— Ну, вот и еще один… Еще один гроб, — прошептала Полина Родионовна, сгорбившись так, что брошка на вороте ее шерстяного коричневого платья лязгнула о кофейную чашку.

Мне не хотелось видеть тело. Мертвая пустая форма в ящике не имеет ничего общего с тем, кого ты любил. Некоторые именно за это считают меня циником и черствым мерзавцем. И, пожалуй, они не слишком ошибаются.

Но я не хотел видеть ее мертвой, после того как несколько часов назад мы смеялись и болтали о пустяках, как будто оба собираемся жить вечно.

Мне хотелось запомнить ее живой. Хотелось даже больше, чем выяснить, кто или что виновато в том, что ее больше нет. Но я должен был себя заставить. Не ради трупа, не ради мертвеца со смутно напоминающими ее чертами лица, а ради той прекрасной молодой женщины, которой она была вчера.

Я бегом поднялся наверх, чтобы переодеться.

* * *

— …мы со скорбными лицами выходим на крыльцо, и я со всем возможным тактом пытаюсь вежливо попрощаться… и вдруг замечаю: Юл сидит на корточках около аквариума и тычет пальцами в стекло прямо напротив физиономии здоровенной сторожевой рыбины… В общем, немая сцена. Магдола круглыми глазами смотрит на меня, потом на Юла, а я лихорадочно соображаю, выдать ли его за моего сумасшедшего младшего брата, которого я не могу оставить без присмотра даже на минуту, или просто откреститься от него, сесть в автомобиль и уехать…

Анна зажала рот кулачком, стараясь удержать новую волну смеха.

— Проблема заключалась в том, что это был его автомобиль…

Мне казалось, я мог бы часами болтать всякую чепуху, только бы она смеялась, только бы смотрела на меня такими вот глазами. Солнце отражалось в ее зрачках. Одна сторона моей личности, курируемая, по всей видимости, кем-то с белыми крыльями, откровенно любовалась ею. Вторая, заметно сдавшая позиции за последние недели, обозвала первую «сраным менестрелем» и замкнулась в угрюмом молчании.

Мне нравилось чувствовать себя влюбленным, как школьник. Хотя, стоит признаться, в школе я ни разу настолько не влюблялся.

Мы просто гуляли по городу. В Чигги было жарко и немного душно, но мне казалось, что я вернулся домой, а не прилетел на каникулы на чужую планету. Почему-то на Гриане, на восьмом материке моя продажная репортерская шкура чувствовала себя значительно лучше, чем в родном Питере, в милом дыму отечества. А от того, что мне, правдами и неправдами, удалось заманить на Гриану женщину, которую я люблю, встреча с планетой показалась еще более радостной и долгожданной.

От самого космопорта я волок Анну пешком по плавящемуся от жары коричневатому покрытию дороги. Мимо аккуратных домиков, обвитых внешними аквариумами, где плавали крупные большеглазые сторожевые рыбы. Мы как-то сразу решили первым делом заглянуть к Райсам, а уже потом, заручившись их помощью и поддержкой, поискать себе временное пристанище. Я вел мою богиню на улицу Фрегата, развлекая байками и тайком наслаждаясь ощущением беспардонного счастья. Я, Носферату Шатов, ощущал себя как свински счастливая носатая сволочь, и, возможно, должен был несколько стыдиться этого. Однако от природы бессовестная натура взяла верх. В конце концов, если судьба однажды протягивает тебе горсть леденцов и предлагает угощаться — какой смысл жеманиться и брать по одному. Ведь можно, оттянув карман, ссыпать туда всю пригоршню. Если уж старушка Фортуна полюбила меня таким как есть и радостно скалилась все мои тридцать два года во все свои сорок тысяч белоснежных акульих зубов, а мальчик Купидон подыгрывает мне не за перочинные ножички, я готов держать карман шире.

И самый драгоценный подарок подозрительно щедрой Судьбы шел сейчас со мной рядом, позвякивая брелоком на дорожной сумке и пытаясь кулачком запихнуть смех обратно за плотно сжатые розовые губы.

— Ну и… — протянула Анна, готовая снова рассмеяться любому моему слову.

— Ну и я хватаю парня за шкирку, запихиваю в авто и жду объяснений, и знаешь, что он мне отвечает?!

В уголках глаз моей любимой появились крошечные морщинки, а губы слегка изогнулись. Она смотрела на меня, словно американская домохозяйка на телевизионного комика, готовая расхохотаться до слез от одной только многозначительной, подготавливающей к очередной остроте паузы.

— Он мне отвечает: «Я ее допросил и получил кое-какую ценную информацию…» Представляешь мою физиономию?! Информацию! От рыбы!

Анна снова рассмеялась. И я, грешным делом, подумал, что, если Михалычу однажды все-таки надоест лицезреть в редакции мою глумливую рожу, я первым делом отправлюсь на телевидение и завербуюсь в какую-нибудь второсортную юмористическую канитель. Буду по воскресеньям развлекать с экрана детишек и их замученных мамаш. Если уж мои монологи пробрали такую железную деву, как Анна Берг, школьницы, библиотекарши и медицинские работники будут восторженно визжать от одного моего «Здравствуйте».

Анна смахнула слезинку из уголка глаза.

— Шатов, ты — что-то особенное! — Она глубоко вздохнула, чтобы унять смех и восстановить дыхание. — По-моему, я за всю жизнь столько не смеялась, как сегодня.

— Это потому, что ты была заколдована. Я тебя поцеловал, ты расколдовалась и стала такой смешливой, что, похоже, я могу сейчас показать тебе палец, и ты будешь просто кататься от хохота.

Я демонстративно поднял палец и пошевелил им в воздухе. Анна проследила глазами за моим фривольно извивающимся перстом и расхохоталась до слез и насыщенного клубничного румянца.

Это, пожалуй, немного задевало. Неужели Ферро Шатов настолько смешон, что красивая женщина может покатываться со смеху без особенного повода?

— Что и требовалось доказать, — ехидно заметил я. — Носферату Шатов, король невербального юмора.

— Да ладно тебе, Ферро. — Анна погладила меня по щеке и поцеловала. — Дело не в словах. Пожалуй, скорее в интонации, мимике. Мне кажется, я хохотала бы точно так же, если бы всю дорогу ты читал мне телефонный справочник.

— Если ты имеешь в виду местный телефонный справочник, то ты хохотала бы, даже если бы читала его сама про себя…

Мы повернули на знакомую дорогу. Дом Райсов по-прежнему был самым эффектным строением на улице Фрегата. По тому, насколько неброский аккуратный домик опутан сетью изысканных и сложных внешних аквариумов, можно было без труда догадаться о том, что их проектировала сама Магдола, поскольку заказать такое великолепие у мастера со стороны жителям улицы Фрегата было едва ли по карману.

— Нам вон в тот дом, где цветные трубки сходятся в купол.

Анна прищурилась, вглядываясь.

— А вот под этим кустом я прятался от Хлои при нашем первом и последнем свидании, — добавил я, многозначительно скривившись.

— Гадость, — не задумываясь, ответила Анна, отбивая подачу.

— Ты недолюбливаешь местную флору или Хлою? — не отставал я.

Следователь Берг быстро глянула на меня из-под полуприкрытых от яркого солнца век и с нескрываемой иронией ответила:

— Я долюбливаю тебя, поэтому просто ревную…

Она опять этого не сказала. Уже несколько недель я ежесекундно твержу ей, что безумно влюблен. И, как следствие, ни разу не слышал от нее слов, сколько-нибудь похожих на классическое «Я люблю тебя». Я полностью уверен в том, что она более чем неравнодушна к своей носатой карманной прессе. Но молчит или глумится надо мной фразочками вроде этой. «Долюбливаю…» Нет, все-таки женщины точно произошли не от обезьян, а от какого-нибудь более вредного и непременно симпатичного на вид животного.

Магдола стала еще одним подтверждением моей гипотезы. Она выбежала нам навстречу с радостными восклицаниями, тотчас отослала на задний двор андроида, который попытался преградить нам дорогу, и обрушила на обоих поток вопросов, на которые не удосуживалась услышать ответ. Не успел я представить ей Анну, как она бросилась к ней с объятиями, картаво приговаривая на изрядно покореженном русском:

— Вы прекрасно выглядите, дорогая. Наверное, это потому, что не успеваете есть и плохо спите, — и красноречиво указала глазами в мою сторону, а моя окончательно потерявшая совесть возлюбленная улыбнулась и, подтверждая догадки мадам Райс, едва заметно качнула головой. — А я, Носферату, как видите, выучилась немного болтать по-русски. Очень хочу наконец слетать в Петербург, посмотреть, как живет Хлоя, — и Магдола радостно похлопала меня по руке и поволокла в прихожую.

О женщины, безумие вам имя.

И все-таки я был дома. Наконец-то дома. Очень захотелось сразу позвонить Машке и Гретхен. Но, еще немного поразмыслив, пока Магдола хлопотала, накрывая чай, а Креб, Анна и новая бина Райсов — Линда, стараясь выглядеть непринужденно, говорили о погоде и политике на планетах Договора, решил, что не стоит торопить события. Это для меня восьмой материк — земля обетованная. А впервые оказавшейся в Чигги Анне, вполне возможно, понадобится вечер-другой, чтобы адаптироваться к новой обстановке, прежде чем на нее со столь же крепкими и жаркими объятиями, как приветствия Магдолы, бросятся лучшие подруги ее возлюбленного, с одной из которых к тому же его когда-то связывали отношения, далеко выходящие за рамки платонических.

