехала спасать собственного мужа, а она уже готова пойти с ним поужинать. Мама еще больше меня при каждом удобном случае наслаждается Михиным мастерством, поэтому брать быка за рога пришлось мне.

— Евстафьев, сворачивай казановью лавочку. Веди нас, Вергилий, показывай груз с Саломары.

Хлоя грозно глянула на меня, выдернула у Михи руку и зашагала вдоль бокса.

— Грианка, — сказал я Мишке сочувственно, но так громко, чтобы слышала Хлоя, — к тому же замужем.

— Идиот, к тому же не лечишься, — не оборачиваясь, отозвалась она.

Миха обогнал ее и махнул рукой в сторону уезжающих погрузчиков.

— Подходите к тому боксу. Восемнадцатому. Я пока с поста вам большую дверь подниму.

* * *

Миха оставил нас в боксе среди тонны ящиков и коробок. И мы в шесть рук и шесть глаз бодро перелопатили все, куда мог уместиться Юлий, даже если предположить, что обратно с Саломары он полетел в разобранном виде. Но с Саломары не прибыло ничего, что хоть отдаленно напоминало бы Юла.

Миха вернулся через час, умытый и бодрый, с красными, лихорадочно блестящими от усталости глазами. Мы втроем сидели спина к спине на коробке из-под аммерской керамики и обреченно курили.

Евстафьев покорно примостился рядом со мной, зажав сложенные ладони между коленей, и, сочувственно заглянув мне в лицо, украдкой покосился на Хлою.

Силы меня оставили абсолютно. По сравнению со мной выжатый лимон был сочным арбузом. За отсутствием сил я собрал в кулак оставшуюся волю и заговорил:

— Мих, давай по порядку. Как ты его вчера отправлял, в какой таре, каким транспортом, в каком отсеке?

Мишка потер переносицу и задумался, припоминая:

— Я отправил его «Ампером», в коробке из плотного картона, кажется, белой с синим, для удобства — большим грузовым отсеком, чтобы другим грузом не придавило…

— А что, — уже не на шутку встревоженный, спросил я, — большой до Саломары порожняком идет?

— Ну да, — закивал Евстафьев. Мама и Хлоя подняли головы и с ужасом смотрели на него. — Его только на Саломаре сырьем загружают.

— А вы занесли в программу автопилота информацию, что погрузили в большой человека?

— В программу не занес, конечно. Рейсы на Саломару в основном на операторах висят. Там гиперпространственный канал плывет. Автопилот с таким количеством нештатки не справляется, компьютеры на матюках и ломе летать не умеют. — Евстафьев попытался усмехнуться, но только устало поморщился. — Так что автопилоту эта информация была без надобности, все равно сажать и разгружать оператору. Он участвовал в погрузке, да и на Саломаре должен же был его выпустить… — неуверенно пробормотал Миха.

— Юл мог сам покинуть транспортник на Саломаре, а потом вернуться в него, не будучи замеченным?

— Вполне, — Евстафьев потер указательным пальцем переносицу. — Там есть внутренняя лестница и дверь в малый грузовой отсек, а оттуда ваш человек мог свободно выйти наружу…

— Он в грузовом, — выдохнула Хлоя, выбежала из бокса и заметалась в дверях.

— «Ампер» еще не разгружали! — крикнул ей вслед Миха.

— Разгрузим, — отважно заявила мама, бросая тоскливый взгляд на маникюр.

* * *

Мишка не присоединился к нам. И я не вправе был на него обижаться. Человек смертельно хотел спать, и я постыдился просить его разгружать камень за камнем пять тонн какого-то очень засекреченного саломарского топлива, даже название которого простым смертным не разрешается знать.

Евстафьев предлагал сперва подразгрести маленьким вокзальным экскаватором, но мы решили, что опасность повредить ковшом то, что еще сохранилось от Юлия, слишком велика.

Картина, которую мы собой представляли, была непостижима для человеческого разума. Камни, теплые и жирные на ощупь, оставляли на пальцах толстый слой вещества, по цвету и консистенции похожего на мазут, а по запаху на смесь солидола с ревеневым вареньем. Хлоя все время плакала и вытирала лицо руками, поэтому была самой черной. На мамином лице одиноко красовалась черная жирная полоса, оставленная большим пальцем правой руки, которой она откинула со лба выбившуюся прядь волос. Вся одежда была перепачкана. Мы скрюченными пальцами выковыривали камни из груды и, не глядя, бросали в подогнанный специально для нас контейнер. Солнце за день накалило асфальт, и теперь, вечером, он щедро отдавал накопленное тепло. Воздух шевелился от жара. Голова кружилась, отчаянно не хватало кислорода. Чтобы не потерять сознание, я прибег к моему излюбленному методу достижения личной нирваны — постоянно курил и, думая о себе в третьем лице, сочинял статью обо всем происходящем, мысленно подбирая ракурсы для фотографии на первую полосу. Надо сказать, статейка получалась презабавная. Я уже достраивал в мозгу последний абзац, когда почувствовал под рукой не очередной камень, а край металлического ящика.

Мы втроем бросились раскидывать булыжники вокруг моей находки и бодро, словно последних четырех часов таскания камней и не было, раскопали изрядно помятое жилище Юлия.

Он жизнерадостно командовал нами из-под крышки, пока в конце концов мы ломом не отодрали одну из стенок ящика. Юл предстал перед нами во всей красе, в белом костюме, светло-коричневых ботинках и белоснежной, слегка помятой шляпе.

Хлоя бросилась к нему и, крепко обняв и приникнув черным лицом к девственно-белой груди, обругала.

— Эх вы, — покачал головой Юлий, — грузчики. Я уже в спящий режим собирался уходить. Думаю, разгрузят меня к этой самой матери вместе с ископаемыми и пришлют тебе, жена моя, бренный микрочип в коробочке из-под банановой жвачки. Ладно хоть я на Саломаре ящик сменил, вытряхнул там кое-что из гуманитарной помощи, а то откопали бы вы меня в ошметках картона. Мне в этой таре из-под кинотеатра еще при старте локоть помяло, а я только что, извините за выражение, эпидермис новый поставил на правую руку. Предыдущий мне Хлоя прокусила…

— И спрашивать не буду, в каких обстоятельствах, — перебил я, вытирая пот со лба рукавом пиджака и смутно чувствуя, что ни пиджак, ни лоб от этого чище не стали. — Ты лучше скажи мне, умник, почему ты не перешел в малый отсек. Или ты думал, что «Ампер» и туда и обратно порожняком катается?

Юлий отвел глаза, поднял подбородок и не удостоил меня ответом. А вот Хлоя, все еще прижимаясь к груди Юла, повернула ко мне рассерженное и перепачканное лицо и прошипела:

— Носферату! Еще раз из-за тебя моему мужу будет грозить опасность, и я отрежу тебе голову и вобью кол в сердце.

Я собрался ответить ей что-нибудь едкое, но не успел произнести ни слова. Из-за угла ангара в компании Михи появилась женщина в синем форменном костюме и маленькой белой шляпке. Ее идеальные белоснежные перчатки резко контрастировали с перепачканной рукой Евстафьева, который явно ждал момента, чтобы взять ее за руку, и потому держался подозрительно близко. В ней не было ничего примечательного, кроме этих безукоризненных перчаток и шляпки. Высокая молодая женщина с русыми волосами, среднестатистической фигурой и более чем низкой волоокостью. Судя по ее резкой решительной походке, и взор у незнакомки в синем должен был быть острым и строгим. Но один только взгляд на нее заставил меня замолчать, а это что-нибудь да значило. Ситуации, в которых я собирался что-то сказать и не сказал, легко пересчитать по пальцам.

Она медленно проходила мимо нас. Евстафьев многозначительно указал на незнакомку глазами, подмигнул мне и продолжил разговор. А я промолчал. Я просто стоял, как громом пораженный, и чувствовал, что сейчас мимо меня проходит моя судьба. И я не осмелюсь даже протянуть руку, чтобы дотронуться до нее.

В этот момент я почувствовал прикосновение к моему плечу и пришел в себя.

— Смотри на меня, когда я с тобой ругаюсь, Шатов! — завопила Хлоя и резко, с неженской силой развернула меня лицом к себе.

— Женщина, — рявкнул я, вновь мгновенно теряя душевное равновесие, но на этот раз от ужасной, чудовищной ярости, какую я испытывал едва ли пару раз в своей жизни, — если когда-нибудь кому-нибудь будет позволено мной вертеть, я сообщу этому счастливцу письменно. Ты получала такое извещение?! Нет?! Следовательно, попрошу убрать руки в карманы и ждать восьмого марта, когда я в качестве подарка прощу тебе твою крайне необдуманную выходку!

Я гремел, подобно разгневанному древнему божеству, и разве что не метал молнии. И было от чего. Дело в том, что я с младенчества мгновенно выхожу из себя, стоит только кому-нибудь повернуть меня за плечи. И надо же было бедной старушке Хлое выбрать для своего негодования такую взрывоопасную форму. Я рвал и метал, извергая на нее, ее драгоценного мужа и всю Гриану потоки самых изощренных ироничных тирад. Сквозь мою персону поперла оскорбленная мировая душа, а я, подобно розановской пифии, восседал на треножнике и лишь повторял за вселенским разумом витиеватые словеса, полные негодования и праведного гнева.

Когда я наконец сумел взять себя в руки, Хлоя выглядела побледневшей и значительно уменьшившейся в размерах, мама смотрела на меня с легкой укоризной, а Юлий давился от смеха. По всей видимости, он все-таки еще не был в достаточной мере человеком, и наслаждение хорошим метким выражением перевешивало чувство солидарности с супругой. Я ощутил легкую досаду, мысленно пару раз символически пнул себя за несдержанность и тут боковым зрением увидел Ее. Совсем рядом. В нескольких шагах.

Я через силу повернул голову и, собрав все мое мужество, с вызовом глянул ей в лицо. Незнакомка в белоснежной шляпке строго посмотрела на меня серыми как сталь глазами, приподняла брови. Потом ее губы изогнулись, она прижала к лицу перчатку и рассмеялась. Она смеялась до слез, махала ручкой, словно умоляя перестать давать пищу ее смеху, но безудержное веселье одолевало, и она сгибалась пополам, стараясь перехватить смех где-то в районе солнечного сплетения. Через минуту-другую Юлий, а потом Евстафьев, и Хлоя, и даже моя собственная маман принялись покатываться со смеху. Я почувствовал себя дураком.

Я просто стоял и смотрел ей в глаза, стараясь понять, за что небеса послали мне такое испытание. Причем второй раз за сутки. Я, Носферату Шатов, красавец-мужчина в полном расцвете сил, должен стоять и смотреть, как надо мной насмехается целый табун. Я подумал, что любую другую женщину я морально задушил бы на месте. Но не ее. А потом я представил, что бы сделал на ее месте я, и понял, что все не так уж плохо. Словно перехватив мои мысли, незнакомка перестала смеяться, еще слегка всхлипывая, промокнула глаза платком, отчетливо и серьезно выговорила: «Извините», а потом быстрым и решительным шагом, взяв под руку засиявшего от удовольствия Миху, удалилась в сторону центрального терминала.

Я оглядел свою команду. Две перемазанные и растрепанные дамы, прикинутый под прифрантившегося гангстера подросток и я, предводитель войска, Аника-воин, повелитель баб. Я властно махнул рукой и, картинно обернувшись, со всей невозмутимостью бросил через плечо:

— Ладно, шапито, пошли хоть пообедаем…

Не успел я закончить фразу, как у меня в кармане зазвонил телефон. Уже с первых нот «Наша служба и опасна и трудна» я понял: прогнило что-то в датском королевстве моей семьи. Это был дядя Брутя.

— Саля? — встревоженным голосом спросил он. — Саля, что с Ферро, он пришел в себя?

— Дядя Бруть, это Ферро, и в себе как никогда, — ответил я бодрым голосом.

— Носферату, слава богу, ты уже в сознании. Я не знал, что мне с ним делать. Он пришел два часа назад, но я не знаю, сколько еще смогу его удерживать. Ты дома? Ты способен приехать?

«Вечный бой, покой нам только снится…» — услужливо подсказал внутренний голос. По всей видимости, дядя действительно был в шоке. Возможно, время, проведенное в одном помещении с нашим, как я убедился, довольно ядовитым саломарским другом, все более подтачивало его физиологическое и психическое здоровье.

— Я в космопорте. Мама со мной, — сказал я как можно отчетливее. — Успокойся и скажи мне, кто пришел и почему ты его не отпускаешь?

В голосе бывалого дипломата Брута Шатова звучала паника.

— Муравьев! — прокричал в трубку мой до недавнего времени выдержанный и невозмутимый дядя. — Он пришел два часа назад. Сказал, что не может усидеть дома, что его мучает совесть. Он собирается пойти в полицию, а потом рассказать все газетчикам. Он полагает, что ты захочешь опубликовать его историю первым. А еще он все время рвется посмотреть на дело рук своих. Вдруг он увидит тело Раранны и у него случится срыв? Ферро, этого нельзя допустить! Ты понимаешь, что может произойти?!

Я понял, что обед откладывается на неопределенное время, возможно, вместе с ужином, а мою чудовищную слабость и прочие неприятные последствия отравления я могу засунуть себе глубоко во внутренний мир. По счастью, я один из тех, в чьем мозгу предусмотрена особая автозамена. И вместо традиционного «О нет! Мы все умрем!» с языка слетает «Вам повезло, вашу мать! Я знаю, что делать». А если не знаю сам, то знаю того, кто может знать, в какой стороне выход, или может знать того, кто точно знает. В общем, превосходная система самозащиты тотчас отыскала в памяти имя того, кто «может знать».

— Так, дядя Брутя, — скомандовал я, собираясь с мыслями. — Держи профессора до моего звонка. Сядьте в кабинете, плотно закройте дверь в гостиную и обязательно выкурите по трубочке. Это пойдет на пользу и тебе, и профессору. Порасспроси его о редких видах каких-нибудь экзотических животных. Крепись, еду. Конец связи.

Мой бодрый голос произвел некоторое успокаивающее действие, дядя Брутя пообещал крепиться и сделать все возможное.

Я обернулся к выстроившейся у меня за плечом «армии спасения Юла» и первой поманил в сторону маму:

— Позвони доктору Маркову, соври что-нибудь правдоподобно-медицинское об источнике и причине моего отравления, после чего отправляйся к дяде Бруте и дождись доктора. Клади Брута в стационар, и пусть под присмотром медсестры курит по очереди все свои трубки. Выбери у него в кабинете пару пачек табака покрепче. Судя по его психологическому состоянию, он уже изрядно надышался ароматами своего дохлого инопланетного коллеги. Пока будешь ждать «Скорую», если получится, сфотографируй мне покрупнее щупальца консула и… брюхо. Но только умоляю, не трогай тело. Что на виду, то и сфотографируй. Купи по дороге медицинскую маску, перчатки и постарайся сама не надышаться. И позвони, как будете в больнице.

Мама молча кивнула и побежала к выходу из терминала.

— Юлий, домой отпустить не могу. Жди меня на выезде из космопорта. По дороге продемонстрируешь улов. Ничего лишнего, только факты. И я надеюсь, что это будут очень весомые факты…

Хлоя попыталась выразить на своем лице возмущение, но образ оскорбленного великого божества, видимо, еще стоял перед ее мысленным взором, потому что она не только промолчала, но и смиренно опустила глаза.

— Хлоя, едешь домой и готовишь мужу праздничный ужин часам к десяти-одиннадцати, раньше, я думаю, не надо. Распорядок ясен?

Не дожидаясь ответа, я развернулся и побежал в ту сторону, куда несколько минут назад удалилась женщина моей мечты об руку с Михой, и, что самое поразительное, нагнать я хотел именно Евстафьева.

Он уже попрощался со своей спутницей и теперь, усталый и ссутулившийся, шел мне навстречу, душераздирающе зевая.

— Шатов, ты смерти моей желаешь? — тоскливо заявил он. — Я по глазам вижу, что тебе опять что-то нужно. Шиш. Я хочу спать. А когда я хочу спать, я забываю о старой дружбе.

— Мишань, я вообще просто собирался сказать тебе огроменное спасибо. С меня пузырь хорошего коньяка.

Я отмерил ладонями в воздухе предполагаемые размеры сосуда с живительной влагой. Мишка просветлел лицом и попытался улыбнуться.

— А еще я хотел спросить, не встречал ли кто-нибудь ближайшие дни груз с Саломары? Или, может, кто справочки наводил? — вкрадчиво поинтересовался я.

— Упырь ты, Носферату, таким и останешься, — вздохнул Миха. — Ну, наводил, правда, не скажу, точно ли насчет Саломары. И, честно говоря, день что-то не запомнился. Может, в день прилета саломарского груза, а может, и на следующий. Часов в десять утра приходил мужичок с пряничной рожицей, спрашивал, где располагаются грузы с беспилотников, ручная кладь, говорит, сумки, посылки, корзинки, аквариумы. Я еще подумал, что мужик с катушек съехал, что ему могли беспилотным прислать в аквариуме, разве что аммерское масло контрабандой…

— Спасибо, Мишань. — Я потряс Евстафьева за плечо, насколько позволяли изрядно растраченные за недолгую болезнь силы. — Я тебе за такие хорошие новости доброшу к коньячку чего-нибудь вкусненького.

— Но не меньше вагона, — монотонно пошутил Мишка и пошел мимо меня к зданию для персонала.

Значит, профессор Насяев встречал-таки нашего консула. А как недоумение отыграл — Щепкин, артист больших и малых академических театров. Встречал консула и, возможно, заранее обсудил с ним спектакль, разыгравшийся поздно вечером. Да что там, если учесть дядину радиограмму с неверными сведениями, консул и профессор обговорили все задолго до прилета Раранны на Землю. Только вот дипломат не знал, чем для него закончится это представление. Но зачем? Зачем они разыграли эту комедию, зачем Насяеву было убивать саломарца, который в первый раз прилетел на Землю? Или, возможно, Насяев не ожидал, что его вспыльчивый друг убьет высокого гостя?

Тут в моей голове замаячило смутное ощущение, что я что-то знаю, что-то важное, до чего я дошел вчера, но из-за проклятого обморока начисто выбросил из головы. Точно, выше. Муравьев, пытаясь восстановить события той ночи, целился воображаемому саломарцу куда-то в пупок (надо все-таки спросить, есть ли у саломарцев пупки), а у многоуважаемого консула была отчетливая дырка в башке. А башка эта находилась в тот момент почти на метр выше, чем могла бы попасть пуля Муравьева, выпущенная в той позе, какую он нам продемонстрировал. По словам Муравьева, он стрелял только один раз. Эх, надо бы глянуть на тело, пошарить в щупальцах, вторую дырочку поискать… Да и с самими щупальцами что-то не так…

Я отчаянно потер нывшие от головной боли виски. Из-за угла терминала высунулся Юлий и пронзительно свистнул.

— Шеф, ну мы едем или я в парк? — заорал мой помощник и постучал по часам.

Времени действительно не было. Ладно, пусть органы разбираются. Эх, живут люди и не знают, какой сюрприз им приготовила в моем лице отечественная журналистика.

Юлий ждал меня, распахнув дверцу своего «Фольксвагена». Он упорно предпочитал автомобили ретро, а «Фольксвагены» любил беззаветно и преданно, словно их собирали с ним в один день на одном заводе.

— Куда? — бодро спросил он.

— Сначала домой, — выдохнул я. — В таком виде даже в забой стыдно. А мне предстоит один наисложнейший разговор.

До дома на машине было буквально несколько минут. Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, пытаясь усилием воли выудить из серого марева головной боли хоть одну из здравых идей. Юлий не тревожил меня, и на каких-то пару минут я выключился, так что даже успел зацепить кусочек какого-то чрезвычайно захватывающего сна, в котором фигурировала скудно одетая сероглазая незнакомка в белоснежных перчатках.

Однако сменить одежду быстро не удалось. В дверях меня встретила Марта. Видимо, мой перепачканный и измотанный вид не слишком ее тронул, потому что старушка накинулась на меня едва ли не с кулаками.

— Я не могу этого видеть! — воскликнула она. — Дас ист унатриклих. Я не могу смотреть, как мучается бедное животное. Вы что-то сделали с ним! Теперь сделайте цурюк… обратно! Иначе я больше не работаю тут. Я не могу быть в доме, где мучают такой маленький собак!

Она ругалась еще минут пять: ровно столько мне понадобилось, чтобы схватить в своей комнате чистые брюки и рубашку, запихнуть их в сумку, бросить сверху пару пачек сигарет и, подхватив корзинку с фокстерьером, пулей вылететь из дома. В дверях я клятвенно заверил домработницу, что приложу все усилия, чтобы спасти жизнь «маленький собак». Я с трудом оторвал от пола корзинку с псом, который даже не пошевелился, когда я зацепился этой неподъемной ношей за угол входной двери.

— Куда теперь, шеф? — спросил Юл насмешливо, косясь на корзинку, которую я забросил на заднее сиденье. Экзи попытался поднять голову, но ограничился тоскливым вздохом.

— К Отто, в штаб, — скомандовал я, прикидывая, как выполнить данное Марте обещание. О причинах болезни Экзи догадаться труда не составило. Поганец все-таки успел вцепиться в щупальце саломарского консула, когда я выгружал покойного дипломата из аквариума на стол для осмотра. Можно было заскочить в аптеку и попросить там какой-нибудь препарат с никотином и заставить бобика накатить пару капсул или сделать укол в его лохматый зад. Но как-то некстати вспомнилось, что капля никотина убивает лошадь. Я с сомнением посмотрел на совершенно нелошадиные пропорции фокстерьера и отказался от мысли поиграть в ветеринара. Потому что — случись что — дядя останется без собаки, а я без очень хорошей домработницы. В голову лезли самые сумасшедшие способы излечения Экзи, так что я всерьез засомневался, не добрался ли саломарский яд до моих серых мозговых клеточек. Понятно, что нет ничего невозможного для человека с интеллектом. Можно и зайца научить курить. Но Экзи…

Я вытянул из пачки сигарету и задымил. Юлий предпочел не задавать вопросов.

Однако через пару минут выдержка изменила ему, и мой помощник принялся искоса поглядывать на меня, ожидая приказания «выкладывать». Ему стоило огромных усилий так долго держать рот закрытым, а в глазах уже появилось обиженное выражение, какое, возможно, было на лице моего далекого предка, приволокшего из лесу в одиночку добытого мамонта и обнаружившего, что все племя уже сыто посапывает, нажевавшись какой-то растительной дряни.

— Ну?! — наконец веско произнес он. Но я прикрыл глаза и сделал вид, что не услышал столь непочтительного обращения.

— Я что, на курорт туда мотался или как? Ты, в конце концов, хочешь узнать, на что потратил твои кровно заработанные за последние десять лет? — нетерпеливо спросил он, уничтожая меня взглядом.

— Дороговато что-то выходит. Ты там на Саломаре что, остров купил?

Юлий обиженно фыркнул и резко вывернул руль, решив сгоряча обогнать какую-то иномарку. Я больно впечатался плечом в дверцу.

— Слушай, не надо только вот этого, — заныл я, потирая ушибленную руку. — Я, между прочим, еще пару часов назад голову от подушки был не в силах оторвать. Потом ради твоей персоны перекидал тонну какой-то сугубо полезной ерунды. Держусь только силой воли да брючным ремнем…

— Шатов, ты что ж это… жалуешься?!

На симметричном лице Юла появилось такое надменно-высокомерное выражение, что я не смог сдержать улыбки. Это абсолютно свело на нет эффект от моей мастерски отыгранной тирады. Юлий облегченно рассмеялся и хлопнул меня по плечу, от чего по всему телу прокатилась неприятная волна, затихшая где-то в мозгу резким всплеском боли. Вцепившись пальцами в пуговицу пиджака, я заставил себя разжать челюсти и произнести: «Рассказывай». Юл мгновенно вывалил из карманов прямо мне на и без того не слишком чистые после разгрузки брюки какие-то тошнотворного вида мотки, усеянные ракушками и минеральными образованиями, которые язык не поворачивался назвать камнями.

— Вот! — торжественно заключил Юлий.

— Что «вот»? — переспросил я, косясь на лежащие на моих коленях связки ракушек.

— Книги, — с досадой объявил он. — Специально для тебя спер. Они там как раз на площади кого-то на костре жгли…

Видимо, от боли, общего переутомления и неприглядного вида саломарских летописей у меня разыгралась ксенофобия: перед глазами в мгновение ока предстали осьминогопауки, жарившие на огне мясо белых гуманоидных братьев. И без того не успевшая в достаточной степени развиться приязнь к саломарцам совершенно сошла на нет. Видимо, эти сложные чувства отчетливо отразились на моем бледном челе, так как Юлий поспешно заверил меня, что это было вовсе не то, о чем я подумал. И я в очередной раз удивился, как быстро не только людей, но и живущих рядом с ними остальных разумных существ поражает вирус непомерной самонадеянности, позволяющий им полагать, что они способны угадывать мысли других.

— Там просто очень, так скажем, своеобразное правосудие, — проговорил Юлий. — У них, если вина не доказана, применяется особая ритуальная процедура. У обвиняемого с шеи срезают какую-то штуковину, скорее всего, амулет, и бросают в огонь. И, если саломарец невиновен, должен явиться невидимый бог и погасить пламя. Или отсечь саломарцу что-нибудь лишнее, например голову, если обвиняемый этого самого невидимого бога разозлил.

— Ну и? — спросил я, чтоб не затягивать интригующую паузу.

— Потушил! — резюмировал Юл. — Н-да, в нашей системе правосудия их невидимый бог чувствовал бы себя крайне неуютно…

— И где ж ты все это выяснил? У саломарцев на площади спросил? — скептически заметил я, не слишком доверяя басням Юла, который, пользуясь тем, что проверить и опровергнуть его некому, мог и приукрасить свой рассказ до степени мистерии. Такая совершенно несвойственная андроидам бойкость фантазии за ним замечалась давно. Но в этот раз, видимо, Юл проявил недюжинную ответственность и передал все без преувеличений, поэтому обиделся.

— Так я ж тебе показываю. — Он снова тряхнул гроздью ракушек и сердито глянул на меня, не переставая краем глаза следить за дорогой, а левой рукой уверенно держать руль, так что машина с удивительным изяществом форелью скользила в автомобильном потоке. — Я это у них там прямо на площади и спер. Это вроде уголовного кодекса. На таком треножничке красиво висела. Они кинулись на невидимого бога смотреть, я подобрался и стащил.

— Надеюсь, у них эта штуковина не одна на всю их осьминожью цивилизацию. А то тебя совесть сожрет, — ответил я, но Юлий только усмехнулся и махнул рукой:

— Не-а, это она тебя сожрет, так как это ты мне карт-бланш дал. А я что, я андроид. Коррозия меня уже не берет, совесть — пока не берет. Так что и взятки гладки: я приказ начальства исполнял, — и он ухмыльнулся во всю ширину идеально спроектированного и выполненного на заказ рта.

Я хотел напомнить ему о его собственных словах, что он не робот, а человек, но усталость снова взяла верх, и я решил не отвлекаться на перепалки. В принципе симптом был до крайности тревожный, поскольку я, как журналист, отлично усвоил правило, что истина, даже тщательно скрываемая, в спорах не только рождается, но и выявляется. И если уж Носферату Шатов отказывается от хорошей словесной драки, значит, ему пора на металлолом. Я попытался собраться с силами, но произнес только «ладно», и Юлий снова затараторил:

— Слушай, я немного попереводил по дороге. Тут все больше про убийства, так что если совсем тоскливо, я могу и помолчать. Но, если хочешь, я тебе почитаю? Есть такие перлы. Мне даже нравится. — Он тряхнул минералами и ракушками и, словно четки перебирая их одной рукой, принялся ощупывать пальцами, разбирая рисунки: — Я уж переключусь на официально-деловой. Так нагляднее будет, — добавил он.

Я кивнул.

— О, вот прикольно, — воскликнул Юл немного погодя, видимо, найдя уже знакомый ему отрывок. — В случае убийства одного из граждан империи убийца обязан, отказавшись от собственного имени, звания, должности, всех наград и отличий, занять место убитого и продолжать жить его жизнью до самой собственной смерти либо, при обстоятельствах, смягчающих его вину, восемь годичных циклов с момента оглашения обвинительного приговора. В случае, если доказано участие в убийстве нескольких граждан империи, наказание делится между ними поровну либо пропорционально вине каждого. Срок замещения убитого в земной жизни может варьироваться от двух до восьми годичных циклов. Первым убитого замещает ответственный за повреждения, повлекшие за собой смерть. Если же такового определить не удалось, очередность отбывания наказания задается жребием. Представляешь, — захихикал Юл. — Если вообразить, что мы с тобой два саломарца и я тебя паче чаяния отравлю или, может быть, задушу, я официально стану Ферро Шатовым. Выходит твоя редакция после выходных на работу, и тут я. «А где Шатов?» — «А я за него». — «А что так?». — «Да я его укокошил вчера». — «А, понятно…» Умора. А если мы с Хлоей тебя вдвоем порешим, так мы еще и монетку бросать станем, кто у нас будет Шатовым по четным, а кто по нечетным…

Я поморщился, поскольку, как и многие, плохо переношу разговоры о собственной кончине.

— А давай лучше представим, что это я убийца, — при этих словах Юлий насторожился, ожидая контрудара, и не ошибся. — И после суда прихожу я к тебе домой и говорю: «Хлоя, дорогая. Это я, твой муж», — закончил я.

— Даже не мечтай, — взвился мой напарник. — Ты на Земле. В городе Санкт-Петербурге. Так что прошу не делать насчет моей жены даже мысленных допущений. Какого бы то ни было толка.

Я примирительно похлопал его по руке. Но Юл только фыркнул и уставился на дорогу. Хлоя всегда оставалась его основным и, возможно, единственным уязвимым местом. Только возле дома Отто Юл немного отошел и даже улыбнулся мне, открывая дверь машины.

— Штаб, сэр, — браво отрапортовал он. — Дислокация фюрера. А ракушки я вам на русский переведу, наберу и даже распечатаю…

* * *

Я не стал ввязываться в очередную словесную дуэль. Мой старый друг Отто Штоффе не дама, чтобы я защищал его честь от словоблудия Юла. Отто на данный момент был тем самым, «который может знать» — единственной ниточкой к тем, на чьи широкие плечи я собирался перевалить саломарское дело. Мне, даже с припусками на болезнь и самонадеянность, уже стало совершенно очевидно, что спустить саломарца в унитаз и самому выпутать дядю из паутины этого дела не получится. Настала пора сдаваться «соответствующим органам». Этот таинственный ливер залегал где-то глубоко в теле государства, и я всегда старался не делать резких движений и по возможности оставаться в стороне от засекреченной перистальтики страны. Увы, необходимость знакомства назрела, и ради спасения дяди придется навязать невидимым силам безопасности человечества отношения с одним носатым типом. И в помощники я планировал позвать Отто.

Нет, он не был секретным агентом, монстром шпионажа или еще кем-то из тех, кого не стоит называть вслух, особенно на ночь. Отто всю свою жизнь был умницей. Золотой головой, самородком, одним из невзрачных на вид вундеркиндов, которых, в какой бы стране они ни родились, быстро замечают опытные садовники и в специальных теплицах и оранжереях для умниц выращивают гениев.

С тех пор как мы окончили школу, Отто пополнил немногочисленные ряды тех, о ком все знают приблизительно одинаково и никто не знает толком ничего. Полтора десятка лет назад страна оценила математический, физический и прочие таланты моего школьного друга и теперь охраняла своего гения с перманентным рвением. Жучков, камер, прослушек и подглядок в его квартире не было только в санузле и кабинете, поскольку одни службы с традиционной взаимностью не слишком доверяли другим. За сантиметровый клочок бумаги с парой цифр, добытый из кабинета Отто, среднестатистический криминальный элемент мог заработать в любой на выбор валюте столько, что хватило бы на безбедную, а то и шикарную жизнь в течение трехсот восьмидесяти шести лет. Но за указанные полтора десятка лет ни одной из земных или внеземных разведок не удалось раздобыть даже обрывка использованной Штоффе туалетной бумаги, даже побывавшего в его руках трамвайного билета.

Однако, по всей видимости, Отто такая любовь Отчизны не задевала, а прослушивающе-подглядывающая аппаратура не доставляла особенных неудобств. Ребята из различных спецотрядов и особых групп со временем стали закадычными друзьями, что, несомненно, говорило о том, что мой друг продолжал оставаться кристальной души человеком, который, как говорят у них, не только «не был», но и «не замечен».

Я решил подняться к Отто один. Заявиться в эту напичканную электроникой и подозрительностью оранжерею рука об руку с новейшим грианским андроидом было слишком вызывающе и рискованно. Юлия я мог и отпустить, но какой-то мстительный червячок подсказывал, что мне совершенно некуда пристроить Экзи, Юл способен еще пригодиться, а Хлое не повредит еще немного подумать о своем поведении и трудностях семейной жизни.

— Слушай, — начал я. Юлий, ожесточенно чистивший щеткой перепачканный пиджак, замер. — Подожди меня минут пять, хорошо?

— Если ты намерен переодеваться в моей машине — шиш, — огрызнулся он, чуя подвох. — Хочешь изгваздать мне этой черной дрянью еще и заднее сиденье?

— Нет, дружище, переоденусь я у Отто, пока он… будет думать над решением моей проблемы. Так что не беспокойся о чехлах. Тебя я хотел попросить… приглядеть за собакой. — Я сделал жалостливые и печальные глаза, и соперничать со мной в науке вселенской скорби мог лишь болезный Экзи, свесивший голову из корзинки.

— Э, нет, — отозвался Юл. — Пардон, начальник, никаких собак. Забирай лохматого. Я домой.

— Юлий, ну посмотри, как ему фигово. Ты же добрый, — вкрадчиво продолжил я, доставая из-под заднего сиденья сумку со сменной одеждой, чтобы сразу после капитуляции Юла рвануть в подъезд, — ты же… человечный.

Запрещенный прием доказал свою эффективность. Юлий посмотрел на собаку, и на его лице отразилось что-то вроде жалости. Видимо, Марь не зря нахваливала свою новую разработку. Юл так стремился очеловечиться, что уже понемногу становился уязвимым для человеческих манипуляций, в частности банального морального шантажа.

— А если его стошнит? — подозрительно спросил Юлий, видя, что я приготовился дать деру. — Или сдохнет, пока ты по гостям ходишь?

— А вот чтобы не сдох. — Я вынул из сумки новую пачку, вытащил пяток сигарет и запихнул Юлу в нагрудный карман. — Заставь его пока выкурить парочку. Вон в тот проулок машину загони, чтоб добрые люди в психушку не отвезли, и покурите.

Я резво припустил к двери подъезда. Юл принялся ругаться мне вслед, но я пообещал ему еще модуль памяти и новый сустав, и он успокоился. Я злорадно подумал, что, если лечение сработает, после Отто я отправлюсь прямиком домой, и курить с Экзи до полного выздоровления будет шантажистка Марта.

Резво, насколько позволял постоянный шум в ушах и ненавязчивое кружение цветных пятен перед глазами, поднялся по лестнице. Но не успел прикоснуться к кнопке звонка, как Отто сам распахнул дверь и буквально втащил меня в комнату.

— Ферро, где ты пропадаешь?! — взволнованно прошептал он. — Мне позарез нужна твоя помощь.