Всего через пару часов мы оказались подхвачены Магдолой и с присущей ей энергией и жизнерадостностью увлечены в сторону нашего нового жилища. Креба я оставил наслаждаться новой игрушкой — свежайшим творением моего дяди Кати, Катона Ясоновича Шатова, и его оксфордской лаборатории — портативным переводчиком «Апостроф 1021S». Точно такой же висел сейчас за правым ухом у меня и у Анны. Название новой линии дядя Катя придумал сам. Однако чрезвычайно щедрая к нашей семейке в плане лингвистическом Судьба наделила моего дядюшку особой, дискретной фантазией, время от времени начисто пропадавшей с низменной целью наставить ему рога. Идея самому придумать название для новой модели переводчика пришлась именно на такой период охлаждения отношений с воображением, поэтому Катон Шатов, не мудрствуя лукаво, назвал переводчик «апострофом» за соответствующую форму. Новый «апостроф» поддерживал тысяча двадцать один язык (то есть тридцать шесть процентов известных науке языков Земли и стран Договора). Кребу я, как настоящий друг семьи, привез «апостроф», загруженный самыми последними версиями наиболее популярных на Гриане и Земле языков, и он, как неплохой лингвист, искренне наслаждался новинкой. Заигравшись, даже не вышел нас провожать, что для сверхучтивых и вежливых грианцев было подобно оскорблению. Однако я, неоднократно ездивший российским наземным общественным транспортом, знал толк в настоящих оскорблениях и простил ученому мужу свойственный всем ученым мужам, да и неученым тоже, всепоглощающий интерес к новому детищу технического прогресса. К тому же бестактность Креба с лихвой компенсировала Магдола, подарившая Анне новенький коммуникатор, заверив, что сотрудникам корпорации как раз выдали в «служебное пользование» новейшие «КОМы», усовершенствованные самой Марь. И «Креб все равно не пользуется этой устаревшей моделью». Причем оказалось, что «старье» выглядит лучше моего проверенного боевого коммуникатора, выигрывает в диагонали и… о, зависть!.. поддерживает в условиях чиггийской связи видеозвонки и даже межпланетный канал. Увидев это чудо в руках не подозревающей о ценности подарка Анны, я едва не допустил такой же бестактности, как Креб. Уж очень велик был соблазн подержать в руках новую игрушку. Анна не заметила моей заинтересованности коммуникатором, Магдола не подала виду. Линда, похоже, нам не слишком обрадовалась, хотя и пыталась старательно скрыть свое недоверие к землянам. Она оставила Креба развлекаться с переводчиком, но не стала нас провожать, а вызвала андроида и принялась шумно сгребать листву и сметать с коричневых дорожек желтую пыльцу. Андроид, которого Кребы назвали Августом, помогал ей. Он не только делал все за хозяйку, которая в сердцах слишком резко дернула шнур пылесоса для уличной пыльцы и едва не угробила несчастную машинку, но и, оглядываясь раз в тридцать секунд, сканировал местность.

Мне это показалось странным, но Магдола заверила меня, что Август — подарок Марь каждой семье работника корпорации и он делает по дому любую работу втрое лучше Креба, как и все ребята из линейки ААС-201. Я успокоился. «Аски» уже лет пять были признаны всеми домохозяйками планет Договора как лучшие помощники по дому и саду. Видимо, корпорация в последнее время здорово шла в гору, раз Марь выдала каждой семье по «асочке» за собственный счет.

— Линда хотела назвать его Юлием, — вскользь заметила Магдола, — но я не позволила. Юл хоть и андроид, но он мой зять. И я буду его защищать, даже если Линде это не нравится. Но вас не должно это смущать. Линда умная и добрая бищина, просто тяжело переживает, что у нее нет своих детей. Боюсь, она уже перенесла свою привязанность на Августа. Хорошо, что у нас сейчас нет средств заказать ему индивидуальную внешность, а то Линда уломала бы Креба сделать Августу новое лицо, чтобы ее электронное чадо не было похоже на соседских.

И правда, пока мы шли мимо домов, то здесь, то там в садах я замечал других Августов, помогавших своим хозяевам. Даже поглощенные работой, они бросали на нас быстрые взгляды.

— Добрый день, Витязь, — поздоровалась Магдола с андроидом, появившимся из низкой, заросшей жемчужным грианским вьюном и вполне земным хмелем калитки. — Ваша хозяйка у себя?

Молчаливый Витязь отошел в сторону, пропуская нас во двор, и тотчас исчез в глубине сада. Но я был уверен, что он все еще наблюдает за нами. Я подумал, что при случае стоит сказать Марь, что ее затея с андроидами не такая уж безобидная. Однако тотчас обругал себя за глупость. Бунта машин можно бояться лет в пять-шесть. В моем возрасте давно пора понять, что люди намного опаснее. Машины Марь в принципе неспособны восстать.

Я усилием воли перестал искать в сплетении ветвей силуэт Витязя. Из скромного особнячка, окруженного живописно заросшими клумбами, нам навстречу с внушительной грацией циркового бегемота появилась старушка — крупный, благородных очертаний божий одуванчик с гладко зачесанной круглой седой головой, пристальным недобрым взглядом и огромной брошью под подбородком.

— Разрешите представить вам мою большую подругу, Полину Родионовну Стерн, — проговорила Магдола, старательно выговаривая русские слова.

— Аполинарию Родионовну. — Саркастически улыбаясь одним уголком рта, старушка с неожиданной теплотой посмотрела на Магдолу. Видимо, это был какой-то особенный, давно заведенный ритуал, потому что сразу после этих слов Магда, видимо, расслабилась и оживилась. Похоже, что высокое соизволение называть ее Аполинарией служило знаком расположения старушки Стерн. И я мог поставить новый коммуникатор Анны на то, что именно бабушка Стерн учила Магдолу русскому.

— А это Анна и Носферату, большие друзья нашей семьи и Греты Эрн, которые, если вы не против, хотели бы погостить у вас несколько дней.

Старушка по-военному развернулась на каблуках и махнула рукой, приглашая следовать за ней.

— Грета… Грета — хорошая, привлекательная девушка, — пробормотала она, искоса поглядывая на Анну, — вы тоже привлекательная девушка.

Старушка взялась за ручку двери и повернулась ко мне:

— Как это тяжело, когда красивого мужчину окружает такое чрезмерное количество привлекательных девушек. Но я искренне надеюсь, что вы, несмотря ни на что, оцените мой живой ум, богатый жизненный опыт, редкостное чувство юмора и полнейшее отсутствие маразма, и это в восемьдесят с небольшим.

Старушка пристально глянула на меня, залихватски подмигнула дамам и скрылась в доме, оставив нас в прихожей, полной разноцветных тапок.

— Однако я старуха вредная, беспокойная, к тому же завистливая, — прокричала она из глубины дома. — Поэтому спать вы будете в разных комнатах…

Магда не удержалась, чуть слышно хихикнула, но тут же взяла себя в руки. Видимо, наша пожилая благодетельница за версту чуяла наглецов, способных отнестись к ней и ее чудачествам без должного почтения.

На маленькой кухне, вопреки моим ожиданиям, не оказалось ни вонючей мещанской герани, ни умильных фиалок в глазированных плошках, ни подушечек с котятами. Суровая аскеза. За исключением колоссального величественного кресла-качалки, долженствующего безошибочно указать, кто в доме хозяйка.

Бабуля восседала на высоком раскачивающемся троне во главе стола и жестом указала на скромные табуретки справа и слева от ее величества.

— Наливайте чай, не стесняйтесь, и не ждите, что вас обслужат.

Милое хамство хозяйки почему-то очень импонировало мне. Возможно, потому, что именно для меня и предназначалось. Старая кокетка откинулась в своем гигантском кресле.

— Я всегда пускаю на ночлег русских. И даже если бы вы пришли ко мне не в компании моей дорогой Магдолы, а сами по себе и сказали: «Полина Родионовна, мы из России», я бы непременно дала вам приют. Мои родители были русскими. Насколько возможно быть русскими в нашем веке. Естественно, по рыжей бороде моего деда можно предположить, что на каком-либо отдаленном генеалогическом суку и висел некогда кто-нибудь из богатуров или нойонов Чингисхана, однако я всегда считала себя русской. Мои родители покинули Ярославль, да и Землю вместе с ним, когда мне было три с половиной года. Сразу после окончания этой нелепой войны с Большой Нереидой они перебрались туда работать. С Нереиды наша семья отправилась на Гриану. И вот я здесь. Уже шестьдесят два года, восемь месяцев и шесть дней. И все это время мечтаю вернуться домой.

— В Россию? — удивленно переспросила Магдола. По всей видимости, за многие годы дружбы с почтенной мадам Стерн она ни разу не оставалась в ее доме в обществе землян, а следовательно, не слышала от нее ничего подобного. Но по эпической интонации повествовательницы было понятно, что свою историю Аполинария Родионовна рассказывала далеко не впервые.

— Вы даже не представляете, как изменилась Россия, — честно признался я, — и вряд ли действительно будете там дома…

— Так и мне уже не три с половиной. Пожалуй, я за это время изменилась значительно больше, чем Россия. Поверьте мне, Носферату… не знаю, как вас по батюшке…

— Александрович, — подсказал я.

— …Носферату Александрович, — повторила старушка, — уж больно имя у вас пикантное. «Не мертвый». Да, собственно, вы и на вид живее многих. Но с вашим именем без отчества никак нельзя. А уж за меня будьте покойны. Такие вредные старухи, как я, — вроде сорняков. Где ни брось, мгновенно корни пускают.

— А здесь, на Гриане, что ж не прижились? — вызывающе сказал я, наслаждаясь ее ироничной откровенностью. Пожалуй, будь наша бабуля действительно лет на пятьдесят помоложе, у Анны был бы серьезный повод для ревности. Как большой знаток женщин разной степени интеллектуальности, могу заявить со всей ответственностью: умная женщина — дар небес. И если на этой планете за шесть десятков лет не нашлось мужчины, который смог бы оценить драгоценность по имени Полина Стерн, на Гриане действительно не стоило бросать якорь.