— Какая удача, — едва слышно, но с изрядной долей сарказма воскликнул я, — мне твоя тоже. А почему шепотом?

— Потому что он в кабинете, — заговорщически произнес Отто.

— Кто он? Папа римский? Что ты тайны мадридского двора разводишь? Хватит интриговать. Давай в двух словах, а то у меня очень важное дело.

Штоффе оттащил меня к стене, в нишу между зеркалом и гардеробом. По всей видимости, там стояла изобретенная им на досуге защита от прослушивания.

— Ферро, я искал тебя два дня в надежде, что ты мне поможешь. Сейчас у меня в кабинете сидит человек, который хочет, просто-таки горит желанием купить мои риммианские гобелены.

На мгновение я забыл о мертвом саломарце. Уже несколько недель газеты и журналы ждали новостей по делу о гобеленах мастера Суо. «Маньяк уничтожает работы великого Суо», «Трагедия в мире искусства: работы Мастера гибнут от рук неизвестного сумасшедшего» и т.д., и т.п. Такими заголовками были украшены первые полосы весь последний год. Сорок одна работа покончившего с собой риммианского мастера не подлежит восстановлению — кислота, нож, бензин. Маньяк уничтожил полотна Суо на шести планетах, в том числе в хранилище государственного музея в Риммии на Большой Нереиде. Преступника обвиняли не только в порче полотен, но и в том, что неизвестный довел Мастера до суицида. Суо несколько раз пытался покончить с собой тем же способом, каким преследователь уничтожал его творения. В конце концов он преуспел. Мучительная смерть риммианского гения в ванне с кислотой прекратила его страдания и череду покушений на гобелены. Уже около месяца по делу не было никаких известий. Следствие зашло в тупик. В составе специальной группы экспертов, занимающихся поимкой любителя гобеленов Суо, на данный момент числилось пять землян, двое из них жили и работали в Питере. При этом ни один не торопился общаться с прессой и не давал никаких конкретных данных о том, как развивается дело.

И тут прямо мне в руки шел флэш-рояль. До недавнего времени предполагалось, что маньяк после зверского уничтожения гобеленов в музее не покинет Большую Нереиду. И затишье в деле о гобеленах только подтверждало это предположение. Однако, похоже, он объявился здесь, на Земле.

От удивления мне даже не показалось странным, что незнакомец хочет купить гобелены.

Семь гобеленов Отто на данный момент оставались самой большой и самой неблагодарно помещенной коллекцией работ Суо, поскольку Штоффе, большой знаток в области всего остального, ни бельмеса не понимал в искусстве, тем более в неземном. Свои гобелены он получил в дар за совместный проект с Риммианской академией. Сам мастер Суо присутствовал при лабораторных опытах Отто и, вдохновленный, создал эти семь полотен. Отто увез их домой и развесил у себя в кабинете. Правда, к чести моего друга стоит заметить, что раз в году он позволял снимать бесценные творения со стены и на неделю-другую выставлять в Эрмитаже. Однако из странных патриотических соображений уже который год отказывал Лувру и Прадо. С одной из ежегодных выставок гобелены вернулись всего две недели назад: видимо, дирекция Эрмитажа решила, что для музея будет значительно лучше, если маньяк придет не на официальную выставку, а нанесет Отто частный визит.

Похоже, меня угораздило стать свидетелем этого визита. Я понял, что надо брать быка за все, что можно удержать двумя руками: дохлый саломарец плавает себе в аквариуме и от меня точно не уйдет, а здесь — настоящий, свеженький, румяный живой маньяк. Я почувствовал мощный подъем репортерских сил, но прежде надо было сделать дело.

— Так, Отто. Давай по порядку. Твоя задача веселее, поэтому начнем с моей. Мне очень нужно, чтобы ты позвонил сейчас ребятам из отдела межпланетной разведки и передал трубочку мне. Я буду корректен и краток, обещаю. А потом, когда они мне ответят согласием, пойдем вязать твоего маньяка.

Отто нервно кивнул, взял с тумбочки мобильный и набрал номер.

— Санек, это Отто, — стараясь казаться бодрым и спокойным, заговорил он, — у меня тут человечек, очень хороший, просит помощи. Может, поговорите, решите там… Естественно… Ради меня. Нет, надежный… Всю жизнь знаю… Ладно… договорились, передаю трубку.

Я в двух словах поведал невидимому Саньку и его группе суть дела. Убит инопланетный дипломат. Убийца сидит по такому-то адресу, нервничает и хочет к журналистам, а через два дня визит делегации. Ребята на том конце провода только настороженно хмыкали, кто-то постукивал пальцами по аппарату.

— В общем, — подытожил я, — прошу вас: первое, сейчас поехать, взять моего Раскольникова и осьминожье тело. Убийца нервный, к журналистам не пускать, по возможности вообще сделать так, чтобы о его аресте никто не знал хотя бы до конца дипломатической встречи. Второе: дядю моего, ценного и изрядно нездорового свидетеля Брута Шатова, прошу оставить мне, на нужды журналистского расследования. Естественно, что накопаю, сразу принесу вам в клюве. Я человек честный, положительный и с вами хочу дружить.

Санек еще раз хмыкнул в трубку, уточнил адрес и обещал сделать все возможное. По голосу моего собеседника я понял, что настроение у него явно улучшилось. Несмотря на то что я повесил им на шею свежего «глухаря», мой новый знакомец испытывал заметное даже по хмыканью облегчение от того, что я задушил в себе журналиста и решил сотрудничать. Эти ребята могли себе позволить верить на слово, поскольку каждый, кто с ними общался, чтобы не замолчать навсегда, старался говорить только чистейшую правду. И мне не хотелось стать исключением.

Я положил трубку на тумбочку, поставил на пол сумку с одеждой и обернулся к Отто.

— Ну что, пошли маньяка колоть?!

Не успел я закончить фразу, как заверещал дверной звонок. Отто вздрогнул и бросился к двери.

— Слушай, насыщенной жизнью живешь. Когда ж ты работаешь, если у тебя гости каждые две минуты?

Но Отто уже не слышал. В дверном проеме показалась высокая фигура в синем костюме и белой шляпке. Ее я узнал бы даже ночью в толпе на площади.

На мгновение я потерял не только дар речи, но и все прочие бесценные дары человеческой природы. Ноги начали отчетливо подкашиваться, в ушах зазвенело, но я взял себя в руки и весело улыбнулся.

— А вот и органы, — провозгласил я отчаянно и нагло, проклиная себя за то, что в спешке так и не успел переодеться, и надеясь, что от моего нахальства она мгновенно забудет сцену в космопорту. Но по усмешке, отразившейся в ее мраморно-серых глазах, я понял, что маневр разгадан.

— Анна Берг, отдел преступлений в области искусства. — Она протянула мне руку в белоснежной перчатке. — Привет скандалистам. Если не ошибаюсь, Носферату Шатов, «Галактика слухов»?

— Он самый. Ваш покорный слуга. — Я эффектно поклонился и поцеловал протянутую мне руку чуть выше края перчатки.

— Учту, — саркастически ответила женщина моей мечты, поправила манжет и повернулась к Штоффе. — Отто Юльевич, я пришла поговорить с вами о гобеленах.

До этого неплохо державшийся Отто уставился на нее обреченно-затравленным взглядом и шепотом объявил: «Он тут…» Моя прекрасная леди мгновенно вцепилась в него мертвой неженской хваткой. И пока она оценивала обстановку, я мысленно оплакивал свою гениальную статью о маньяке и работах мастера Суо. Самый страшный сон журналиста — подписка о неразглашении была неотвратима.

Но, как я и предсказывал, а точнее, накаркал, прошло две минуты, и дверной звонок известил о прибытии нового гостя.

— Слушай, Отто. Может, не пускать никого, а то у тебя маньяк в кабинете уже минут пятнадцать один сидит. Он тебе там все гобелены искромсает и скажет, что так и было.

Отто бросился в кабинет, но Анна жестом остановила его.

— Отто Юльевич, сделайте спокойное лицо, отдышитесь, зайдите в кабинет и с извинениями попросите у вашего гостя еще минуту-другую, а мы с господином Шатовым тем временем посмотрим, кто за дверью. В такой ситуации каждый гость — потенциальный сообщник.

Отто тряхнул головой, поправил ворот рубашки и вошел в кабинет, мгновенно вышел, осторожно прикрыв за собой межкомнатную дверь, и махнул рукой в знак того, что все идет нормально. В ту же секунду Анна распахнула входную.

На пороге, землянично улыбаясь и лучась отеческой заботой, стоял не кто иной, как Павел Александрович Насяев. Он ладошкой пригладил скудные остатки волос и вошел. Мне часто приходилось видеть, как пожирают глазами, и сейчас в прихожей находилась женщина, на которой плотоядному взгляду было чем поживиться, но я никогда в жизни не видел, как глазами облизывают. Насяев делал именно это. Его губы сладострастно вытянулись, глазки по-свидригайловски заблестели, а брови умильно поползли вверх.

— Анна Моисеевна, как я рад, какая приятная неожиданность, — и эта юбилейная рожа принялась лобзать белоснежные перчатки.

Анна брезгливо вытянула их из-под носа престарелого женолюба и вопросительно посмотрела профессору в глаза. Насяев зарумянился, засуетился и, чтобы скрыть неловкость, набросился на истинную цель своего прихода — хозяина квартиры.

— Отто Юльевич, я, собственно, к вам. — Пал Саныч бережно потряс руку Отто. — Но я вижу, вы заняты. Я могу зайти в другой раз.

Как любой вежливый человек, Отто заверил профессора в том, что не слишком занят и готов уделить ему минуту-другую. Насяев морщился, извинялся и с каждой минутой нравился мне все меньше, и к тому моменту, когда Павел Александрович наконец решился перейти к делу, я окончательно уверился, что он убийца, потому что люди, способные уничтожать человеческую жизнь по минутам, не задумываясь покусятся на нее в полном объеме.

— Отто Юльевич, — мурлыкал Насяев, — мы тут на кафедре «Физический вестничек» собираем к ноябрю. Может быть, вы найдете возможность опубликовать у нас что-нибудь? Это было бы очень кстати. У меня есть один аспирант, хороший, способный мальчик. Так вот, если бы вы согласились взять его в соавторы… Мальчик подает большие надежды, и ваше имя могло бы открыть ему двери, которые не по силам открыть никому другому. Ну, вы понимаете, о чем я говорю…

Отто упрямо смотрел в пол. Он не умел отказывать, поэтому и ушел в свое время с кафедры. Но у академической науки оказались длинные руки.

Насяев пробормотал еще что-то о том, что если Отто не желает, то вовсе не обязан, но уж очень талантливый и хороший мальчик, — и, раскланявшись, удалился.

— Не верю ни единому слову, — злорадно прошептал я.

— Аналогично, — констатировала Анна, двумя пальцами стягивая с руки обмусоленную профессором перчатку. — Что ему было нужно, в общем-то, не наша забота. Но если что — ему никуда не деться.

Я посмотрел на ее ровные розовые ногти и почувствовал уверенность в том, что, «если что», профессору крышка.

Отто пробормотал что-то о том, что забыл отдать профессору какие-то минералы, которые он привез для него с Нереиды для опытов по поиску «суперсверхпроводника», но Анна невозмутимо заперла дверь.

— Ну что, посмотрим, кто там у нас гобеленами интересуется. Отто Юльевич, если что, я оценщик, бюро «Малахитовая шкатулка». А господин Шатов — ваш личный юрист. Пройтись бы по нему щеткой, ну да ладно…

Она вынула из сумки платочек и, уже направляясь к дверям кабинета, с мойдодыровой настойчивостью оттерла сиреневые пятна с моего лица.

— Так значительно лучше, — объявила она.

— Спасибо, мамуля, — шепотом съязвил я, вытаскивая из сумки чистую рубашку, и начал расстегивать перепачканную, со злорадным удовольствием заметив, что Анна отвела глаза. Через считаные секунды я был почти похож на юриста, и мы вошли в кабинет.

Предполагаемый маньяк смирно стоял у стены, с абсолютно невинным видом ценителя держа в пальцах краешек одного из гобеленов великого Суо, из чего можно было сделать вывод, что все это время он занимался чем-то предосудительным. Наверняка набивал карманы расчетами из сейфа или насовал во все дырки жучков.

— Павел Смирнов, — учтиво представил Отто и эффектным жестом указал на гостя.

Словно повинуясь движению его руки, верхняя часть тела любителя искусства поехала в сторону, и несостоявшийся покупатель рухнул на пол. Тяжелые наручные часы звонко лязгнули по паркету, а из обеих половинок тела быстро растеклась ярко-красная лужа.

Мы бросились к телу.

— Как шашкой, — выдохнул Отто.

— Да уж, был маньяк и сплыл, — поддакнул я, разглядывая верхнюю половину безвременно почившего — голову, половину грудной клетки и правую руку. Анна с невозмутимым видом достала из сумочки свежие перчатки, надела и осторожно развернула полы пиджака покойного Смирнова.

Нагрудный карман был чисто разрезан надвое. Поэтому, пока моя прекрасная воительница осматривала его нижнюю часть, я извлек из верхней уже заляпанную кровью регистрационную карточку. И очень пожалел, что оставил Юлия внизу.

— Андроид, граждане, и, нужно сказать, дорогой. Новейшая разработка. — Я помахал карточкой перед лицом Анны, но она не попыталась выхватить улику, а просто подняла голову и выжидающе посмотрела на меня. — Со мной работает на правах друга представитель той же модели. SAMSUM. Super Adaptive Mechanical Self Upgrading Man. Если в голову не лезть, почти неотличим от человека, все ткани воссозданы идеально… Кое-что в лабораториях из человеческих клеток выращивается, остальное синтетика, но какая… Износу нет.

Анна заглянула во внутренности нашего нового посмертного знакомца и покачала головой.

— И не подумала бы…

Но вдруг лицо ее стало тревожным, глаза расширились. Она вскочила и бросилась к стене.

— Снимаем гобелены, собираем ценные вещи и быстро уходим.

Мы с Отто удивленно уставились на нее, не двигаясь с места. Анна пыталась снять со стены крайний голубой гобелен с видом на какой-то сад.

— Бодрее, мальчики, тикает ваш андроид…

И тут я расслышал мерное пощелкивание в голове несчастного Смирнова.

— У этой модели на самоликвидацию полторы минуты таймер. А тиканье означает, что механизм самоликвидации нарушен. Так что — бегом! — мгновенно вспомнив всю информацию об андроидах, полученную в разное время от Юла, заорал я, но было поздно.

Грохнуло и полыхнуло так, что на несколько секунд мы все перестали видеть и слышать, а когда мы с Отто пришли в себя, вокруг бушевал огонь. Анна лежала на полу под стеной, накрытая сорвавшимся гобеленом.

Я бросился к ней, призывая на помощь все более-менее добрые силы, а Отто принялся прокладывать дорогу к двери. Я подхватил Анну на руки. И тут краем глаза заметил, что риммианские гобелены один за другим сворачиваются в маленькие черные комочки и падают на пол.

* * *

Кажется, я потерял сознание уже на улице. Возможно, даже на лестнице, но идею, что из подъезда меня вытащила Анна, я отмел как явно нелепую, а Отто утверждал, что к спасению непричастен и честно вынес из дома только себя, после чего лег на газон и не мог подняться до приезда «Скорой».

Во всяком случае, я очнулся на асфальте, рядом на коленях сидела моя фея и хлестала меня перчаткой по лицу. Где-то рядом матерились пожарные.

— Носферату, слава богу, ты жив, — прошептала она и бросилась меня обнимать. Контузия, подумал я, только у кого из нас? Если это галлюцинации, я буду чудовищно разочарован.

— А мы давно на «ты»? — поинтересовался я, садясь. Из-за угла появилась «Скорая», затормозила над телом Отто. Из машины повыскакивали санитары и, ощупав моего друга, принялись укладывать его на носилки.

— Шатов, помолчите, пожалуйста. Судя по тому, что к вам вернулось чувство юмора, вашему здоровью ничто не угрожает. Просто вы стали чуть грязнее, чем были до этого. — Она смахнула сажу с волос и досадливо поморщилась. — Значит, это все-таки работа нашего маньяка. Гобелены уничтожены. Я на нуле.

— А вот и нет. Может быть, маньяк и ушел, да только и гобелены при пожаре не погибли, потому что их там не было.

Анна вцепилась в меня, как кошка в ковер. Вопросы посыпались градом. Такая разговорчивость, вообще не свойственная «органам» что в женском, что в мужском лице, говорила о состоянии шока, поэтому я сперва усадил ее в машину «Скорой помощи». Запретив себе даже думать о том, чтобы прыгнуть следом и притвориться больным, я заверил врача в том, что хоть и помят, но совершенно здоров, клятвенно обещал на этой неделе сделать все необходимые исследования головы. Потом самостоятельно, как настоящий мачо, побрел на подгибающихся ногах в сторону проулка, где предполагал обнаружить Юлия вместе с «Фольксвагеном» и курящим как паровоз Экзи. В педагогических талантах Юла я не сомневался. А зря.

Он был так занят псом, что даже не заметил взрыва. В машине царил дикий верезг и такая брань на полутора десятках языков, что большую часть я даже не пытался перевести — настолько вульгарной латыни в моей семье не поощряли.

— Вернулся, нежить? — зло бросил Юлий, выбираясь из машины. — Забирай псину. Одну он выкурил. А потом этому волкодаву полегчало. Сам видишь, отбивается, гад. Кусается, как Хлоя. А с тобой-то что? Ты вроде был чище, когда уходил?

Юлий наконец отвлекся от кудрявого чудовища, запер пса в машине и теперь разглядывал меня с неподдельным удивлением:

— Тебя не было пятнадцать минут, а уже успел куда-то вляпаться. Ты там что-то взорвал?

— Нет, он сам взорвался. — Голова закружилась, и мне пришлось опереться о капот. Юлий подхватил меня под руки и помог сесть в машину.

— Кто? — встревоженно спросил он, с видом заправского доктора оттягивая пальцем мне веко, чтобы осмотреть глаза.

— Андроид, — отозвался я, не в силах отмахнуться от его назойливого присутствия. — Взорвался, квартиру всю разворотил. Но перед этим его на две половинки разрезало.

— Опять ты с шутками своими дурацкими, — фыркнул Юлий, мгновенно потеряв желание обо мне заботиться. — Не хочешь говорить, пес с тобой, не говори. Только ерунды не придумывай. Если бы я взорвался, ты бы даже не услышал. Думаешь, Марь добилась бы контроля над целым материком, если бы делала хреновых андроидов? Хотя… в ухо ему перед этим ничем не ткнули? Глубоко?

— Может быть. — Я попытался поднять руку, но все силы, видимо, ушли на то, чтобы уболтать врача и доковылять до машины. — Слушай, раскури сигаретку, а?

Юлий пробормотал что-то про галерное рабство и настоящую мужскую дружбу, но все же через минуту протянул мне зажженную сигарету. Заметив, что я даже не сделал попытки ее взять, небрежно вложил ее мне в рот. Уже через пару затяжек я почувствовал себя живым и способным думать. Но подумать мне не позволили.

Юл протянул руку, чтобы повернуть ключ в замке зажигания, и в этот момент в моем окне появилась рука в белоснежной перчатке.

— Шатов, уедешь — и я тебя посажу, — громко и возбужденно пригрозила Анна, стуча в стекло.

Юлий вопросительно посмотрел на меня. Я приоткрыл дверцу. На меня глянули совершенно сумасшедшие серые глаза следовательницы.

— О, уважаемые органы! Анна Моисеевна! Прыгайте к собаке на заднее сиденье.

Она не оценила моего юмора, но все же приняла приглашение. Экзи, лохматый и суровый, неприветливо зарычал, от чего стало заметно, что в зубах у него зажат изгрызенный окурок.

— Вы и правда думали, что сможете улизнуть, не рассказав мне о том, что заметили на месте гобеленов Суо? — Анна нетерпеливо хлопнула по карману, но, видимо, там не оказалось того, что она искала. Я предложил ей через плечо пачку, дама потянулась за сигаретой, но отдернула руку. Экзи выплюнул окурок ей на юбку.

— Да ладно, кури сам, — благодарно произнесла следовательница, уже более благосклонно посмотрев на собаку. — Вы не представите вашего друга?

— Это Экзи, пес моего дяди, Брута Шатова, — произнес я и только потом понял, что Анна спрашивала про Юлия. Юл, естественно, немедленно обиделся. — А за рулем — мой друг и помощник Юлий.

— Просто Юлий? — переспросила Анна, всматриваясь в его юное личико, на котором поперек лба красовалась длинная царапина. — Это он? Ваш помощник, который… как тот, что квартиру разнес?

— Да, я андроид, — раздраженно подтвердил Юл, избавив Анну от необходимости выбирать слова. — Надо же, Шатов, — обернулся он ко мне, — в первый раз ты мне не набрехал, и я все равно повелся.

— Да я всегда говорю только правду, — заверил я с самым искренним видом. Юл хмыкнул, бросив быстрый взгляд в зеркало заднего вида, чтобы рассмотреть даму, перед которой я так рисуюсь. По его чуть затуманившимся глазам я догадался, что он вышел в сеть и теперь шерстит публикации, посвященные Анне, — собирает информацию.

— Отличный повод измерить вашу страсть к правде, Шатов, — ухватилась за последнюю фразу Анна Моисеевна. — Что вы знаете о гобеленах? Сотрудничайте, Носферату Александрович. Я не стану спрашивать, зачем вы приходили к Штоффе. И не потому, что мне неинтересно. Просто когда вы затолкали меня в «Скорую», мне позвонил один очень серьезный человек и попросил… быть с вами повежливее, так как вы помогаете следствию по важному делу. Я привыкла слушаться советов таких людей, как он, и буду вежливой. Поэтому предельно вежливо прошу — помогите и мне в моем деле. Гобелены Суо — вот что меня интересует, поэтому я не отцеплюсь от вас, Шатов, пока не узнаю всего, что вам о них известно.

Я знаком велел Юлию ехать. Анна терпеливо ждала, пока я раскурю вторую сигарету. Передо мной открывался сразу ряд заманчивых перспектив. Влезть одновременно в несколько интересных и секретных дел, в благодарность за помощь и информацию вытямжить у органов право на кое-какой эксклюзивчик, а главное — в течение всего «сотрудничества со следствием» находиться в непосредственной близости от следователя по делам о преступлениях в области искусства Анны Моисеевны Берг. Но я прекрасно знал, что ей ничего не стоит вытянуть из меня сведения, даже не пообещав ничего взамен, и я останусь лишь с моим длинным носом и очередной подпиской о неразглашении.

— Вы правы, я кое-что знаю о риммианских гобеленах… — согласился я, решив, что игра стоит свеч. — Я буду говорить, а вы меня поправляйте. — Она кивнула. — Эти гобелены — скорее скульптура. Мастер берет кусок риммианского руанита…

— Роанита, — не удержавшись, заметила Анна, и я с радостью констатировал, что она приходит в себя.

— Так вот, мастер впадает в транс, погружает руки в материал и вылепляет гобелен. Как только к мастеру возвращается сознание, материал затвердевает и приобретает структуру, очень сходную со структурой плотной ткани. Кроме того, насколько я знаю, риммианский роанит и горит так же, как гобелен.

Анна молча кивнула, ожидая развязки.

— Поэтому я и утверждаю, что гобеленов Суо в кабинете Отто Штоффе не было. То, что висело у него на стенах, не сгорело, а превратилось в маленькие черные камешки, приблизительно похожие на этот.

Я вынул из-за пазухи мешочек, вытряхнул на ладонь саломарский камень и протянул между передними креслами, чтобы моя собеседница могла рассмотреть его.

— В такие камешки? Откуда он у тебя? — Анна впилась глазами в талисман мертвого дипломата.

— Оттуда. Где взял, там больше нет. — Я чувствовал себя хозяином положения. У меня в руках оставалась единственная ниточка расследования Анны, и я почувствовал, что, потянув за эту ниточку, я могу сделать первый уверенный шаг в жизнь следователя Берг, женщины, которая мне необходима.

— Отдашь на денек в лабораторию? — Анна погладила камень кончиками пальцев, и я почувствовал, как по моей руке разлилось тепло.

— Предлагаю шантаж. — Я поцеловал ее пальцы и, поймав ее ладонь левой рукой, правой сунул камешек обратно в мешочек. — Сегодня мы ужинаем вместе, и, возможно, завтра я и мой камень с утра поступим в твое безграничное распоряжение.

Я пожалел, что не могу перебраться на заднее сиденье. Все пространство рядом с Анной занимала корзинка Экзи. Анна улыбнулась и отняла руку.

— А можно только камень, без владельца?

— Нет, отныне мы неразделимы, — парировал я.

Кажется, я выбрал верный путь. Сердце моей дамы надо брать только штурмом. Прекрасная Анна явно неравнодушна к наглецам, а если так — я тот, кто ей нужен.

Но все было слишком хорошо, чтобы продолжаться вечно. В кармане заверещал мобильник. Моя собеседница мгновенно пришла в себя. Раковина захлопнулась, а жемчужина осталась внутри.

Я поднес трубку к уху.

— Шатов, — заревел Михалыч, — где ты, ленивая скотина?

— В «Скорой», — спокойно соврал я. В конце концов, если бы не мое красноречие, я сейчас был бы именно там.

— Это хорошо, что ты уже в «Скорой», — орал мой начальник, — не придется вызывать, когда я до тебя доберусь! Скажи мне, почему все газеты уже сляпали экстренные выпуски об убийстве саломарца, на каждой странице я нахожу твои фамилию и имя, а у меня на столе до сих пор нет отчета о происшедшем? Не стану слушать оправданий — завтра чтоб была статья, причем такая, какую не выдавить из себя всем журналистам города, вместе взятым, иначе я за себя не отвечаю, Носферату…

Я остолбенел. Муравьева должны были продержать взаперти не менее трех дней.

Ответ напрашивался сам собой — Насяев. Профессор все-таки подставил своего бровастого коллегу, а теперь отдал историю на растерзание журналистам. Павлу Александровичу, по всей видимости, очень нежелательны дружеские отношения с Саломарой. Профессор-физик против целой планеты? Вряд ли.

Назрела необходимость подумать и во всем разобраться. Но голова гудела как улей, все системы организма выбросили белый флаг и кричали «аларм!», а те, что уже не могли, — только мигали по всему телу круглыми красными лампочками. Анна тоже выглядела не лучше, а когда раздался звонок ее мобильного, и вовсе на мгновение побледнела и откинулась на спинку заднего сиденья. Но через мгновение, собравшись с силами, приняла вызов. Она сказала только «Берг слушает», а после лишь кивала, хотя собеседник не мог видеть ее кивков, и изредка произносила дежурное «да» и напряженное «так точно».

Я понял, что, как бы мне ни хотелось, разговор придется отложить. После отравления, взрыва, пожара и боевых действий на личном фронте моей силы воли хватило лишь на то, чтобы, ослепительно улыбнувшись поглощенной чьим-то телефонным монологом Анне, попросить Юла выгрузить меня и корзинку с Экзи возле родного дома, а следователя Берг доставить туда, куда она пожелает.

Но не успел я дотащить свое бренное тело до входной двери, как услышал стук каблучков.

— Шатов, не смей запирать дверь перед моим носом, — угрожающе прошипела она, хотя вид у моей возлюбленной был скорее измотанный, чем озлобленный. Я укоризненно и устало посмотрел на Юла. Тот только пожал плечами, мол, удержать не смог, разбирайся сам.

— Не смею, — честно признался я. — Даже в мыслях не было. Тебя же вроде начальство требует? Нет?

— Во-первых, Носферату Александрович, — сердито объявила она, — начальство требует не меня, а от меня. И требует, чтобы я ни на шаг не отходила и ни на миг не упускала из виду такого ценного свидетеля. Уверен, ты даже знаешь того, под чьим началом тебе и мне теперь работать, потому что ты ему звонил меньше часа назад из квартиры господина Штоффе.

— Санек? — удивленно проговорил я, с ужасом понимая, в какую непростую игру влез.

— Это во-первых… — Анна сделала вид, что не услышала моего вопроса. — Во-вторых, давно ли мы стали на «ты»?

— Во-первых, рад, что у меня теперь такое грозное сопровождение, во-вторых, на «ты» мы перешли в тот самый момент, когда ты хлестала меня, лежащего на газоне, перчаткой по физиономии. Но я, как джентльмен, решил дать даме время привыкнуть к этой значительной перемене в наших отношениях. — Не обращая внимания на недовольное фырканье моей новой коллеги, я отвернулся, поставил корзинку с Экзи на ступеньки и стал ковыряться ключом в замке. Экзи, которому снова стало хуже — поделом, нечего жрать тухлую саломарятину, — сполз с подушки, и его тотчас стошнило. Я проигнорировал страдания пса и продолжил попытки отпереть дверь. По моим предположениям, маман должна была в этот момент устраивать дядю Брутю в стационар, а пускаться в дверях в объяснения с Мартой мне не хотелось.

Но, как гласит одна малоизвестная пословица, помяни немца на ночь и тяни руки в гору. Марта явилась почти следом за моими невеселыми мыслями о ней. Она отперла дверь, избавив меня от угрозы сломать ключ в замке, но явно не торопилась впускать в дом. С танковым лязгом тряхнув накрученной на доисторические термобигуди сединой, Марта кинулась к измученному тошнотой Экзи.

— О, маленький собак! Бедный маленький собак! — запричитала она. И тотчас обрушила на меня поток негодования, совершенно не замечая стоящую рядом Анну Моисеевну: — Бессердечный человек! Я не стану работать в этом доме! Он умирает, а ты ничего не сделал!

Я не стал объяснять ей, что еще полчаса назад ее маленький собак был как кудрявый огурчик и едва не покалечил Юла. Я просто вытащил трясущимися пальцами последнюю сигарету, раскурил, подхватил на руки вялого фокса и сунул сигарету ему в пасть. Он закашлялся и попытался укусить меня за палец.

— Фашист! — крикнула Марта и рванула у меня из рук лохматого пациента. Экзи попытался взвизгнуть, но только горестно засопел, а мы с Мартой едва не скатились с крыльца.

— Это что за цирк? — Видя, что мы вот-вот дойдем до членовредительства, Анна решила вмешаться, и, несмотря на то что делала это с видимой неохотой, ее голос звучал так строго и холодно, что Марта выпустила собаку.

Я покачнулся и едва не упал, но следователь Берг, даже немного оглушенная взрывом, не утратила профессиональной реакции и успела поддержать меня под руку, не позволив выронить пса.

— Следователь Анна Моисеевна Берг, полиция, — тем временем отрекомендовалась Анна опешившей Марте, которая тотчас примолкла и метнула в меня гневный взор, в котором читалось «допрыгался, мучитель животных, полиция».

— Это не цирк, — отозвался я. — Это терапевтический курс. Если коротко, и я и собака отравлены одним очень специфическим ядом, действие которого частично нейтрализуется никотином. Поэтому, чтобы не отправиться к праотцам, я все время курю. Затолкай в эту лохматую рожу сигарету — и он будет бегать как новенький.

Анна посмотрела на меня с недоумением и жалостью.

— Видимо, здорово тебя приложило, может, ядом, может, взрывной волной, но думать ты окончательно разучился. Укол ему нельзя было сделать?

— Так ведь лошадь убивает, — попытался оправдаться я и понял, что это прозвучало не особенно умно.

— Да-да, а хомяка рвет в клочья, — пробормотала Анна, — посветите мне, фрау Марта.

Та покорно приняла из рук доблестной полиции фонарик и замерла в позе канделябра, освещая площадку крыльца, а укротительница домработниц принялась копаться в своей сумочке. Наконец она нашла то, что искала, вынула из моих рук Экзи, перевернула его и налепила на розовый живот пса пару никотиновых пластырей.

— Бросаю, — ответила она моему изумленному взгляду. — Но курить хочется адски. Шатов, найдется сигарета для дамы?

Я похлопал по карманам, продемонстрировал пустую пачку и развел руками:

— Дома.

Анна строго глянула на загородившую нижние полтора метра дверного проема домработницу. Перевела взгляд на собаку в своих руках и передала это сомнительное сокровище старушке. Пес пару раз вильнул хвостом. Жизнь возвращалась к Экзи с каждой минутой. Моя спасительница вложила в руку Марты запасные пластыри.

— Теперь, когда ветеринарные услуги больше не требуются, мы можем войти в дом? — спросила она ледяным полицейским тоном, и Марта поспешно ретировалась, унося пса. — А в-третьих, — продолжила она, словно безобразной сцены на крыльце и не было, — я веду дело. Один из основных свидетелей, пользуясь замешательством, вызванным у представителя правоохранительных органов, то есть у меня, воздействием взрывной волны при самоликвидации андроида, пытался десять минут назад улизнуть от следствия. Так вот — не выйдет, Шатов. Пока я не получу необходимых сведений, камня для лабораторных анализов, а главное, приказа от тех, чье внимание ты умудрился на себя обратить, я буду с тобой денно и нощно, как призрак отца Гамлета…

— Перспектива, связанная с нощно, меня особенно привлекает. — Я, рывком собрав последние и предпоследние силы, сгреб разбушевавшуюся представительницу органов в охапку, втащил в прихожую и поцеловал. Для кино этот эпизод вряд ли годился. Думать о внешней эстетике и технике я не хотел, да и не смог бы. Я просто уже давно тайком пожирал глазами эту женщину, как наркоман рекламу стирального порошка, отчетливо понимая, что мечты не имеют ничего общего с суровой реальностью. Я просто чувствовал, что если не поцелую ее сейчас — случится что-то страшное. Но, к моему величайшему огорчению, оказалось, что страшное уже давно случилось — оно стояло, тактично покашливая, у меня за спиной.

— Мама, — жизнерадостно воскликнул я, оборачиваясь, — все-таки есть свои минусы в житье с родителями… Как там дядя Брутя?

Моя драгоценная маман, завернутая в длинный шелковый халат и с туго накрученными бигуди, жестом палача похлопала по ладони феном.

— Брут чувствует себя значительно лучше. Но… Ферро, что я вижу? — угрожающе проговорила она. — Еще сегодня днем ты возлежал на кровати в виде почти бездыханного тела, а уже через пару часов рвешься к новым высотам на интимном фронте. У тебя же рецидив может случиться в любую минуту… Или, может быть, ты супермен, инкарнация Ахиллеса, так я тебе сейчас быстро пятку нащупаю…

— Мама, разреши представить тебе нашу гостью, — начал я умиротворяюще, но из-за моей спины из полутьмы прихожей появилась Анна.

— Саломея Ясоновна, — весело заверила она, бросаясь к моей родительнице, — ваше чадо в полной безопасности. Прошу прощения, что не поздоровалась с вами сегодня в космопорту, не узнала вас в боевой раскраске.

— Анечка, — возопила маман, распахивая объятья, — не ожидала, что вас интересуют мужчины с такой репутацией, как у моего сына.

— Пока ваше дитя интересует меня только как ценный свидетель, — и Анна по-дружески тепло расцеловалась с моей матушкой так, словно они знакомы как минимум со школьной скамьи.

— Это заговор, — констатировал я, театрально приложив руку ко лбу, — я под колпаком. Я имею право хранить молчание?

— Ты просто обязан, — безапелляционно заявила Саломея Шатова, протягивая мне фен. — Вот тебе общественно полезное дело. Поковыряйся на досуге и через полчасика занеси мне в комнату. А мы с Анечкой попьем кофе и все обсудим.

— Отлично, ты всегда прекрасно варишь кофе, мама, — произнес я с вызовом. — Думаю, и фотографии, что я просил, ты сделала с не меньшим мастерством.

Я решительно взял фен и отправился на кухню. Все было понято без слов. Мне всегда попадались в жизни крайне понятливые женщины. Одна из них даже умудрилась меня родить.

Мама, поджав губы, выслала сунувшуюся на кухню с виноватым видом Марту, Анна поставила кофе, я честно разобрал фен и приготовился к разговору. В данной ситуации самое главное — побольше услышать, поменьше сказать. Следовательно, нужно активнее копаться в фене и чаще прихлебывать кофе.

Но не тут-то было. Обе мои фурии поудобнее уселись за столом с чашками в руках и уставились на меня, как лампа в кабинете чекиста.

— Ну, — наконец не выдержала мама, — вскрываемся, у кого какие козыри…

— По старшинству, — парировал я, — и поэтому кто же должен первым поделиться с общественностью информацией, как не ты, самая старшая из присутствующих здесь дам.

Анна улыбнулась, а мама откинулась на стуле и поднесла чашку ко рту.

— Пожалуй, у меня сейчас на руках самые неважные козыри. Да и, честно признаться, времени у меня немного, через полтора часа «Бледный локон» открывать. Заведение хоть и ночное, но для людей культурных, ценителей искусства. Так что опаздывать никак нельзя, к тому же мне необходимо познакомить Гокхэ с нужными людьми. Мальчику нельзя без хорошей рекламы.

— Почему тебя так заботят чужие мальчики, когда твой собственный изнемогает без кофе и сигареты? — спросил я, пытаясь скопировать тоскливый взгляд больного Экзи.

— Потому что ты уже не мальчик, Фе, как бы тебе этого ни хотелось. Возраст, дружочек, морщинки, мешки под глазами. Боюсь, связи в сфере изящных искусств ситуацию не спасут. К тому же ты все время куришь, — и мама положила передо мной свежую пачку.

Я удрученно вздохнул, Анна едва сдержала улыбку. Мама хотела вернуться к теме, но осеклась и с сомнением посмотрела на подругу.

— Анна Моисеевна — наш человек, — подмигнул я, разрушая настороженную тишину. — Она все знает. Ну, или почти все, а остальное узнает в ближайшее время. Во всяком случае, знать ей разрешено и даже положено. А мы с тобой просто обязаны сотрудничать и говорить только правду и ничего кроме.

Мама облегченно кивнула и продолжила:

— Придется вам рассказать мне все потом в подробностях. Так вот, что знаю я, чего точно не знаете вы. Первое: Брутя держал профессора Муравьева до самого появления спецгруппы, сдал с рук на руки. Когда доктор приехал за ним на «Скорой», они как раз грузили подследственного в машину. Второе: разговор. К тому времени Брутя был уже не вполне вменяем, поэтому передать суть разговора не смог, только велел спросить у тебя, Ферро, не снимал ли ты с консула кулон, потому как профессор утверждает, что у этих существ такие кулоны вроде религиозных атрибутов. Они получают их при рождении и не расстаются до самой смерти. И если этот кулон слетел с дипломата во время убийства, тогда он является важной уликой и нельзя, чтобы он потерялся. Вот, вкратце и более-менее логично, слова твоего дяди. Но поверь мне, когда я фотографировала тело, — она все же покосилась на Анну, — никакого кулона не было. Хотя… я заметила один странный след на груди… мертвеца. Точнее, на туловище. Кто разберет, где у него там грудь, а где подмышка.

Мама торопливо вышла и вернулась уже через минуту с телефоном, откуда выковыряла карту памяти и протянула мне.

— С телефона не видно, но если на компьютере, то можно разглядеть. Я нарочно сделала снимок с близкого расстояния.

Я встревоженно посмотрел на маму, ища следы отравления. Но она тотчас заверила меня, что перед фотосессией надела защитную маску и старалась не дышать, а после выкурила полпачки.

Успокоенный, я потянулся за картой, но мама убрала руку, заверив, что эти ценные материалы я получу только после того, как выложу свои козыри и отремонтирую фен. Я клятвенно пообещал заняться всем этим завтра, посетовав на то, что остальные жертвы мертвого дипломата — дядя Брутя и Экзи — уже видят третий сон, а я все еще на допросе.

— Не переживай, — заверила мама, — Бруту спать нормально не дадут. Я, как ты и велел, собрала все его трубки и несколько пачек табака из коллекции, так что теперь он курит каждые три часа под наблюдением доктора Маркова.

— Он тоже отравился? — как бы невзначай спросила Анна, водя пальцем по краю чашки.

Я внутренне приготовился к худшему. Предчувствия меня не обманули. Мама с жизнерадостным восторгом, искрометным шатовским юмором и обилием подробностей поведала женщине, которую я пытался уверить в своем суперменстве и неотразимости, всю историю с моим отравлением и волшебным пробуждением в образе дымковской игрушки. Анна хохотала до упаду, вытирала салфеткой слезинки в уголках глаз. А я, опустив голову, терпеливо ковырял отверткой в фене, покуда не почувствовал, что терпеть больше не в силах.

— То есть вы намерены насмехаться? — грозно спросил я. — Человеку чуть башку взрывом не оторвало, а они развлекаются…

Мама вздрогнула и со звоном поставила чашку на блюдце.

— Каким взрывом? — сдавленно прошептала она.

— Саломея Ясоновна, не волнуйтесь, — похлопала ее по руке Анна. — Чадо ваше живо и здорово. Андроид взорвался. Случайно…

Но по голосу Анны я понял, что про случайность с андроидом ей известно несколько больше, чем мне.

— И? — жестом останавливая собравшуюся заохать маму, поинтересовался я. — Что такого в этой случайности, если при упоминании о ней у тебя такой виноватый вид?

Анна попыталась было уверить меня, что ничего особенного не имела в виду, но по моим грозно сдвинутым бровям поняла, что запираться бесполезно.

— Да ладно, Шатов, — отмахнулась она, устало склонив голову. — Ничего такого… Ну, предположим, мне известно, кто послал андроида к Отто. Вот только в тот момент я не знала, что это андроид, да еще и взрывоопасный.

Я недоверчиво хмыкнул.

— Честно, Носферату! — извинялась Анна. — Я думала — просто агент. У меня хватило бы полномочий выволочь его незаметно наружу, чтобы дров не наломал…

— А он чуть было не наломал нас, — заметил я саркастически. — И кто же это чудо природы, которое послало дяденьку-бомбу в квартиру Штоффе? Могу я плюнуть этому недоумку в глаз?

Анна с сомнением покачала головой. Я заметил, что мама, выбравшись из-за стола, обходит меня со спины, стараясь ненавязчиво рассмотреть, не потерял ли при взрыве ее драгоценный отпрыск каких-нибудь значимых частей тела.

— Аня Моисеевна, — помолчав, проговорила мама. — А я могу плюнуть ему в глаз? Ведь он же не станет бить пожилую женщину?

— Скорее всего, не сможете, — ответила Анна, едва прикасаясь губами к чашке с остывающим кофе. — Потому что он не только не угробил вашего сына, но и приложил все усилия к спасению брата. Ваше дорогое чадо ворвалось в дело о гобеленах, как фокстерьер с прогулки. Натопал, наследил, все, что мог, перевернул с ног на уши. Так что, когда он позвонил одному знакомому академика Штоффе и предложил свою помощь в обмен на спасение дяди от разлагающейся туши саломарца — тот решил отозвать агента из квартиры Отто. Но, как видите, не успел — не было связи, а когда я предложила сама тихо забрать агента, то подоспела только к шапочному разбору и взрыву.

Анна говорила быстро, видимо, втайне надеясь, что нестыковки в ее рассказе не бросятся мне в глаза. Она ошибалась. Однако сил у отравленного, сотрясенного, влюбленного и перегруженного мозга хватило только на то, чтобы пропищать «аларм, недостаточно информации», после чего он отключился, и я почувствовал, что не в силах открыть слипающиеся глаза.

— Ладно. Я тебе верю. — Я пытался выговаривать слова как можно более внятно, однако вышло что-то нечленораздельное и малопонятное. — Но ровно в полночь моя уверенность в твоей правоте превратится в тыкву. Поэтому я иду спать. Звони своему знакомому. Сообщи, что с ним жаждет встретиться Носферату Шатов, ценный свидетель в деле Мертвого Саломарца. И если он не расскажет мне всех самых страшных тайн и секретных секретов, то я буду приходить к нему по ночам и пить кровь. Или я соблазню тебя. — Я, едва держась на ногах от усталости, ткнул пальцем в Анну. — И выпытаю все тайны недостойным для мужчины способом.

— А пороху хватит? — парировала Анна.

— А фен? — почти безнадежно спросила мама. — Он, между прочим, твою престарелую мать током бьет…

— Спать, — решительно отрезал я. — Если хотите, я уступлю любой из вас правую половину кровати…

— Иди уж, Джакомо Казанова, — мама вытолкнула меня за дверь кухни. Поднимаясь по лестнице, я услышал тихий шепот и взрыв смеха.

Что ж, как утверждал один очень умный лорд по фамилии Честерфилд: хорошо воспитанный человек никогда не принимает шепот и смех на свой адрес. Хотя в данном случае можно было с определенной долей вероятности утверждать, что разговор на кухне вращался вокруг моей скромной персоны.

Я не нашел в себе сил даже на раздражение. Просто поднялся в комнату и рухнул на постель.

* * *

Никогда не тешил себя мыслью о сходстве с Наполеоном, но с гордостью могу сказать, что для восстановления сил мне достаточно три-четыре часа хорошего сна на достойной кровати. Я почувствовал, что снова жив, глубокой ночью. Мысли прояснились и выстроились. Руки и ноги слушались беспрекословно. Веселые красные пятна посветлели. Жизнь, что называется, налаживалась час от часу. Значит, наступило время реванша. Я точно знал, что мама никогда не возвращается с открытий раньше шести утра, звонить в больницу и узнавать о здоровье дяди Брути в столь ранний час было по меньшей мере неприлично. А следовательно, впереди меня ожидало сладкое время разгула моей гнусной и слегка садистской натуры.

Я нашел Анну мирно спящей на диване в кабинете. Но мое сердце было холодным, как уши чекиста. Я взял ее за плечи, встряхнул и посадил, прислонив к спинке дивана. Она попробовала открыть глаза, но не преуспела и сделала попытку упасть обратно на подушку.

— Подъем, пора следствие вести. — Все-таки где-то в глубине души я подонок. Но смягчающие обстоятельства все-таки есть — со мной не соскучишься.

Анна захлопала глазами и потерла их тыльной стороной ладони.

— Не три, у тебя и так весь макияж на щеках. Умываться надо перед сном. — Я целомудренно поцеловал ее в раскрасневшуюся от сна щеку, а потом в губы. Она по-прежнему недоуменно смаргивала, пытаясь сориентироваться на местности, вспомнить, где она и как сюда попала. — Проснитесь, Армстронг, луна, — заявил я, раздвигая занавески, хотя за окнами еще как минимуму часа три не предполагалось утра. — С вещами на выход. Маленький шаг одного человека…

— Кофе, — чуть слышно выговорила самая прекрасная из всех женщин и, рухнув на подушку, снова уснула.

Я существо хоть и гадкое, но не слишком злопамятное, даже отходчивое. К тому же мне самому жутко хотелось кофе. Руки приятно было занять какой-нибудь простенькой механической работой, вроде насыпания кофе в кофемолку. В это время можно было обдумать некоторые хитросплетения саломарского дела. Шахматная доска становилась все просторнее, фигур прибавлялось, и стоило как можно оперативнее выстроить в уме хотя бы приблизительный рисунок этой непростой партии.

Едва я поднес полную чашку к губам, в дверях появилась Анна. Это снова была она, женщина, которую я боготворил. Безупречный форменный костюм, умные серые глаза и с кажущейся небрежностью уложенные на затылке волосы.

— А у тебя на щеке след от подушки, — самым издевательски будничным тоном заметил я, в надежде еще хоть на мгновение вывести ее из равновесия. Но нет. Анна Моисеевна Берг вот уже пятнадцать минут как находилась при исполнении, поэтому она даже не потерла ладонью щеку, а только саркастически улыбнулась, села и подвинула к себе чашку.

— Ну что, поехали, напарник. — Она сделала глоток и достала из сумочки блокнот, ручку и запечатанный конверт. Я вытряхнул из пачки последнюю сигарету и с наслаждением затянулся. Анна вручила конверт мне. — Твоя мама просила передать тебе карту памяти из ее телефона.

— Мне позволено будет узнать, откуда вы так близко знакомы с моей родительницей? Она же вроде бы не привлекалась. Она твой шпион? Или это очередная тайна мадридского двора?

Анна снисходительно пожала плечами:

— Никакой тайны. Мы работаем в одной сфере. Твоя мать — автор концепций нескольких салонов искусств, прекрасный знаток живописи, неплохо разбирается во внеземных видах искусств, у нее абсолютный нюх на шедевры и безупречный стиль. А ты наверняка думал, что она на выставки ходит новые платья подружкам показывать?

— Ну, в общем-то, что-то вроде того, — виновато согласился я. — Тема исчерпана. Что проснулась, вижу. Теперь вопрос посерьезнее. Знакомому позвонила?

— Да, он согласен поговорить с тобой по душам. В семь утра приедет. Кстати, твоя мама настаивала, чтобы ты на свежую голову починил-таки ей фен, — и Анна положила передо мной на стол злосчастную пыточную принадлежность из бездонного женского арсенала моей матери. — А пока ты занят ремонтом, можешь ввести меня в курс дела с убитым саломарцем.

— Не меняй тему, — прервал я. — Кто этот твой знакомец — Санек?

— Да, — отмахнулась Анна, — но вернемся к нашим баранам. Насколько я знаю из газет, некто профессор Муравьев был вызван своим коллегой и другом профессором Насяевым в качестве подстраховки при конфиденциальной встрече с саломарским дипломатом. Муравьев, известный в научных кругах своим яростным неприятием негуманоидных рас, услышав предложение саломарца организовать покушение и убийство президента, пришел в состояние аффекта и застрелил инопланетного гостя из личного оружия своего друга Насяева. Тело, насколько я понимаю, обнаружил ты…

— Если быть точным, я и мой дядя, Брут Шатов, чье имя, по понятным соображениям, ни одна желтая газетка склонять не решилась. Тело было обнаружено в транспортном аквариуме, находившемся в багажном отделении космопорта в саломарском боксе. Саломарец протух, отвратительно выглядел, поэтому вывезти его в первоначальном виде не представлялось возможным. Поэтому твой покорный слуга, то есть я, расчленил тело консула и по частям доставил на квартиру Брута Шатова, откуда саломарец совершил только одно путешествие — в морг при отделе межпланетной разведки, где и находится по сей день.

— Насколько я понимаю, — кивнула Анна, — при тесном общении с телом саломарского дипломата и ты, и твой дядя, и эта жуткая собака получили сильное отравление. А от летального исхода вас спасла одна пренеприятнейшая для окружающих привычка, — и Анна недвусмысленно помахала ладонью в изрядно прокуренном воздухе.

Я растер сигарету в пепельнице.

— Да, по всей видимости, никотин, каждая капля которого уносит жизнь ни в чем не повинной, здоровой и полной сил пони, воскрешает гнусные существа вроде меня. С дядей Брутей дело несколько сложнее. Во-первых, он получил отравление не через соприкосновение с телом саломарца, а благодаря длительному нахождению в одном с ним помещении и вдыханию продуктов разложения нашего осклизлого друга. А во-вторых, мой дядя придерживается своих жестких правил курения: он курит три трубки в день, чаще всего, утром — свой любимый вересковый «эппл», днем — фарфоровую, а вечером после ужина набивает какую-нибудь из коллекционных. Из расчета «одна трубка — три сигареты», мой дядя курит значительно меньше меня, хотя и значительно дольше. Поэтому он в больнице, а я разыгрываю из себя Марлоу.

Во время своего монолога я отчаянно копался отверткой в фене, изредка принимаясь помогать столовым ножом и даже чайной ложкой. Когда я поднял голову, Анна зачарованно смотрела на меня, подперев ладонью щеку.

— Мужчина за мужским делом — это так… впечатляюще. — Она перевернула исписанную страницу блокнота. — Странно, что ты все еще на свободе после того, как обошелся с телом посланца дружественной планеты. Думаю, некоторые структуры сочли тебя небесполезным. Надеюсь, они правы и ты пригодишься следствию. Тогда дело с отсечением головы инопланетному дипломату замнут. Мне даже представить гадко, что бы уже сталось с тобой, реши ты отпилить голову, скажем, нереитскому послу.

— Саломарцы веселее, — парировал я. — У них я, скорее всего, получу за это недели две барщины по-осьминожьи. Отработаю за нашего консула на родной планете, а потом вернусь домой, полный новых впечатлений.

— Откуда такой оптимизм? — поинтересовалась Анна, и я очередной раз зарекся хвастать перед ней какими бы то ни было фактами. Моя прекрасная леди вцеплялась в каждую новую деталь хваткой французского бульдога.

— Мой друг, андроид Юлий, слетал для меня на Саломару и кое-что разузнал о законах и нравах этого дивного нового мира, — ответил я прямо, стараясь всем своим видом дать понять, что искренне сотрудничаю со следствием. — Так что если тебе понадобится заглянуть в Уголовный кодекс Саломарской Федерации, то через несколько часов у меня будут расшифровки.

— Думаю, эти расшифровки тебе придется передать не мне, а совсем другим людям. Эх, и беспокойный ты клиент, Шатов. Может, саломарцы проще относятся к таким вещам, а вот на Земле вы с Юлием имеете шанс заработать хороший срок.

— Мы же бескорыстно содействуем торжеству справедливости. И ракушки эти саломарские мы не украли, а одолжили. Вернуть?

— Послушай, Ферро! — отмахнулась Анна. — Можешь ты до конца следствия больше ничего не нарушать? Ну хотя бы не в межпланетных масштабах! Меня интересует все это лишь в той степени, в какой имеет отношение к гобеленам Суо. Думаю, ты еще вчера понял, что эти два дела связаны. И я хочу попытаться распутать свой хвост этого клубка до того, как уже известный тебе Санек подомнет все под себя, оставив меня ни с чем, вернее, с горсткой пепла от риммианских полотен и толпами разгневанных поклонников творчества Мастера. Как видишь, я откровенна с тобой и надеюсь, что ты не будешь юлить. Теперь можешь поведать мне о том, как у тебя оказался камешек, как две капли воды похожий на те, в которые перед гибелью в огне превратились поддельные гобелены Отто?

— Честно признаюсь, смародерствовал, пока пилил нашему трупу голову. Это тот самый кулон, о котором вчера говорила мама. Камешек свалился с шеи прямо мне в руки, из чего я сделал вывод, что это подарок, — усмехнулся я, чувствуя некоторую неловкость. — Но на суде я буду все отрицать.

— Ладно, я тебя прощаю, — смилостивилась Анна, едва прикоснувшись губами к чашке. — Десяткой больше, десяткой меньше. Тебе все равно за все, что ты уже натворил, физически не отсидеть. Кофе всегда настраивает меня на удивительно милосердный лад. Скажи мне, Носферату, за это время, пока ты носишь камень на шее, он не пытался менять форму, как-то проявить себя?

— Нет, абсолютно. Как висел, так и висит. Но я совершенно уверен в том, что эти камешки в квартире Отто и мой амулет — одного происхождения. Вот только как активировать мой камешек, я пока не придумал. Но, мне казалось, наш Санек занимается исключительно бдением над самыми страшными научно-политическими тайнами, а ты ловишь маньяка, уничтожающего гобелены Суо. Как вас угораздило свести все это в одно дело?

— Не знаю, стоит ли тебе это рассказывать. — Анна помолчала, сосредоточенно помешивая кофе. — В общем, я начала работать над этим полторы недели назад. Попросили, как эксперта по творчеству Суо и следователя из команды, разрабатывающей риммианского маньяка, не привлекая излишнего внимания, оценить подлинность гобеленов в частной коллекции Штоффе. Я подтвердила их подлинность. Однако меня попросили повторить проверку. Она также не выявила ничего тревожащего. Я и сейчас могу поклясться на самом толстом искусствоведческом справочнике, что гобелены Штоффе — подлинные. Тогда вопрос был поставлен иначе — мог ли Мастер под видом гобеленов создавать новейшее следящее оборудование. Сначала эта идея показалась мне совершенно невероятной. Гобелены Суо выставлялись по всему миру, входили в коллекции очень крупных ученых и политиков, и их хозяева еще ни разу не жаловались на утечку информации. Но то, что маньяк уничтожает гобелены, было слишком похоже на заметание следов. Поразмыслив, я не стала опровергать версию шпионского назначения гобеленов и таким образом попала в это дело.

— Но при чем тут Штоффе? Его квартира охраняется так, что муха к нему в расчеты не заглянет, — вступился я за школьного приятеля. — Ты же не думаешь, что Отто причастен к шпионажу, раз у него в кабинете висит пяток риммианских ковриков?

Анна покачала головой, словно удивляясь моей наивности.

— Вот именно, — отозвалась она. — Отто — один из самых охраняемых ученых страны. Именно поэтому любые данные о его работе будут стоить очень дорого. И когда на не самых доступных ресурсах в сети появилась информация, что некто неизвестный готов вывести на рынок шпионского оборудования новую разработку и для доказательства качества своей продукции предлагает «нечто интересное» из кабинета Штоффе, все те, кто сторожит твоего друга, переполошились не на шутку. Однако мне кажется, что благодаря тебе и твоим родственникам кое-какие нити этого дела удалось связать, и довольно крепко. Поэтому, Шатов, я прошу тебя по-хорошему. Как только придет Санек, сразу, даже раньше, чем скажешь «здравствуйте», отдай ему саломарский камень. Пока тебя не обвинили в шпионаже. Я почти уверена, что у тебя на шее висит образец того самого шпионского оборудования.

Я понял, что, когда разговор идет на таких тонах, фена мне не починить. Версия Анны казалась совершенно нелепой. Но, пожалуй, я бы не удивился, выяснив, что Санек не находит ее такой уж невероятной.

— Камень с шеи мертвого саломарца. Эти осьминоги едва ли достигли такого уровня развития техники. Профессор Муравьев утверждает, что они в плане науки совершенные дикари, — попытался я разуверить мою гостью, прикрывая остовом разобранного фена грудь и спрятанный на ней мешочек с консульским амулетом.

— Хорошо, — согласилась она, — не само оборудование. Его основной элемент. В конце концов, Носферату, ты же сам сказал мне, что гобелены в кабинете Отто превратились в точно такие же камешки!

— Может, мне показалось, — ревниво парировал я.

— Ты забыл добавить «моя прелесть», — с досадой фыркнула Анна, ставя на стол чашку. — Что ты вцепился в этот камень? Думаешь, стоит тебе его отдать и тебя вышибут из дела?

Я не удостоил ее ответом, который был очевиден нам обоим, закурил и принялся сосредоточенно копаться в фене. Несмотря на диалог на повышенных тонах, я умудрился не только разобрать фен, но собрать его, не найдя лишних деталей. Впрочем, поломки тоже не нашел и уверился, что прибор просто капризничал и теперь, после моих целительных касаний, обязан заработать.

Тем временем в кухню просеменил проснувшийся Экзи и улегся под столом, ожидая подачки. Анна вынула сигарету у меня изо рта и протянула ее псу. Экзи чихнул и брезгливо отвернулся. Анна впечатала сигарету в пепельницу, бросила собаке кусок рафинада и снова принялась за меня.

— Ты прав, Носферату, — продолжила она чуть более миролюбиво, — стоит кончикам этого дела сойтись, как и ты и я вылетим из него как пробка. Ты — без статьи, я — без шансов достать изувера, уничтожившего почти все наследие Суо. Но, боюсь, ты сам нашел верный путь к решению этой головоломки. Именно ты и твой дядя привели следствие на порог к Муравьеву и Насяеву. Именно вы получили признание Муравьева в убийстве консула Саломары. Именно ты заметил, что гобелены Штоффе оказались вовсе не гобеленами. Кстати, за то, что этого не увидела я, начальство меня по голове не погладит. Профессор Насяев сам пришел на порог к Отто. Поверь, Санек вцепится в него, и нам с тобой останутся только объедки. Но мне плевать на этого склизкого типа и его зловещие замыслы. Я хочу знать, он ли уничтожил гобелены? Какие из них были настоящими? Как он добился такого потрясающего сходства работ, которые в принципе невозможно скопировать? И, наконец, куда эта ученая скотина дела настоящие работы Суо? Я ни за что не поверю, что Мастер был замешан в этой дрянной игре, хотя меня пытаются уверить, что Суо убил себя, потому что стыдился связи с преступниками.

— А если это действительно так? Вы готовы по субъективным причинам отбросить версию, Анна Моисеевна? Это непрофессионально, — раздался в дверях низкий обволакивающий голос, замирающий на излете фразы глубоко в басах громовым эхом. Таким голосом нужно читать фронтовые сводки, а не распекать подчиненных.

По правде говоря, когда я разговаривал с Саньком по телефону, он представлялся мне совершенно другим. Я готовился увидеть перед собой статного двухметрового Джеймса Бонда. Мой гость скорее походил на майора Пронина — до двух метров явно недотягивал, но плечист оказался не в меру. Нос его хранил следы многолетней оперативной работы. Из-под славянской ржаной челки смотрели с ленинским прищуром серые, почти бесцветные глаза. Но я не сомневался, что, несмотря на почти бесцветную радужку и неоднократно сломанный нос, этот тип пользовался успехом у противоположного пола. Я бросил взгляд в сторону Анны и искренне понадеялся, что широкоплечим славянским витязям она предпочитает тощих носатых репортеров.

Санек остановился в дверях, коротко представился, неодобрительно глянул на пса, тихо заворчавшего при виде чужака, и сразу перешел к делу:

— Как я понял, Анна Моисеевна уже посвятила вас в некоторые детали. Она сообщила мне, что у вас есть что рассказать в этом следственном направлении. — Я внимательнее вгляделся в лицо Санька, надеясь заметить хоть искру иронии, но, кажется, подобные фразы, от которых российская грамматика шла мурашками и пузырями, видимо, были привычным способом общения для Санька, и я решил не рисковать, поправляя его. Думаю, многие десятки умных и просто образованных людей в свое время подумали так же, как я, и громовержец-службист пребывал в уверенности, что говорит совершенно нормально.

— Происшествие, по которому мы все здесь имеем место быть, состоит в реальности из некоторого запутанного клубка событий, — торжественно обратился он ко мне, нахмурив белесые брови, от чего я почувствовал такой прилив патриотической нежности к «соответствующим органам», что стерпел пощечину родному русскому языку. И судя по тому, как на это «имеем место быть» едва заметно поморщилась Анна, мне предстояло еще немало лингвистических страданий. — Попросив за вас, следует сказать, — Санек сделал еще одну значительную паузу, — что Анна Моисеевна вынуждает меня оказать вам, Шатов, доверие, которого может быть достоин далеко не всякий каждый, а тем более человек, дискредитированный такой сомнительной профессией, как журналистика.

Я горестно пожал плечами, извиняясь за себя, журналистскую братию и существование журналистики как таковой. При этом, что уж греха таить, пристально разглядывая Санька и мысленно прикидывая, как поаппетитнее описать этого завернутого в штатское Аттилу в своей следующей статье.

Санька, по всей видимости, не убедило мое раскаяние, поэтому он положил передо мной заполненный мелкими строчками лист.

— Так что ставьте автограф, Носферату Александрович, — в его голосе промелькнула ирония, — и забудьте про статью, которую сейчас пишете в уме.

Анна кивнула, подтверждая его слова.

— У вас есть информация, — медленно и грозно проговорил Санек, — и у нас есть информация. Вы с нами вашей информацией все равно поделитесь, а вот если вы хотите получить немного нашей… — Он придвинул ко мне по столу лист и ручку.

Я отложил фен и быстро, стараясь не сожалеть, поставил подпись и черкнул дату.

— Вот и славно, — отозвался Санек. — А теперь, Носферату Александрович, рассмотрим, что вы имеете нам сообщить.

Я понял, что сейчас придется отдавать камень. Я будто бы невзначай оглядел комнату, прикидывая, куда могу затолкать важную улику, чтобы иметь возможность прикинуться дурачком при обыске. И тут осознал, что изъятие камня — не самое неприятное, что может случиться. За разговором с Анной и копанием в фене я совершенно забыл про конверт с маминой картой и хранящимися на ней фотографиями. Он так и стоял сейчас, невинно прислоненный к сахарнице, и просто чудом пока не попался на глаза Саньку. Заинтересуйся он этими снимками, я лишусь последнего шанса проверить некоторые свои предположения относительно причины смерти саломарского дипломата.

Санек убирал в сумку подписанное мной обещание не разглашать информацию по делу — видимо, боялся, что, услышав что-то шокирующее и особо секретное, я брошусь, выхвачу подписку и съем. В это время я неторопливо встал, делая вид, что хочу проверить работу фена. Включил его в розетку, невзначай прихватив со стола конверт, и попытался легким движением юного Гудини затолкать белый квадратик между стенкой кухонного шкафчика и разделочной доской.

Делать это пришлось одной рукой и не глядя, потому что лицо мое в этот момент выражало глубокую заинтересованность феном и сомнение в том, что он вообще был сломан.

— Оставьте вы фен, Шатов, — проговорил Санек. — К чему тянуть время. Анна Моисеевна дала информацию, что у вас имеется один очень интересный камень…

Он наклонился над столом, загораживая широченными плечами лампу, от чего я почувствовал легкую клаустрофобию. Но я не собирался сдаваться без боя. Во всяком случае, при Анне.

За многие годы успешной репортерской работы в моем организме скопилось такое количество непробиваемой наглости, что хватило бы на полторы роты таких Саньков.

— Э, нет, — задумчиво протянул я, постукивая пальцами по столу, — так не пойдет. Бумагу я подписал — и теперь хочу получить свое сладкое на завтрак. Сначала вы расскажете мне, каким образом вы, Штирлиц, узнали о шпионаже.

Я, нагло закинув голову, пристально посмотрел на Санька, после чего обворожительно улыбнулся Анне, взмахивая для эффекта феном в правой руке. Левую я держал за спиной, не оставляя попыток затолкать злосчастный конверт хоть в какую-нибудь щель подальше от вселенской справедливости и ее служителей. Экзи, до этого момента не спускавший настороженного и сердитого взгляда с Санька, поднялся со своего места в корзинке и даже сделал шаг в мою сторону, видимо, по своей фокстерьерской привычке полагая, что, если кто-то от кого-то что-то прячет, это непременно еда. Анна заметила и совершенно правильно истолковала мои странные телодвижения, но, видимо, предпочла промолчать. Клоунада явно сердила ее, и в то же время я был той соломинкой, что помогла бы уцепиться за саломарское дело, чтобы дальше вести свое. Моя прекрасная воительница позволила мне паясничать и нарушать закон, но не желала содействовать.

— Рассказывайте, Александр. А то я свой камешек сейчас у вас на глазах съем. Верите? — с отчаянной храбростью Моськи кинулся я на превосходящие силы противника, понимая, что конверта мне не спрятать.

— Верю — не верю, вскрытие покажет, — мрачно пошутил Санек, но все-таки присел возле меня на стул.

— Не трогай меня, я сам отнесу его в Мордор, — с притворным ужасом отшатнувшись, прошептал я, хватаясь за шнурок, что висел у меня на шее. Естественно, перед тем, как приковать внимание «органов» к амулету, я выпустил из пальцев конверт, который белоснежным росчерком спланировал под стол.

— А вы мне нравитесь, Шатов, — с едва заметной улыбкой проговорил он. — Наглый, как камикадзе.

Я немного расслабился, краем глаза заметив, как конверт скользнул под скатерть. Анна подала Саньку кофе и присела рядом. Где-то на самых задворках ее полного укоризны взгляда таилось что-то очень похожее на восхищение. Я принял этот щедрый дар судьбы с благодарностью и отвел глаза, чтобы не увидеть во взгляде владычицы моего сердца чего-нибудь менее приятного. Но судьба, видимо, решила быстро уравнять шансы, заставив мое встрепенувшееся от радости сердце метеором свалиться в пятки. Конверт не остался под столом. Он оказался не заклеен, и, благодаря трепещущему крылу клапана гадкая бумажка со своим ценным грузом вылетела из укрытия с другой стороны и приземлилась не так уж далеко от меня, как раз около корзинки Экзи. Конверт раскрылся, и крошечная черная карточка выглянула оттуда ровно настолько, чтобы привлечь внимание пса. Экзи рванулся к нечаянной добыче. Забыв обо всем и не выпуская из рук фена, я бросился к нему и успел сунуть палец в пасть, спасая добытые мамой секретные материалы от собачьих зубов. Но паскудный пес не желал сдаваться без боя. Он тяпнул меня и, выплюнув карту, вцепился в выскочивший из-за ворота рубашки мешочек. Шнурок лопнул, мешочек раскрылся, саломарский кулон выпал, но упасть на пол не успел, потому что был тут же проглочен Экзи. Ошарашенный такой несправедливостью, я схватил пса поперек кудрявого, облепленного никотиновыми пластырями пуза и попытался огреть феном, но нажал на кнопку «on», и проклятущая машинка ударила меня током. Я выпустил Экзи и выругался. Немного утешало то, что псине досталось не меньше моего. Экзи взвизгнул и рванул к двери. Но путь ему преграждал сидевший на стуле Санек, и фокс решил не связываться с великаном, круто развернулся и забился в угол возле холодильника.

— А этот цирк по какому поводу? — приподнял бровь устрашитель собак.

— Это у него спрашивайте, — буркнул я, потирая прокушенную руку и злорадно представляя, как скажу Саньку, что его драгоценный саломарский камешек сожрал поганец Экзи. — Можете допросить его с пристрастием и даже пытать. Я разрешаю.

— Это собака Брута Шатова, — пояснила Анна Моисеевна. — Пока дипломат в больнице, она находится здесь.

Похоже, Санек хорошо знал моего дядю и с наиболее грозной его стороны, потому что посмотрел на пса куда более благосклонно и даже с некоторым уважением. Он поднялся, выглянул за дверь, а потом плотно закрыл ее, лишив Экзи даже призрачного шанса на бегство.

— Ладно, Шатов, внимательно слушайте и постарайтесь поменьше запомнить, — предупредил он, одним глотком осушая чашку. — Дело наше с вами — это, так сказать, три дела. И до поры до времени проходили они своими путями. И только смерть вашего саломарского друга соединила их в некоторую связь…

Я мысленно еще раз попросил прощения у русского языка и титаническим усилием воли сдержал порыв поправить говорившего…

— Как вы понимаете, кража произведения искусства — это юрисдикция нашей Анны Моисеевны. Я же, Носферату Александрович, как вы правильно заметили, занимаюсь несколько другим — точнее говоря, некоторыми путями, какими секретная информация становится известной тем, кому она известной быть не должна. И вот эта часть вопроса находится в моем непосредственном ведомстве.

Санек, собираясь с мыслями, потер квадратный, до скрипа выбритый подбородок.