Полина Родионовна пристально посмотрела мне в глаза, словно пытаясь проникнуть в мысли. Я улыбнулся одной из своих бронебойных улыбок, предназначенных для самой изысканной аудитории: девочек до пяти и бабушек после семидесяти, и наша хозяйка расслабилась и снова откинулась в кресле. Что позволило мне сделать утешительный вывод: путь к сердцу нашей уважаемой мадам Стерн мне хорошо известен. Наглость — второе счастье. И этим счастьем я был наделен более чем щедро.

Магдола и Анна пристально следили за дуэлью взглядов. И если в глазах Магдолы застыли удивление и тревога, то Анна искренне забавлялась, с трудом сдерживая улыбку.

— Вы знаете, Носферату Александрович, — философски продолжила Полина Родионовна, — есть такие строчки: «Любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам…» Вот именно эти гробы и не дают мне покоя. Все, кто мне когда-либо был дорог, похоронены здесь, в Чигги. Здесь столько моих гробов, что я постоянно чувствую присутствие смерти. Здесь для меня протекает Стикс, и нет ничего удивительного, что мне хотелось бы оказаться от него подальше. Мысли, что тебя тоже вот-вот заколотят в такой же деревянный ящик, еще никого не делали жизнерадостнее и бодрее. Там на Земле меня не будет преследовать тень горы, сложенной из останков тех, кого я любила. Разве это не повод стремиться туда?!

Я кивнул, и она, загадочно улыбаясь, обернулась к Анне.

— Вы, Анечка, надеюсь, не будете против, если я стану называть вас по имени, а заодно и попрошу: убедите вашего рыцаря отвезти меня в Россию. Уверена, вы мне не откажете, а он вам. Честно говоря, Дон Кихот, который, по моему разумению, должен был появиться и спасти меня от волосатых лап времени и одиночества, давно уже вместе со своим верным Росинантом пылится среди экспонатов какого-нибудь анатомического театра. Так что, за неимением собственного Дон Кихота, жажду одолжить вашего Дон Хуана.

— О, — едва сдерживая смех, проговорила Анна, — если вы прилетите на Землю в компании Носферату Шатова, ваша репутация будет безнадежно испорчена.

— Тогда я беру вас к себе в дуэньи, — парировал божий одуванчик. — Хотя, надо признаться, вы для этого несколько моложавы.

И бабушка Стерн, а за ней и Анна весело расхохотались.

Полина Родионовна еще долго болтала в том же духе, изредка жестом вынуждая нас доливать себе чай. Она покоряла наши с Анной сердца с быстротой хорошей книги. Моя возлюбленная готова была весь вечер проторчать на кухне, слушая возлежавшую в своем доисторическом кресле квартирную хозяйку, которая неторопливым сдержанным голосом миссис Хадсон с неизменным остроумием травила байки.

Но у меня имелись другие планы. Это был наш отпуск, наш вечер и мое любимое место во вселенной, которое я хотел показать любимой женщине. А значит, любимой женщине придется подчиниться.

Я и без того пошел навстречу некоторым дамским капризам и позволил Магдоле зайти в пять и украсть у меня Анну на целых два часа. Мол, ах-ах, как же дорогая Аннет не взяла с собой никакой нарядной одежды?! Ей необходимо приобрести достойный грианский гардероб…

Я злился. Магдола щебетала. Анна с улыбкой смотрела на меня и явно наслаждалась тем, что я не могу отказать. Поверьте, порой я веду себя странновато и даже непредсказуемо, но я никогда не был и вряд ли стану дураком. А даже человек среднего интеллектуального уровня понял бы, что Магдоле не терпится не приодеть мою прекрасную леди, а хорошенько выспросить у нее подробности наших отношений. Однако, завлекая Анну живописными картинами чиггийских модных магазинов, Магдола настолько увлеклась сама, что совершенно утратила интерес к чему-либо кроме одежды, косметики, сумочек, туфель и прочих дорогих сердцу дамы вещей. Я почувствовал, что опасность миновала, и не стал напрашиваться с ними, тем более что через пару часов начиналось мое время.

Никто не посмеет обвинить Носферату Шатова в том, что он не умеет ждать…

Я заверил дам, что ни в коем случае не стану им мешать, и — конечно же исключительно для того, чтобы скрасить часы одиночества, а не поиграть с новеньким гаджетом, — выпросил у Анны ее новый коммуникатор, отдав взамен свой, попроще, предварительно убедившись, что не оставил на нем компрометирующих фотографий.

Женщины скрылись за углом. Последнее, что я увидел, был русый завиток, подрагивавший на шее Анны каждый раз, когда она кивала решительней обычного. Моя возлюбленная, как простая смертная, болтала об одежде. Магдола вторила ей, рисуя в воздухе какие-то замысловатые фигуры. По моему скромному разумению, нет в природе существа совершеннее и прекраснее, чем женщина. И нет существа уязвимей, чем она же, поглощенная выбором и покупкой нового платья. Мне всегда казалось немного стыдным подглядывать за женщиной в такие моменты, когда пестрая гряда новинок от-кутюр заставляет ее на мгновение опустить лакированное забрало внешнего спокойствия и благополучия. Достаточно заглянуть ей в лицо, когда она склонилась над прилавком или каталогом, чтобы увидеть как на ладони весь ее внутренний мир, все ее страшные тайны и тайные страхи. И на какой-то момент, глядя на этот завиток, змеем-искусителем извивающийся на шее Анны, я почувствовал непреодолимое желание на несколько секунд стать невидимым и сунуть свой любопытный мужской нос между вешалок с платьями прямо ей в душу, туда, куда она никак не желала меня впустить.

Отогнав эту мысль, я развернулся, закурил и отправился в противоположную запретному желанию сторону. Захотелось немного посидеть в тишине, не спеша поглощая хорошую пищу. По-моему, в последний раз я делал это лет тридцать с небольшим назад, в тот трагический день, когда мама объявила, что с завтрашнего дня я буду ходить в детский сад. А еще — не терпелось в свое удовольствие покопаться в настройках коммуникатора.

Ностальгический порыв привел меня в «Глубинный грот» (как я несколько неточно, но любя переводил название этого ультрамодного, но спокойного и гостеприимного ресторанчика). При дневном свете он не переливался как рождественская елка, от чего выглядел совсем по-домашнему. Скаты, ночью обычно перекатывавшиеся у самых дверей, сгрудились в углах под арками водорослей в поисках тени. Я решил наслаждаться отпускным ничегонеделанием и не торопился войти в ресторан. Прошелся вдоль стены, остановился около утомленных полуднем морских чудищ и принялся разглядывать их сонные недовольные физиономии. В этот момент я краем глаза заметил, скорее, даже почувствовал, что кто-то машет мне из темной глубины ресторана сквозь занавешенную декоративными перламутровыми водорослями стену. Я помахал в ответ и поспешил войти внутрь.

Мои глаза еще не успели привыкнуть к полумраку, как справа раздался звонкий насмешливый окрик:

— Носферату, отрада грианских женщин! Приди в мои объятья, старый развратник!

И переливающаяся стразами Гретхен бросилась мне на шею, преувеличенно звонко чмокнув в нос.

Я, естественно, крепко по-братски обнял ее и поцеловал так чопорно и целомудренно, что одного этого было достаточно для далеко идущих выводов. И Грета их сделала.

— Ферро! — завопила она, легко подталкивая меня к своему столику, на белоснежной плоскости которого красовалась одинокая тарелка с какой-то обильно украшенной салатными листьями диетической ерундой. — Я чувствую грандиозные перемены! Только не говори мне, что встретил женщину своей мечты…

Я не собирался сдаваться сразу, поэтому двинулся в контратаку:

— Откуда такие мысли, моя сирена? Или, как говорят французы, кто о чем, а голодный о лягушке…

Гретхен раскололась мгновенно. Она была из тех женщин, для которых вопрос «Что нового?» эффективнее испанского сапожка.

— А ты думал, мой дорогой, что я буду, как Чио-Чио-Сан, ждать тебя до самой пенсии, каждый день ходить в космопорт встречать рейсы с Земли?! Поскольку при нашей последней встрече ты был трагически влюблен в невесту своего боевого товарища, я тоже решила развернуть полномасштабную войну на личном фронте, и не безрезультатно. Поверь мне, Ферро, ничто так не утешает женщину, посвятившую жизнь науке, как тот факт, что ей не придется лет через пять выращивать себе мужика из пробирки.

Гретхен состроила гримасу и для выразительности пошевелила в воздухе пальцами. Я взял ее за руку и поцеловал самые основания покрытых блестящим лаком ногтей.

— Грета, только не говори мне, что и тебя не миновал комплекс неполноценности. Я надеюсь, что твой избранник — человек достойный, честный, выносливый… — (она хихикнула и закрыла ладошкой рот), — и не выращен в твоей собственной лаборатории? И ты, конечно же, не станешь жеманничать и делать из ваших отношений страшную тайну. В конце концов, ну чем ты можешь меня удивить?!

Я прекрасно знал, что госпожа академик обожает, когда я бестактно намекаю на наши прежние отношения. По ее собственным словам, от этого она чувствовала себя особенно привлекательной, и я решил по старой дружбе доставить ей это маленькое удовольствие, за которое был немедленно вознагражден.

— Ты, конечно, самый проницательный мужчина во вселенной, однако — жеманничать я все-таки буду, — сказала Гретхен, преувеличенно театральным жестом прикрывая лоб и широко распахнув большие темные глаза. — Извини, Фе, по-честному, боюсь сглазить. Он, конечно, не такой постельно одаренный, как некоторые…

Я стыдливо потупился, стараясь придать лицу максимально ангельское выражение, но, видимо, не слишком успешно, потому как Грета после паузы со смехом добавила:

— …хитрые физиономии. Но в остальном, я бы даже сказала, в общем и целом — он лучший человек из всех, с кем я когда-либо встречалась в жизни. И я не хочу упустить этот шанс на, как ты любишь выражаться, «простое женское счастье». Короче, он — единственный человек в мире, для которого я готова варить суп…

— Однако, как я вижу, даже ради него ты не готова перестать покупать эти сорочьи наряды…

Гретхен по-цыгански тряхнула плечами, и по ее кофточке прошла волна сияния и искр. Мы рассмеялись, и я почувствовал себя совсем как дома. На этой планете у меня были друзья. Такие, как Райсы, Гретхен, Марь… Такие друзья, с которыми необязательно ежедневно перезваниваться, отчитываясь о новостях, зато можно не выбирать слова, быть бестактным, неприличным, да каким угодно. В отношениях с ними главное, чтобы они где-то были. Можно не видеться годами, а просто знать, что, когда станет совсем паршиво, достаточно будет позвать, и они окажутся рядом. Гретхен похлопала меня по руке.

— Теперь твоя очередь, Казанова Питерский. — Она подперла ладонью щеку, приготовившись слушать. — Рассказывай, сколько колото-резаных ран нанес тебе Амур в этот раз?

— Одну, но, похоже, фатальную, — кокетничая, с горестным выражением ответил я. — Так что я тоже ничего рассказывать не буду. Я завтра приведу ее к тебе, и ты сама все увидишь.

Гретхен снова захохотала:

— Шатов, ты все-таки неповторим и таким останешься. Тебе что, больше не к кому было привести на смотрины женщину своей мечты, и ты решил начать с бывшей любовницы?! Ты меня просто убиваешь!

Чтобы однозначно выразить, что у нее нет слов, Гретхен подцепила с тарелки на вилку какую-то гадость и отправила в рот. Я с опаской проводил взглядом эту неэстетичного вида еду, пока она не скрылась за коралловыми губами Гретхен, которые моя подруга тотчас же облизнула, как всегда — неповторимо соблазнительно. И с гордостью должен заметить, что эту проверку я прошел на пять с плюсом. Конечно, в мою грешную голову мгновенно закрались мысли самые что ни на есть низменные, я бы даже сказал, похотливые, но вместе с их шумным роем с самого дна подсознания явился образ одной-единственной женщины, которая, скорее всего, в этот момент золотой рыбкой резвилась в пучине шопинга.

Мне снова резко захотелось рассказать Гретхен о том, насколько нынешний Ферро Шатов отличается от прежнего, которого она отпаивала коньяком после свадьбы Юлия и Хлои. И я, пожалуй, рассказал бы, если бы сам до конца разобрался в том, что со мной сделала моя Донна Анна. Я мог лишь чувствовать, интуитивно догадываться, что Дон Жуан по сравнению со мной отделался легким испугом.

— Ладно, Ромео, выходи из спячки. Ты и так уже неприлично замечтался, а я все еще тут. — Гретхен с легкой обидой отложила вилку. — Судя по выражению твоего лица, это просто не женщина, а я не знаю что… Ангел в бюстгальтере.

Пленительная госпожа Эрн наморщила лоб, перебирая в уме свои важнейшие планы, в список которых предстояло втиснуть сомнительное, по ее мнению, знакомство с леди Совершенство.

— Так и быть, приводи, — наконец решительно заявила она, и я готов был отдать последний зуб мудрости за то, что в этот момент она точно ревновала. — Но не сегодня. Завтра, часиков в восемь. В смысле — в двадцать. Познакомимся парами, но если кто-то кинется на кого-то с кулаками — я за это ответственности не несу…

— Да ладно, Грет, перестань злиться. Мне действительно важно, чтобы ты ее увидела. — Я старался говорить как можно более примирительно и нежно, Гретхен улыбнулась и снова принялась гонять по тарелке остатки своего завтрака. — Она много значит для меня. А ты и Марь — мои самые близкие друзья, причем не только на этой планете… Ты же знаешь, я лечу сюда, на восьмой материк, как в Эдем. Я здесь дома. Мне все здесь дорого. И я на самом деле хотел бы, чтобы и она все это полюбила. Грет, ну в конце концов, ну ладят же как-то жены в гаремах…

Я знал, что такая шутка в ее вкусе. Гретхен громко расхохоталась.

— Носферату, ты прелесть. Язык твой без костей… Ну ладно еще я. Пожалуй, мне подошли бы широкие шифоновые штанишки и топ с монетками. Я бы даже неплохо смотрелась среди персидских ковров в компании со здоровенным золоченым кальяном. Но вот Марь. Как только пытаюсь представить, меня в дрожь бросает. Боюсь, от нее ты вряд ли дождешься одобрения. Машка, по-моему, до сих пор к тебе неравнодушна…

— Кстати о Махе, как она? Все так же: Железная леди всея материка, амазонка вольного города Чигги? И весь здешний народ по команде своей Снежной королевы радостно складывает в промышленных масштабах из льдинок слово «вечность»?

Гретхен пожала плечами:

— В принципе, все так и есть. И льдинки эти по-прежнему приносят реальные деньги. Только с Машкой явно что-то не то. Словно сама не своя. Я пыталась с ней поговорить — молчит, как героическая пионерка трехвековой давности. Да, по правде сказать, с тех пор, как у меня появился постоянный мужчина, наша дружба с Марь дала трещину, причем такую, что вряд ли запломбируешь. Теперь мы просто компаньоны. Она тащит на себе административную работу, а я по лабораториям слоняюсь. Так что, Ферро, твоя идея с наложницами вряд ли выгорит.

Госпожа Эрн старалась казаться веселой, но затронутая мной струна зазвенела как-то безрадостно, тревожно и фальшиво. Я почувствовал в голосе Гретхен странное беспокойство, естественно, мгновенно забеспокоился сам и решил, что если не сегодня, то завтра точно навещу Марь.

— Да ладно, проехали, — спохватилась Грета. — Машка мне башку оторвет за то, что я посмела бросить тень на ее царственную особу. Ты же знаешь, она у нас титан. Я бы даже сказала, тот самый Атлант, который держит небо над Чигги. Она сама решает свои проблемы, и не дай боже кому-то приспичит ей помогать, а тем более жалеть — съест. А я не хочу, чтобы тебя в расцвете лет постигла эта страшная участь…

Мы снова засмеялись, и на душе стало легче.

— Эх, Ферро, если бы ты только знал, какой сюрприз я Машке приготовила! — воскликнула Грета неожиданно. — Разработочка, пальчики оближешь. И польза человечеству, и деньжат срубить можно будет без проблем. Тебе даже мозги засорять не буду, во-первых, без обид, с твоим убогим высшим гуманитарным тебе ни в жизнь не понять, а во-вторых, производственная тайна. Откуда я знаю, может, Машка черновики полистает и решит на мою идейку гриф «секретно» повесить, а я уже тебе разболтала. Вообще, обо всем проекте в полном масштабе я сейчас одна знаю. На мою задумочку шесть лабораторий пашут, но как это все будет в целом — только тут.

Грета постучала себя по правому виску.

— Все думаю, рассказать Марь сейчас или после итоговых испытаний. Знаешь, хочется все-таки, чтобы она как-то ожила, порадовалась. Да и… проблемы кое-какие можно было бы решить… Но только собираюсь сказать, смотрю на нее и вижу: не слышит. И не понимает. Ей сейчас вообще не до меня. Хотя ты же знаешь, что для меня радостную новость в себе таскать — смерти подобно. Радостью надо делиться, тогда ее будет только больше. Вот, тебе сказала в общих чертах, и то как-то веселее. Все-таки жаль, что ты, Фе, даже разбивалки для яиц изобрести не в состоянии. Мы бы с тобой шикарно сработались…

— Да куда уж нам, городским, до вас, деревенских, — копируя ее мечтательную интонацию, заметил я.

— Да ладно, Ферро, — оживилась Гретхен, словно в мои слова, кроме иронии, помимо моей воли закралась какая-то позитивная идея и она ухватилась за нее обеими руками. — Бросай свою газетенку, бери мадам под мышку и переезжай на восьмой материк. Я тебя в тот же день беру начальником цеха сборки андроидов первого типа, а твою подругу устроим к тебе секретаршей. Не работа — смех. В них практически одна механика, цех полностью автоматизирован. В подчинении восемь обходчиков, две технички и бабка-вахтерша.

— Да ты что?! — театрально воскликнул я, прижимая ладони к щекам. — Даже бабка!!! И все это богатство мне одному?!

Я сам не выдержал и заржал, уткнувшись носом в ладони. Гретхен непонимающе посмотрела на меня. Видимо, в ее голове уже отчетливо вырисовывались картины моего светлого будущего на заводах Чигги. Продолжая смеяться, я все-таки не мог удержаться от вопроса:

— Грет, ну, я понимаю, обходчики. Ну, технички. Но бабка?! У вас же на вахте система мощнее, чем на Земле у наших в Минобороны…

Гретхен покрутила наманикюренным пальцем у виска:

— Ну что ты ржешь?! Бабка как бабка. Марь, между прочим, лично нанимала, а она, как ты знаешь, не ошибается. Аппаратура что фиксирует? Картинку, движение, тепло… ну и так далее. А бабулька — телепат экстра-класса. Через нее ни одной мысли не пронесешь. Ясновидящая. Она у нас официально за этим цехом числится. Но через эту бабку и еще одну, за цехом донорского клонирования значится, каждый грианский андроид проходит. Ты думаешь, кто эволюционный скачок в партии Неро заметил, после чего мы с Марь SAMSUM-линию пустили?

— Да ладно, Грета, это же бред… Чтобы я работал на Машку. Или на тебя. Нет, ни в жизнь. Тем более ты же знаешь, я не ищу халявного места. Мне от безделья скучно, стыдно людям в глаза смотреть. А в «Галактике слухов» я при деле, причем при интересном, да и Михалыч в тонусе держит… Короче, выкинь из головы.