— Несколько дней назад к нам поступил сигнал. Проверенный источник докладывал, что неизвестные вышли на контакт с несколькими мировыми разведками с предложением продать или передать во временное пользование сверхновое оборудование. Наш внедренный агент. — Я поморщился, но снова промолчал. — Предложил этим неизвестным заключить сделку, но только при условии, что эффективность оборудования будет подтверждена фактами. В качестве доказательства продавцы предложили сведения о новых разработках Отто Юльевича Штоффе. Такое доказательство действительно обратило бы на себя внимание, поскольку квартира Отто — один из самых крепких орешков для современной разведки. Мы следили за всеми, кто приходил к академику. Но он не слишком много общается с внешним миром и больше занят своими проектами. За период от появления предложения о продаже оборудования до дня передачи данных к нему приходил только почтальон, но тот не поднимался на этаж — оставил корреспонденцию в ящике. Сам Штоффе ни с кем, кроме вас, связаться не пытался.

— А если они сняли информацию раньше? — спросил я, перехватив Экзи, который попытался проскользнуть у меня под ногами.

— Мы отработали эту версию, — терпеливо ответил Санек. — Наш внедренный агент попытался перенести передачу данных на более ранние сроки, пообещав значительно увеличить сумму, но ему отказали. Мы поняли, что информации у продавцов пока еще нет. В тот день, когда было условлено передать данные, мы послали на квартиру Штоффе своего сотрудника-андроида. Проверить по возможности, не имеется ли в помещении какого-либо вновь установленного оборудования, и не повреждена ли аппаратура, установленная нами. Мы предположили, что преступники уверены, что могут легко проникнуть в квартиру академика, и захотят снять данные со своих приборов перед самой передачей, чтобы не попасться на хранении. По легенде, наш сотрудник должен был, назвавшись представителем некоего лица, желающего купить гобелены, осмотреть квартиру Отто Юльевича. Наш сотрудник воспользовался тем, что хозяин квартиры вышел встретить гостей, и начал осмотр комнаты. С целью маскировки перед возвращением Штоффе он занял позицию возле предполагаемого объекта своего интереса — риммианских гобеленов. Однако получил из неизвестного источника повреждения, при которых, согласно инструкции, не подлежал восстановлению, и с целью недопущения использования информации, хранящейся в его запоминающих устройствах, обязан был привести в действие резервную систему самоуничтожения.

— Угу, — подхватил я, — и чуть нас с вашей дорогой коллегой Анной Моисеевной к праотцам не отправил. А что — чтобы стереть память андроиду, нужно было из него новогодний фейерверк делать?

— Ферро, — угрожающе пробормотала Анна, но Санек опередил ее:

— Мы, естественно, приносим соответствующие извинения вам и Анне Моисеевне. Со всей ответственностью могу заявить, что имел место несчастный случай. Основная система самоуничтожения была повреждена ввиду точечного удара через барабанную перепонку, что при разделении корпуса андроида повлекло…

— Ладно, — отмахнулся я, видя, что извинения даются ему нелегко. — Надеюсь, Анна Моисеевна тоже вас простила. Но, если это не секрет, кто и чем таким интересным распилил вашего сотрудника, что даже вывел из строя систему самоликвидации?

— Мономолекулярная нить, — ответила вместо Санька Анна, заметно бледнея. Видимо, пришедшая в голову мысль сильно напугала ее, — и сейчас я почти уверена, что андроида уничтожили гобелены, точнее, то, на что заменили гобелены Суо.

— Совершенно точно, — подтвердил Санек, — мономолекулярная нить. И не одна. Поэтому я еще раз прошу вас, Шатов, — отдайте камень. Ваш экземпляр тоже может быть вооружен мономолекулярной нитью.

Бурная фантазия услужливо подкинула мне несколько живописных сцен рассечения моего тела кровожадным кулоном мертвого саломарца. Анна, по всей видимости, тоже представила себе нечто подобное, потому что посмотрела на меня с ужасом и мольбой в серых глазах. А я внимательно взглянул на Экзи. Он вдумчиво елозил лохматым боком по подушке, самозабвенно чесал лапой за ухом и распадаться на куски не собирался.

— Ферро, — тихо проговорила Анна, — пожалуйста, отдай камень Александру…

— Саньку, — поправил тот.

— Саньку, — повторила Анна. — Меньше всего мне хочется, чтобы с тобой произошло что-нибудь похожее на случай с андроидом.

— Я не взрываюсь, — стараясь казаться не слишком напуганным, заметил я. — И камня не отдам. Потому что тогда вы, Санек, в мгновение ока сделаете так, чтобы я и это щекотливое дело не соприкасались во времени и пространстве. А я могу вам пригодиться. Особенно с камнем…

— Так он не выходил с вами на контакт? — спросил Санек.

— Нет, — ответил я, — камень как камень. Но я могу предположить, что есть человек, который знает, как оживить саломарские камешки.

— Не хотите поделиться? — с устрашающей вежливостью поинтересовался мой новый знакомец.

— Хочу, — ответил я, — можете спросить об этом у профессора Насяева.

— Насяев — первый подозреваемый по этому делу, — подтвердил мои подозрения Санек. — Он и вы — единственные люди, посетившие академика за последние дни.

Его интонации мне не понравились.

— Меня вы тоже запишете в шпионы? — мысленно проклиная Экзи за его неуемный аппетит, спросил я. Мне никогда еще не приходилось злить настолько большую и серьезную организацию, как та, что представлял сидящий напротив меня человек, которого не стоило называть Александром.

— Отдайте камень, и часть подозрений будет снята, — заверил он.

— А если я не смогу его отдать? — спросил я, как бы ради интереса.

И Санек, и Анна посмотрели на меня так, словно я только что признался в государственной измене.

— Берите сами, — добавил я извиняющимся тоном и махнул рукой в сторону собаки. — Его Экзи сожрал.

— Шатов, ты издеваешься? — вскрикнула Анна и бросилась к псу. Даже Санек привстал со стула, но быстро совладал с волнением, опустился на место и одарил пса таким взглядом, что я невольно пожалел кудрявого — «соответствующие органы» явно не собирались ждать и возиться со слабительным.

— Если мы потеряем улику, вы сядете, Шатов, — пообещал он ровным деловым голосом. — Анна Моисеевна, вызывайте ветеринара. Будем усыплять и вскрывать.

— Не надо усыплять, — проговорил кто-то.

Мы завертели головами, оглядываясь. Я был готов поклясться, что слышал эти три слова отчетливо и близко. И одновременно не слышал ничего. Даже не мог с уверенностью определить, на каком языке это было сказано. Фраза просто вынырнула в моем мозгу, как велосипедист в центре автомобильной пробки. Анна и Санек выглядели не менее пораженными. В руке у Санька уже появился какой-то непривычного вида пистолет. Он быстрыми, отработанными до автоматизма движениями обошел кухню и проверил углы.

— Опять ваши идиотские штуки, Шатов? — с угрозой в голосе спросил Санек. И вздрогнул, когда Экзи принялся шумно чесаться, сидя в корзинке. Я испугался его страха и тоже принялся озираться, словно в любую минуту ожидал нападения монстра.

Напряжение становилось слишком велико. Мои новые коллеги были как две натянутые струны. Но ваш покорный слуга сделан не из металла. Я, признаться, струхнул. Кто знает, как давно у меня на кухне прячется неведома фигня, которую боится даже Санек.

— Что это за дрянь? — не выдержал я.

— Телепатема, — буркнул он. — Глушилки нет, твою машу в пасть. Десять лет о них ни слуху ни духу.

— О ком? — Я боялся услышать ответ, но не спросить было еще страшнее. Мертвая тишина утра, еще пару минут назад казавшаяся такой мирной, обернулась зловещим молчанием притаившейся опасности.

— Эй, мозгоклюй, вылазь! — крикнул Санек куда-то в потолок, не обращая на меня никакого внимания. — Не сидится тебе в квартскерочьих горах, скотина. Вылазь, сука! Телепат гребучий! Мало я вас пострелял на Аммере — сюда доползли! Так я ваши повадки знаю.

Словно в ответ на раскаты его грозового голоса, Экзи снова принялся чесаться.

— А что, наши воевали на Аммере? — В силу древней журналистской привычки я успел спросить несколько раньше, чем подумать, что говорю.

— Земляне никогда не воевали на Аммере, тем более в Квартскерочи. Губернатор квартов умело организовал защиту форта и справился собственными усилиями, — выпалила Анна, выхватывая мою дурную голову из крокодильей пасти межпланетной политики.

— Точно, — спохватился я. — Запамятовал.

Санек понял, что сболтнул лишнего, сверкнул на меня глазами, но ствола не опустил.

— Анна Моисеевна, позвоните в отдел. Код «рубиновый». Здание опечатать и сжечь.

В этот миг я почувствовал что-то очень близкое к панике: из-за этого проклятого дела стальной дядька вот-вот спалит мое родовое гнездо.

— А мы? — спросила Анна.

— Остаемся здесь. — Для того чтобы подписать нам приговор, оказалось достаточно пары слов. Я почувствовал дурноту и досаду. В глубине души каждый из нас, заносчивых молодых засранцев, надеется на героическую смерть, о которой раструбят по миру сотни наших коллег. И мне ни разу в жизни не приходило в голову, что меня могут сжечь вместе с родным домом, потому что какой-то Джеймс Бонд объявил «рубиновый» код и я оказался в карантине с невидимой тварью, разговаривающей телепатемами. Но мама с детства учила меня видеть во всем хорошее. Погибнуть мне предстояло вместе с любимой женщиной. Поэтому, хотя мы и не жили долго и счастливо, умереть в один день — тоже определенная удача. Если мне повезет, то эта фраза станет хорошей основой для некролога. И обо мне всплакнет вся многотысячная аудитория газеты «Галактика слухов». Я представил нашу редакцию, пытаясь предположить, кому из них Михалыч доверит писать мой некролог, но невольно бросил взгляд на Санька и понял, что некролога не будет. Нас сожгут, засекретят и развеют пепел над каким-нибудь из океанов. Непременно, в самом секретном и отдаленном от суши секторе.

— Заприте двери, Шатов, — скомандовал Санек.

— Не нужно, — снова повторил в головах все тот же голос. — Я не опасен. Не могу долго, ресурс мал. Суньте ему в зубы фен.

Экзи чесался так, что от него едва не летели искры.

— Ты где? — проорал Санек. — Покажись, гнида.

— Он в собаке, — гаркнул я, пытаясь вернуть Санька из режима боя и привести в чувство. — Только это не ваш мозгоклюй. Это камень. Насяев занимается поисками суперсверхпроводника.

Я выпалил это все, не озаботившись сформулировать мысли более-менее складно. Времени не оставалось. Санек был готов в любую минуту расстрелять пса, обороняясь от призраков прошлого.

Ласточкой нырнув на пол, я подхватил фен, вытащил из розетки. Первым попавшимся под руку ножом оголил пару миллиметров провода, сунул его в зубы собаке и снова воткнул вилку в розетку. С сухим треском лопнула лампочка, окатив нас градом мелких осколков. Фен брызнул снопом искр, запахло жженой пластмассой, и я всем телом почувствовал двести двадцать вольт нашего родного российского стандартного напряжения.

— Ты жив, Мегрэ? — тихо спросила Анна. Бледное утро за окном давало достаточно света, чтобы разглядеть испуг и растерянность на лице моей Железной леди.

Я не сумел сдержать стона, но на этот раз Экзи даже не взвизгнул. Он сел прямо по центру подушки и вперил взгляд черных как вишни глаз в Санька, но произнесенное им мы услышали все трое.

— Кратко. Не опасен. — Пес перевел взгляд на меня. — Постоянный источник питания. Слышал разговор. Есть информация. Не стрелять. Объясни.

Анна и Санек непонимающе смотрели на мой диалог с псом. Экзи словно выключился. Его взгляд стал сонным. Я обернулся к напарникам.

— Объясняю. Кратко, — протараторил я, опасливо глядя на ствол в руке Санька. Он держал собаку на прицеле. — Экзи проглотил камень. Нас с ним дернуло током. Камень ожил. Ему нужно электричество, чтобы не заснуть снова. В этом камне кто-то заперт. Не знаю кто, но он подслушал нас и говорит, что у него есть информация по делу. Надо только подвести ему ток для подзарядки. Видимо, здорово сел за то время, пока не было подпитки. Похоже, раньше он получал что-то от тела Раранны, теперь вот зарядился, заставляя собаку чесаться, но хватает его на два слова в час по чайной ложке. А еще он просит, чтобы вы его раньше времени не шмальнули.

Санек опустил оружие.

— У ваш шокера нет? Мой фен кончился, а чтобы поговорить с нашим камнем, его, похоже, еще разок надо долбануть током, — констатировал я. От того, что я единственный на этой кухне понимаю, в чем дело, стало как-то спокойнее.

— У вас тут автоматы стоят или как? — спросил Санек. — Вруби линию. Сейчас мы ее снова малость пережжем.

Я поплелся в коридор и щелкнул рычажками автоматов. Обиженно зашумел включившийся холодильник. Санек отрезал провод от фена. Разделил, зачистил концы, подключил пыточное приспособление к сети и ткнул в густую шерсть пса. Беднягу Экзи подбросило почти на полметра над подушкой. Но тот, кто сидел в его теле, остался доволен таким оборотом дела.

— Риета Урос, — представился он, едва пес сумел подняться на лапах. — Сын доктора Уроса. Кто вы? Могу я видеть консула Раранну?

— Не можете, — ответил Санек. В соответствии с чинами переговоры с инопланетным разумом автоматически взял на себя он. — Консул Раранна погиб. Он был убит.

— А ведь я говорил ему, — произнес в наших головах Урос. Телепатемы не могут передавать эмоции, но в самом порядке слов мне почудилось сожаление и грусть. — Могу я видеть руководителя этого государства или планеты? — продолжил захватчик собачьего тела.

— На Земле нет единого планетарного руководства. Через некоторое время мы можем организовать для вас встречу с президентом России. Это страна, где вы находитесь. Но сначала мы должны проверить, нет ли угрозы. Ваши сородичи убили нашего агента.

— Не сородичи, — отозвался Урос. — Наши не убивают. Они без помощи не сумеют даже проснуться. Убила система защиты… полиморфного компьютера. В нем заключен один из моих соотечественников. Такой же компьютер в теле пса. Мой компьютер.

— Вы управляете им?

— Сейчас я, — ответил Риета. — При нехватке энергии работает только система защиты. Многие не могут проснуться. Кто-то просыпается… нет слова. Частичная утрата личности. Это проект отца. Сейчас управляю я. Безопасен.

— Вы можете покинуть тело собаки? — спросила Анна, не обращая внимания на недовольный взгляд Санька.

Вместо ответа Урос продемонстрировал нам свои возможности — сначала одна, тонкая, едва различимая ниточка, а потом и сотни черных жгутиков и веточек вытянулись изо рта пса. Тот безвольно разинул рот, и в нем показался гематитовый блестящий кубик полиморфа. Он выпал из пасти на пол, зашевелился, словно закипая изнутри, и начал расти, в считаные мгновения превратившись в точную копию Экзи, однако полностью связь с псом компьютер Уроса не разорвал — от копии к оригиналу тянулись несколько едва заметных нитей. Собаки были похожи как две капли воды, но у настоящего Экзи, видимо, из-за того, что полиморф все еще оставался подключен к его центральной нервной системе, был сонный и замученный вид. Компьютерный пес вильнул хвостом, тявкнул, потом вновь свернулся в кубик и, медленно поднявшись в воздух, нырнул обратно в горло Экзи.

— Так — могу выйти, — ответил он через пару секунд, — принять любую форму. Но тогда не смогу говорить. Собака понимает вас, я нет. Я использую ее мозг как переводчик и транслятор. Хорошая собака. Много помнит, я могу выбрать. Когда компьютер закончит обработку, смогу общаться сам. Копирование памяти собаки — 4 процента.

Наступил мой черед с уважением посмотреть на Экзи. Паршивец прикидывался лопоухим дурачком. А оказалось, в его памяти можно раскопать такие словечки, как «полиморфный» и «транслятор». Я пообещал себе, как только мне его вернут после следствия, тратить пару часов в неделю на чтение кудрявому обормоту толковых словарей. Никогда не знаешь, кому из нас в следующий раз пригодится большой словарный запас.

— Отлично, — проговорил Санек. — Сколько времени вам нужно на копирование?

Риета не отвечал около минуты — компьютер искал в памяти собаки обозначения временных отрезков и выполнял пересчет.

— Один час восемнадцать минут сорок четыре секунды, — наконец подытожил Урос. — Для ускорения работы и минимальной зарядки батарей необходим повторный контакт.

Голова Экзи повернулась в сторону валяющихся на полу проводов от фена. Инопланетный собачий захватчик намекал, что Экзи не помешало бы еще двести двадцать вольт, и пару дней назад я бы с ним согласился. Но сейчас дядин любимчик был единственным реальным козырем в моих руках.

Санек набрал номер на мобильном и запросил опергруппу для транспортировки нового свидетеля «куда следует», потребовал подготовить генераторы электромагнитного поля и какой-то «переводчик Касаткина».

Мы с Анной немедленно сделали стойку. Можно было не сомневаться: стоит Саньку забрать Уроса, мы не получим ни единой крупицы информации.

— Извините, но это мой пес, — встрял я. — Точнее, моего дяди. Вы не можете его забрать.

Лица Анны и Санька приняли какое-то сходное, скептически-насмешливое выражение, так что я понял — заберут.

— Я настаиваю на своем присутствии на допросе, хотя бы пока наш свидетель гостит в моей собаке, — не сдавался я. — Я представитель Экзи.

— Он всего лишь пес, — отозвался мой новый шеф. И тотчас одернул себя, бросив на Экзи быстрый взгляд. — Господин Урос, вы гуманоид? — спросил Санек и тотчас поправил себя: — Вы были гуманоидом… при жизни? То есть когда были органическим, в общем, не в компьютере.

Я понял, что если буду с этого момента сидеть тихо и не отсвечивать, то смогу услышать много интересного, поэтому подавил желание подсказать разведчику правильную формулировку вопроса.

— Теперь это не важно. — Гость помолчал. — Больше нет. Вернуться нельзя. Но ваша логика — близко. Я понимаю. Его.

Все еще торчащая изо рта собаки ниточка полиморфной оболочки указкой ткнулась в мою сторону. Не скрою, это было приятно — видимо, я здорово насобачился за время работы в разнокалиберных журналах общаться с настолько разными существами, что теперь вполне мог стать переводчиком для инопланетянина, подключившегося к нервной системе пса.

Я открыл рот, чтобы перехватить нить разговора, но Санек глянул на меня так, что мои челюсти схлопнулись сами собой.

— Консул Раранна был вашим хозяином? — От этой фразы Санька Анна поморщилась, а меня охватили стыд и досада на моего нечаянного начальника. Даже по этим рубленым, выуженным из собачьей головы фразам становилось ясно, что Риета Урос — кем бы он ни был — существо более разумное, чем все нынешние консулы Саломары.

— Нет, — вспыхнул тотчас ответ в наших головах. — Нет. Смешно. Смеюсь. Нет. Я был его хозяином. Хозяином прадеда его прадеда. Давно. До эпидемии. Раранна — он… Там, дома. Он собака, кошка. Домашнее существо. Животное. Друг.

— Как же тогда так получилось, что эти друзья живут в ваших городах, а вы заключены в горы саломарского компьютерного гравия? — не выдержал я. Санек послал мне испепеляющий взгляд, но не остановил Уроса, когда тот начал отвечать.

Вздумай я передать его рассказ дословно, мне пришлось бы исчеркать ведь блокнот Анны и еще пару таких же, причем большую часть составили бы фразы «Поиск», «Нет слова» и «Пес не знает». Но Анна, Санек и я слушали его затаив дыхание. Почуяв, что дело пахнет утечкой секретной информации, Санек попытался заставить меня выйти из собственной кухни. Но не тут-то было. Я уже увяз в этом деле по самые уши, знал и так слишком много для среднего обывателя и тем более для журналиста и просто умирал от любопытства, поэтому пообещал молчать всю оставшуюся жизнь, подписать любые бумаги, не открывать рта без разрешения Санька, даже когда нахожусь один дома. Анна участливо напомнила, что я являюсь — в отсутствие дяди Брути — представителем Экзи, который оказывает огромную помощь следствию, гостеприимно предоставив тело саломарскому гостю. Видимо, Санек решил, что хуже не будет, а мои игриво закрученные журналистские извилины могут пригодиться, и разрешил гостю продолжать.

Говорил Урос долго и путано, поэтому я, позволив себе не думать о том, что только что обещал, по привычке принялся в уме сочинять текст будущей статьи. Благо словарный запас вашего покорного слуги существенно богаче и обширнее познаний фокса Экзи. Я наблюдал за лингвистическими мучениями саломарца, и по космическим просторам моей фантазии ползли первые строки будущей статьи…

* * *

Давным-давно в далекой-далекой галактике на планете Саломара существовала высокоразвитая гуманоидная цивилизация. Происходившая, возможно, кто знает, от той же самой плодовитой космической обезьяны, что и мы с вами, нереиты, грианцы, а может быть, и еще кое-кто в нашей необъятной вселенной. Саломарцы строили великолепные города, семимильными шагами двигали вперед свою науку. Однако вавилонская башня их благополучия и процветания оказалась неугодна безжалостной судьбе. На одном из небольших островков, затерянных в морских далях этого дивного нового мира, началась эпидемия, за несколько лет охватившая всю планету. Страшная болезнь пришла со стороны многочисленного, но застрявшего в развитии где-то между приматом и туземцем-людоедом племени полупауков-полуосьминогов, населявших планету на правах братьев меньших. Сами земноводные оставались лишь переносчиками болезни, не испытывая ни малейшего дискомфорта. Люди же, к сожалению, не знавшие никотина, гибли тысячами и сотнями тысяч. Саломарские ученые поняли, что эпидемия не иссякнет сама собой до тех пор, пока на планете остается хотя бы один человек, а времени на изучение вируса и создание вакцины не оставалось.

Единственную инициативу предложил биомеханик Огу Урос, всемирно известный безумный профессор. Более всего этого фанатика занимал вопрос сохранения человеческой души в условиях невозможности сохранения тела. В идеале Урос мечтал о человеке, свободном от своей неуклюжей и громоздкой плоти, во всем величии интеллекта и духовности. С этой целью он создал полиморфный компьютер, в который и собирался путем довольно болезненного процесса «копирования» переместить бессмертную человеческую душу и не знающий пределов разум. Естественно, первая попытка продвинуть изобретение не увенчалась успехом. Мало того, в связи с определенными сомнениями, которые вызывало творение профессора с морально-этической точки зрения, власти всех восьмидесяти шести существовавших на тот момент на Саломаре гуманоидных сообществ строго-настрого запретили мастеру Уросу ставить эксперименты на людях, в том числе на приговоренных к смерти, добровольцах и себе самом.

Профессор в приступе благоразумия решил с законом не конфликтовать, а подождать, пока судьба сама бросит к его ногам золотую подкову счастливого случая. И случай выпал. Почти через десять лет. По иронии все той же судьбы, он совпал для профессора с годиной лихих бедствий всей его планеты. Престарелый Огу получил карт-бланш и принялся срочно тиражировать и подготавливать свое изобретение к акции спасения оставшихся жителей Саломары.

Однако выяснилось, что люди — существа на редкость разнообразные и друг на друга не похожие, а следовательно, и прохождение каждого через «копировальный» аппарат профессора заканчивалось совершенно по-разному. Большинство обретших новое полиморфное компьютерное тело в процессе перехода утратило от 60 до 90 процентов человеческого разума. Так спасение превратилось в Великую лотерею. Однако превращение в высокотехнологичный овощ ужасало людей значительно меньше, чем долгая и мучительная смерть, как сказали бы наши славянские предки, «на гноище», в зловонных язвах, среди других таких же зараженных, сходящих с ума от невыносимой боли.

Чуть более ста двенадцати миллионов саломарцев прошли через «копирование» Огу Уроса, и лишь около трехсот из них сохранили в полной мере все характеристики личности. И, осознав весь ужас сложившейся ситуации, последние люди на планете отправили себя и своих полубезумных товарищей в бессрочный спящий режим. Так появились на Саломаре пустоши, усеянные небольшими черными камешками, в которых едва теплилась жизнь отдавшей себя на волю рока цивилизации. Народу профессора Уроса повезло, что нашелся достаточно безумный ученый, сумевший создать для них хотя бы такое подобие жизни. Еще двенадцать рас Саломары, из которых семь были человекоподобны, восемьдесят шесть материковых колоний и островных общин исчезли без следа. Прекрасные дворцы опустевшей синей планеты заселили осмелевшие братья меньшие, за триста восемьдесят шесть лет «волшебного сна» своих более разумных братьев наскоро сколотившие убогую империю и сделавшие камешки хозяев главным предметом своего культа.

Каждый негуманоидный саломарец при рождении получал собственный камень, который носил на шее в течение всей жизни. Камень же, в свою очередь, «питаясь» электричеством, вырабатываемым организмом осьминогопаука, мог время от времени выходить из «сонного» состояния, наблюдать окружающий мир и накапливать информацию, а на несколько минут в сутки активизироваться и помогать носителю добрым и мудрым советом взамен убогого подобия утраченной человеческой жизни. Те, кому посчастливилось оказаться носителем более разумного камня, становились консулами. Остальные же мирно доживали свой век рядовыми негуманоидными неандертальцами, вяло плавая в бескрайних водах океана…

Риета с горечью признался, что именно он надоумил Раранну вступить в контакт с Землей. Без помощи Уроса консул ни за что не разобрался бы, как принимать и отправлять радиосигналы. Но постепенно Раранна освоился с техникой «богов» и стал все меньше советоваться с бывшим хозяином своих предков. Он начал собирать вокруг себя соратников, обещая им всяческие выгоды от общения с Землей.

У Раранны появился противник — консул Аграва, ратовавший за закрытость Саломары и призывавший уничтожить аппаратуру для межпланетной связи.

В самый разгар политической борьбы на планету прибыла делегация земных ученых. Раранна ожидал сопротивления со стороны противника, но Аграва, видимо, решил своими глазами взглянуть на пришельцев. А потом вдруг внезапно переменил свое отношение к контактам с Землей и даже согласился возглавить делегацию. Причины такого поворота событий Урос не знал. Его надежды на то, что земляне окажутся близки по разуму бывшим хозяева Саломары, рушились день ото дня. Люди нашли общий язык с новыми властями планеты и не торопились освободить из компьютерного плена мертвую цивилизацию, ведь нет ничего проще, чем, договорившись со злой собакой у ворот, вынести из дома все, оставив лишь голые стены.

Риета пытался растолковать Раранне, что земляне не так просты. Но консул загорелся идеей сотрудничества с Землей. А чтобы невидимый бог не лез со своими наставлениями, он все чаще стал надевать на полиморф мешочек, чтобы компьютер не получал энергии от его тела. Чтобы не погибнуть, Уросу пришлось отправить систему в бессрочную гибернацию…

* * *

«Так вот ты какой, невидимый бог, — подумал я, вспоминая рассказы Юлия. — Система защиты полиморфа с умалишенным внутри — лучшего бога для шитой белыми нитками цивилизации подводных пауков и придумать трудно».

Моей фантазии всегда достаточно было лишь крошечного толчка, чтобы нарисовать картину. Печальное и трагическое полотно гибели саломарской Атлантиды стояло у меня перед глазами, отодвигая на задний план мышиную возню вокруг политических и шпионских интриг Насяева и Раранны.

В конце концов, консул оказался всего лишь очень умным псом или наглым, как все кошки, инопланетным котом, который в отсутствие хозяина умудрился воцариться в его маленьком мирке, прицепив бывшего господина и кормильца в виде брелка на свой ошейник.

А сейчас этот хозяин и вовсе сидит в теле недалекой российской псины, чтобы хоть как-то наладить общение с представителями земной цивилизации — не настолько развитой, как некогда была саломарская, но достаточно жестокой, чтобы найти общий язык с инопланетным псом Раранной.

— Остального я не знаю, — проговорил саломарец. Пес уже устало лег на подушку и только время от времени тряс ухом и почесывался. — Когда Раранна умер, я спал. Я не знаю, кто убил.

— Но вы знаете, как выглядели люди, с которыми общался консул? — спросил Санек.

— Да.

Жалея, что мы, люди, часто крепки исключительно задним умом, я обругал себя за то, что не удосужился сделать фото Насяева и Муравьева. Санек вынул планшет, но не успел задать в поисковике параметры поиска, как Урос остановил его коротким и совершенно негуманоидным возгласом. Ниточки полиморфа вновь поползли изо рта Экзи толстым пучком, и уже через пару секунд на меня смотрел… дядя Брутя, собранный, серьезный, застегнутый на все пуговицы дипломат Брут Шатов, только в две трети от стандартного дяди-Брутиного размера. Я невольно фыркнул, пытаясь сдержать смех, и пожалел, что не могу это сфотографировать. Из моего дядюшки в исполнении Риеты Уроса получился бы неплохой хоббит.

— Этот прибыл первым, — проговорил Урос устами дяди. Видимо, он постепенно пытался освоиться с обстановкой и искал более эффективные способы общения с нами. — Умный человек. Раранне он не понравился. Мало обещал.

Дядино лицо заколыхалось и поплыло. На его месте показалась пряничная рожица профессора Насяева.

— Этот позже, — в ровном монотонном голосе Уроса, звучавшем в моей голове, не было и отзвука неприятия. Однако достаточно было посмотреть на заискивающую, лакейскую гримасу профессора, чтобы отношение Риеты к Насяеву стало очевидно без слов. Дядя Брутя, созданный полиморфом, выглядел достойно и строго, земляничный профессор скорее походил на собственную карикатуру. — Он много обещал. Очень туманно. Все время смеялся. — Урос сделал паузу. А потом его голос зазвучал не в наших головах, а наяву. Видимо, Риета и его компьютер нашли наконец путь к связкам Экзи. А может, гостю просто гадко было воспользоваться обликом профессора для продолжения разговора. — Он обещал межпланетный транспорт.

— Но на Саломару к тому времени уже шли беспилотники, — удивилась Анна.

— Обещал не на Саломару. Саломаре. Рар-ранне. Секр-р-ретно, — ответил ей Урос. Привычные к другим звукам связки Экзи не слишком хорошо справлялись с новыми задачами, и «р» то и дело превращалось в утробное сердитое песье рычание.

— А взамен он просил ваши полиморфы? — Вопрос Анны был риторическим. Мы все прекрасно знали ответ. И Риета не стал отвечать. Он свернул изображение профессора и втянул нити в пса.

— Значит, все-таки Насяев, — подытожил Санек. — Что и требовалось доказать. И Раранна согласился?

— Радовался, — ответил Урос. — Полимор-рфов много. Очень много — пустые. Хозяин исчез, уже не пр-роснется. Другие — сошли с ума. Консулу и другим они не нужны. Нужны корабли. Лететь в космос.

— Думаю, и профессор был рад не меньше, — заметил я.

— Но как он догадался, что в камнях можно найти такого помощника, как вы? Как он догадался о полиморфах? Раранна показывал ему вас? — снова перехватил допрос Санек.

— Нет, — отозвался Урос. — Уже знал о камнях. Не спрашивал. Не видел меня.

— Я знаю, — встрял я. Но Санек не зыркнул на меня, как прежде, а приготовился внимательно слушать. — Во всяком случае, предполагаю, — поправился я. — Минутку, звякну дяде.

Я набрал номер дяди Брути и, не тратя времени на приветствия, задал свой вопрос. Дядя был серьезен и лаконичен, что означало одно — Брут Шатов идет на поправку.

Все четырнадцать секунд разговора Анна, Санек и даже Экзи не сводили с меня внимательных взглядов.

— Все просто, — заявил я. — Насяев напросился на Саломару, уже зная о камнях. Во время визита моего дяди с ним были еще два дипломата. Один из них — приятель Насяева. Все, кто знает о том, что профессор ищет суперсверхпроводник, тащат ему изо всех уголков вселенной образцы неземных материалов. Даже Отто говорил мне, что привез для профессора из командировки какой-то сувенир для опытов. Друг вполне мог притащить Павлу Александровичу саломарский презент, а тот первым делом пропустил через него ток. Видимо, ему повезло, камешек проснулся и оказался не пустышкой. Хотя едва ли ему повезло, как нам с господином Уросом. А уж из собственной поездки профессор наверняка привез полные карманы камешков.

Мои коллеги по этому расследованию слушали меня, затаив дыхание. Тем временем тело Экзи начало заметно сдавать. Голова безвольно свесилась на сторону, лапы дрожали и норовили подогнуться.

— Ухожу в спящий режим, — сообщил Урос. — Недостаточно энергии.

Санек метнулся к псу, подхватил провода и снова воткнул вилку в розетку.

— Собака больна, — предупредил Урос. — Не заряжать. Возможна утрата носителя. Ему нужен… нет слова. Отравлен… нет слова. Он не знает. Не могу объяснить.

— Если пес умрет, вы сможете выйти на контакт после зарядки? — спросил Санек, стараясь не выдать беспокойства.

— Не знаю, — отозвался Урос. — Полиморф подключен к ЦНС. Безопасное отключение — нет времени. Заряд мал. Состояние носителя — среднее. Экстренная перезагрузка — утрата личности.

— Чьей? Собаки? Вашей? — Несмотря на опыт работы, Санек никак не мог привыкнуть к тому, как изъясняется наш гость. На этот раз первой смысл его слов поняла Анна.

— Собака отравлена саломарским ядом, — объяснила она, вскакивая. Выбежала в коридор. Я слышал, как в коридоре она шикнула на Марту и велела не высовываться. Видимо, Марта поняла все с полуслова, потому что я не заметил даже ее тени, когда Анна вернулась, на ходу перебирая содержимое сумочки. По счастью, она была запасливой дамой и к вопросу отказа от курения подошла обстоятельно.

Я ухватил собаку и перевернул на спину. Анна сорвала болтавшиеся на шерсти никотиновые пластыри и приклеила новые.

— Пару минут, — с хирургической теплотой заверила она Санька, — и пес будет в норме. Сможете еще разок ткнуть в него проводом.

— Состояние улучшается, — подтвердил Урос. — Яд блокирован. Что? Не верно. Чем?

— Никотином, — ответил я. — И мне бы закурить не мешало.

Санек, на минуту подвисший в безуспешной попытке понять, что происходит, потребовал объяснений. И мы — раз уж все равно бедняге Экзи нужно минут десять на то, чтобы прийти в форму, достаточную для получения заряда бодрости для его инопланетного гостя, — рассказали все как есть. Естественно, повествование о саломарской части дела досталось мне.

Несмотря на глубоко укоренившееся недоверие к моей профессии, Санек поверил. Объяснять пришлось недолго. Он уже знал и о том, что Муравьев признался в убийстве саломарца — об этом трещали все газеты, и о том, что тело нашли мы с дядей Брутей, и — теперь уже — о моем отравлении. Я упомянул о том, что способ лечения собаки придумала Анна Моисеевна, и аккуратно умолчал о том, что Юлий уже сгонял для меня на Саломару и спер Уголовный кодекс.

Потом Анна в деталях рассказала о произошедшем у Отто. Санек внимательно слушал, Урос время от времени переспрашивал, используя дивное «Он не знает. Я не понимаю» или обходясь кратким «Нет слова».

— Шатов, — выслушав, проговорил Санек, — вы на сто процентов уверены, что гобелены превратились в точно такие же камешки, как тот, что вы сняли с консула? Вы подтвердите на суде?

Я ответил, что положу руку на что угодно и даже готов пройти проверку на детекторе лжи.

— Анна Моисеевна, — обратился Санек к моей напарнице, — вы хорошо запомнили, что говорил профессор Насяев, когда пришел к Отто? Профессор будет изворачиваться своим хитрым умом, но мы должны собрать все, чтобы круто припереть его к стенке.

А ведь я почти забыл о том, насколько древняя и глубокая вражда связывает Санька и русский язык. Я вздрогнул. Он истолковал этот жест по-своему.

— Успокойтесь, Шатов, — заверил он. — Это дело никак не повредит вашей семье. Насяев почти у нас в руках. А свидетельство в таком деле только пойдет на пользу вашей журналистской карьере.

Санек уже взял в руки провод и приготовился предоставить Уросу обещанный минимальный заряд, а потом свернуть дело.

— Не выйдет, — бросил я, стараясь не выдать своего отчаяния. — Я плохой свидетель. Журналист, щелкопер, писака — кто мне поверит. Насяев не зря бросил саломарское дело журналистам. Теперь о нем знает слишком много людей, в том числе и тех, кто захочет оправдать профессора, а потом использовать в своих целях. Нам нужны такие улики, такие доказательства, чтобы полностью перекрыть Насяеву кислород.

Санек и Анна понимали это не хуже меня. Журналисты в одну ночь раздули из смерти Раранны сенсацию. И бедняга Муравьев к утру выглядел в глазах общественности едва ли не героем. Любой умный преступник на месте профессора сделал бы то же самое — создал дымовую завесу вокруг дельца со шпионажем, скормил газетам историю о Муравьеве, а потом постарался держаться на виду и как можно ближе к народному герою и невинному страдальцу, который пошел на преступление из патриотических чувств.

В такой обстановке прижать Насяева за шпионаж оказывалось почти невозможно. А ждать, пока шум вокруг дела утихнет, не было времени, до прибытия саломарской делегации оставались считаные дни.

— Что вы предлагаете, Шатов? — наконец сдался Санек, признавая, что я заслужил свое право сунуть нос в это собачье дело.

В этот момент проснулся мобильный Санька. Он поднял трубку, отдал несколько коротких команд на том странном разведчицком наречии, которому не обучают простых смертных. В дверях показались мальчики в шлемах и костюмах химзащиты.

— Сколько времени необходимо вам, господин Урос, чтобы закончить копирование памяти собаки? — вежливо спросил Санек у Экзи. За бронированными забралами не было видно лиц вошедших спецназовцев, но, полагаю, они успели удивиться тому, что шеф любезничает с псом.

— Двадцать минут четыр-р-ре секунды, — отозвался Урос.

— Хорошо, — вынес вердикт Санек, — забирайте с собакой. Животное сохранить.

Костюмы химзащиты сомкнулись вокруг Экзи.

— Не бойтесь, Шатов, — правильно истолковал мой взгляд Санек, — собака останется жива, а вы с этого момента плотно увязли в этом деле. В доме есть еще место, где не будет подслушивать прислуга?

Я не стал уверять его, что Марта не подслушивает. Просто оставил спецгруппу громить кухню и проводил коллег в библиотеку, по дороге попросив домработницу проводить гостей и заверив ее, что «маленький собак» послужит большому государственному делу и обязательно вернется живым и невредимым.

* * *

За плотно затворенными дверями библиотеки я почувствовал себя спокойнее и решился поверить в то, что мне удалось закрепиться в этом деле. Оставалось в считаные мгновения понять, что и как следует рассказать Саньку. То, что я хотел предложить ему, было совершенно невероятным, на грани бреда.

— Итак, — начал я, — все доказательства участия профессора в шпионаже только косвенные. Нам нужно что-то посущественнее.

Санек кивнул.

— Спасибо, капитан Очевидность, — пробормотала вполголоса Анна.

— Если посчитать, что Насяев заменил гобелены Отто своими полиморфами, можно предположить также, что он хотел, чтобы истинная природа подложных гобеленов оставалась в тайне. Значит, он должен был потом заменить полиморфы на настоящие гобелены.

— Надеюсь, — выдохнула Анна, — что этот гад не уничтожил работы. Думаешь, это он — маньяк?

— Вряд ли. — Как ни жаль разочаровывать ее, но истина была в данный момент дороже счастья моей возлюбленной. — Скорее всего, Насяев просто воспользовался легендой о том, что гобелены невозможно подделать, и тем, что риммианские шедевры висят в кабинете Отто.

— Тогда куда он дел настоящие гобелены?! — не выдержала Анна. В ее голосе прозвучали нотки отчаяния. Я понял, что следователь Берг обожает свою работу почти так же, как я свою, и ей действительно важно отыскать чудовище, которое подняло руку на творения великого Суо.

— Вот именно, куда… — начал я.

— Полагаю, он продумал такое место, которого нам не отыскать, — предположил Санек. — Профессор — мозг этой операции. Или вы так не думаете?

— Думаю, — ответил я, — но отчего-то не слишком в это верю. Логика против интуиции — моя любимая форма вольной борьбы. Лакей ваш Насяев, а если убийца — дворецкий, то это плохой детектив.

— Да и из тебя детектив не такой уж блестящий, — саркастически заметила Анна.

— Однако что мы имеем, — прервал едва начинающуюся перепалку Санек. — Продумана и проведена сложная операция. Следы перепутаны так, что не поймешь, где ухо, где рыло. В этой схеме нужно отыскать слабую точку.

— Место, — поправил я.

— Не важно, — отмахнулся Санек. — Он мог спрятать гобелены в университете, у друзей, даже у Муравьева, раз сумел так виртуозно подставить его. Мы обыскали его дом в связи с делом консула, гобеленов не нашли. Хотя, может, пропустили что. Эксперты же не знали, что нужно искать еще и риммианские гобелены. У профессора богатая коллекция произведений искусства.

— Такой человек едва ли стал бы прятать улики в вентиляции туалета, — отмахнулась Анна. — Он должен был незаметно совершить подмену и скрыть подлинники там, где никто не будет искать.

Кажется, Анне пришла в голову какая-то идея. Она быстро набросала несколько строк в блокноте и задумалась, постукивая пальцами по столику.

— Гобелены нужно искать не дома, — поддержал я. — Сами мы их не найдем. Нам необходимо как следует тряхнуть Насяева. Тогда он себя выдаст.

— Как? — деловито спросил Санек.

— Элементарно, Ватсон.

Анна и Санек уставились на меня во все глаза, но я не стал выдерживать паузу:

— Наш профессор наверняка места себе не находит — сделка-то срывается. Ему нужно вывезти камешки на рынок. Гобелены могли погибнуть, и тогда все зря.

— И? — остановил меня Санек.

— И теперь мы можем заставить профессора немного поплясать под нашу дудку, — радостно резюмировал я.

— Оставь свои дурацкие иносказания, Ферро, — бросила Анна, — говори по делу, или я тебя убью…

Она была действительно рассержена, поэтому я не стал накалять атмосферу.

— Ладно, — миролюбиво ответил я. — Предлагаю объявить на пресс-конференции, что гобелены не погибли при взрыве. Что мы с вами, Анечка, — я подмигнул Анне, она фыркнула и резко перевернула страницу блокнота, — рискуя жизнями, спасли шедевры из огня. И все любители искусства смогут увидеть их сегодня же в каком-нибудь публичном месте, а потом, вечером, гобелены отправятся на проверку, где их со всей тщательностью исследуют на предмет малозаметных повреждений и чего-нибудь еще в том же духе. Тогда Насяев постарается вернуть себе гобелены до того, как их изучат и поймут, что они поддельные. И мы его возьмем…

— Лихо, — язвительно заметила Анна. — Только есть одна проблема — гобелены сгорели. Нам помогли бы настоящие работы Суо. Выдать их за полиморфы на выставке, поместив под стеклом, — раз плюнуть. Но без них что мы можем сделать? Или они припрятаны у тебя в рукаве?

Санек с досадой посмотрел на меня и покачал головой.

— Можно, конечно, использовать Уроса… — начал он.

— Не получится, — оборвала Анна Моисеевна, — он может скопировать что угодно, но что он будет копировать? Повторяю, у нас нет гобеленов Суо!

— В рукаве их, конечно, нет, но гобелены я вам достану, — резко ответил я.

* * *

— Шатов, ты — гений, — прошептала Анна, осторожно прикасаясь к гобелену.

Я обхватил ее за талию и легко поцеловал за ушком, но она была так поражена, что не заметила этого.

Гобелены действительно почти как две капли воды походили на те, что висели у Отто. Точнее, четыре из них. Остальные три отличались заметнее, но у любого знатока не вызвало бы сомнений, что автором этих полотен является великий Суо.

Автор стоял в паре шагов от нас, горделиво подняв худое бледное лицо и поглядывая в нашу сторону через длинные, как у теленка, ресницы. Правое запястье его было заклеено медицинским пластырем.

— Где ты взял этого парня? — шепотом спросила Анна, вновь и вновь дотрагиваясь до драгоценных гобеленов, словно не веря своим глазам.

— Мама, — шепнул я в ответ.

Без мамы, пожалуй, ничего бы не вышло. Но, как сказал бы наш безграмотный Санек, Саломея Ясоновна принесла саломарскому делу две огромные пользы: тридцать два года назад родила меня и рассказала мне о Мэё Гокхэ.

Именно он и стоял рядом с нами с пластырем на запястье и уверенностью в том, что он не кто иной, как великий риммианский мастер Суо.

Уговорить парня тоже помогла мама.

Мэё оказался скромным красивым мальчиком, а к таким Саломея Ясоновна знала самый верный подход — немного лести, намек на огромную пользу для человечества, обещание хорошей рекламы от журнала «Галактика слухов» и томный бронебойный взгляд Саломеи Шатовой.

Лечащих врачей мальчика и главного медикуса-покровителя Гокхэ, чем-то при первом знакомстве очень напомнившего мне Айболита, взял на себя наш доктор Марков — и теперь весь консилиум находился в комнате, с гордостью взирая на результаты труда.

Мэё перевоплотился буквально за десять-пятнадцать минут. Хватило чтения дневника Мастера и просмотра пары коротеньких документальных фильмов, запечатлевших процесс работы Суо над гобеленами коллекции Отто.

Мальчишка вскочил с дивана, бросился к столу и опустил руки в роанит. Материя приняла его почти сразу. С едва слышным шипением расступились под его пальцами белые, похожие на застывший гипс складки материала. Мэё закрыл глаза и запрокинул голову, словно опьяненный музыкой пианист. Его руки осторожно вытягивали из роанитового монолита цветные нити, которые он тут же резко вминал обратно, разглаживая рукой. Постепенно весь кусок ожил и зашевелился, задвигался под его пальцами, подобно живому существу, пополз по рукам мастера, касаясь острых локтей округлыми лапами-пластами.

Доктора переживали, что роанит может сорвать с запястья Мэё пластырь и помешать эксперименту, но худшего не случилось. Материал отступил, извиваясь и шипя. На его гладкой поверхности вздулись и лопнули радужные пузыри. Мэё, почти коснувшись грудью стола, резко развел руками, раздвигая материал в стороны, как огромный, непрерывно шевелящийся лист. Роанит послушно лег, снова белея. Мэё ножом разрезал лист на семь неровных частей.

Мастер приложил к лицу бледные, перепачканные тысячей цветов руки, после чего медленно, словно ловя в воздухе тополиный пух, провел пальцами по поверхности первого листа. Под этими прикосновениями роанит расцветал удивительными, неземными красками, пульсировал тысячей полутонов и теней, каждая из которых в этот момент жила и дышала. До того самого момента, как ладони Мастера покидали ее. И в этот миг прощания она замирала в порыве невыносимого страдания, и роанит твердел в сотую долю секунды, схватывая это последнее мучительное движение.

Семь гобеленов были готовы за каких-то полчаса.

Мэё открыл глаза, отряхнул перепачканные руки, мельком взглянув на запястье, и отошел в сторону, пропуская зрителей.

По правде говоря, я не разделял восторга Анны. Чудо копирования шедевров, защищенных от копирования самой природой, не слишком радовало меня. Я изучал Гокхэ.

За несколько часов, что мы готовились к эксперименту, я почти подружился с мальчишкой. Он здорово напоминал Юлия, каким он был в день нашего знакомства на далекой зеленой Гриане. Правда, Юлий всегда отличался безмерной наглостью. В моем новом друге Мэё наглость отсутствовала — в нем вообще было мало запоминающегося, однако, несмотря на это, он производил впечатление скромного и доброго мальчика. Но теперь, глядя на его надменно вздернутый подбородок и холодный блеск желтоватых глаз, я чувствовал непонятное напряжение, даже беспокойство.

Если парень сейчас действительно ощущал себя Суо, то я искренне рад тому, что не знаком с величайшим художником. Неприятный, видимо, был тип этот мастер Суо.

Анна вынула из сумочки новую пару перчаток.

— В закрепителе бы недельку подержать, — нежным шепотом приговаривала она, — у земного воздуха химия другая — не поплыли бы…

— Ты забыла сказать: «Моя прелесть», — шепнул я походя. Она покраснела до корней волос, но продолжала сворачивать гобелен с трепетной осторожностью.

Пока Анна бережно упаковывала первый гобелен, я подошел поближе к Гокхэ. С другой стороны, видимо, тоже почувствовав неладное, к нему приближался кто-то из докторов.

Но Мастер опередил нас. Шагнул к одной из последних работ. Едва он взглянул на собственное произведение, как лицо его потемнело, потом побледнело, словно восковая маска. На нем отчетливо читалось отвращение.

Я уже бросился к нему. Следом за мной, вскрикнув, подскочил Марков.

Но Мэё уже схватил со стола нож, которым он разрезал роанитовый лист на части, и со всей силы рубанул по гобелену. Видимо, химия земного воздуха действительно не позволяла гобеленам затвердевать так же быстро, как в Риммии. Свежий, еще теплый материал разошелся легче сливочного масла.

Мэё занес руку для второго удара, но Анна, тигрицей бросившаяся на защиту драгоценных полотен, распластавшись в воздухе, рухнула на стол с гобеленами прямо под нож Гокхэ.

Кажется, я вскрикнул.

Чувствуя, что не успеваю остановить его, я протянул руку, ухватил его за полу пиджака и что есть силы рванул на себя.

Мэё свалился, сложившись пополам, как деревянная кукла, но тут же вскочил на ноги. Из его левой руки, чуть ниже пластыря, хлестала кровь. Похоже, парнишка сильно поранился при падении.

Как оказалось, проблемы были еще впереди. Гокхэ повернул нож острием к себе и резким движением воткнул широкое, перемазанное красками лезвие себе в живот.

К нему бросились доктора.

Вообще нет ничего глупее самоубийства в комнате, которая, как бочка селедками, набита медиками. То ли самоубийца из нашего паренька вышел аховый, то ли два десятка эскулапов не зря получали свою неприлично большую зарплату, но уже через полчаса перебинтованного, накачанного успокоительным мальчишку запихнули в «Скорую». И, судя по укоризненным взглядам его врачей, на повторение эксперимента с гобеленами надеяться не приходилось.

— Доктор Семичев, пластырь снять не забудьте, — крикнул я вслед Айболиту, но меня никто не услышал.

* * *

— Сейчас там забегаются и забудут. А парень проснется ночью и сеппуку себе в больнице сделает, — ворчливо бормотал я, чувствуя, что волнение начинает отпускать, заставляя руки мелко дрожать. Однако тугой клубок страха все еще держался под диафрагмой, не позволяя сделать глубокий вдох. Я закурил. Мысли метались какие-то рваные, странные. Но в голове постепенно прояснялось. И то, что становилось ясно, не приносило облегчения.

По коридору пробежали несколько охранников и музейных работников с большими кейсами в руках — Анна Моисеевна отсылала на выставку гобелены.

— Ну и дура ты, мать, — накинулся я на Анну, едва она последней вышла из комнаты.

— Заткнись, Шатов, — повелительно рявкнула она, — со следователем при исполнении разговариваешь. Истерить будешь — и тебе «Скорую» вызову. В психушку сдам.

— Ну-ну, — огрызнулся я, шагая с ней в ногу. — Развызывалась. Она будет ради какой-то каменной тряпки под нож бросаться, человека-паука изображать, а в дурку — меня?!

Она устало отмахнулась и широкими шагами отправилась дальше по коридору. Я догнал ее почти у самой лестницы:

— Почему-то мне кажется, что ты знала… Знала, что так кончится.

Она не повернула головы, даже не кивнула, но я понял, что прав.

— Видимо, насколько я могу предполагать, великий Суо не просто так ушел из жизни в неполных сорок два… После этих работ он руки на себя наложил?

— Нет, не после этих. Он перед смертью некоторое время вообще ничего не творил. Только на девятнадцатый раз сумел себя убить. Плохо быть известной персоной в Риммии. Его папарацци караулили двадцать четыре часа в сутки. Вот и вызывали «Скорую», — сдавленным голосом проговорила Анна. — Так что не знала я, что гобелены на мальчика так подействуют. Но подозревала… — Она не договорила. И, по правде сказать, не знаю, договорила ли бы, но в этот момент я не мог держать себя в руках:

— Ань, ты хоть понимаешь, что ты чуть не сделала? Ты же чуть человека не убила! Мы чуть не убили! — Мне стало трудно дышать, я потянул за ворот рубашки, но не полегчало.

Я вдруг представил себе, что было бы, если бы Мэё получил еще секунду-другую и сумел убить себя. Из-за моей дурацкой идеи с перевоплощением…

— Я рапорт напишу… на себя. Как дело закончу… — почти шепотом проговорила Анна, продолжая спускаться по лестнице.

Но вдруг остановилась, напряженно потерла лоб рукой, а потом, так же внезапно, прижалась лицом к моей груди и зашмыгала носом. Я понял, что не могу сердиться.

— Э, нет, — ласково бормотал я, поглаживая ее по безукоризненной прическе, — при исполнении никаких слез. Соберись, Анна Моисеевна. Саньку позвонила?

Она кивнула, не поднимая головы от моего плеча.

— Я в газеты и на телевидение уже отзвонился. Так что вечером надевай маленькое черное платье и жди нашего бандита с большой научной дороги профессора Насяева на выставке. А если платье будет совсем уж маленьким, то есть шанс видеть там и меня.

Анна подняла голову и толкнула меня ладонью в грудь.

— Шатов, ты опять, да? — спросила она, все еще всхлипывая. — Как флюгер, ей-богу. Только что рвал и метался, как Гамлет. И опять за старое… Мне сейчас смеяться нельзя — тушь размажется.

— А целоваться можно?

И я, не дожидаясь отрицательного ответа, поцеловал ее, нещадно нарушая неброский макияж.

— Кстати, хотела сказать тебе спасибо, — добавила Анна, наконец высвободившись из моих объятий. — Ты навел меня на одну отличную мысль. И я ее проверила. Теперь могу тебе дать пищу для ума, Ферро. — Она помолчала, наслаждаясь тем, как я медленно сгораю от любопытства. — Насяев, как большой любитель искусства и довольно известный в определенных кругах коллекционер инопланетной живописи, является одним из соучредителей выставки, на которой экспонировались гобелены Отто. А ответственной за транспортировку шедевров из дома их владельца в Эрмитаж и обратно является Ирина Алексеевна…

Анна сделала многозначительную паузу, давая мне возможность высказаться.

— Насяева? — предположил я.

— Муравьева, — торжественно объявила Анна, сияя улыбкой, — жена нашего межпланетного убийцы. И, кажется, настало время с ней побеседовать.

Я мысленно поаплодировал Павлу Александровичу — профессор умудрился подставить всю семью: повесить на мужа убийство, а жену использовать для шпионажа.

— Что думаешь делать?

— Увидишь, — Анна смахнула пылинку с белоснежных перчаток.

* * *

Почему-то я совершенно не так представлял себе выставочный зал отдела по преступлениям в сфере искусства. Мне вообще все правоохранительные органы представлялись какими-то таинственными силами, которые должны были обитать в темных казематах и сырых застенках, где они пытают свидетелей каленым железом и испанским сапожком.

Но ни скрипа дыбы, ни душераздирающих воплей жертв, ни окровавленных пыточных инструментов — ничего, что могло бы порадовать мое журналистское воображение, — поблизости не оказалось.

Все было значительно хуже: из самого центра длинного светлого зала, лавируя в толпе поклонников искусства, ко мне приближалась моя мать — Саломея Ясоновна Шатова.

— Фе, — грозно зашипела она, продолжая улыбаться гостям, — мало того, что ты не починил мой фен и я выгляжу, как старый квач. Мало того, что ты ни слова не сказал мне про спасение гобеленов Суо. Ты еще и чуть не угробил моего одаренного мальчика! Я слышала, что из-за твоего дурацкого эксперимента Мэё в больнице?

Я кивнул, отыскивая глазами растворившуюся в толпе Анну.

— Хотя бы зачем он тебе понадобился, ты можешь ответить? Твоя Анна Моисеевна молчит, как пленный партизан. — Маму изводило мучительное любопытство.

Я развел руками, демонстрируя, что и на моих устах лежит печать молчания. Но Саломея Шатова никогда не отступала с поля боя.

— Фе, — ласково сказала она, — ты выглядишь изможденным, мой мальчик. Может быть, я могла бы помочь тебе?.. Подсказать… На некоторые вещи лучше всего посмотреть свежим взглядом.

Я отрицательно покачал головой. Но мама продолжала сверлить меня укоризненным взором, ожидая белого флага.

— О, а это что за убожество? — картинно всплескивая руками, воскликнул я, указывая на отвратительного вида многоглавую статую, все головы которой были явственно чем-то напуганы. Об этом говорили широко раскрытые глаза, квадратные рты и располагавшиеся высоко на лбу брови.

— Это аммерская скульптура бога Аратсо, — бросила мама. — Не могли ж мы выставку из четырех гобеленов делать. Нужно было что-то на подпевку-подтанцовку. Вот и собрали с общества любителей инопланетного искусства кто что может, — мама пожала плечами. — Не могу понять, зачем было так торопиться. Это же искусство, а не арест…

Она взглянула на меня и тут же осеклась:

— Не переводи разговор, Фе. Я ведь все равно узнаю…

Я не сомневался.

В дальнем конце зала появилась Анна. Она махнула нам рукой, и мама заторопилась в ее сторону, потому что именно она, Саломея Шатова, должна была открывать выставку.

Я еще раз оглядел гобелены. Эксперимент удался — четыре творения великого Суо располагались в центре зала под стеклянными колпаками, и, как уверяла меня Анна, ни один знаток не усомнился бы в том, что это работы Мастера. Пришедшим на выставку Анна с горечью объявила, что оставшиеся три шедевра — к великой скорби всех поклонников риммианских гобеленов — были безвозвратно утрачены. Несколько журналистов попытались узнать, не дело ли это рук того же маньяка, что уничтожал гобелены Суо по всему миру. Анна Моисеевна вежливо, но твердо дала понять, что разговор об этом состоится не здесь и не сейчас.

Мама начала торжественную часть. От лица всей искусствоведческой братии благодарила следователя Берг за мужество, выказанное в борьбе за спасение гобеленов. Откуда-то из-за спины Анны появился Отто — и его тут же пригласили к микрофону. Пробиться к нему шансов не было, поэтому я не стал пытаться. Зачем тратить силы на что-то, обреченное на неудачу. Поклонники трепетно взирали на чудом уцелевшие шедевры, со значительным видом обмениваясь мнениями. Я рассеянно озирался, надеясь наконец увидеть в толпе Насяева, но вместо этого заметил, как из боковой двери меня поманил молодой человек в бархатном пиджачке работника галереи.

Я пошел за ним, надеясь, что не пропустил ничего интересного.

За массивным столом мореного дуба сидела Анна. И я сперва даже не узнал ее, настолько представшая передо мной решительная и строгая дама не походила на ту, что я сегодня утром так бессовестно разбудил. Напротив нее на неудобном высоком стуле нервно комкала в руках носовой платок немолодая худенькая женщина в очках.

— Ирина Алексеевна, это мой коллега, господин Шатов, — представила меня Анна. — Он будет присутствовать при нашем разговоре.

Ирина Муравьева затравленно кивнула.

— Значит, вы сопровождали гобелены из коллекции академика Штоффе на выставку?

Снова кивок.

— Вы проверили их подлинность?

— Анна Моисеевна, — встрепенулась Муравьева. — Их же невозможно подделать!

— Вы проверили? — грозно повторила Анна.

Ирина Алексеевна вновь нервно кивнула.

— В какой части автомобиля вы ехали?

— Как полагается по инструкции — в задней.

— Кто-то находился рядом с водителем?

Вопрос Анны вызвал бурю чувств на лице Муравьевой, но она только отрицательно покачала головой.

— Напомните имя водителя, будьте добры.

Ирина Алексеевна пожала плечами:

— Не помню. Это был кто-то из новеньких.

— Хорошо, я проверю по базе данных, — ласково проговорила Анна. — А кто сопровождал коллекцию Штоффе обратно, на квартиру Штоффе?

— Екатерина Альбертовна Штоер-Ковальска, — торопливо выпалила Муравьева. — Но ее сейчас нет в городе. Она улетела вчера в Ройн-на-Днее. Это Гриана. Четвертый материк. Там обнаружены уцелевшие статуи периода восьмой империи аргестов. Очень ценная находка.

Анна прервала щебет Муравьевой, поблагодарив за содействие следствию, и взяла быка за рога.

— Ирина Алексеевна, — проговорила она. — У меня будет к вам просьба.

Муравьева напряженно смотрела на белоснежные перчатки Анны.

— Этой ночью уцелевшие гобелены Суо будут перевезены в запасники Эрмитажа. Нам необходимо сопровождать их и провести ночь в музее. Я прошу вас стать нашей сопровождающей, поскольку, как вы понимаете, мы не можем находиться в запасниках, если со спецгруппой не будет одного из сотрудников.

Муравьева согласилась и выскользнула за дверь.

Я открыл рот, собираясь спросить, что она здесь делает и зачем нам ночь в музее, но Анна опередила меня.

— Думаю, Ирина Алексеевна что-то скрывает, — заявила она. — Слишком нервная. Я почти уверена, что Насяев подменил гобелены, когда они были на выставке, по дороге в музей или из музея. Муравьева либо участвовала в подмене, либо что-то знает и покрывает Насяева.

— А почему ты не в зале? Вдруг там уже вовсю вяжут нашего профессора?

— Сомневаюсь, — отозвалась Анна. — Он не придет. Во всяком случае, днем и в нашу галерею при отделе. Он сейчас, скорее всего, смотрит новости, где вовсю щебечут про спасенные риммианские шедевры. Придет он позже, и, думаю, именно в музей. Сдается мне, что у него в Эрмитаж давно протоптана тропинка. Произведения из его личной коллекции, если судить по документам, постоянно выставляются, как говорит твоя мама, «на подтанцовке».

— Значит, нам предстоит романтический вечер в музее? — Эта мысль показалась чрезвычайно заманчивой.

Анна кивнула, одарив меня легкой улыбкой, и посоветовала надеть на свидание с искусством что-нибудь, что не боится пыли, и заранее выкурить нужное количество сигарет, чтобы не падать в обморок на задержании.

Пожалуй, мне и правда требовался отдых. День выдался суматошный и никак не желал заканчиваться. Все вращалось с такой невозможной скоростью, что все больше напоминало ад. Я подумал о том, чтобы потратить оставшиеся до закрытия выставки-однодневки несколько часов на то, чтобы забрести домой, выпить чашку кофе, принять душ. Но вспомнил про запертого в Саньковых казематах Экзи, лежащих в больнице дяде и Мэё, а еще о том, что дома меня ожидает рассерженная Марта, и решил поступить самоотверженно и благородно. Я отправился в больницу.

Как ни крути, но я чувствовал себя теперь ответственным за парнишку, по моей вине ставшего — пусть на несколько часов — отражением гениального самоубийцы.

Я коротко сообщил главному редактору по телефону о том, что подписал неразглашение и беру пару дней за свой счет, и бросил трубку за секунду до того, как он начал орать.

Дядя Брутя держался бодрячком, курил как паровоз и с большим вниманием выслушал мой репортаж с места событий.

К Мэё меня не пустили — парень все еще спал. Судя по нормальной температуре тела и всем остальным показателям относительного благополучия, которые перечисляются в листе текущего состояния больных, мальчишка шел на поправку — и совесть моя почти успокоилась.

Я еще раз попросил напомнить лечащему врачу, чтобы с мальчика сняли пластырь, но девушка-регистраторша с толстыми белыми косами, пышная, как ромовая баба, отмахнулась от этого сообщения, как от назойливой мухи. Зато смерила меня таким пристальным оценивающим взглядом, что я грешным делом подумал, не приходилось ли ей раньше работать в рентгеновском кабинете.

Она прищурилась и ласково поинтересовалась:

— А вы всегда смотрите в глаза, когда с девушкой разговариваете?

— Как честный человек, все остальное я рассмотрел раньше, — парировал я, прикидывая, как бы поэлегантнее смыться и не настроить собеседницу против себя. Как мужчина я не мог обидеть даму, как образцовый племянник понимал, что я-то сбегу, а дяде Бруте здесь еще валяться и валяться.

— А вы смотрите глубже… в женскую душу, — откровенно заявила она, поправляя в вырезе форменной блузы маленький серебряный крестик, своим движением вызвав из моей памяти давно забытый кавказский пейзаж — крохотную серую церквушку, затертую меж двух внушительных горных уступов.

Я тряхнул головой, отгоняя чудовищную ассоциацию, и сконцентрировался на шикарных косах, спускавшихся вдоль ее полных рук за край стола, но и тут услужливая память подбросила картинку — косы напомнили мне щупальца мертвого саломарского гостя с дырой в многоглазой голове.

— Смотрите глубже, — истолковав мой застывший взгляд в свою пользу, подбодрила чудовищная регистраторша, — про погляд в уголовном кодексе ничего не написано.

И она картинно отбросила косу за плечо.

Но я уже не смотрел в ее сторону. Косы-щупальца стояли у меня перед глазами. Я понял, как доказать одну из своих гипотез. Другую, не менее фантастическую, я собирался подтвердить или опровергнуть прямо сейчас.

Я включил все свое очарование, и толстокосая регистраторша наконец сказала мне, что Гокхэ спит в своей четвертой палате, после чего я с чистым сердцем отправился… под окна больницы. Отсчитал четвертое и осторожно заглянул внутрь.

Парень действительно спал. Возле него на стуле сидел знакомый доктор Айболит, неторопливо нашлепывавший что-то в ноутбуке, лежащем у него на коленях.

— Добрый доктор Айболит, он под деревом сидит, — прошептал я, стараясь сосредоточиться. — Приходи к нему лечиться и корова…

Доктор оторвался от ноута и глянул на больного. Я присел, скрывшись под подоконником:

— …и волчица, и жучок, и червячок…

За рамой что-то зашуршало. Видимо, Айболит подошел к Мэё. Раздался слабый стон. Я на мгновение поднял голову над подоконником и увидел, как доктор нагибается к Гокхэ. Глаза мальчика были открыты, а губы едва заметно шевелились.

Судя по тому, как хмурился доктор Семчев, склоняясь к самому лицу пациента, Гокхэ бредил, и бред этот не очень нравился эскулапу. Мэё протянул над одеялом бледные руки, но Семчев сосредоточенно рассматривал зрачки больного.

— …и медведица… Тупая напыщенная медведица… — мрачно констатировал я, заметив на запястье Гокхэ плотную марлевую повязку. Вся эта толпа врачей умудрилась начисто забыть о главном — возможно, пластырь они сняли вовремя. Однако забыли предупредить медсестру, чтобы при перевязке она закрывала бинтом только рану на руке и оставляла видимой татуировку. Последняя старательная медсестричка для верности замотала левую руку Мэё от локтя до запястья. Из чего следовал простой вывод: врачи продолжали вытаскивать с того света мастера Суо. И, пожалуй, это было мне на руку.

Я медленно прополз под окном. Потом выпрямился и снова отправился, на этот раз почти бегом, в регистратуру.

К дяде Бруте меня пропустили без особенных проблем.

— Дядь Бруть, — прошептал я ему на ухо в ответ на его приветствие, — у тебя телефон работает?

— Естественно, — ответил он, недоуменно поднимая брови.

— Ровно через восемь минут ты позвонишь в регистратуру и попросишь к телефону доктора Семчева из четвертой палаты. Держи его на телефоне, сколько сможешь. А как сорвется — тут же звони мне.

— Зачем? — насторожился дядя.

— Надо! — веско ответил я. — Кстати, как ты себя чувствуешь? Хорошо? Вот и славно. Больше кури…

И выскочил за дверь. Я где-то слышал, что лучше всего запоминается последняя фраза.

* * *

Дядя Брутя, к моему облегчению, выполнил задание в точности. Я уже караулил у дверей палаты, когда медсестра позвала Айболита к телефону. Еще через минуту я стоял у постели больного, точнее, полулежал на ней, придавив к одеялу тонкую руку полоумного юного гения, в которой были зажаты ножницы, что оставила на столике медсестричка, так усердно перебинтовавшая раненого живописца.

— Убирайтесь, — жестко сказал мне Мастер. В желтых глазах пылал такой огонь, что мне стало несколько не по себе.

— Перебьетесь, — резко ответил я, наваливаясь на него в попытке отнять ножницы. — Ваш доктор вот-вот вернется.

— Вот именно, — отрезал он сухо. — Я ждал, пока этот старый идиот уберется из палаты. Вы некстати, так что пойдите прочь. Я мастер Суо и имею право потребовать хоть немного одиночества!

— Я не слишком хорошо разбираюсь в живописи, — усмехнулся я, — так что мне плевать, что вы о себе думаете. Но сейчас вы заняли тело человека, которому я не хочу причинять зла. У меня есть к вам отличное предложение, Суо.

— Мастер, — огрызнулся он. — Зовите меня Мастером. Кто вы такой, чтобы торговаться со мной? Вы тоже хотите один из этих проклятых гобеленов?

— Да пес с ними, — честно ответил я, — плевать мне на гобелены. Я простой журналист и чужд высокого искусства. И у меня есть предложение, от которого вы не сможете отказаться. Вы отвечаете мне на пару вопросов, а я… помогаю вам уйти из жизни.

— Вы на это готовы? Если вы обманете, я засужу вас, щенок, — зашипел Суо. Никто не узнал бы в этом озлобленном желчном типе скромного мальчишку Гокхэ. И я без тени сомнения заверил Мастера, что совершу эту противозаконную любезность в ответ на его интервью. Он кивнул мне и выпустил из руки ножницы, которые, скользнув по одеялу, звякнули о кафельный пол.

Пожалуй, кто-то скажет, что я убил гения. Может, сдай я Гокхэ хорошему психиатру, тот и сумел бы вылечить больную душу Мастера, заключенную в теле Мэё, но риммианец сам выбрал смерть, окончательно обессмертив себя в веках. А у Гокхэ впереди еще была долгая и, кто знает, возможно, даже счастливая жизнь. Поэтому я без сожаления простился со старым говнюком Суо, сорвав бинты с рук хрупкого и очаровательного, как Парис, мальчика-скульптора. Мэё открыл глаза, некоторое время недоуменно пялился в потолок, а потом — привычным жестом глянул на запястье.