К столику подплыла спокойная, как камбала, официантка-бищина (свойственную третьему грианскому полу пышнотелость подчеркивал голубой, вышитый осьминогами и повязанный высоко под грудью передник) и обратилась ко мне по-чиггийски, а затем по-французски с набором дежурных приветствий и вопросов. Я не стал иронизировать над ее медлительностью. На Гриане из всех планет Договора традиционно самый неторопливый сервис. Причем Чигги здорово уступает «старшим» материкам. Про некоторые государства первого материка шутят, что там еда тухнет, пока повар готовит, и распадается, пока официант несет ее к столику, но клиенту все равно — он умирает от голода еще на стадии заказа.

Чтобы не последовать стопами анекдотического посетителя, я хотел взять из пухлых ручек меню, но Гретхен перехватила его и затрещала:

— Две порции дежурного, повторите вот этот салат, порцию котлет по-чиггийски, он любит, и бутылочку вот этого красного. — Она ткнула пальцем в карту вин, после чего повернулась ко мне и угрожающе произнесла: — А ты не смей заказывать. Потому что за восемь минут ты не только съесть не успеешь, еще даже порции в глаза не увидишь. А через восемь минут духу твоего поблизости быть не должно. Нужно же мне его как-то подготовить к знакомству с такой легендарной личностью, как Носферату Шатов. Скажу честно, он ревнив как Отелло, так что в случае чего моя смерть будет на твоей совести. А если ты очень голоден, я отдам тебе мой салат…

Грета всегда помнила заповедь Штирлица: запоминается последняя фраза. Поэтому я не стал воевать с ней по поводу ее бестактности, а просто искренне отказался от щедро предложенного сомнительного лакомства и попросил позволения использовать свои восемь минут для нормальной дружеской беседы, которая совершенно невозможна в случае, если тебе постоянно напоминают, что пора убираться. Она согласилась, и оставшееся время мы болтали о пустяках, изредка вспоминая старое и осторожно намекая на планы в грядущем.

В конце концов Гретхен постучала по золотым наручным часикам, поцеловала меня в щеку, попросила сразу выкинуть из головы все, что она рассказывала о производстве, ее новой разработке и бабке-телепатке, и я покинул ресторанчик с легким радостным сердцем и непрерывно стонущим от голода желудком.

Я справился с любопытством и желанием подкараулить у дверей Гретиного бойфренда. Коммуникатор в кармане бравурно грянул «Марсельезу». Машка. Грешным делом подумалось, что стоило оставить в коме незасвеченную новенькую карту, а не переставлять туда свою, но на старой еще оставалось прилично кредитов. Хотя — если Машка хочет отыскать кого-то в пределах Чигги, хоть свинцом обернись, — засечет.

— Ну, выкладывай, Шатов. Кто она? — не дожидаясь моего «алло», быстро проговорила Марь. Голос у Снежной королевы был резкий и усталый.

— Кто? — От такого натиска я несколько опешил, но, быстро сориентировавшись, решил, что хорошая мина никогда не повредит. Особенно если Машка опять решила без мыла интегрироваться в мою личную жизнь. — Мари, у тебя какие-то проблемы? Ты нездорова?

— Кто эта мадам, с которой ты прилетел?!. — отозвалась Машка нетерпеливо.

Я усмехнулся. Марь Ванна была в своем репертуаре. В маленькой империи «Нако» Маша Иванова контролировала каждый чих, и стоило мне забыть, как железная Марь напоминала об этом одной из подобных не особенно тактичных выходок.

Похоже, созданная мной пауза показалась Машке слишком длинной.

— Ферро, не надо играть в незнакомку. На этом материке от меня тайн не существует. Ты же знаешь, что списки прибывших первым делом идут куда?..

— На стол дорогому товарищу Марь! — бравым голосом отрапортовал я, надеясь смягчить ее гнев. Машкин тон стал ироничным.

— Молодец. Вымпел за усердие. Так вот. Получаю я списки и вижу: Шатов Н. плюс один. «Плюс один» означает, что Ферро Шатов везет с собой женщину и интересничает. Ладно, Фе, я заинтригована. Пора вскрываться. Кто она? Ради кого ты лишил последней надежды старушку Марь?

— Ее зовут Анна, — сказал я, и в моем голосе отчетливо прозвучало что-то такое, чего я никак не собирался сообщать Машке. Во всяком случае, пока…

Трубка взвизгнула и расхохоталась:

— Шатов! Шатов, я ждала этого момента шестнадцать лет. Ты втрескался! — В трубке вновь послышался ведьминский смех.

— Маш, ты же взрослая женщина, а выражаешься… В общем, мне бы не хотелось обсуждать мои сердечные дела и выслушивать твои комментарии по коммуникатору. Как насчет посидеть-поговорить? Я вас познакомлю…

Трубка замолчала. Я услышал, как в ушах колотится мое собственное сердце. Мне хотелось, чтобы Марь сказала «да».

— Ладно, — нехотя пробормотала Машка. — Только ответь мне на один вопрос. На этот раз твое «на всю жизнь» надолго?

— На всю жизнь…

— И ты приведешь свою Анхен в пасть льва, человек с лицом Жана Кокто и душой Мефистофеля? Ты хочешь познакомить ее со мной и… с Гретой?! Всё к ее ногам, даже дружбу?! — Моя старушка Маха была так удивлена, что забыла придать голосу нейтральную ироничную окраску. Вопрос вышел каким-то до неприличия интимным. И я очередной раз подумал, что все-таки как был, так и остался слепоглухонемым дураком, который за почти двадцать лет так и не увидел за ее циничной бравадой надежду на то, что я никогда не встречу женщину лучше моей соседки по парте Машки Ивановой. Я встретил. И отступать было поздно и глупо. Доктор сказал «в морг», значит, в морг.

— Я хотел бы, чтобы три самых дорогих для меня на этой планете человека встретились и стали друзьями.

— Н-да, — протянула Машка, словно задумавшись.

Но через секунду она уже была самой собой, железной Марь.

— Ладно, вскрытие завтра в восемь. Тело с тебя. С Гретой я договорюсь.

— Маш, — начал я сердито, но Марь пробормотала: «Извини, Ферро, корпоративная линия, первая ступень. Работа прежде всего. Перезвоню» — и отключилась.

Мне почему-то показалось, соврала.

Я почувствовал непреодолимое желание позвонить Анне. Но передумал, решив, что не стоит отвлекать ее в столь важный момент, сунул ком в карман и отправился в ближайшую забегаловку, чтобы заткнуть фастфудом ворчащую пасть желудка.

Взялся за ручку двери волшебного местного салунообразного погребка, но в то же самое мгновение отпрыгнул в сторону, отдернув руку. Чутье снова не подвело меня, и из дверей вылетела высокая блондинка с блеклыми синими глазами и молниеносным жестом остановила такси. Она двигалась быстро, но на удивление спокойно. Именно это удивление и заставило меня засмотреться вслед удаляющейся машине, поэтому вывернувший из-за угла высокий, квадратный от спортивного прилежания парень едва не сбил меня с ног. Но я всегда гордился тем, что крепко стою на своих двоих. Естественно, готов, для пользы дела и с уверенностью в результате, изредка красиво поваляться в пыли у ног хорошенькой женщины. Однако это не означает, что я опущусь на колени при столкновении с препятствием, даже если это препятствие в категории от 90 до 120 мышцекилограмм.

Парень посмотрел на меня с игривостью двухгодовалого бычка, нашедшего пустое жестяное ведро. Я мысленно представил, как меня с грохотом катают по забетонированной площадке перед салуном, и попытался сконцентрировать в область кулаков сакральное знание смертоносной борьбы баритсу, столь великолепно воспетой Артуром Конаном Дойлом. Борьбы, которой, в общем-то, как бы и нет, но если очень разозлиться, испугаться и поднапрячься, то вполне может появиться.

Однако мне не суждено было стать родоначальником грианской школы баритсу. Парень уже по-боксерски тряхнул бритой головой, но из-за того же угла появились трое его спутников, один из которых успел схватить задиру за плечо.

— Пань, было ж говорено, не драться, — наставительно проговорил он по-французски с отчетливым малоросским выговором.

— На людей бросается, — с кокетливой небрежностью заявил по-русски квадратный Паня, не спуская с меня глаз. Малоросс перевел на меня взгляд, и в нем на мгновение забрезжило узнавание, а затем и радость.

— Да ты что, Паня! — возопил он, тоже переходя на русский, и мой переводчик за ухом мгновенно замолк, предоставляя мозгу отдуваться самостоятельно. — Это ж Носферату Александрович. Его шеф в консультанты звал, когда мы профессоров брали. С тебя тогда еще из получки за андроида десять процентов вычли. Ну, за то, что ты его к Штоффе послал. А он там самоликвидировался, да так рвануло, что чуть ценного ученого не угробило…

Ребята заржали, а Паня угрюмо отвел глаза и посмотрел себе под ноги. Меня подхватили и внесли в забегаловку. Из-за углового столика поднялся Санек и протянул ко мне огромные ручищи:

— Шатов! А вы какими судьбами в Чигги? А Анечка Моисеевна с вами, я надеюсь? Говорили, у вас сотрудничество полным ходом…

Санек подмигнул мне, я кивнул, а ребята быстро рассредоточились за столом и оперативно заказали по пинте. Худая, слишком изящная для такого маленького и простенького бара официантка, видимо, биологическая землянка, убрала со столика полупустую тарелку с зеленой диетической дрянью и круглый бокал и потянулась к тарелке, стоящей перед Саньком, но он жестом остановил ее и попросил повторить.