— Добрый день, дружище, — сказал я ему, садясь на край кровати. — Как настроение?

— Я помог вам, господин Шатов? — спросил мальчик слабым голосом, хлопая длинными ресницами. Его желтые глаза от усталости и пережитого стресса отливали янтарем. — Саломея Ясоновна довольна мной?

Я заверил его, что Саломея Ясоновна в полном восхищении, и решил, что недолго Николаосу оставаться маминым фаворитом.

— Как вы думаете, Носферату, могу я ей что-то подарить?.. Я так хотел бы поблагодарить ее за все, что ваша мама делает для меня, — прошептал Мэё, смущаясь, так что его перламутровая кожа покрылась мерцающим румянцем.

— Подарите ей фен, — посоветовал я, скрыв улыбку. — Она будет вам очень благодарна.

Вернулся доктор. Но я не стал объясняться с ним и вышел. Потом прибавил шаг, а потом и вовсе побежал, потому что мысли, почуяв верное направление, бросились по нему, как хорошие гончие, и я едва поспевал за ними.

* * *

Марта караулила меня, стоя на крыльце. Но я не позволил ей наброситься с упреками. Кинул в сумку, чтобы не тратить время на пробег по магазинам, несколько пачек сигарет, одну из новых маминых туфель, переложил в карман свежей рубашки карту с уже трижды за этот безумный день просмотренными фотографиями мертвого саломарца. И сбежал, не говоря ни слова.

Видимо, Санек уже убедил себя в том, что знает, чего от меня ждать, потому что, когда я ворвался в музей, держа во рту сразу две зажженные сигареты и размахивая сумкой с торчащей из нее маминой туфлей, он опешил.

— Шатов, вы идиот? — предположил он вежливо, выступая из полутьмы. Музей погружался в сонное оцепенение ночи.

— Вы здесь, отлично, — объявил я, торопясь. — А Анна Моисеевна?

Сигареты не помогали. Адреналин, закипавший в моей крови, видимо, усиливал действие саломарского яда. Я чувствовал, как меня начинает трясти, круглые пятнышки снова заалели, так что край одного стал заметен под манжетой рубашки. Видимо, химия организма решила преподнести мне очередной сюрприз.

— Пойдемте в кабинет директора, Шатов, а то вспугнете преступника. Вы невменяемы? Это яд?

— Может быть, — отмахнулся я, изо всех сил стараясь удержать в голове с таким трудом сложившуюся картинку. — Не обо мне речь. Насяев!

— Что — Насяев? — спросил Санек, заталкивая меня в кабинет. Там ярко, не скрывая своих ватт, горели все лампы и люстра под потолком. Однако окна были плотно закрыты металлическими створками и завешаны шторами, чтобы даже луч света не проникал наружу. Возле директорского стола уже сидела напряженная и печальная, как все бюджетники, Ирина Алексеевна Муравьева. Под столом в корзинке смирно обретался Экзи. Увидев меня, он вильнул хвостом, слез с подушки и тотчас, задрав ногу, напрудил огромную лужу.

— Прошу пр-р-рощения, — проговорил знакомый ровный голос. — Не удержал. Критическое наполнение.

— Эх, блин, — выдохнул Санек. — Ирина Алексеевна, где у вас тут уборщица? Хоть тряпку принесите, вытрите.

— Эхблин — это его брат, — заметил я, скидывая с плеча сумку, — а его имя Экклезиаст.

— Да хоть Эхнатон, — рыкнул Санек. — Забирайте собаку, Шатов. Сладу с ним нет никакого. Вот, пришлось господина Уроса попросить пока придержать пса, а то жрет все подряд и музейных работников за ноги кусает.

Урос вытянул изо рта послушного, как агнец, Экзи пучок черных нитей, сложил в крошечную ладошку и помахал мне, приветствуя.

— Оставить его в отделе не смогли, — продолжил Санек. — Без контроля со стороны нашего свидетеля он в полчаса все изгадит, а господин Урос нужен здесь для следственного эксперимента. Так что не компостируйте мне мозг, Шатов, рассказывайте, что вы узнали о Насяеве, забирайте собаку и до свидания.

— А облава в запаснике?

Ирина Алексеевна, повинуясь грозному взору Санька, бросилась за тряпками — убрать за лохматым свидетелем, хотя ее желание услышать, что же все-таки я знаю о Насяеве, читалось во взоре искусствоведа Муравьевой даже невооруженным глазом.

— Анна Моисеевна уже все подготовила, — заверил Санек сурово, — там справятся без вас.

— Отлично, — заявил я, — тогда у нас есть время поговорить.

Мои домыслы и предположения напоминали плотный клубок, разобраться в котором и мне самому было непросто. Но я решился говорить открыто и разматывать нить постепенно, хотя бы для того, чтобы вновь не запутаться самому.

— Мы не можем прилюдно взять Насяева за жабры, обвинив в шпионаже, так? — начал я медленно. — Даже если он попадется в ловушку Анны Моисеевны, мы вообще не можем привлечь его по-тихому, потому что вокруг саломарского дела сейчас вьются такие рои журналистов, что в одно мгновение арест Насяева будет известен всему миру.

— Это я знаю и без вас, Носферату Александрович, — бросил Санек раздраженно. — Что вы предлагаете?

— Его можно осудить за другое преступление! Причем так, что журналисты будут в полном восторге и общественность встанет на нашу сторону.

— А вы сказочник, Шатов, — пробормотал Санек. Какое-то странное азартное раздражение захлестывало меня, занудство и непонятливость коллеги казались несносными.

— Вы не понимаете! — Я выхватил мамину туфлю и постучал ею по дубовой столешнице.

— О, в Хрущева играете, — саркастически заметила, появляясь в дверях, Анна, — туфлей по столу — неожиданно. Кстати, передайте Саломее Ясоновне — отличные туфли. Пусть бросит мне на почту электронный адрес бутика.

Анна подошла ближе, глянула на мое лицо и ужаснулась.

— Что вы смотрите, тоже мне, разведчик, — набросилась она на Санька, — он же у вас сейчас замертво рухнет. Давайте сумку, которую привезли с собакой.

Анна вытащила уже знакомую пачку никотиновых пластырей, расстегнула мне ворот рубашки и прилепила несколько прямо на бордовые кружки саломарской сыпи. Может, от тепла ее рук, может, от новой волны адреналина, вызванной этим касанием, я почувствовал, что силы оставили меня, и, не удержавшись на ногах, стал сползать по столу на пол, выронив туфлю.

— Ну же, Ферро, — прошептала Анна, хлопая меня по щекам. — Давай же, рассказывай, что ты там придумал. Говори. Говори.

— Я знаю, кто убил Раранну, — шепнул я.

— И я знаю, — видимо, все еще считая мое поведение спектаклем, пробормотал Санек. — Муравьев.

— Хватит, доигрался в Пинкертона. Вызываем «Скорую» и под капельницу тебя, паразита, — прошептала Анна, трогая мой лоб. — Надо было еще вчера тебя в больницу. Крепкий, бодрячком держался.

Анна выглядела по-настоящему испуганной. Наконец серьезно встревожившийся Санек тоже подбежал ко мне. Даже Урос выбрался из собаки и подкатился к моему плечу плотным черным шариком, из которого мне в нос тотчас полезли ниточки полиморфа — снимать биометрию. Лишенный узды Экзи нырнул между ног Санька и принялся лизать мне лицо, мешая саломарцу закончить осмотр.

— Консула убил Насяев, — прошептал я, отстраняя слабеющей рукой навязчивого пса и незваного полиморфного доктора. — Могу доказать. И мы его посадим.

* * *

Я снова попытался всучить Саньку туфлю, чем, видимо, подтвердил его подозрения в моей невменяемости. Анна набрала номер «Скорой», но осеклась. Я понимал ее — сигнал «Скорой», едущей в закрытый на ночь музей, скорее всего, привлечет внимание. Насяева можно будет не ждать. Схватить его за руку можно, лишь создав иллюзию, что он способен беспрепятственно проникнуть в музей.

В кабинет вошла Муравьева с салфетками в руках и торопливо побросала их в лужу. На столе зазвонил телефон. Санек указал на него глазами, и Муравьева, тотчас позабыв про собачий сюрприз, вытерла дрожащие руки оставшейся салфеткой и взяла трубку двумя пальцами. Слушала она минуту или две, то и дело соглашаясь. А потом поставила трубку на стойку и упала в кресло.

— Он сейчас приедет, — произнесла она слабым голосом. — Сказал, что хочет забрать своего Рунгио Гарра, который остался у нас с последней выставки.

— В описи хранимого в музее нет отметок об этом, — заметила Анна, и Муравьева закашлялась.

— Мы позволили… как другу музея… — она едва не плакала.

— Гарр выставлялся вместе с гобеленами из коллекции Штоффе?

Муравьева кивнула.

— Отлично. — В голосе Анны слышался охотничий азарт. — Встретьте его у входа. Ну же, Ирина Алексеевна, будьте естественнее. Все обойдется.

Моя прекрасная леди перевела глаза на меня. Я попытался сесть, но не сумел. Тогда Санек взял меня за шиворот, как котенка, и посадил в кресло.

— Идите, Анна Моисеевна, — успокоил он. — Я пока присмотрю за Носферату Александровичем. Если ему не станет лучше, я вызову «Скорую».

Мы остались вдвоем.

— Хватит паясничать, Шатов, — рявкнул на меня Санек, едва затворилась дверь. — Риета, приводите его в чувство.

Мой рот и нос наполнили ниточки полиморфа. Я покорно закрыл глаза и позволил сынку саломарского профессора копаться в моих сосудах и нервах. Никотин начинал действовать, и я уже мог двигать руками и даже, с некоторым усилием, поворачивать голову.

— Можно вывести эту дрянь из его организма? — спросил Санек, держа железной хваткой вырывающегося пса.

Урос телепатически заверил, что в считаные минуты поставит меня на ноги. И не солгал.

Как только последний щуп полиморфа отцепился от слизистой моего немаленького носа, Санек насел, как гестаповец. И я продемонстрировал, насколько хорошо умею сотрудничать со следствием.

Я честно поведал о нашем импровизированном спектакле в библиотеке моей матери и о том, как заподозрил, что Насяев подставил коллегу. Как подтвердил свои подозрения, порасспросив Евстафьева в космопорту.

Санек сосредоточенно тер пальцами виски. Урос попытался забраться обратно в пасть собаки, но фокс взвизгнул и забился в угол. Полиморф Уроса выдвинул длинные паучьи ноги, догнал пса и втянулся ему в ухо.

— Муравьев стрелял ниже, — пояснил я Саньку, оторвавшись от зрелища в момент присмиревшего Экзи. — След от первой пули должен быть не в голове, а в теле Раранны.

— Наши анатомы не нашли второго отверстия, — парировал он. — И второй пули при осмотре кабинета Насяева не нашли.

— Пусть осмотрят еще раз, только ищут не выше полуметра над уровнем пола. Если Муравьев сказал правду и размеры кабинета приблизительно такие же, как у нашей библиотеки, пуля вошла в стену где-нибудь на уровне сиденья стула или чуть ниже.

Санек взял со стола какую-то папку, бросил ее мне и жестом разрешил ознакомиться. А сам набрал номер на мобильном и выслал группу на квартиру Насяева.

Я открыл папку. В ней были фотографии тела саломарца: пулевое отверстие в голове, рваная рана от моего перочинного ножа на горле. Результаты вскрытия меня не удивили. Никакого следа от пули в теле.

Санек закончил разговор, обернулся ко мне и покачал головой:

— Не получается, Шатов. Сами видите, нет раневого канала, нет пули. Она могла пройти насквозь, но не бесследно. Наши эксперты ничего не нашли.

— Скорее всего, нашли, но не поняли, что это оно, — не уступал я.

Понимая, что слова нужно подкрепить фактами, я вынул из кармана мамину карту с фотографиями, включил ноутбук и запустил просмотр, отыскивая то, что мне нужно.

— Откуда у вас это? — строго спросил Санек.

— Мы с дядей нашли тело, — напомнил я, — считате, я не додумался сделать снимки? — И добавил: — И нет, я не собирался их обнародовать. Я же не совсем чудовище. Во всяком случае, не из тех, кто печатает фото изуродованных трупов.

Я быстро листал кадры и, внутренне торжествуя, ткнул пальцем в фотографию консульского туловища. Под брюхом было заметно небольшое, почти заросшее отверстие.

— Ваши эксперты наверняка не поняли, что это след от пули. Рана сквозная — пуля прошла через тело Раранны, как сквозь масло. И консул был жив еще достаточно долгое время, чтобы рана начала зарастать.

— Вы можете это доказать? — Санек впился в фотографию взглядом.

— Профессор Муравьев, думаю, поможет доказать с точки зрения академической науки. Господин Урос может подтвердить. Но и я могу, — торжествующе ответил я. — Для этого и принес туфли. Видите, царапины от асфальта.

Риета Урос пробурчал, что консул и правда мог отрастить себе за пару часов новое щупальце. Мы с Саньком уставились на стеклопластовый каблук, иссеченный мелкими штрихами царапин.

— Такие же есть на щупальцах у консула. — Я открыл еще несколько фотографий, приблизил изображение ороговевших участков на ногах Раранны. — Обратите внимание, царапины идут как бы в два слоя. Под одним углом и под другим. На туфлях моей матери только под одним. Саломарцы очень быстро регенерируют. Поэтому первый слой царапин успел почти зарасти, а второй остался свежим, так как Раранна был убит и регенерация остановилась. Понятно?

Санек кивнул, но как-то не слишком уверенно, и я продолжил:

— Два комплекта царапин говорят о том, что Раранна сначала пришел к Насяеву — и об этом мы знаем. А потом сам от него ушел. Причем провел в помещении какое-то время, так что успели зарасти первые следы от асфальта на его конечностях! После выстрела Муравьева Раранна был жив. Насяев проводил его в космопорт, погрузил в аквариум, а потом убил. Причем я уверен, что ваши эксперты нашли след пороховых газов в тканях на лбу консула. Ему в голову стреляли в упор, а не с расстояния в полтора-два метра, как описывает Муравьев.

— Насяев отдал нам пистолет, из которого был убит консул. В обойме не хватает только одной пули. К тому же на оружии отпечатки только Муравьева, — продолжая подкармливать мою фантазию, подсказал Санек.

— Элементарно, — воскликнул я, ловя кураж от беспредела собственного воображения. — Насяев стрелял в перчатках, а обойму заменил. Консул ничего не подозревал до последнего момента и не мог сопротивляться.

— Но зачем Насяеву понадобилось убивать консула? К тому же сваливать вину на коллегу?

Я задумался, выбирая, с чего начать. Но собраться с мыслями мне не дали. В дверях появилась торжествующая Анна. За ней два оперативника ввели Павла Александровича Насяева. Следом еще двое внесли пару плоских темных чемоданов. Замыкали процессию сразу четыре молодых человека в форме, что тащили на руках Ирину Муравьеву. Пиджак ее был в пыли, шарфик сбился на сторону.

— Помогите Ирине Алексеевне, — скомандовала Анна, — положите ее на диван. Уважаемый Павел Александрович попытался усыпить ее хлороформом.

Едва Муравьеву опустили на диванные подушки, она чихнула, потерла глаза под очками и села.

— Что такое? Паша? — Она протянула руку к профессору, тот хотел подать ей свою, но наручники не позволили ему поступить по-джентльменски. Руку даме подал я.

— Ничего, Ирина Алексеевна, — проговорила Анна. — Ваш друг, профессор Насяев, усыпил вас, а потом забрал из запасника гобелены, которые завтра должны отправиться на экспертизу. Доза была рассчитана так, что вы пришли бы в себя через пять-десять минут, и профессор убедил бы вас, что вы всего лишь упали в обморок. Не так ли, Павел Александрович?

Насяев выдержал прямой и тяжелый взгляд Анны, но отвернулся, наткнувшись на полный слез взор Ирины Муравьевой.

— Я буду говорить только в присутствии своего адвоката, — заявил профессор.

— У вас будет возможность позвонить ему по дороге в отдел. К нам или к вам? — обратилась Анна к Саньку.

— К нам, Анна Моисеевна, к нам.

* * *

Ребята из отдела межпланетной разведки сработали быстро и на совесть. Уже через час мы были в отделе. За ночные допросы моих новых коллег едва ли погладили бы по голове, учитывая статус подозреваемого в научном сообществе планет Договора. Поэтому разговор с задержанными решили отложить на семь утра и по возможности придать ему полуофициальный характер. В допросной находились, вопреки правилам, не только следователь и подозреваемый. Учитывая, насколько запутанное попалось дело, одним следователем было не обойтись. Кроме Санька присутствовали мы с Анной, пара очень серьезных товарищей из числа «соответствующих органов». Прибежал и адвокат Насяева — сдержанный молодой человек с маленькой серебряной серьгой в правом ухе.

Возможно, мне, гнусному репортеришке из желтого журнальчика, эти суровые, закаленные на невидимых фронтах бойцы и не поторопились бы пойти навстречу, но у меня имелось мощное оружие массового поражения — следователь по делам о преступлениях в области искусства Анна Моисеевна Берг. Именно под ее честное слово мне разрешено было в первый и, возможно, единственный раз в жизни с космическим размахом строить из себя Эркюля Пуаро. Санек не стал закладывать голову, обещая, что я буду вести себя хорошо. Но и не возражал против того, чтобы я присутствовал на этом предварительном допросе и даже изредка открывал рот. Правда, мои маленькие серые клеточки вряд ли могли конкурировать с мозгом великого бельгийца, а скорее, напоминали жидкую манную кашу. Поспать удалось часа полтора, и то — на кушетке в каком-то пыльном кабинете. Но — на никотиновых пластырях и благодаря неустанной заботе Уроса — держался я неплохо.

Мне не только позволили слушать и смотреть на все происходящее, но и не запретили высказываться, что было с их стороны очень мило. Ребята из органов всегда проявляли чрезвычайную щепетильность в отношении фактов. Поэтому я мог оказаться полезен: делать предположения на пустом месте, собирать вероятную картину происшедшего по кускам и обрывкам. Какой спрос с журналюги? И то, что для сотрудника органов большая саперская ошибка, для работника прессы всего лишь неосторожный вираж профессиональной фантазии.

Несмотря на все улики, факты и даже то, что Насяев был пойман за руку при попытке выкрасть ценнейшие произведения искусства, в деле оставалось полно дыр. И шустрый лакей-профессор мог в любой момент шмыгнуть в одну из них как ящерица, оставив в руках следствия лишь свой склизкий хвост.

Пока мы рассаживались за столом, Санек подписал бумаги на освобождение Муравьева, а приятная молодая дама в таком же костюме и перчатках, как у Анны Моисеевны, привела госпожу Муравьеву.

— Скажите, Ирина Алексеевна, — обратилась к ней Анна, игнорируя Насяева. — Что в этих футлярах?

— В этом — два этюда Гарра из коллекции профессора. — Муравьева дотронулась дрожащей рукой до большого плоского чемодана. — А здесь, — она всхлипнула и с укором посмотрела на Насяева, — гобелены из коллекции академика Штоффе.

— Это так, Павел Александрович?

— Нет, — заявил тот уверенно. — В одном футляре действительно находится мой Гарр, а в другом — пусто. Я не брал гобеленов Штоффе.

Анна открыла футляр. Я не видел, что в нем, но знал, что гобелены там. Гобелены, созданные Мэё. Зато я прекрасно видел, как изменилось лицо профессора. Он до последнего мгновения был уверен, что в чемодане полиморфы, которые по его приказу, данному еще в музее, давно превратились в тонкую сеть черных нитей под подкладкой футляра.

— Брали, профессор, — проговорила следователь Берг, и в ее голосе зазвенела сталь. — Только это не гобелены из коллекции Отто Юльевича. Те семь шедевров погибли в огне.

— Гобелены все-таки сгорели?! — Ирина Алексеевна вскочила со своего места, не веря своим ушам. — Я же сама держала в руках те, что были спасены из огня! Вы не уберегли их?! Все семь риммианских гобеленов утрачены?! Вы хоть понимаете, что это значит для искусства, для мировой истории культуры?! Они же неповторимы! Они бесценны!

И мадам Муравьева обессиленно рухнула на стул.

— Успокойтесь, уважаемая Ирина Алексеевна. Вот ваши драгоценные гобелены, — сказала Анна, а Санек жестом пригласил ее открыть второй футляр. Ирина Алексеевна Муравьева бросилась к нему, но в футляре оказались только этюды Гарра. Анна Моисеевна взяла со стола нож для бумаг и вспорола бархатную подкладку. Муравьева восторженно вскрикнула и принялась осторожно вынимать оттуда семь гобеленов великого мастера.

— Вы, как эксперт, подтверждаете, что перед нами действительно гобелены Суо? — спросил Санек.

— Безусловно, — едва сдерживая слезы радости и прижимая к груди шедевры, ответила Муравьева. — Их невозможно подделать, это же риммианские гобелены! А рисунок этих семи мне известен до мельчайших деталей.

— Ирина Алексеевна, — Санек осторожно взял даму за руку, — сейчас нам понадобится ваша помощь в небольшом следственном эксперименте. Для этого выберите наиболее изученный вами гобелен и на несколько секунд встаньте лицом к стене.

— Это же унизительно. Что за детские игры? — попытался возмутиться адвокат Насяева, но Анна неслышно встала за его стулом и положила руку на рукав пиджака. Молодой человек замолчал и засопел обиженно и шумно.

В этот момент за дверью допросной раздались голоса, топот и возня. После чего дверь отворилась, за ней показался растрепанный опер, который тотчас отлетел в сторону, и на его месте выросла мощная фигура профессора Муравьева.

— Что здесь происходит? По какому праву вы задержали мою жену? Ира, с кем остались девочки? — прогремел он. — Я требую, чтобы мне разрешили присутствовать при допросе супруги!

— С ними моя мама, — стала оправдываться перед мужем Муравьева.

Санек поднялся и вышел за дверь. Там чьи-то взволнованные голоса начали объяснять ему, что профессор заметил сумочку жены в кабинете следователя, когда его — со всеми положенными извинениями — освободили и предложили поехать домой. Где находится допросная, он уже знал, так что остановить его без кровопролития не удалось.

Санек ничего не говорил, только выслушал этот лепет, закрыл двери и запер их.

— Присоединяйтесь, Валерий Петрович, — проговорил он спокойно. — Ваша жена согласилась оказать помощь следствию, за что мы ей очень благодарны. Ну что, Ирина Алексеевна, вы готовы продолжить следственный эксперимент?

Муравьева удивленно посмотрела на Санька, потом растерянно и недоуменно взглянула на мужа, но в конце концов справилась с волнением, отдала оперативникам небесно-голубой гобелен в светлых разводах, напоминающих летящих лебедей, и отвернулась к стене. Во всей ее позе чувствовалась такая обреченность, что у меня непроизвольно вырвалось:

— Ирина Алексеевна, ну мы же вас не на расстрел ведем. Это только эксперимент. Причем совершенно безболезненный.

Опера развернули гобелен на столе, на некоторое время загородив широкими спинами все, что происходило на поверхности. Когда же они расступились, на столе оказался не только гобелен, но и точная его копия. Ни Анну, ни меня самого, как спонсора волшебного умножения гобеленов, этот факт ничуть не удивил. Риета Урос уже несколько раз копировал для нас различные произведения искусства, и Анна, как ни старалась, не смогла найти отличия. Однако остальные были удивлены до крайней степени.

Повинуясь безмолвному приказу Санька, я с шулерским видом несколько раз поменял оригинал и копию местами, после чего гражданке Муравьевой разрешено было повернуться.

— Теперь вы можете сказать, какой из гобеленов, лежащих на столе, работа мастера Суо?

Муравьева подошла к столу, осмотрела гобелены, тщательно сравнивая рисунки, потом недоуменно пожала плечами и ответила:

— Нет, не могу. Но этого не может быть! С них невозможно сделать столь совершенную копию. Вероятно, если бы я могла исследовать оба гобелена в нашей лаборатории, я сумела бы дать точный ответ, где подлинник. Но так, визуально… Как такое возможно?

Она была совершенно растеряна.

— Достаточно, — прервал ее Санек. — Еще один вопрос. Вы были ответственной за транспортировку гобеленов после выставки?

— Да.

— Вы лично проверили гобелены при передаче хозяину?

— Да.

— Отто Юльевич Штоффе показал, что не мог сопровождать гобелены Суо с выставки.

— Да.

— Вы позволите, мы вместе посмотрим сейчас запись показаний академика Штоффе и вы подтвердите или опровергнете его слова?

Муравьева покорно кивнула, еще сильнее стиснув руку мужа. Адвокат Насяева начал что-то говорить о том, что эта клоунада не имеет никакого отношения к его клиенту, но сам Павел Александрович попросил его остановиться и не мешать следствию. Адвокат смутился, и сразу стало видно, что он еще совсем мальчик.

Анна развернула стоящий на столе монитор к Ирине Муравьевой и запустила запись. Отто по своей привычке не смотрел в камеру, того, кто с ним разговаривал, видно не было. Он оставался за кадром, но по голосу я легко узнал следователя Берг. Значит, пока я пытался отоспаться в кабинете одного из коллег Санька, моя фея так и не ложилась.

— Отто Юльевич, будьте добры, вспомните, пожалуйста, когда последний раз гобелены забирали на экспозицию в Эрмитаж и когда они были возвращены?

Отто, сдвинув указательным пальцем очки на лоб, почесал переносицу:

— Ровно три недели назад гобелены забрали сотрудники Эрмитажа. А вернули через десять дней, сразу по окончании выставки. У меня есть документы со всеми подписями и печатями.

Санек достал из папки и передал адвокату документы. Тот мельком пробежал их взглядом.

— Вы сами принимали гобелены после выставки?

— Не совсем. Раньше я сам приезжал на снятие экспозиции в музей, но в этот раз, к сожалению, не смог вовремя вернуться из командировки. Заканчивал один проект, совместно с нереитами. Это могут подтвердить мои коллеги по проекту. Поэтому гобелены я, к сожалению, встречал уже дома.

Отто виновато улыбнулся.

— И с тех пор никто к гобеленам не прикасался?

Отто отрицательно помотал головой. Но потом, словно спохватившись, добавил: «Кроме него…» — и выразительно посмотрел на невидимого собеседника, ожидая подсказки. Похоже, мой друг весьма увлекся игрой в разведчиков и не знал, можно ли говорить о том, что несостоявшийся покупатель гобеленов оказался андроидом.

* * *

Анна остановила запись. Отто замер на мониторе с приоткрытым ртом. Эта картинка не добавила беседе серьезности.

— Значит, хозяина коллекции при ее транспортировке с вами не было? — спросила Анна у Муравьевой. Та кивнула и подтвердила все, сказанное Отто.

— Вы находились в кузове с коллекцией?

Муравьева кивнула, но совсем неуверенно.

— А ваш шофер припомнил, что вы ехали в кабине. И с вами — ваш приятель, профессор Насяев. Именно тогда и произошла подмена гобеленов Суо.

— Вы совсем меня запутали, — воскликнула Ирина Алексеевна, всплеснув руками. — То вы говорите, что гобелены сгорели, а потом достаете из-под подкладки, то утверждаете, что их подменили. Устраиваете какие-то фокусы с копированием. Я ничего уже не понимаю. Риммианские гобелены невозможно скопировать, поэтому невозможно подменить. Мне неизвестно, что вы сделали с ним. — Она указала на копию голубого полотна. — Но я уверена в том, что это какой-то фокус. Может быть, психотроника, но никак не точная копия гобеленов Суо. Вам любой искусствовед скажет, что риммианские гобелены — единственная во вселенной форма искусства, которую ни при каких условиях нельзя повторить. Поэтому они такие ценные!

Анна пожала плечами, показывая, что согласна с каждым словом, но факты говорят об обратном. Риммианские шедевры не поддавались копированию до тех пор, пока в огромной, но не бескрайней вселенной не встретились два уникума — скульптор Мэё Гокхэ со своей странной болезнью и Ферро Шатов с его беспардонной журналистской смекалкой.

Я похлопал по поддельной картине ладонью, от чего она стала вдруг сжиматься, стремительно и некрасиво, как сворачивается при кипячении скисшее молоко, пока наконец не обрела форму маленького черного кубика. Потом кубик, стремительно скользя по поверхности стола, бесшумно вплыл в подставленный футляр и, вытянув длинную черную ложноножку, притянул к себе крышку. После чего футляр с бумажным шорохом закрылся.

— Если бы вы находились во время перевозки в бронированном кузове рядом с гобеленами, вы наверняка наблюдали бы именно такой процесс, — произнес я, пристально глядя на Муравьеву. — Скажите, почему же вас там не было?

— Я… — потерянно проговорила Муравьева, до чьего источенного гармонией и эстетикой мозга тяжело доходил дикий смысл происходящего, — я ехала в автомобиле рядом с шофером. Но… что это такое?

— Почему вы нарушили инструкцию? — грозно отозвался перехвативший кормило допроса Санек.

Ирина Алексеевна смутилась настолько, что не смогла подобрать слов. За нее вступился Насяев. Профессор был все-таки очень слаб в отношении женского пола и не смог устоять перед желанием помочь женщине, даже в том случае, если тем самым копал себе глубокую и очень вместительную яму.

— Это я попросил Ирину Алексеевну подбросить меня, поскольку нам было по пути, и во время дороги продолжить разговор о новинках моей коллекции, которую я предполагал в скором времени предоставить музею для экспонирования.

Ирина Алексеевна посмотрела на профессора полным благодарности взглядом, в ответ цепкие глазки Насяева увлажнились и сделались елейными. Старичок был чрезвычайно чувствителен к знакам внимания.

— Благодарю вас, Павел Александрович. — Я отвесил профессору легкий, но церемонный поклон.

— Так вот, Ирина Алексеевна, ваше отсутствие в той части машины, где находились гобелены, было необходимо для того, чтобы заменить гобелены копиями. Точно такие же черные щупальца поместили оригинальные гобелены Суо в футляр к шедеврам Гарра, которые Павел Александрович, естественно по дружбе, попросил положить в бронированный кузов. Так?

Благодарность исчезла из глаз Муравьевой. Она начала понимать, по чьей вине сейчас летит в трубу ее карьера искусствоведа.

— Естественно, — продолжил я, — при передаче гобеленов хозяину ни у кого не возникло даже мысли о том, что шедевры могут быть поддельными. Перед погрузкой работы прошли все возможные проверки. А Ирина Алексеевна знает их рисунок наизусть и лично убедилась, что это те самые гобелены.

— То есть, — возмутилась Муравьева, — вы хотите сказать, что гобелены в машине вернулись со мной в музей… В этом футляре.

— Да, — кивнула Анна. Я видел по глазам, как ей жаль Муравьеву. Любой другой на месте Ирины Алексеевны совершил бы ту же ошибку — не заметил подмены гобеленов.

— Они были под подкладкой футляра для работ Гарра все это время, — подхватил я. — Вы не могли предположить, что в пустом фургоне может происходить такое. Но у человека, которого вы считали другом, оказались весьма искусные и совершенно неизвестные на нашей планете сообщники. Все это время шедевры Суо находились в помещении хранилища, в качестве части коллекции профессора Насяева, ожидая экспертизы. Их и ваших инопланетных сообщников вы и пытались спрятать от нас, профессор, когда пришли похищать уцелевшие в огне гобелены? Это было неосторожно. Очень неосторожно и наивно, почти так же, как разведать обстановку на квартире Отто Штоффе и попытаться снять поддельные гобелены лично. Однако вы явно не предполагали застать там такое скопление народа. Тогда-то вы и состряпали, что называется, «белыми вилами на воде» вашу историю про статью для «Физического вестника» и подающего надежды аспиранта. Вы решили, что ваши инопланетные друзья сгорели. Вы запаниковали, не так ли? Они были нужны вам?

Санек кашлянул в кулак, и я понял, что свернул на скользкую почву. Ни звука о шпионаже — таким было условие моего присутствия в допросной. Профессор внимательно следил за нашим обменом взглядами и сделал свои выводы. Он приосанился и стал чуть увереннее, хотя все еще избегал смотреть в сторону четы Муравьевых.

— Но тут вы узнали, что уцелевшие гобелены будут выставлены, — продолжил я, — а потом отправятся на экспертизу. Тогда вы и решились на рискованный шаг. И погорели, уважаемый, как и ваши подделки.

— Как я понял, мои… сообщники погибли при взрыве? Как тогда вы собираетесь доказать эти совершенно невероятные предположения, господин Шатов? — уверенно заявил Насяев. Его бедняга адвокат выглядел так, словно готовился в любое мгновение броситься прочь, проклиная тот день, когда поступил на юридический, но профессору было плевать на затравленный вид молодого человека. — Вы не можете доказать, что я связан с этими инопланетными… существами.

— Можем, профессор. — Спокойствие давалось мне с трудом, но я старался говорить ровно и уверенно. — Но сначала, если мне позволят господа следователи, я расскажу вам сказку.

Анна приподняла бровь и не возразила, но посмотрела на меня опасливо. Санек кивнул и не задал ни единого вопроса. Видимо, даже не допускал мысли, что такие, как я, могут попытаться шутить с такими, как он.

— Известно ли вам название Саломара? — начал я с видом старушки из детской телепередачи. Муравьева несколько раз согласно дернула головой, Валерий Петрович болезненно поморщился и отвернулся, Насяев хмыкнул, откинувшись на стуле. Остальные коротко кивнули.

— Так вот, открою вам секрет, который очень скоро перестанет быть секретом, — продолжил я. — Скоро с Саломары к нам прилетает делегация. Небольшая и не страшная. Они клятвенно обещали никого не съесть. И те, кто уже давно пытался наладить с саломарцами дружеские отношения, решили сохранить этот визит в секрете, потому что быстро подготовить россиян к появлению осьминогов с паучьими головами, — я заметил, как передернулись плечи кое-кого из присутствующих, — не получится. Поэтому они прилетят, пожмут руку президенту, и мы сразу поймем, что они нас не съедят. А уже потом можно будет разворачивать кампанию «Мир. Дружба. Ископаемые». Событие это должно было произойти очень скоро. Но это оказался бы не первый шаг саломарского осьминога по Земле. Саломарец прибыл на нашу планету еще несколько дней назад. Как вы уже наверняка читали в газетах, консул Раранна прилетел, зашел в гости к профессору Насяеву, прямо с порога рассказал ему свой план убийства президента, после чего услышавший этот разговор Валерий Петрович Муравьев убил инопланетного дипломата.

— Перестаньте паясничать! — воскликнул Муравьев. — Я убил, я признался в этом. И, поверьте, ни слова не говорил журналистам. Если бы я мог, я вернул бы все и отдал что угодно за то, чтобы саломарский посол остался жив и заплатил за свои злодеяния по закону нашей страны и планеты. Самое дорогое, что у меня есть, — это моя семья. Я готов ответить за свой поступок, но не жалею, что отвел беду от планеты и моих девочек.

Он нежно прижал жену к плечу. Ирина Алексеевна погладила мужа по лацканам пиджака, утешительно и благодарно.

Я бросил контрольный взгляд на Санька и не заметил попыток испепелить меня. Следовательно, можно было продолжать.