— Ферро Александрович. Не ожидал вас увидеть, чес-слово, не ожидал. Как все-таки тесен мир. Уже и Земли-то в иллюминаторе не видно, а встретились… Пес знает где, на краю вселенной, в каком-то занюханном баре…

Без формы и уставного выражения на лице Санек выглядел на тридцать с крошечным хвостиком, но почему-то мне совершенно не хотелось называть его по имени. Возможно, потому, что я был совершенно уверен — Александром он никогда не был. А Саньком нарекла его не мама, а усатый краснолицый дядя с живописным каскадом подбородков, стекающих на увешанную наградами грудь, и такими погонами, от одного вида которых у простого смертного волосы любой длины должны были вставать по стойке «смирно». Саньку могло на деле оказаться как двадцать восемь, так и пятьдесят один, но сейчас он выглядел моим ровесником, был весел, доброжелателен, окружен друзьями и в неформальной обстановке распрощался наконец со своим прапорщицким лексиконом. Через пару минут я почувствовал к нему и его ребятам некоторое расположение и даже расслабился. В конце концов, вместо того, чтобы получить по моим распрекрасным мордасам, я разжился неплохой компанией, в которой можно было без особенных проблем пропустить стаканчик-другой, а то и третий. Если уж моей возлюбленной возжаждалось разжиться умопомрачительными грианскими шмотками, а подругам необходимы сутки на то, чтобы свыкнуться с мыслью, что у меня теперь есть эта самая возлюбленная, то я могу себе позволить немного отдохнуть.

— Носферату Александрович, вы, если не секрет, тут по служебным или по личным? — Санек поднял белесые брови и жизнерадостно улыбнулся.

— На заслуженном отдыхе, — в тон ему ответил я, — почиваю на лаврах нашего с вами дела.

— Ну вот и я вроде того… Вывез парней, так сказать, на картошку. Матери второй год обещаюсь внешний аквариум установить, вот и договорились, — отозвался Санек, и мне почему-то показалось, что на мгновение выражение его глаз немного не соответствовало веселому и открытому лицу. Но я всегда придерживался закона: садишься с человеком за чарку — выпивай до дна с верой, что вино не отравлено. А не веришь — не садись. Санек и его команда вели себя как друзья, а значит, следовало засунуть свою журналистскую подозрительность поглубже в бессознательное и просто наслаждаться хорошей компанией. Это был тот случай, когда проявлять излишнюю бдительность не только неприлично, но и не особенно нужно мне самому.

Поэтому я решил принять на веру, что у Санька есть мать, которой до зарезу понадобился внешний аквариум.

— Она меня постоянно пилит. Мол, ты начальник. У тебя люди в подчинении. Вот и проявил бы волю к власти, привел подчиненных матери пособить, — продолжал Санек. — Ну, я ребятам клич кинул, согласились.

— Попробуй не согласись, — весело подмигивая начальнику, загоготал Паня, — в бараний рог согнет и скажет, что так и было.

Ребята рассмеялись. Похоже, шеф дал отмашку на неформальное общение, и парни старались как могли. Санек, едва сдерживая улыбку, почесал указательным пальцем щеку и продолжил:

— У меня мать на первом материке живет. В Докраве, в семнадцатом районе. А первый материк рейсы с Земли второй месяц не пускает. Бюрократы фиговы… Приходится через Чигги лететь. У Марь Ванны всегда рейсы в Россию есть. Да только наши там тоже… Представляешь, они же все наше инкогнито блюдут, мать их. Туда нас по одним документам отправили, а обратно летим — половина бумаг на другие имена приходит. Зарапортовались. Вот, третий день торчим, ждем, когда наши расейские власти бардак разгребут и нормальные ксивы подгонят. Этим троим счастливчикам через час на космолет… — Санек указал кивком на парней, унявших возле бара боевой пыл квадратного Пани. — А нам с Паньком еще долго на солнышке лежать. Мы очень гордые птицы, пока там одна столица другую не пнет, нам никак не полететь…

Я, как полагается по этикету, сочувственно пожал плечами и покачал головой на манер гоголевской Коробочки. Откровенность представителей спецслужб всегда настораживала меня настолько, что в подобных случаях я предавался редкому и ценному для меня занятию — молчал. Санек внимательно посмотрел мне в глаза и, словно прочитав мысли, добавил:

— Вам ведь наверняка кажется странным, что я здесь с вами так разоткровенничался, да еще при ребятах?! — Вместо ответа я как можно более выразительно поднял брови. — Ну, так мы тут все свои. А свои — это те, кто хорошо знает, где помолиться, а где так постоять. Я, например, прекрасно осведомлен, что вы безошибочно отличаете информацию, которую можно доверить широким массам, от информации, какую не стоит выпускать дальше собственной черепной коробки. А вы знаете, что бывает с теми, кто этой разницы не чувствует. Так что, как говорится, «если ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь», то зачем нам друг перед другом комедию ломать. Так что, — Санек похлопал меня по плечу, — если понадобится карманная армия, то мы с Паней тут еще дня два проторчим, а то и три. Друг на друга уже смотреть противно, так что выручайте, Шатов. Вы и Анна Моисеевна — наша последняя надежда на то, чтобы сносно провести время. А я, между прочим, неплохо смешиваю коктейли. Ребята подтвердят.

Парни согласно кивнули.

И я, властью, данной мне обстоятельствами, решил: пьянству — быть!

* * *

Не могу поручиться за все остальное, но насчет коктейлей Санек не солгал. Когда глубоко за полночь Аполинария Родионовна распахнула перед нами дверь, Анна уже не пыталась поднять голову и покорно висела у меня на плече с врожденной грацией мешка картошки. Я совершенно не чувствовал себя пьяным. Единственным, что говорило об обратном, было всепоглощающее и стойкое ощущение необъятного вселенского счастья. Оно исходило не изнутри, а откуда-то сбоку, где я ключицей чувствовал биение Анниного сердца.

Старушка поцокала языком, покачала головой и глубоко разочарованно вздохнула.

— Где же это вы, други мои, так нарезались?! — сокрушенно пробормотала она, рассматривая бездвижное тело Анны, точнее, ту его симметрично украшенную квадратными карманами джинсов сторону, за которую я придерживал мою возлюбленную, чтобы она не сползала с плеча.

— Йырбодречев, ЯиранилопаАнвоноидор! — бодро сказал я, по мере произнесения слов понимая, что что-то не так.

— Эх ты! — всплеснула руками бабушка Стерн. — Это вас Александр Александрович так отделал. Не зря он говорил, что коктейли сам будет готовить! А каким показался приличным молодым человеком… Да если б я знала, что он поклонник Майна Рида, ни в жизнь бы Анну Моисеевну с вами, обормотами, не отпустила.

— Ирп меч НйамДир? Я ещбоовеннереву, отчКёнаслатичотч-дубин еморкаватсу… — попытался выговорить я, осторожно укладывая Анну на диванчик в холле, пока Полина Родионовна суетилась на кухне, заваривая для нее какие-то отвратительного запаха травы.

— Ну как же, судя по вашему виду, вы, небось, всю «Белую перчатку» перепробовали. «Черного всадника» пили? Такой симпатичный коктейльчик, кофе отдает?! Пили, сама вижу. А язык вам завязало с «Головы сарацина». И я не удивлюсь, если ваш друг окажется вам вовсе не другом, потому что честный человек «Голову сарацина» мужчине весом менее девяноста пяти килограмм, а уж тем более беззащитной, неопытной в деле употребления алкоголя девушке смешивать не станет.

Полина Родионовна присела на краешек дивана и влила Анне в рот чайную ложку отвара. Анна проглотила, закашлялась и, пробормотав «опсиабс», отвернулась к спинке, обхватив ее рукой.

— Вот видите, — укоризненно произнесла Стерн, снова поворачивая Анну к нам лицом и вливая ей в рот новую порцию варева. — Вас я хотя бы понимаю. А у нее даже палиндромная речь отключилась. Если сутки анаграммная будет сохраняться, придется врача вызывать. Позорище вы мое… Коктейли из карты «Белой перчатки» на первых трех материках вообще запрещены. «Сэр Мармадьюк» раньше, лет двадцать назад, на пятом материке был в моде как дуэльное оружие. По стакану, и три часа не пить, не есть. Кто жив остался, тот и прав. И ведь бывалые люди ласты склеивали, а он вам… В дом я больше вашего Сашу не пущу! Даже не просите! — в сердцах воскликнула она, протягивая мне стакан с остатками травяного пойла, подманила взиравшего на нас от двери Витязя, жестом приказала доставить гостью в ее комнату и снова обратилась ко мне: — Советую выпить, Носферату Александрович, хуже вам уже все равно не будет. А вот говорить по-человечески станете часа через два.

— А адуктоывёсв о хялйеткокхитэетеанз? — задал я мучивший меня вопрос.

Старушка хихикнула и лукаво посмотрела мне в глаза.

— Откуда в коктейлях разбираюсь? Да я вообще-то, мой мальчик, не родилась старой благопристойной развалиной. Были, что называется, и мы рысаками. Пивала я «Белую перчатку». И не раз. Но не с непривычки. И не до положения риз. А вы, как дети малые…

И Полина Родионовна медленно пошла наверх, шаркая пестрыми тапками.

— За мной, Панург. Ваша драгоценная уже видит седьмой сон. И можете не волноваться, вам с утра будет значительно хуже, чем ей.

Мне действительно было хуже. Настолько, что я не сразу смог понять, почему нахожусь не в своей постели, а лежу, трогательно свернувшись в позе эмбриона, на полу возле изголовья Анниной кровати.

— Ферро, объясин, то есть объясни, что ты тут делаешь? — нетерпеливо трясла меня за плечо Анна, слегка запинаясь в словах и стыдливо натягивая одеяло до самых плеч. — И почему ты одет?

— Ты хотела сказать, почему ты раздета? — поправил я, пытаясь подняться с пола настолько осторожно, чтобы моя голова не взорвалась, как наполненный водородом воздушный шарик, о который не очень удачливый дурак решил потушить сигарету.

— Нет, Ферро, — решительно сказала она, старательно заглядывая мне в глаза, — то, что ты в моей комнате, а я раздета, меня совершенно не удивляет…

— Ты хочешь выяснить, не воспользовался ли я твоей вчерашней слабостью в своих низменных целях?! — поддразнил я.

Анна тряхнула головой, и ее длинные светло-русые волосы закрыли плечи.

— Нет, Носферату, я хочу выяснить, не воспользовалась ли я сама своей вчерашней слабостью? И перестань улыбаться, мне не до шуток. Между нами что-нибудь было?

Я почувствовал, что с каждой ее возмущенной репликой силы возвращаются ко мне, головная боль отступает и я вполне готов продолжить утреннее развлечение и довести следователя из отдела преступлений в сфере искусства Анну Моисеевну Берг до белого каления.

— Анечка, — прошептал я ей на ухо, нежно касаясь губами мочки и осторожно стягивая за край одеяло, — между нами было столько всего, что так просто и не расскажешь… Так что лучше и не спрашивай, вставай с кровати, одевайся и пошли завтракать, а то что-то от вчерашних напитков во рту совершенно не фиалковое послевкусие…

— А ты попробуй, расскажи, — огрызнулась Анна, возвращая на прежние позиции изрядно сползшее одеяло, — а я подумаю, одеваться мне в твоем присутствии или переругиваться с тобой из-за двери. Ну, что же между нами было?

— Во-первых, — медленно отступая к двери, начал я, — твое одеяло, мой пиджак, брюки, рубашка…

— Гнусная вампирская пакость, — взвизгнула Анна, вскочив и одной рукой придерживая одеяло, другой подхватила подушку и швырнула в мою сторону. — Жди внизу, готовь кофе, чудовище, — услышал я уже из-за двери и медленно побрел по лестнице вниз, стараясь без особенной надобности не тревожить больную голову. Только в дверях кухни я понял, что наша гостеприимная хозяйка, с которой после вчерашнего мне было несколько страшновато встречаться, уже встала. Я услышал из-за двери ее тихое бормотание и тяжелый старческий вздох.

— Гробы, гробы… и только я, старая мухомориха, все живу… — прошептала она, не отрывая глаз от черной пучины кофейной чашки. — Заходите, Носферату Александрович, я все равно слышала ваши шаги, так что придется начинать утро в моей не слишком приятной компании. Тем более что и Анна Моисеевна уже спускается. Поверьте моему опыту, нет такого человека, который наутро после «Головы сарацина» мог бы передвигаться бесшумно. Надеюсь, вы уже способны изъясняться более-менее понятно?

— А что это вы сегодня, Полина Родионовна, с утречка о гробах? — с удовольствием вдыхая запах хорошего крепкого молотого кофе, вопросом на вопрос ответил я, подсаживаясь к столу.

— Так вот, — покачала головой старушка, пододвигая мне пустую чашку, тем самым давая свое царственное благословение на утренний кофе, — документы вам пришли, Носферату. Там, на столике в прихожей. Но вы не торопитесь смотреть. Посидите немного, выпейте кофейку…

Полина Родионовна накрыла мою руку морщинистой старческой ладонью. Я понял, что это был не только ее «гроб». И у меня имелось слишком мало вариантов, чтобы надеяться, что это ошибка.

На Гриане существовал странный, даже забавный закон: «О лице посмертного доверия». Когда-то Машка, уж не знаю, из каких побуждений, вместе с мэром Рости продвигала его на восьмом материке, и на заводах Марь было модно заполнять форму, как ее называли в народе, «о допуске к телу». Проще говоря, человек указывал список людей, которые в случае его смерти получали неограниченный доступ к информации относительно причины, времени, обстоятельств смерти, должны были быть информированы о ходе и результатах следствия, если таковое ведется. А также могли провести собственное независимое расследование, если дело не было возбуждено или результат следствия не явился для данного лица достаточно убедительным.

Похоже, на столике в прихожей лежала в куче сопроводительных документов одна из таких форм, в которой чьим-то, по всей видимости, очень знакомым почерком было вписано мое имя.

Я почему-то подумал, что это Машка. Поэтому в первую минуту заметил только, что ошибся. Что имя человека, решившего доверить мне расследование своей смерти, начиналось не с буквы М, а с какого-то другого грианского крючка. А потом подступила тошнота. И какая-то странная отрешенность. Теперь на этой планете у меня тоже был один гроб. Гретхен.

— Ферро, — осторожно позвала меня Анна, и по сочувственной интонации ее голоса я понял, что пожилая сорока Стерн уже распространила свежую новость, пожалуй, добавив, что я убит горем.

На самом деле такого крепкого на голову парня, как я, не так-то просто убить. Носферату Шатов контужен, но не побежден. Иначе какой был смысл вписывать мое труднопроизносимое имя в форму с бодрым названием «допуск к телу». Но я не хотел видеть ее тело. Не хотел видеть тело, в котором для меня больше не было ничего родного.

— Ферро, — снова произнесла Анна тревожно.

— Зови меня Аурелиано, — ответил я, стараясь ободрить ее. В конце концов, даже в том случае, если коса одной требовательной худощавой старухи просвистела совсем близко от твоего уха, есть повод для радости — ты еще способен слышать, а значит: она не за тобой.

— Ладно, Ферро, ты как? — Анна положила руку мне на плечо. Я прекрасно видел это движение, но почему-то совершенно его не почувствовал.

— Извини, у меня есть дело. — Чтобы не объясняться, я ткнул пальцем в бумаги и, пока Анна вчитывалась в убористые закорючки грианского Гражданского кодекса, выскользнул за дверь, поднялся в свою комнату и набрал по местному номер Марь.

Сперва я не узнал ее, потому что в голосе, ответившем мне, не было ни капли жизни.

— А, отступник! — глухо сказала она. — Все знаю, можешь не подбирать слова. Нет у тебя дара к некрологам. Через пару минут выходи на крылечко, мои ребята за тобой заедут. Только…

Машка осеклась, и я мгновенно догадался, о чем она хотела, но не решалась попросить.

— Я приеду один. Надо поболтать насчет кое-каких бумаг.

* * *

— Она оставила тебе «допуск»?! — вместо приветствия бросилась на меня Машка у самых дверей. Она, похоже, совершенно не спала. Под глазами виднелись сиреневые круги, волосы потускнели, а сережка в правом ухе задралась поперек мочки, открывая крошечный замочек.

— Так, значит, ты все-таки объяснишь мне, что от меня требуется.

Машка нетерпеливо зашагала по кабинету, потом, словно забыв о моем присутствии, уселась за стол и прижала к уху телефонную трубку:

— Матвей? Да, это я. Естественно. Да. Да. — Марь бросила сквозь меня быстрый взгляд. — Здесь. У меня в кабинете. Да, это очень важно для «Нако». И для меня. Дай мне отрядец. И сам приходи. Через полчаса. Ладно, сорок минут. Расскажешь, что к чему.

Видимо, Матвей пытался выиграть время и в надежде узнать подробности обрушил на Марь град наводящих вопросов, на которые она еще пару минут отвечала «да» и «нет», а я совершенно отчаялся проследить нить разговора и переключил внимание на висевший над головой Машки рисунок с корпоративным бутоном лотоса в обрамлении бледно-лиловых, резко замкнутых в траурный обод букв: «Накосивикосэ». «Знание — власть над миром» или что-то в этом роде. Вспомнить я не мог, а переводить с книжного грианского после «Белой перчатки» было делом, заведомо обреченным на провал.

Сама Машка под хороший бокал мартини называла свою империю «Накося выкуси», и сейчас при внимательном всматривании в раскрывающийся бутон лотоса на рисунке в необычном для этого цветка развороте листьев угадывалась рука, недружелюбно и вызывающе сложенная в дерзкий нигилистический кукиш.

Марь оторвалась от телефона, пробормотала «Ну, вот сейчас придут и тебе все популярно…», но, проследив за моим взглядом, замолчала и улыбнулась.

— Заметил-таки… — с удовлетворением пробормотала она, — а то все как-то не вглядываются. Лотос и лотос. Как талантливо нарисовано, а?

— Сама рисовала? — спросил я, надеясь удержать ее в лучшем расположении духа.

— Угу, — согласилась Машка. — Я это называю «Последняя песня тайной свободы». Я с тех пор ни разу кисточку в руки не взяла: цифры, цифры… Сначала работа на грианцев, потом «Нако»… Как-то не до рисования было. Ну, ничего, скоро у меня времени будет хоть завались.

Я недоуменно посмотрел на нее. Машка недвусмысленно провела рукой возле своего горла:

— У «Нако» такая пробоина по правому борту, что ложкой не выхлебаешь, кепкой не заткнешь. Ты ведь видел дядечек на входе?

Я действительно обратил внимание на необычное скопление одинаковых серых пиджаков возле служебных лифтов и стола допусков в лабораторные отсеки. Я еще всерьез подумал о том, что Марь здорово изменилась за последнее время, потому как, сколько я ее знал, Машка Иванова здорово не любила строгих бюрократских троек.

— Ненавижу этих крыс, — продолжала Марь, хлопая ящиками стола. Наконец она достала маленькую синюю пудреницу и принялась ожесточенно шлепать пуховкой по кончику носа. — Патриотка, мать. Решила связи с Землей сохранить, с Россией, мать ее, птицей-тройкой… Да и с налогами так оказалось проще. Короче, «Нако» считается производством, подконтрольным Земле.