— Я не имел намерения насмехаться над кем бы то ни было. Лишь предлагаю вам всем вернуться на некоторое время назад, — продолжил я. — Вы уж простите, Валерий Петрович, придется рассказать о событиях того злосчастного вечера, чтобы вы могли понять логику моих рассуждений. Вечером восьмого июня в наш гостеприимный город прилетел с Саломары консул Раранна — один из двух фактических правителей единственного надводного государства планеты. Однако столь высокий гость не пожелал пышной встречи, а решил появиться инкогнито, положившись на помощь всего нескольких человек, в том числе Брута Ясоновича Шатова, который получил от него шифрованное послание с просьбой встретить и транспортировать по городу. В качестве официальной цели предварительного визита было заявлено участие консула в подготовке встречи: совместное создание программы адаптации землян к встрече с саломарцами и настройка переводчиков. Это могут подтвердить дипломат и мой дядя Брут Шатов и известный лингвист и второй мой дядя Катон Шатов. Будьте так добры, Павел Александрович, расскажите, пожалуйста, всем присутствующим, с какой же целью консул Раранна перенес свой визит, ведь, насколько я понимаю, информацией об этом обладали только вы.

Я грозно глянул на профессора. Насяев не отвел глаз, но я почувствовал, каким усилием воли он заставил руки остаться спокойно лежать на столе. Слова хлынули из профессора потоком:

— Понимаете ли, у нас с консулом Раранной установились близкие, почти дружеские отношения. Я с первого взгляда полюбил Саломару, и, видя мое хорошее отношение, Раранна решил, по всей видимости, что я буду ему союзником в делах политических. В шифрованном сообщении, которое я получил накануне его прилета, содержалась просьба оказать посильную помощь в устранении его соперника — консула Агравы. Раранна хотел, чтобы я помог ему устроить спектакль с покушением. Он должен был героически закрыть собой нашего президента, а шальная пуля — унести жизнь Агравы. У меня имеется подтверждающая мои слова диктофонная запись, которую я по первому требованию готов предъявить многоуважаемому следствию. Всем знакомым со мной очевидна моя аполитичность и крайнее нежелание вмешиваться в такие дела. Однако дать отрицательный ответ на письмо консула я не успевал, поэтому решил в качестве определенной страховки или гарантии безопасности пригласить Валеру Муравьева, чтобы он в случае чего оказал мне посильную помощь.

— И, как нам известно, профессор Муравьев ее оказал. — Я обернулся к Муравьеву, и он молчаливым кивком позволил мне изложить основную суть его показаний. На лице несчастного читалось: «Делайте что хотите. Хуже уже не будет». Но Насяев не унимался и сам поведал уважаемому собранию о событиях того вечера, слово в слово повторяя сказанное некогда Муравьевым. Мне всегда хотелось узнать, где же у этих академических говорунов «кнопка», и только сейчас я понял, что процесс словоизвержения конкретно у Павла Александровича Насяева включался на фразу: «Скажите, Павел Александрович». Теперь мне предстояло выяснить, какая же фраза заставляет его замолчать. Но мои раздумья прервал Санек, прекративший словоблудие физика-лирика громким и резким «Достаточно».

Насяев вздрогнул и настороженно замер, как потревоженный паук.

— Отвечайте на вопросы, и не более, — потребовал Санек.

Павел Александрович с готовностью закивал в ответ.

— Что же было после того, как Валерий Петрович покинул поле боя? Как вы поступили с телом саломарца? — Я продолжал наблюдать за руками профессора, в этот момент он не выдержал и, собираясь с мыслями, слегка потер пальцем переносицу. Его сияющая лысина блеснула, как шлем пожарного или римского легионера.

— Я положил тело дипломата в свой личный автомобиль и отвез на территорию космопорта, где погрузил в аквариум. После этого я вернулся домой, переоделся и убрал следы пребывания дипломата.

— Благодарю вас, Павел Александрович, — сказал я, понимая, какой титанический труд для профессора составляло занятие говорить «только по существу». — Далее труп обнаружили Брут Ясонович Шатов и Носферату Александрович Шатов, то есть ваш покорный слуга. И на этом, вероятно, инцидент должен был исчерпаться. При крайне невеликом круге подозреваемых, если бы следователь оказался поклонником классического детектива, он непременно счел бы самым подозрительным того, кто обнаружил тело. Не так ли, Павел Александрович?

Насяев виновато улыбнулся.

— Я предполагал, что вы найдете способ избавиться от тела и дела не будет вообще. У Брута Ясоновича такие связи, — Насяев с подобострастием склонил голову, — что спрятать тело саломарца для вас не составило бы труда. Это и для дипломатической карьеры господина Шатова было бы лучше, чем появление на межпланетной политической сцене мертвого консула. Но вы предпочли другой вариант…

— Скажите, профессор, а вам не приходило в голову, что вы покрываете убийцу? Это ведь тоже серьезное преступление, — поинтересовалась Анна.

— Поймите, Анна Моисеевна, Валера — мой друг. И вообще весь этот инцидент произошел в какой-то степени по моей вине. Если бы я не попросил его поддержать меня в тот злополучный вечер — ничего бы не произошло.

— Вы решили подставить невиновного человека? — констатировал я, но профессор твердо решил стоять до последнего.

— Человека, у которого была возможность замять это дело, не привлекая внимания. После окончания визита саломарцев мы с Валерой предполагали пойти в полицию и открыть правду. Но я не понимаю, как эта чудовищная история связана с кражей и подменой гобеленов, в которой вы меня обвиняете? Не думаете ли вы, что консул Раранна или кто-то из саломарцев помогал мне?

От слова «правда» и других «вечных» слов, которые люди с неустойчивой психикой обожают писать с большой буквы, у меня начинает свербеть в носу.

— Не торопите меня, Павел Александрович, вам пока ничего не предъявляли. И у нас есть еще тридцать часов, чтобы предъявить обвинение. Просто ответьте на мои вопросы.

Насяев кивнул. Я выпрямился, заложил руки в карманы и медленно двинулся вдоль ряда стульев и спин присутствующих. Когда мне приходится много говорить, я всегда начинаю так бродить. Ходьба весьма способствует логической стройности фразы, хотя и несколько нервирует слушателей. Но это, в сущности, их личные проблемы, ведь их собрали именно слушать, так что смотреть на меня они вовсе не обязаны.

— Вы рассказали господам журналистам эту историю. Больше верите печатному слову, чем полиции? Поступок вашего друга стал известен всем. Благо общественное мнение тотчас оправдало профессора Муравьева, а пресса сделала из него едва ли не героя. А вы спрятались в тени этой истории, надеясь, что шум вокруг смерти саломарца поможет вам, не привлекая внимания, завершить то, что вы задумали, а заодно — разрушит едва зародившиеся дипломатические связи между Землей и Саломарой. Тогда никто не узнает о том, что ваши помощники, похитившие гобелены, родом с саломарских пустошей. Вы хотели сделать из саломарцев чудовищ. И могу лишь сказать «браво» — вы преуспели.

Санек тихо кашлянул в кулак, что означало приказание возвращаться к генеральной линии процесса. Стоит Насяеву или кому-то еще спросить, зачем нужно было подменять саломарскими чудо-минералами шедевры Суо, и запретное слово «шпионаж» сорвется у кого-нибудь с языка. Тогда Санек получит по шее от еще более серьезных людей, а всем присутствующим принудительно подчистят память. Говорят, от этой гадостной процедуры здорово болит голова. Но те, кто находился в допросной, скорее всего, уже сами придумали себе самые невероятные методы использовать копирующую способность камешков и удивительную ловкость их тонких лапок, поэтому не сочли нужным задать неудобный вопрос.

— Знаете, Шатов, я принимал вас за более здравомыслящего человека. — Профессор Муравьев продолжал успокаивающе похлопывать жену по руке, но в его лице не было и следа нежности. Его кустистые брови воинственно топорщились, а глаза сверкали. — А вы занимаетесь тем, что пугаете беззащитных женщин, строите возмутительные догадки и показываете фокусы с инопланетными приспособлениями. Как биолог, уж извините, не поверю, что это может быть живое существо. Я не вижу логики в вашем рассказе. Какая может быть связь между смертью саломарца и этим делом о подмене гобеленов, даже если Паша действительно замешан в этом? Возможно, он по ошибке взял не тот футляр, забирая свои картины из музея. В чем вы его обвиняете? В чем связь этих двух преступлений? Разве только в том, что и камни, и мертвый дипломат прибыли с одной планеты.

Я посмотрел на профессора с некоторым удивлением. Только что ему рассказали о том, как его друг и коллега подставил его жену, совершил кражу и отдал журналистам на растерзание его самого, а несчастный наивный Муравьев все еще защищает товарища. Я невольно подумал, что не зря газеты делают из Валерия Петровича ангела. Человек с такой наивной и чистой душой не мог дожить до своих лет и не попасть в лапы какому-нибудь Насяеву. Да он взмахнет своими кустистыми бровями и полетит, настолько он прост.

— Я отвечу вам, мой дорогой профессор, — заметил я, пристально глядя в центр его широкого, изрытого крупными порами лба. Кто-то говорил мне, что от этого человек чувствует себя неуютно. Пусть уж лучше Валерий Петрович смутится, чем продолжит оправдывать этого Иуду-Насяева. Стоило мне об этом подумать, как Муравьев заерзал на стуле. — Прежде всего, необходимо отметить самое важное, а именно: что смерть саломарского дипломата не была несчастным случаем и трагическим стечением обстоятельств. Это было давно и хорошо спланированное убийство.

— Кто же, интересно, по-вашему, убил консула? — Профессор Насяев держался очень неплохо и даже казался уверенным в себе. Однако мне предстояло разочаровать его.

— Вы, профессор, — воскликнул я, словно экзаменатор, добившийся от недалекого ректорского сынка какого-то невразумительного, но слегка похожего на правду ответа, за который можно наконец нарисовать трояк и отпустить страдальца с миром. — Вы. И сделали все, чтобы и мы, и пресса, и все заинтересованные в этом деле поверили, что убийство совершил ваш друг, профессор Муравьев.

— Паша?! — Муравьев поднял глаза на друга. Он выглядел таким униженным и раздавленным, что я пожалел, что Санек не отправил его домой. Насяев не ответил ему, только отвернулся и поджал губы.

— Они говорят правду? — прошептала Ирина Алексеевна и, тоже не дождавшись ответа, прижала к губам платок. — Мы считали тебя другом, мы доверяли тебе, Пашенька. Что же мы такого сделали, что ты так поступил?

— Вы доверяли ему, — отозвалась вместо Насяева Анна. — Вы впускали его в дом, а он скопировал вашу музейную карту, Ирина Алексеевна, и воспользовался ею, чтобы попасть в отделение запасника, где хранились гобелены. Он попросил о дружеской услуге вашего мужа и манипулировал им, заставив выстрелить в саломарского дипломата.

Насяев наконец повернулся к собравшимся и отрицательно покачал головой.

— Я не подстрекал Валеру, — проговорил он. — Как бы вы ни пытались оклеветать меня перед моими друзьями, я ничего этого не делал. Я просто попросил друга о помощи.

— Тогда почему вы оставили ему переводчик со второй саломарской версией, ведь на тот момент у вас уже стояла восьмая? Вы сами упомянули об этом. Мой дядя Катон Шатов подтвердил, что подарил вам эту разработку, как только закончил. Вы сделали это для того, чтобы Валерий Петрович не смог получить адекватный перевод вашего разговора с Раранной. Услышав о покушении на президента, он, и без того взвинченный вашими рассказами о саломарцах, выстрелил в консула. Но не убил его — консул остался жив и даже просидел некоторое время в вашем доме, пока вы отвозили Валерия Петровича к нему домой и уговаривали ничего не рассказывать.

— Пусть, — воскликнул Муравьев, — пусть Паша подстрекал меня. Он знал, что я считаю негуманоидов опасными, и заставил бояться саломарцев. Пусть он вынудил меня выстрелить, но стрелял-то я! И Раранну убил я! Я убийца!

— Не торопитесь, Валерий Петрович. Я расскажу вам, господа, как все произошло на самом деле. Поправьте меня, Павел Александрович, если я ошибаюсь. Вы действительно подружились с консулом. Но не он придумал инсценировку покушения. На такие вещи не слишком интеллектуально одаренные саломарцы неспособны. Консул не отличался особенным умом, поэтому не заметил нестыковок в вашем плане. Вы уверили его, что напуганный и мучимый совестью Муравьев станет пешкой, которой вы пожертвуете, чтобы убрать с политической доски консула Аграву. Раранна разыграл собственную смерть, дождался, пока вы отправите профессора Муравьева домой, а после вы вместе двинулись в космопорт, где консул, ничего не подозревая, загрузился обратно в аквариум. А вы приложили пистолет к его голове и выстрелили.

Я говорил все быстрее и быстрее, опасаясь, что в любой момент Санек или Анна могут счесть, что я слишком заврался, и прекратить мою речь. Но я видел! Видел в глазах Насяева, что все произошло именно так. У меня была только журналистская интуиция, но отсутствовали доказательства. Лишь оставалась надежда, что группа, выехавшая на квартиру профессора, найдет пулю, а анатомы в лаборатории уже отправили анализ тканей вокруг раны на голове консула на почту Санька, и в этом отчете черным по белому указано наличие пороховых газов.

Санек бросил на меня строгий взгляд. Я замер, ожидая худшего, но он, словно прочитав мои мысли, лишь невозмутимо подключил свой карманный компьютер к монитору на столе и вывел на экран результаты судебно-медицинской экспертизы.

— Наши специалисты нашли второй раневой канал, — вполголоса подтвердил он мои догадки. — Пуля прошла насквозь, не задев жизненно важных органов саломарского посла. Он оставался жив еще тридцать-сорок минут после этого ранения, и регенерация тканей шла на максимальной скорости. Экспертиза также подтверждает, что выстрел в голову был сделан в упор.

— Вы убили инопланетное существо, доверившееся вам как другу, и спокойно смотрели, как ваш земной друг Валерий Петрович Муравьев мучается от осознания собственной вины, — продолжил я.

— Вы очень хорошо рассказываете, Носферату Александрович, — отечески улыбнулся Насяев, — сразу видно творческого человека. Но позвольте спросить, зачем мне нужен был этот спектакль? Ах да, — тотчас махнул он рукой, будто припоминая, — я собирался получить от Раранны обещание снабжать меня саломарскими, — он добродушно усмехнулся, — подельниками. Тогда скажите, зачем я убил Раранну? Ведь это лишало меня возможности пользоваться благами этой планеты.

Тот же вопрос читался на лицах присутствующих. Только Санек невозмутимо рассматривал всех своим тяжелым рентгеновским взглядом.

— Все просто, Павел Александрович, — продолжил я. Адвокат Насяева давно перестал предпринимать даже слабые попытки включиться в этот диалог и понял, что его дело изначально было проигрышным. — Убийство саломарского дипломата и история с подготовкой покушения на главу государства должны были привлечь внимание СМИ, и мои коллеги-журналисты не упустили бы шанс сделать из консула инопланетное чудовище, а из Валерия Петровича — бесстрашного защитника родины. Заставить всех поверить в то, что саломарцы — монстры, вам было необходимо как воздух. Ведь тогда мало кто радовался бы дружбе Земли и Саломары, отношения разрушились бы и никто из земных ученых и политиков не узнал, что представляют собой саломарские камешки. Но со смертью Раранны вы не теряли возможности сами пользоваться полиморфами. Вы договорились не только с Раранной, но и со вторым консулом, Агравой, ярым сторонником закрытости Саломары и разрыва любых связей с Землей. Скорее всего, вы обещали ему, что землян никогда не будет на Саломаре, если он согласится вовремя поставлять вам небольшие партии камешков. Именно нуждами второй части вашего плана и было продиктовано внезапное желание консула Агравы присоединиться к делегации на Землю.

Насяев всплеснул руками, прижав их к сердцу:

— Носферату Александрович, талантище же вы, мой дорогой. Удивительный талант! Вы говорите так, словно сами побывали на Саломаре и побеседовали с ее жителями. Все это вполне в духе саломарцев. Но как это доказать? Не будете же вы допрашивать консула Аграву?

Я покачал головой, собираясь ответить земляничному профессору что-нибудь едкое. Но меня опередил Санек.

— У нас есть другой свидетель, — заметил он и подвинул на середину стола футляр, где остался полиморф Риеты. Открыл его. Урос правильно понял сигнал. Камень растекся в широкий блин, в мгновение ока съежившись, начал комкаться, сжимаясь, втягиваясь сам в себя, превратился сначала в неровный шар, не больше теннисного мяча.

— Это же просто камень… Точнее, имеющий вид камня организм-полиморф… — суетливо хихикнул Насяев. — Все равно он неспособен быть свидетелем. Возможно, вы, Носферату Александрович, совершили переворот в науке и открыли язык саломарских камней?

— Нет, профессор. — Я подвинул камень на середину стола и достал из верхнего ящика «переводчик Касаткина», графический редактор телепатем первого и второго уровня. — Это вы открыли «язык» этих камней и быстро смекнули, о чем и с кем на этом языке стоит договориться.

Санек еще раз постучал по мирно лежащему на столе футляру: каменный мяч вытянулся вверх тонкой колонной, которая на глазах начала разбухать, пульсируя, и скоро приняла вид огромной головы с высоким лбом и тяжелыми, как мрамор, челюстями.

— Разрешите представить вам Риету Уроса, — отрекомендовал я, — он хорошо знаком с политической ситуацией на Саломаре и долгое время был ближайшим советником консула Раранны.

Бесцветные глаза камня открылись, рот несколько раз дернулся в странных гримасах. Мне эта мимическая абракадабра напомнила сумбурные и нелепые звуки настраивающегося оркестра. Мой странный друг проверял, в достаточной ли степени может пользоваться вновь принятой формой для нормального земного общения.

— Здравствуйте, уважаемые… — прозвучало в моей голове приветствие саломарского свидетеля. Ирина Алексеевна Муравьева вскрикнула и схватилась за лоб. Оперативники начали опасливо озираться, но невозмутимость Санька, Анны и вашего покорного слуги подействовала на всех успокаивающе.

— Наш свидетель в силу некоторой специфики своей оболочки будет общаться с нами при помощи телепатем, — обратилась ко всем Анна. — Его слова будут записаны. После окончания общения со свидетелем мы попросим вас прочесть и подтвердить точность записи.

Муравьева кивнула. Мужчины на просьбу не отреагировали, слишком занятые разглядыванием головы.

— Но вы не можете всерьез считать это существо свидетелем?! Его показания не могут быть действительны на Земле, — возмущенно воскликнул вновь обретший дар речи адвокат.

— Мы же даже не знаем, является ли это существо в достаточной степени разумным! — осторожно, с удивлением в голосе поддержал Насяев.

Я был рад их вопросам, потому что честно приготовился к ним. Как-никак, между задержанием Насяева и началом этого странного допроса прошло часов шесть. Пожалуй, мне было бы даже жаль, если бы никто так и не удосужился поинтересоваться, как на подобного рода свидетельские показания реагирует изрядно пополневший за последние восемьдесят лет Уголовный кодекс Российской Федерации. У меня, как у каждого порядочного фокусника (пожалуй, эта роль была мне более к лицу, чем роль карающего меча правосудия), имелся свой цилиндр для вытаскивания кроликов, голубей и прочей цирковой фауны. В качестве такого цилиндра я решил использовать верхний ящик стола, за которым помещались мы с молчаливым Саньком. И вот теперь я извлек из этого ящика указанный документ, который снабдил несколькими закладками, открыл и сунул под нос Павлу Александровичу Насяеву, сидевшему ко мне несколько ближе своего адвоката.

— Поправка вторая, уважаемый профессор. Негуманоид может свидетельствовать в любом российском суде в том случае, если успешно прошел необходимые медицинские осмотры. А наш свидетель, по словам собиравшейся три часа назад медкомиссии, является существом одушевленным, разумным и вменяемым.

Насяев тупо всматривался в мелкие буквы, но я резко перевернул страницу.

— Поправка восьмая. Телепатема является предусмотренной законом формой дачи свидетельских показаний в том случае, если ее прием и распечатка производятся в присутствии двух и более понятых. У нас тут с вами за дверью полвзвода отменных вооруженных понятых, но никогда не вредно перестраховаться.

Я махнул рукой в сторону ребят из отдела межпланетной разведки. Все присутствующие, повинуясь моему жесту, бросили взгляд на запертую дверь. «Переводчик Касаткина» защелкал и замигал интенсивнее. По глазам адвоката я прочел, что шутка с понятыми не встретила у него понимания и от напоминания о том, что сотрудники органов понятыми быть не могут, его удерживал лишь тяжелый взгляд Санька, направленный бедняге в середину лба.

— Да, вам не слишком повезло, профессор, — продолжил я. — Ваши камни оказались из тех, что не вполне сохранили разум. Поверьте, консулы оказались не настолько глупы, чтобы отдать вам одного из «невидимых богов». За покровительство такого мудрого хозяина саломарцы готовы драться. Но на планете еще миллионы камешков-полиморфов, где заперты те, кому не повезло в Великой лотерее Огу Уроса. Они-то уже сотни лет как никому на своей планете не нужны. Однако тот, кто все это время висел на шее у Раранны, оказался не в пример более разумным и готовым к контакту с землянами. Господин Урос, вы готовы?

Риета Урос говорил долго, хотя и более гладко, чем при нашей первой встрече. Позаимствованный у пса словарный запас он добрал, проштудировав сеть, и время от времени выдавал перлы, которых не постыдился бы и сам Санек, а порой изъяснялся так, словно его учителем был старик Карамзин или летописец Нестор. На фразу «И первые наделенные разумом властители земли саломарской погибоша аки обри» Ирина Алексеевна Муравьева всплакнула и растроганно обратилась к мужу.

— Жалко их, Валера, — прошептала она. Супруг не ответил ей, горящим взором следя за движениями головы. Казалось, он внутренне укорял себя за то, что просмотрел такое сокровище, когда изучал флору и фауну Саломары. Разум, равный человеческому, но заключенный в невзрачный камешек. Древняя цивилизация, лежащая под ногами. Профессор наверняка думал о том, что прохлопал как минимум Нобелевскую премию. Шлимана из Валерия Петровича не вышло. Слишком он брезговал общением с инопланетными осьминогами, чтобы отыскать жемчуг в куче мусора.

— Столько лет без общения, зависеть от собственных домашних любимцев… — пораженно прошептала Муравьева, все еще надеясь на ответ супруга.

— Горе от ума, — заметил Насяев ей в ответ, но госпожа Муравьева не удостоила его взглядом, только крепче прижалась к мужу. Павел Александрович разочарованно отвернулся. Я уже слышал рассказ саломарца, поэтому занял себя наблюдениями за подозреваемым и теперь был действительно удивлен: как будто Насяев не ожидал того, что женщина, чьего любимого мужа он едва не сделал убийцей, не захочет больше иметь с ним дела. Загадочные люди эти ученые. Как будто «все обошлось» при правильных лабораторных условиях можно превратить в «ничего и не было».

Каменная голова сомкнула челюсти. И без того невыразительный взгляд ее подслеповатых глаз стал рассеянным. На краю стола защелкал и зашипел «переводчик Касаткина» — гость настраивался перед второй фазой допроса.

Санек задал ему несколько вопросов о консулах, контактах Раранны с землянами и особенно с профессором Насяевым, осторожно избегая расспросов о роковом вечере смерти консула. Не стоило давать профессору понять, что наш свидетель не может назвать убийцу по имени, потому что ушел в спящий режим из-за недостатка энергии.

Но громадный Муравьев не удержался от того, чтобы оказать следствию медвежью услугу. Его можно было понять: узнав, что есть некто, способный подтвердить твою невиновность, поневоле захочешь это подтверждение получить.

— Значит, вы видели, что после моего выстрела консул был жив? — с надеждой спросил Муравьев.

— Увы, — отозвался Урос, — я не могу этого утверждать. Консул Раранна заблокировал мои каналы питания раньше, чем нанес визит вечером восьмого июня.

Насяев усмехнулся, разгадав наши уловки. В наступившей тишине было слышно, как вибрирует телефон Санька. Он посмотрел на экран и передал телефон Анне, та тоже бросила взгляд на пришедшее сообщение и протянула мобильник мне. Капитан с непроизносимой фамилией сообщал, что при повторном обыске в квартире Насяева обнаружена пуля, застрявшая в сиденье стула. При первом обыске ее не удалось найти, так как стул перенесли в гостиную.

Ай да профессор. Не удивлюсь, если он сидел на этом самом стуле, когда встречал нас с дядей Брутей.

Санек объявил о результатах обыска и еще раз поздравил Валерия Петровича с тем, что с него снято обвинение в убийстве, и заметил, что подсказка, где искать пулю, исходила от меня. Муравьев и его замученная супруга с благодарностью заулыбались, так что мне стало неловко.

— Поздравляю вас, Носферату Александрович, и ваших коллег, если можно так сказать, — задушевно произнес Насяев, заметно раздраженный этим обменом взглядов и улыбок, — вы доказали, что Валера не убивал консула. Но ваш свидетель не сказал ничего, позволяющего предположить, что я убил Раранну. Он был моим другом. Это подтвердит все окружение консула на Саломаре.

Санек методично перечислил все улики, указывающие на лакея-физика, но его адвокат тотчас объявил, что все они косвенные и суд только рассмеется в лицо обвинению, если не отыщется какой-нибудь серьезной улики против его подзащитного.

— Значит, пока вы не можете доказать ни то, что я убил саломарского консула, ни то, что я использовал жителей Саломары и их полиморфные компьютерные тела для… — Он с заговорщическим видом едва заметно подмигнул мне, мол, не переживайте, я не глупее вас, а может, и понаблюдательнее. — Собственных низменных и даже преступных целей?

Как я в тот момент ненавидел умников. Любой преступник среднего ума только обозвал бы меня да пару раз попытался въехать за проницательность по уху. Но профессор был для этого слишком интеллектуален и так и норовил пнуть своей ученостью по моей логике, навесив для верности остроумием.

Ответил ему не я, а Санек.

— Мы не станем доказывать, — заверил он спокойно. — Мы посадим вас за кражу. Банальный и убогий финал для такой сложной комбинации, не находите? Замах-то был на рубль, а пшик на ничего.

Я попытался запомнить этот новый вариант поговорки, но языковая логика Санька так и осталась для меня загадкой.

— Свидетели могут быть свободны, но до завершения процесса не уезжайте из города, — обратился Санек к Муравьевым. Ирина то и дело поглаживала руку супруга, но тот казался полностью погруженным в свои мысли. В дверях он бросил долгий и тревожный взгляд на Насяева. Видимо, все никак не мог принять предательство друга. Жена, напротив, держалась увереннее, чем раньше. Видимо, перспектива того, что мужа могут осудить за убийство консула дружественного государства, отравляла ей жизнь уже не первый день. Но теперь, когда Валерий Петрович был оправдан, а Насяев заверил следствие, что она ни в чем не виновата, тревога и горькая усталость в одно мгновение исчезли из глаз госпожи Муравьевой. Выходя из допросной, она уже успела уверить себя, что теперь непременно все будет хорошо и все произошедшее никак не аукнется в ее жизни и карьере. Блаженны верящие в правосудие и слуг его, ибо лишь им легок груз бытия, насмешливо подсказал мне внутренний голос. Только такая наивная пастушка и ее муж могли выбраться из этого грязного и запутанного дела, не замарав веры в торжество справедливости.

— Ирина Алексеевна, — обратилась к ней Анна, — разрешите попросить вас и вашего мужа подписать некоторые бумаги, связанные с вашим освобождением, а также поставить свои подписи под показаниями господина Уроса.

Муравьева улыбнулась ей в ответ и двинулась вслед за Анной, едва заметно потянув за собой мужа. За ними вышли остальные. Один из оперативников забрал футляр, в котором, снова свернувшись в кубик, лежал полиморф Риета. Так что в допросной остались только я, Санек, профессор Зло и его бедняга адвокат. Насяев сокрушенно сложил лапки на груди, стараясь выглядеть расстроенным.

Санек подвинул мальчишке-адвокату бумагу, которую тот прочел раз, другой, на третий поднял глаза на Санька и отодвинул, отказываясь подписывать.

— Тогда прикройте дверь с той стороны, — посоветовал Санек.

— Вы прогнали моего адвоката, — заметил Насяев. — Вы знаете, что вас за это по головке не погладят, уважаемый.

Санек подвинул отвергнутую адвокатом бумагу профессору, тот прочел ее и задумчиво пожевал губами.

— Что ж, его право не соглашаться на чистку памяти, — заметил он. — Значит, теперь разговор пойдет серьезный? По-взрослому?

— Теперь можно говорить начистоту, — подтвердил Санек. Но уже не тем спокойным и ровным голосом, которым говорил пару минут назад с Муравьевыми. Гулкие низкие звуки отразились от стен и заполнили все пространство вокруг нас. Я почувствовал, как замершее на границе слуха эхо его голоса отозвалось где-то в моем позвоночнике, и опустился на стул. В одно мгновение глаза, смотревшие из-под пшеничной челки, засверкали гипнотическим огнем, и Санек придвинулся к невольно сжавшемуся Насяеву, как удав, уже выбравший себе жертву. Наверное, окажись на моем месте кто-то другой, он не увидел бы ничего особенного — только матерого разведчика, приготовившегося давить своего противника до тех пор, пока не получит желаемого. Насяев понял, как ошибался, считая дело завершенным.

— Да, Павел Александрович, — проговорил тот, кого не стоило называть Александром, — мы можем осудить вас за кражу произведений искусства. Вы пойманы с поличным, и с этим уже ничего не поделать. Выйти сухим из воды не получится точно. Но это не значит, что вы освободитесь через пару лет и заживете как сыр в масле. Вы, профессор, установили следящее оборудование в кабинете академика Штоффе и пытались продать информацию, составляющую государственную тайну. Вы — государственный преступник, предатель родины.

В устах Санька эти слова отчего-то звучали совершенно не высокопарно, возможно, за счет общего флера безграмотности речи разведчика. Так доктор озвучил бы неутешительный диагноз — сокрушенно, сочувственно, но серьезно. Так, чтобы стало ясно — изменить ничего нельзя. Все плохое уже произошло, и никакого «все обойдется» не предполагается.

— Сейчас у нас не так много доказательств вашей шпионской деятельности, гражданин Насяев, — продолжил он, — к сожалению, как вы бдительно заметили, ваши саломарские подельники, скорее всего, погибли в огне. Они пока не были найдены. Я подчеркиваю — пока. Наш сотрудник побывал на Саломаре и наблюдал, как тот, кого саломарцы называют «невидимым богом», потушил пламя. Так что, если у ваших камней не повреждена система внешней защиты — а этот вариант мы и предполагаем, раз кто-то из них разрезал андроида в кабинете Штоффе, — так вот, они могли не погибнуть в огне. Последствия взрыва в квартире академика еще устраняются, так что ни в чем нельзя быть уверенным.

— Надежда умирает последней, — кротко кивнул профессор. — Может, они и спаслись. Жаль, если ребята сгорели. Они, конечно, почти не могли общаться. Объяснить им задание было так трудно. Словно втолковываешь трехлетнему ребенку, как припаять светодиод. Но все-таки когда-то были разумные существа, почти люди. А память у полиморфов — просто чудо. Объем огромный, да и визуально могут передать. Действительно, можно было сделать на этом хорошие деньги. Жаль, не получилось. Но измену родине вы на меня не повесите. Я экспериментировал с саломарскими камнями, я научил их копировать произведения искусства. Но на суде я скажу, что хотел похитить и продать гобелены Суо и ни в коем случае не стал бы собирать информацию в кабинете Отто Штоффе. Я поведаю прессе такую историю, что журналисты будут обсасывать ее еще долго и в конце концов сделают из меня Робин Гуда, а из вас — бугимена, таящегося в темном шкафу государственной махины.

Санек покачал головой:

— Нет, профессор, вы сядете. Причем сядете тихо и скромно, так что журналисты быстро забудут про вас. Мы дадим им другую историю, публично оправдаем Муравьева. И заверим общественность, что это была провокация. Подарим саломарцам пару космолетов за консула, и снова наступит мир. Вы будете сидеть, потому что вор должен сидеть в тюрьме. А наши сотрудники тем временем найдут еще доказательства того, что вы хотели сделать из саломарских камней новое средство сбора секретной информации. И тогда я не завидую вам, гражданин Насяев.

Павел Александрович побледнел, но старался держаться уверенно. По блестящей лысине покатилась капелька пота. Мне стало жаль его, и я протянул профессору платок. Он вытер лицо и макушку и вопросительно взглянул на Санька.

— Судя по вашей интонации, есть варианты? — сказал он тихо. — Вы предложите мне шпионить для вас? Но без моих, — он снова невесело усмехнулся, — саломарских подельников я шпион по меньшей мере посредственный. Если вам нужна информация о камнях — я готов рассказать все, что знаю, но ваш свидетель, этот Урос, кажется, может поведать существенно больше. Так чего вы хотите?

— Саломарцы требуют выдачи того, кто убил Раранну, — проговорил Санек. — Я не исключаю, что вы сами, профессор, сообщили им о смерти консула. Не докажи мы невиновность Муравьева — это грозило бы войной. Общественность поднялась бы на защиту героя. Понятно, что силы Земли не сравнить с тем, что имеет Саломара. Они без нашего транспорта даже неспособны покинуть планету. Отношения были бы разорваны. Беспилотники прекратили летать за саломарскими ископаемыми. Вы добились бы своего и начали тайком возить камешки. Но теперь, раз саломарцы требуют, мы должны отдать вас. Ваша вина не доказана, поэтому мы отдадим вас как подозреваемого. Перешлем на Саломару улики и отчеты. Как думаете, Носферату, — обратился он ко мне, — ваш дядя Катон Ясонович согласится перевести на саломарский результаты экспертиз и обысков?

Я кивнул, пока еще не понимая, к чему он ведет.

— Ответьте еще на один вопрос, Ферро. Распечатки Уголовного кодекса саломарских осьминогов у вас? Что там говорится о том, как выясняют, виновен подозреваемый или нет?

Я в двух словах описал ритуал с «невидимым богом», который спасает невиновного. Насяев заерзал, по привычке потирая ладони. Я набрал Юлия и попросил принести в отдел распечатку и электронную версию перевода УК Саломары.

— Как думаете, Павел Александрович, вам дадут камень? Подберут первый попавшийся полиморф с полоумным хозяином внутри, который не сумеет справиться с системой защиты, и мономолекулярная нить разрежет вас на аккуратные кусочки? А может, «невидимому» окажется все равно. Тогда вы сгорите.

Я не знал, куда смотреть и что думать. Насяев выглядел жалко. Земляничный профессор обладал, судя по хитроумности его плана, фантазией, достаточно развитой, чтобы нарисовать в красках все описанные Саньком перспективы.

— Варианты? — повторил он, не поднимая глаз.

— Есть, — уже не так грозно сказал Санек. — Вы можете признаться в убийстве Раранны. Тогда мы отдадим вас как виновного, и вы займете место консула Саломары, согласно их юридическим странностям, которые эти пауки считают законами. Мы забудем о ваших прегрешениях, а вы будете делать то, что планировали, — поставлять в Россию саломарские полиморфы. В благодарность за помощь родине мы прикроем глаза сквозь пальцы на ваши прошлые ошибки.

— Прикроете глаза сквозь пальцы, — повторил с каким-то мазохистским наслаждением Насяев и добавил, махнув мягкой ладошкой: — Впрочем, Розенталь с вами, я согласен. Подпишу все необходимые документы. Видно, такова моя судьба.

Он продолжал бормотать что-то о покорности судьбе, пока Санек, на удивление — без единой ошибки, диктовал ему признание в убийстве. В таком деле признаваться абы как не позволят, как ни крути. Нашего брата, умного человека, так и тянет к языку художественному, образному, красочному, так недолго и правду сказать. В красивых завитках, как бы ни уверяли вас в обратном старики-классики, истины не скроешь. Сам не заметишь, как в сравнениях и метафорах вывернешь все нутро, и тотчас набежавшие зигмунды и карлы-густавы начнут копаться в твоей душе и со сладострастным причмокиванием совокуплять сознание с бессознательным. То ли дело благой и верный канцелярит, за железобетонными блоками которого можно скрыть все, что угодно: танки, армии, убийства и предательства, саму жизнь, оставив лишь ограниченный набор фраз, сухих, обкатанных на языке миллионов судей, приставов, адвокатов и оперов и доведенных до бессмысленности тысячекратным повторением. Это как построить фоторобот преступника, имея в руках только кубики Лего — можно и не пытаться.

Павел Александрович Насяев не хуже меня понимал, что художественность в его ситуации только во вред, поэтому покорно выписывал под диктовку громоздкие официально-деловые конструкции. Я с грустью подумал, что дело закончено.

Будет жаль расставаться с ним. Редко судьба дает возможность сунуть нос в такую славно сочиненную кашу, которую пришлось расхлебывать сразу нескольким службам.

Я с надеждой глянул на Санька, напряженно следящего за тем, чтобы профессор писал только то, что положено. Подумал, что неплохо было бы выпросить все же у этого майора Пронина эксклюзивчик, а то Михалыч выжрет плешь в моей шевелюре и не станет спрашивать, насколько я за последнюю пару дней помог родине.

Мне ужасно хотелось курить. Может, именно поэтому довольное спокойствие, которое должно было явиться с окончанием дела, все не приходило. Что-то тревожило меня, глодало, мучило.

Я бросил взгляд на Насяева, и в то же мгновение Павел Александрович поднял голову и посмотрел на меня. Взгляд у него был совсем не затравленный. В нем не наблюдалось и следа обреченности, покорности, о которой он столько твердил. Профессор казался — я опешил от этого открытия, — он казался довольным!

Каким-то образом мы умудрились сыграть ему на руку.

Он с самого начала собирался на Саломару! — понял я вдруг совершенно ясно. Обрывки фраз, детали, крошечные шероховатости, мешавшие мне считать это дело законченным, мгновенно всплыли в памяти.

Объяснять все это Саньку времени не оставалось. Я выбежал из допросной, провожаемый недоуменными взглядами профессора и разведчика, и набрал номер Анны. Телефон оказался выключен. Значит, следователь Берг все еще занята беседой с Муравьевыми. Позвонил Юлию.

Он даже не стал пререкаться, выслушал мои путаные команды и отбился. А я рванул по лестницам вверх из полуподвала, по дороге пытаясь узнать, где могу найти следователя по делам о преступлениях в области искусства Берг.

Уже влетая на второй этаж, я понял, что не успеваю. В дальнем конце длинного, заполненного людьми коридора я увидел крупную фигуру Муравьева. Они с женой шли к лифтам. Анна уже попрощалась с ними и торопилась назад в кабинет, разобраться с формальностями и наконец завершить свою часть дела.

Кричать было бессмысленно. Я отчаянно ринулся в толпу, расталкивая людей локтями, и приготовился к тому, что Валерия Петровича мне не догнать. Но тут дверь одного из кабинетов приоткрылась совсем немного, едва ли на ладонь, но створка замерла, подрагивая, будто кто-то пытался удержать ее и не мог. Под ногами спешащих по коридору людей раздался верезг и сердитый лай.

— Экзи, — позвал я, надеясь на достаточный словарный запас пса, — кушать! Еда!

Это слово пес расслышал бы даже через рев Ниагары. Он рванул через холл ко мне с такими воплями, что те, кто оказался рядом с ним, шарахнулись к стенам, спешащие сотрудники замерли, отыскивая глазами источник странных звуков и пытаясь оценить степень опасности. Обернулись и Муравьевы. Лифт за их спинами гостеприимно открыл двери, тотчас наполнился людьми и отбыл. Валерий Петрович снова раздраженно нажал кнопку вызова, но рядом с ним вырос Юлий и, вежливо что-то втолковывая, повел профессора и его супругу обратно в сторону кабинета, откуда они только что вышли. Я, напрягая остатки сил, рванул к ним.

— Валерий Петрович, — просипел я, пытаясь отдышаться, — вас еще раз просят спуститься в допросную. Нужно прояснить несколько моментов. Ирина Алексеевна может остаться у Анны Моисеевны и подождать вас.

— Это срочно? — церемонно поинтересовался Муравьев. — Меня недавно освободили из-под стражи. Я хотел бы увидеть дочерей, да что там, принять душ, в конце концов.

— Это чрезвычайно срочно, — ответил я, благодарно кивнул Юлу, забрал у него из рук распечатки перевода саломарского Уголовного кодекса, попросил проводить даму к следователю Берг и повел Муравьева обратно. Экзи ткнулся мне в ноги, ожидая подачки. Я подхватил его под живот и сунул в руки Юлию. Он посмотрел на меня и снова промолчал.

* * *

Всему виной журналистский нюх. Я судорожно думал, в какую логическую обертку завернуть мою интуицию, чтобы Санек не попытался оторвать мне голову.

Поэтому, как только Муравьев переступил порог кабинета, я отозвал Санька в сторону.

— Очередной цирк, Шатов? — спросил он устало. — Не наигрались? Все, закончено дело. Идите домой, курить и спать. А утром придете на частичную чистку памяти.

— Да это ясно, — отмахнулся я, выглядывая через его плечо на неслышный диалог взглядов Муравьева и Насяева, — только не все так.

Санек вздохнул и велел выкладывать. Я принялся путано объяснять, но сбился, потому что рядом возникла рассерженная Анна, а за ней — бледная Ирина Алексеевна.

Анна принялась вполголоса стыдить меня, Муравьева бросилась к мужу, но тот лишь сдержанно отстранил ее, направляясь ко мне за обещанными объяснениями.

— Простите, профессор. — Я упал на стул. — Не могли бы ответить еще на пару вопросов? И, если позволите, я закурю.

— Курите, пес с вами, — бросил он, — хоть пляшите, только дайте нам, в конце концов, уйти домой.

— Скажите, когда вы узнали о саломарских камешках?

Валерий Петрович не мешкал с ответом.

— Сегодня, — отозвался он. — Когда вы показали мне господина Уроса. Сам не понимаю, как я мог упустить такое!

Я кивнул, соглашаясь, набрал номер дяди Брути и включил громкую связь.

— Дядя Брутя, — бросился я с места в карьер, — не здороваюсь, некогда. О чем тебя спрашивал профессор Муравьев, когда вы общались перед тем, как его забрали?

— Здравствуй, Ферро, — невозмутимо проговорил в трубку дядя, — он спрашивал о кулоне на шее Раранны. Говорил, что это важная улика. Я просил Салю передать тебе. Она что, забыла?

Я заверил дядю, что мама ни в чем не виновна, и отключился.

— Брут Ясонович что-то напутал, — произнес Муравьев с достоинством, — он плохо чувствовал себя при нашей последней встрече. Возможно, ему показалось.

— Возможно, — согласился я.

— Я могу быть свободен?

— Можете, — ответил Муравьеву Санек, — и прошу извинить Носферату Александровича.

Муравьев развернулся к двери. И я не выдержал.

— Это же он все спланировал! — крикнул я, не зная, что еще сказать. — Да, теперь все выглядит так, будто мозг этой операции — Насяев. Но на самом деле все придумали вы, Валерий Петрович. И мой дядя не мог ошибиться, потому что не знал про камень на шее Раранны до вашего разговора. Я снял камень. И я знал о «невидимом боге» — мой помощник, слетавший на Саломару, рассказал мне. Но дядя Брутя не знал ничего. Так что о камне рассказали ему вы. Вы пришли к нему не затем, чтобы успокоить совесть, а затем, чтобы снять потенциального свидетеля с шеи консула. Павел Александрович разбудил камни, но разобраться в их природе и психологии удалось лишь вам, профессор. Вы же не только биолог, но и ксенопсихолог, не так ли? Вы не сказали своему другу, что на шее у Раранны висит более ценный полиморф, чем все те, что есть у вас. Вы сделали все, как планировали, выстрелили в саломарца, обставили все как состояние аффекта. Насяев застрелил консула в коспопорту. Все декорации были готовы к тому, чтобы сделать вас героем, а вашего друга — провокатором и предателем, которого отдадут саломарцам. Потом вы пришли к нам с дядей Брутей и устроили весь этот спектакль с признанием только затем, чтобы забрать Уроса. Вот кто мог стать действительно идеальным сообщником. Пока Павел Александрович любовался Саломарой, вы не сидели, запершись, а изучали планету. Думаю, вы знали, что у консулов на груди висят камешки поразумней самих правителей планеты. Но вам не повезло, я решил отпилить голову консулу, чтобы вывезти тело из космопорта, и забрал полиморф. Поэтому, даже воспользовавшись тем, что мой дядя отравлен саломарским ядом и не может вам препятствовать, и осмотрев тело у него дома, вы не нашли того, за чем охотились.

Я заглянул в глаза Насяева. Он был удивлен, хоть очень старался этого не показать. Валерий Петрович Муравьев побагровел, словно римский легионер при встрече со львом. Его щеки и лоб налились темной кровью. По всей видимости, наш бровастый профессор не был не только дураком, но и трусом, и сделать ставку на его добровольное признание оказалось бы с моей стороны непростительной глупостью.

— Значит, после того, что вы тут нагородили, у вас ничего нет? — воскликнул Муравьев, слегка улыбнувшись. — Что ж, я извиняю вашего консультанта, — обратился он к Саньку. — У юноши слишком богатая фантазия. Что поделать, отпечаток профессии журналиста. Но в следующий раз, когда позволите ему высказывать свое мнение, следите за тем, чтобы господин Шатов не слишком увлекался. Я человек простой, но, как я понимаю, в этом кабинете бывают и другие посетители.

Санек кивнул ему, но поднялся с места и встал рядом с Валерием Петровичем, загородив ему путь к двери. Профессор попытался обойти его, не меняя своей ленивой позы — рука в кармане.

— Верно, — вежливо согласился Санек, — Носферату Александрович иногда теряет контроль над своим воображением. Но в его словах есть доля выводов.

— Истины, — поправил я, не сдержавшись.

— Истины тоже, — вновь согласился Санек. — Поэтому, профессор, разрешите попросить вас присесть. Что у вас есть еще, Ферро?

— В принципе фактов почти нет, — пожал плечами я. — Скорее наблюдения. Профессора слово в слово повторяли историю вечера убийства. Значит, либо у них один на двоих словарный запас, либо история была заучена обоими, чтобы не сболтнуть лишнего. Сначала я думал, что Валерий Петрович так напряженно смотрит на Уроса, потому что впервые видит полиморф, но потом вспомнил о том разговоре, что мне велел передать дядя, и подумал, что профессор, возможно, знал о мономолекулярной нити, которой вооружены камни с Саломары. Думаю, когда вы, Павел Александрович, собирались на квартиру к академику Штоффе, ваш друг Валерий Петрович не предупредил вас о том, что гобелены могут за долю секунды разрезать вас надвое лишь потому, что компьютер, управляемый полусумасшедшим саломарцем, посчитает вас угрозой?

— Я все уже подписал, — ответил Насяев тихо, но не мне, а Саньку, — отчего вы позволяете этому писаке поливать Валеру грязью? Это гадко. Ничего подобного быть не могло. Я подставил своих друзей и за это должен буду умереть вдали от родной планеты. Но они. — Он бросил полный боли взгляд на Ирину Алексеевну. — Ни в чем не виноваты.

Я невольно подумал, не хотел ли Муравьев, помимо прочего, услать на Саломару потенциального соперника. Уж очень нежно поглядывал на его супругу Насяев. Но озвучивать эти мысли не решился.

— Вдали от родной планеты вы умирать не собираетесь, уважаемый Павел Александрович, — ответил я. — Вам нравится Саломара. Когда вы рассказывали нам с дядей о ней, вы не лгали. Думаю, у вас с самого начала была договоренность с Агравой о том, чтобы Саломара попросила выдачи убийцы их консула. Так вы могли сами контролировать, какие полиморфы пойдут на Землю. Ведь большая часть из них совершенно ни на что не годна. Однако в то время, пока вы находитесь на Саломаре, кому-то следовало позаботиться о том, чтобы дивиденды от этого дела были сохранены и приумножены, дела шли так, как полагается, и партнеры не обманули вас. Кто-то собирался торговать полиморфами здесь, на Земле. Тот, кто может много ездить по миру — на конференции, съезды, в командировки от университета. Человек, которому вы, Пал Саныч, доверяете как себе. Я почти уверен, что, когда вы выбирали с Валерием Петровичем, кто из вас поработает саломарским консулом, он всячески подчеркивал, что у него семья, а у вас — лишь непростые отношения с ревнивой женой.

Насяев не выдержал, вспыхнув:

— Не ваше дело, с кем у меня отношения! Валера никогда не обманул бы меня! Все, что вы говорите, бред и ересь. И я приложу все усилия, чтобы об этом узнало ваше, — он ткнул пальцем в Санька, — начальство!

Тем временем Санек сделал шаг к Муравьеву, все еще стоящему на полпути к двери с оскорбленным видом стареющего Байрона.

— Вы ни о чем не хотите рассказать, Валерий Петрович?

Бровастый профессор неторопливо сел, спрятав руки под столом, вскочившая вслед за ним жена осталась стоять за спинкой его стула.

— Как я понимаю, этому шапито не будет конца, — проговорил он. — Я признался в убийстве Раранны, меня оправдали. И оправдали вы же! Но теперь, оказывается, я какой-то межпланетный аферист. Вы хоть понимаете, что говорите? Я ученый с мировым именем. А вы делаете из меня… мелкого жулика, ворующего минералы у не слишком умных инопланетян. Вам самим не гадко от ваших методов?

— А что, если мы не выдадим Павла Александровича Аграве? — предположил как бы невзначай Санек, постукивая по бумаге, недавно подписанной Насяевым. — Он признался в убийстве дипломата, взят с поличным в момент кражи ценных полотен, что уж говорить о лжесвидетельстве. К тому же подозревается в шпионаже. С таким набором преступлений мы легко отыщем ему место на родной планете.

Насяев фыркнул, напоминая, что недавно ему уже грозили тюрьмой.

— А как же то, что вы мне предлагали? — спросил он.

— Теперь этот вариант уже не вариант, — заметил Санек, — вы начнете в обход нашего договора слать камни вашему подельнику, а он будет торговать ими здесь, на Земле? Это нас не устраивает. Мы лучше выдадим вас, Валерий Петрович, — при этих словах Муравьева всхлипнула и прижала пальцы к губам, — вы проведете много лет на планете, которую ненавидите, и ради того, чтобы вам разрешили вернуться, будете делать все, что попросят.

— А вот этого у вас не выйдет, подстраховались, — зло прошипел Насяев. Он потребовал свой портфель, вынул из него флешку и подключил ее к компьютеру Санька. Мы все уставились на документ, который профессор считал своим последним козырем. Скан расшифровки радиограммы с Саломары, где Аграва требовал выдачи убийцы консула Раранны профессора Насяева.

Я внутренне поаплодировал выдержке Павла Александровича. Переиграть его одного казалось не под силу, вдвоем с Муравьевым они были каким-то совершенным, невообразимым, неодолимым злом.

— Что ж, удачный ход, — задумчиво поскреб щетину на подбородке Санек, — похоже, Саломары вам не избежать. Может, вам даже удастся переслать на Землю камни так, что мы не узнаем. Но уверены ли вы, что ваш друг не приберет себе все, что вы собираетесь получить?

Насяев не ответил.

— Я могу идти? — надменно спросил Валерий Петрович. — У вас все? Как я понял, улик против меня у вас больше нет.

Санек глянул на меня с надеждой. Вдруг в рукаве паяца Шатова обнаружится что-то стоящее. Но у меня не было ничего, кроме призрачного шанса настроить сообщников друг против друга.

— Пожалуй, вы правы, — ответил я. — Есть, конечно, подтвержденное свидетельскими показаниями покушение на убийство инопланетного дипломата. Но к этому обвинению вы подготовились хорошо, и любой мало-мальски пригодный адвокат в два счета сумеет обеспечить вам всевозможную непредумышленность, состояние аффекта и прочее, прочее, прочее… А из вашего друга Павла Александровича, если, конечно, он не решится свидетельствовать против вас…

Я выразительно посмотрел на Насяева, но он с героически-мученическим видом покачал головой.

— …уже получился неплохой подстрекатель к преступлению, этакий профессор Мориарти, корень всех зол, на фоне которого стараниями так полюбивших вас газетчиков вы засияете, как херувим на рождественской елке. Но, кроме этого, на вас, увы, ничего серьезного нет.

Профессор Муравьев улыбнулся всем широкой искренней улыбкой непойманного, а следовательно, не вора и оперся ладонями на стол, собираясь подняться со стула и уйти. Я снова посмотрел на него и в одно движение вцепился в его правую руку. На ней чуть выше основания большого пальца виднелось едва различимое розовое пятно.

— Вы ведь знаете, что это такое, профессор? — спросил я. — Вы копались в останках мертвого саломарца, верно, очень осторожно, но все равно без перчаток. Этот кружок на вашей руке — след саломарского яда.

Я расстегнул пару пуговиц рубашки и показал бордовые круги на плече.

— Неужели вы не видите, Павел Александрович, что ваш друг уже пытался обмануть вас, забрать полиморф Раранны! С более разумным полиморфом он, отправив вас на задворки космоса, мог развернуться вовсю, а вы даже не узнали бы об этом. И вы готовы защищать его даже теперь?

Профессор коротко кивнул. Достаточно было одного взгляда на Насяева, чтобы понять — дело не в Муравьеве и настоящей мужской дружбе. По всей видимости, я все-таки переоценил негативную сторону темной извилистой души сентиментального физика — профессор действительно был готов принести себя в жертву, позволив другу и идейному вдохновителю выйти сухим из мутной воды. Возможно, и природное лакейство этого ученого мужа, помимо богатейшей гаммы отрицательных, имевшее, по всей видимости, еще и положительные стороны, заставляло его преклонить колено и ждать взмаха секиры правосудия, стоически сохраняя феодальную верность своему соратнику и господину.

Я вгляделся в пасмурное, решительное и оттого даже немного приятное лицо Насяева и в лучащееся радостью лицо Муравьева и понял, что каждый из них так и остался в какой-то мере для меня неразрешимой загадкой. И единственное, что без труда читалось на физиономиях обоих преступников, так это уверенность, что «наконец-то все кончилось». Но если мои руки и были пусты, то в комнате насчитывалось как минимум еще четыре рукава, из которых предстояло появиться паре-тройке козырей. Я бросил взгляд на Анну Моисеевну, надеясь, что она готова принять подачу.

— Едва ли то, что я умудрился шаркнуть рукой по щупальцу мертвого консула, делает меня преступником. Я для вас неуязвим, как Ахиллес, не так ли? — продвигаясь к дверям вместе с оторопевшей и совсем растерявшейся женой, спросил меня Муравьев. Ощущение «конца партии» вернуло ему хорошее настроение и чувство юмора. Я промолчал. Однако в этот момент бледные пальцы Анны, оказавшейся за спиной супругов, сомкнулись на запястье профессора.

— Ну что вы, Валерий Петрович. Неуязвимых у нас нет. И даже несмотря на то, что ваш друг решил защищать вас, вряд ли после сегодняшнего дня вы заживете так же счастливо и припеваючи, как раньше.

Профессор инстинктивно попытался высвободить руку. Но с другой стороны беззвучно и внезапно, словно соткавшись из воздуха, его подхватил Санек.

— Анна Моисеевна права. Мы, конечно, не можем пока задержать вас, но ваша супруга, к сожалению, пойти с вами не сможет. Вы, кажется, упустили из виду, что сегодня утром следователем Берг были изъяты из хранилища семь риммианских гобеленов, похищенных у Отто Штоффе. И, исходя из собранных фактов, Ирина Алексеевна Муравьева является либо сообщницей, либо невольной соучастницей кражи. У нас есть ее отпечатки на тубусе, подписанные ею документы, удостоверяющие подлинность гобеленов в момент сдачи хозяину, и множество иных бумаг, при правильном использовании которых карьере Ирины Алексеевны и, возможно, ее свободе придет конец.

В светлых глазах Санька сверкнула ледяная сталь, голос звучал ровно и страшно. Муравьева затравленно посмотрела на него, потом перевела взгляд на мужа, но на мгновение отразившаяся в нем надежда погасла. Лицо Валерия Петровича было спокойным. Ирина Алексеевна закрыла лицо руками и разрыдалась. Пожалуй, умом я понимал профессора — пару лет возить дочерей в тюрьму на встречу с матерью предпочтительнее приговора за шпионаж и организацию убийства инопланетного дипломата. Но достаточно было взглянуть на ссутулившуюся фигурку госпожи Муравьевой, чтобы поступок ее супруга перестал казаться логичным и приобрел вид банального и подлого предательства.

— Перестаньте, не мучайте ее, — подал голос Насяев. — Я подпишу все необходимые бумаги, любые! Какие вам еще нужно? Признаюсь в том, что все это организовал я. Только оставьте в покое Ирину. Она ни в чем не виновата и ни о чем не знала, вы же сами видите!

— Роль Ирины Алексеевны в этом деле, конечно же, зависит от показаний профессора Насяева, и мы не сомневаемся, что он будет героически защищать честь дамы, — подхватила Анна. — Однако с этого момента госпожа Муравьева поступает в руки правосудия в лице Анны Моисеевны Берг, то есть моем. И, пожалуй, о карьере в любой сфере, хотя бы косвенно связанной с искусством, вашей жене, даже в случае оправдательного приговора, придется забыть навсегда. Такое обычно аукается очень долго. Так что идиллии не получается, уважаемый Валерий Петрович. Извините, Ирина Алексеевна, — виновато проговорила Анна, положив руку в белой перчатке на дрожащее плечо Муравьевой, — вам сейчас придется пройти частичную чистку памяти. Сами понимаете, то, о чем здесь шла речь, не стоит держать в голове. В наше время это очень ненадежное хранилище.

Анна осторожно взяла под руку госпожу Муравьеву и вывела за дверь, в то время как Санек железной хваткой удержал профессора в комнате.

— Мы, конечно, не настаиваем, но в сложившейся ситуации, чтобы не усложнять дело вашей супруги, вам, профессор, придется немного посотрудничать с нами и доиграть начатую вами комедию с ложным и истинным убийцей саломарца. Тем более что есть люди, согласные с вашим мнением о нежелательности установления прочных дипломатических отношений с Саломарой…

В глазах Санька вновь появились странные гипнотические искры. Его слова невидимым удавом сворачивались вокруг Муравьева и, судя по его покрасневшему лбу, душили его. В какое-то мгновение я увидел в лице профессора такое безразличие и покорность, что мне стало гадко и стыдно. Я поспешил выйти, так и не дослушав разговора.

В соседней комнате в большой корзинке на своей любимой подушке лежал, повиливая хвостом, действительный герой этой истории. Рядом с ним сидел усталый и взлохмаченный Юлий. Видимо, попытки удержать Экзи дались ему нелегко.

Я прикинул, куда деть кудрявого поганца. Дядя Брутя должен был еще пару дней провести в больнице, мама дежурила у него. Марту я попросил побыть денек-другой с Мэё, чтобы проконтролировать, не пожелает ли вернуться суицидальный Мастер. Дядя Катя отказался взять на себя ответственность за лохматое недоразумение. Невольно захотелось вернуться к Саньку и попросить на время в няньки к Экзи Риету Уроса, но такие волшебные няньки обходятся слишком дорого.

Экзи, выглядевший подозрительно здоровым для собаки, что еще сутки назад была двумя лапами из четырех на том свете, прыгнул мне навстречу и, бешено виляя хвостом, водрузил передние конечности на мои светлые брюки. С его розового наскоро побритого пуза лепестками посыпались никотиновые пластыри.

— Ну что, домашний любимец, выглядишь неплохо, — сказал я, заглядывая в черные хитрые глаза пса. — Сейчас найдем чем тебя покормить. Только обещай мне, гадкий маленький собак, что, если я окажусь заперт в камне, а ты станешь жить в моем доме, ты будешь почаще выводить меня погулять.

Экзи радостно застучал хвостом по полу, обещая все на свете.

Я взял поганца под мышку и пошел вниз.

* * *

Анна ждала меня на улице. Она стояла у служебной машины, на заднем сиденье которой рыдала Ирина Алексеевна Муравьева, и с нежностью сиделки в доме для душевнобольных похлопывала ее по руке и что-то нашептывала. И в ее облике была какая-то непривычная, на первый взгляд незаметная деталь, которой я никак не мог определить. Но эта неведомая мне черточка делала ее саму такой юной и ранимой, что я понял: ей, пожалуй, сейчас еще гаже, чем мне. Я медленно пошел в ее сторону.

В этот момент меня обогнали ребята Санька, ведшие под руки закованного в наручники Насяева. Сомневаюсь, чтобы профессор мог за время перехода из кабинета в машину совершить еще какое-либо злодеяние, но ребята действовали по образцу, и, возможно, в этом и заключалась их внутренняя сила.

Поравнявшись с автомобилем отдела преступлений в сфере искусства, где сидела заплаканная Муравьева, Насяев высоко поднял голову и улыбнулся ей ободряющей рыцарской улыбкой. И мне даже стало немного жаль его, располневшего ловеласа-старпера с сияющей, как медный таз, лысиной и заискивающей крысиной рожицей. И мне даже почудилось, что, может быть даже, на семь литров дистиллированной воды в малопривлекательном организме этого убогого деятеля науки есть капля крови испанских конкистадоров.

Да, иногда хроническое недосыпание, нервное перенапряжение, влюбленность и отравление инопланетным ядом дают неожиданный эффект — я понял, что становлюсь сентиментальным. А поскольку мне чувствительность не только неведома, но и противопоказана по профессиональным соображениям, я выковырял из пачки сигарету и закурил, картинно пуская дым вверх. Потом сунул окурок в морду Экзи, и тот принялся, чмокая и рыча, пытаться выгрызть его из моих пальцев. На сердце мгновенно посветлело, с души отлегло, и жизнь прямо на глазах начала становиться все лучше и веселее. Мне подумалось, что из всего этого должна получиться неплохая статья, за которую Михалыч уж точно не станет ссылать меня в управдомы. Краем глаза я заметил, что колымаги Юлия на стоянке уже нет, а значит, Юлу даже в голову не пришло, что я могу возжелать составить ему компанию. Хотя, вполне возможно, он сбежал от перспективы снова пообщаться с Экзи.

Анна в последний раз погладила свою арестантку по руке, захлопнула дверцу, и автомобиль покатил к воротам, подмигивая по очереди разноцветными глазами. И тут только я понял, что за деталь так тревожила меня в ее облике — моя Железная леди сняла свои белоснежные перчатки. Мы встали рядом и стояли, касаясь друг друга только рукавами, пока из двора не выехала последняя машина и брехун Экзи, повисший на моей руке, не проводил ее визгливым тявканьем. Присутствие в его теле инопланетного гостя никак не сказалось на умственных способностях пса. Возможно, фокстерьеры просто порода, обладающая иммунитетом к интеллекту.

— Ненавижу собак, — проговорила Анна и нежно почесала Экзи за ухом.

— Я тоже, — согласился я, продолжая прижимать лохматого дармоеда к правому боку, чтобы он не бросался под ноги прохожим, — и кошек не люблю. Да и людей не то чтобы очень.

Я обнял Анну и притянул к себе, понимая, что другого такого случая больше не предвидится.

Она подняла на меня глаза и спросила:

— Ну и что дальше?

— Как обычно, супергерой и его девушка, помятые, но счастливые, уходят к горизонту прямо в багровое закатное солнце. Тебя такой вариант устраивает?

— Вполне, — улыбнулась Анна и панибратски похлопала меня по плечу, — только давай сразу определимся, кто из нас сегодня будет супергероем.

В дальней подворотне мелькнул кошачий хвост. Экзи тявкнул.

— Ах да, точно, — рассмеялась Анна. — С супергероем все ясно, так что тебе, Ферро, достается роль спасенной принцессы.

— Кем же будешь ты? — спросил я, погладив ее по щеке. Она не отстранилась, только опустила глаза.

— А я буду следователем Анной Моисеевной Берг, у которой на руках все еще висит нераскрытое дело маниакального поклонника Суо, — вздохнула она. — Это твое дело закончилось, Фе, а мое…

Я взял Анну за руку и повел за собой в арку. Может, стоило отправиться в ближайший ресторан или маленькую романтическую кофейню, но у меня под мышкой висел Экзи, которому для абсолютного счастья не хватало только закрытого помещения, полного еды, поэтому мы прошли насквозь несколько дворов и наконец выбрались к маленькому островку зелени с парой качелей посередине. Я отпустил пса, и тот зашуршал в траве, отыскивая какую-нибудь условно съедобную гадость.

— Может, дела ты и не закроешь, — начал я, усаживая мою даму на качели, — но о том, что на самом деле случилось с гобеленами, я тебе расскажу.

Я поцеловал ее в уголок удивленно распахнутого глаза. Анна моргнула и нетерпеливо потребовала, чтобы я не валял дурака и выкладывал все, что знаю.

— Давай лучше я расскажу тебе сказку, — предложил я.

— Да ну тебя, Шатов, с твоими сказками, лучше говори мне правду. Мы взрослые люди, в конце концов. Ты еще не насказочничался там, в подвале?

— А я вообще такое из себя Оле Лукойе, дикое, но симпатичное. Добрый фей. Я расскажу тебе сказку, взмахну волшебной палочкой, и тебе станет все ясно. Только сказку к делу не пришьешь, а доказательств у меня нет. Так что придется верить на слово.

Она согласилась верить. И я все рассказал ей. О том, как когда-то жил в Риммии удивительный мастер роанитовых гобеленов Эвадетто Суо. С мастером случилась беда — во время урагана, что часто бывают на побережье около полиса Йорн-Эвер, где обитал мастер, — его дом рухнул. Суо провел под обломками три дня, но чудом выжил, однако с тех пор его начали терзать ужасные головные боли. Настолько сильные, что он решил убить себя, чтобы прекратить мучения. Но смерть снова не пожелала забрать несчастного. Газеты и журналы на десятках планет кричали о его таланте, покровители музеев и коллекционеры дрались за каждый гобелен, и однажды пришедшая к Суо молоденькая журналистка сказала: «Ваши творения сделали вас бессмертным». Мастер бросил в нее куском роанита, девушка убежала, но ее слова запали в больную душу художника. Он решил убить свои полотна, если это заставит смерть считаться с ним.

Анна слушала меня, не проронив ни слова. По ее щекам текли слезы.

— Он каждый раз убивал себя так же, как уничтожал свой гобелен, — прошептала она. — Какой несчастный человек. Может, окажись рядом хороший специалист по расстройствам психики, его смогли бы спасти. Хорошая сказка, Фе. Жаль, что просто сказка.

— Обижаешь. — Я обнял мою королеву и вытер ладонью ее влажные щеки. — Я изготавливаю свои сказки только из отменной стопроцентной правды. Просто ее нельзя доказать. Я навещал Мэё в больнице после того, как он был ранен. Хотел удостовериться, что медики не закрыли его татуировку. Так мне и посчастливилось познакомиться с великим Эвадетто Суо из Риммии.

— И какой он? — спросила Анна завороженно.

— Старый заносчивый брюзга и большой засранец, — отмахнулся я. Приняв последнюю характеристику на свой счет, из травы вынырнул Экзи и бросился лизать мне руки.

— Может, мне удастся его допросить, — с горящими глазами предложила Анна, — мы снова прокрутим Гокхэ пленку, вытащим Мастера… Только как такое свидетельство оформить…

— Не надо, — попросил я, жалея, что придется разочаровать ее, — он ушел. И я обещал ему, что это будет дорога в одну сторону. К тому же моя мама не позволит тебе, даже ради меня, снова пустить суицидального преступника в тело ее драгоценного Мэё.

Я достал из кармана пачку, в которой оставалась только пара сигарет. Вытащил одну, закурил. Анна, выругавшись вполголоса, взяла вторую. Ее руки дрожали. Пустая пачка, скатившись по ее форменной юбке, упала в траву. Следом тотчас бросился Экзи и принялся яростно жевать, урча и молотя хвостом по стойке качели.

* * *

В качестве эпилога к этому дурацкому делу могу только добавить, что саломарская миссия до Земли так и не долетела. Показательный процесс над зловещими профессорами прошел без сучка без задоринки. Алчный до сенсаций народ получил свой кусок мяса с кровью. Естественно, Санек и его коллеги позаботились о том, чтобы в эту порцию не попало ничего лишнего, но то, что было с такой помпой выдано массе, смотрелось аппетитно и правдоподобно. Пресса бесновалась и ликовала. Михалыч рвал, метал и требовал, чтобы я немедленно взял себя в руки и начал бесноваться вместе с остальными. Я держал чеховскую паузу и бездействовал: пил кофе в библиотеке с дядей Брутей и мамой, потому что дядя Катя улетел обратно в Оксфорд; играл с Отто в бильярд, гулял в парке с Экзи; водил Анну в кино за то, что она водила меня в музеи; помог юному Гокхэ перебраться к нам в комнату для гостей, которую раньше занимал Николаос, поближе к заботливой Марте и восхитительной Саломее Ясоновне. На волне интереса к риммианским гобеленам маме удалось устроить выставку спасенных шедевров Суо, к которым все искусствоведы как один причислили гобелены Мэё. Он, правда, получил с этого свои дивиденды, потому что моя всесильная мать при помощи Анны уверила всех, что именно Мэё отреставрировал спасенные из огня работы Мастера. Гокхэ потом еще раз или два пробовал сам взяться за роанит, но материал, послушный воле великого и несчастного риммианца, под руками Мэё оставался мертв и бел как первый снег, и талантливый мальчик вернулся к своей скульптуре. Я забрел и на его выставку тоже.

Но вот чего я не делал все эти дни, так это ни под каким предлогом не читал журналов и газет и не смотрел телевизора. Зато, когда вся эта шумиха отгремела, в наступившей тишине жахнула моя статья. Жахнула так, что тиражи родной «Галактики слухов» взлетели до небес, Михалыч повесил у себя в кабинете мой портрет, а ребята из редакции своими руками сделали мне из канцелярских скрепок полуторакилограммовый орден. Естественно, я тоже не торопился открывать читателю всю правду о саломарском деле, однако почерк мастера порой очень хорошо скрывает прорехи в повествовании, а безупречный стиль перевешивает смысловые нестыковки. На всеобщем подъеме я выбил себе у шефа пятинедельный отпуск, чтобы с чувством выполненного долга заняться наконец внезапно и таинственно свалившейся на меня любовью.