— Но ведь жила же раньше… — тихо начал я, открывая ее гневу дорогу к выходу. Марь мгновенно вспыхнула и разразилась потоком многоязычной брани:

— Жила, Шатов, пока был жив сенатор Годфри, — Машка ткнула пальцем в одну из фотографий на столе. — Да только умер старик от инсульта в прошлом году. И знаешь, что они сделали?! Они продали Земле весь восьмой материк. Мол, нам с него и так ничего не видать, потому что три четверти Чигги занимает «Нако» и ее инфраструктура.

— И чего? Земля прижимает? — миролюбиво спросил я, но Машка обреченно хохотнула, метко и смачно плюнула в единственную цветочную плошку на подоконнике. И, исходя из совершенного несоответствия внешнего вида этой керамической миски интерьеру кабинета и по виду заключенного в ней чахлого куста с белыми кулечками цветов, я сделал вывод, что плошка поставлена совсем недавно и именно для целей утишения бури в душе начальницы. Плевок пришелся точно в цель. С длинных тычинок посыпалась на пол золотистая пыльца, но тотчас была сметена струей воздуха из кондиционера.

— Он мне говорит: «Земля прижимает». Земля едет по мне каждый день асфальтовым катком. Они хотят полный контроль над производством. Тут же деньги, Фе, много денег. Очень много. У нас лучшая в Договоре линия андроидов. И они ее хотят. И компьютеры наши чудесные хотят.

— Ну и пес бы с ними, — пробормотал я. — Без тебя ж здесь все развалится. Они это хорошо понимают.

— Хорошо, да не очень, — отозвалась Машка, пристально глядя мне в глаза. — Не надо им меня. Потому что вздорная баба, управлять люблю и умею. Потому что им надо деньги отжать — чтобы роботы роботов собирали и бабло вагонетками на Землю гнали. Они его всей Европой делят — слюна во все стороны.

Машка запустила пальцы в волосы и принялась мерить шагами кабинет.

— А у меня здесь люди, Ферро. И наука. Не станут они эволюционные скачки отслеживать, новые пути искать — лишь бы деньги капали. Они уволят людей. Сохранят по одному обходчику на сектор. А остальные? Здесь весь материк на «Нако» работает. Они просто соберутся и уедут. Не с голоду же дохнуть…

Она остановилась около окна и обхватила руками плечи.

— Маш, — примирительно сказал я, гладя ее по встрепанным волосам, — ты же у нас железная женщина. Они не дураки — поднимать хвост на Марь Ванну. Образуется все…

Машка обернулась. В ее глазах не было ни страха, ни ярости, которые я ожидал увидеть. Там читалась только усталость.

— Они у меня в Чигги оружие массового поражения ищут, — со вздохом сказала она. — Представляешь, все эти серые костюмы ищут в «Нако» какую-нибудь большую бомбу…

— Нашли?

— Да нет пока, — отмахнулась она и опустила глаза.

— А у тебя есть? — как-то само собой вырвалось у меня.

Машка глянула так, что я почувствовал удар.

— Иди в зад, Шатов, нету у меня ничего. Если б не это… она бы сейчас… — Марь схватила со стола стеклянную пепельницу и, размахнувшись, запустила ее в стену.

Пепельница разлетелась веером искр, а на стене остался отчетливый продолговатый шрам. Машка со школы отличалась такой силищей, что не всякий парень мог с ней тягаться. Марья-поляница. Железная леди.

Она низко опустила голову и расплакалась, вытирая сжатыми кулаками лицо.

— Ты думаешь, это они виноваты в том, что Грета… — Я осекся.

— Они — не они, — прошептала Машка, размазывая по лицу тушь, — какая тебе разница. Ты сколько ее знал? В общей сложности? Наверное, меньше, чем твою подружку. А мы с ней этот хренов материк из руин поднимали. Плакали обе от бессилия, от злости, от усталости. Но как видишь — строили, строили и наконец построили. Рай, блин. Эдем для андроидов и электроовец. Сами две глупые овцы… Так что успокойся, Шатов. Пойди домой. С девицей своей в кроватке поваляйся. А потом на Землю вали. Скоро здесь будет очень и очень нехорошо. Говенно здесь будет…

Я гладил и гладил ее по голове, стараясь не обращать внимания на обидные слова. Глупая тридцатитрехлетняя девочка, она все еще думала, что Ферро Шатова можно прогнать, если он сам твердо решил остаться.

— Не, Иванова, — терпеливо, почти нежно сказал я, обнимая ее за плечи, — не отделаешься. Мне Грета «допуск» оставила — и я докопаюсь… Не ради Гретхен, так ради тебя.

Машка вздрогнула и снова заплакала.

* * *

Матвей появился через несколько минут. Маленький, лысый, безукоризненно одетый, он поначалу даже понравился мне.

Машка отвернулась, вытирая платком перепачканное поплывшей косметикой лицо, а я подошел к нему, протягивая руку:

— Здравствуйте, я — Носферату Шатов.

— Матвей Коновалов, — представился он, коротко стиснув мне пальцы, и отвел взгляд.

Повисла пауза. Коновалов попытался, наклонившись вправо, рассмотреть, что делает Марь, но я заметил и предупредил его движение. Бесцеремонность разозлила меня:

— Хорошая фамилия, Коновалов — врачи в роду были?

— Да вроде того, — сверкая глазками, ответил он. — У вас тоже ничего, говорящая.

— Да я вообще не из молчаливых, — резко отозвался я, вызывая коротышку на петушиный бой. Уж что-что, а когда нужно помериться шпорами, я редко оказываюсь в стороне.

Но уже в следующее мгновение лицо моего противника просияло улыбкой, совершенно преобразившей грузного, суетливого крота в доброго сказочного гномика.

За моей спиной появилась Марь.

— Матвей Петрович, — властно произнесла она, — рада вас видеть. У господина Шатова «допуск»…

Машка на долю секунды прикрыла глаза, но пакостный Матвей уже понял ее и кивнул.

— Так что, Матвей Петрович, окажите нашему другу посильную помощь, — ровным голосом произнесла Марь, — дайте охрану. Пару вольных третьего уровня. Цепь замкните на него — приказ.

Собравшийся что-то возразить Матвей от слова «приказ» сник и вышел, с преувеличенной аккуратностью прикрыв за собой дверь.

— Ты, Ферро Александрович, — обратилась ко мне Машка, — особенно не рвись. Тут подводных камней много. Гретхен была очень ценным сотрудником. Новейшие разработки находились в ее ведомстве, так что будь осторожен.

На последнем слове голос ее потеплел. Но Марь мгновенно взяла себя в руки, выглянула из кабинета и приказала невидимой секретарше проводить меня к выходу. Похоже, у «Нако» действительно были трудные времена. Злорадно хмыкающий Матвей встретил меня за дверью и попросил зайти через пару часов и получить андроидов.

Я шел по длинному коридору, прикидывая в уме, как быть дальше. Не хотелось портить Анне отпуск. Но — рассудив так и эдак — я понял, что наш с ней медовый грианский месяц уже не спасти. Ей придется либо лететь домой в одиночестве, либо влезть следом за мной в дело о смерти Греты. Я с удивлением понял, что не хочу этого. Не хочу, чтобы Анна видела разбитую и издерганную Марь, чтобы попала в прицел Машкиного мрачного остроумия, слушала в лабораториях сплетни о наших с Гретой отношениях и обо всех шалостях минувший дней. А самое главное, мне не хотелось, чтобы она видела, как я любил и люблю их обеих — Грету и Марь — и как люблю Гриану. Настолько вывернуть себя наружу я не был готов ни перед кем. Даже перед женщиной, которую обожаю.

Мне всего лишь хотелось показать ей Гриану — место, где можно быть счастливым без всяких «но». Показать ей Чигги — маленькую Машкину Россию, со всей педантичностью своей создательницы выстроенную правильно и честно. Так, как никогда не была устроена ее земная тезка. Здесь, на наполовину скрытой океанами Гриане, Чигги занимал свою одну седьмую часть суши. И только здесь можно было увидеть Россию не такой, какой ее знаем мы, а такой, какой хотели бы видеть и видели — в своих мечтах. Машку часто одолевала ностальгия по Земле — родной земле, не планетарного масштаба. Скорее, камерная ностальгия умной деловой женщины, которая понимает, что правильнее и полезнее для бизнеса будет не хотеть на родину, а построить ее вокруг себя. Завести потешные войска ученых и андроидов, выстроить потемкинские деревеньки, за аквариумными фасадами которых скроется мощная корпорация «Нако», через знание обретшая такую власть, какая не снилась самым смелым диктаторам прошлого.

Я шел по длинному коридору, отделяющему рабочее пространство Марь от всего остального мира — лабораторий, цехов, отделов. И чувствовал себя крошечной частицей, движущейся по аорте, отходящей от самого сердца Чигги. Оставалось решить, стану ли я добрым и трудолюбивым лейкоцитом, способным своей тушкой закрыть брешь в ткани корпорации и вступить в бой с молекулами зла, или, принявшись ворошить дело Греты, превращусь в вирус, вторжение которого обрушит иммунную систему «Накосивикосэ». Похоже, Матвей воспринимал меня исключительно как вирус. Поэтому, будучи главой корпоративного иммунитета, собирался прописать мне… полный курс противовирусных мер. Пожалуй, не стой между нами Марь, он быстро сделал бы все необходимое, чтобы я не сумел сунуть нос в дела компании.

— Извините, Носферату Александрович, — едва мы прошли внутренние ворота, обратилась ко мне шедшая передо мной секретарша Машки, длинноногая черноглазая и отчаянно некрасивая Саша Альварес, — мы сейчас никак не можем выйти. Марь Ванна еще не разблокировала лабораторный корпус и примыкающие к нему переходы и лифты, так что придется подождать минут десять или около того. Могу я предложить вам чай?

Она подошла к своему столику — в какой-то паре шагов от стеклянной громады парадной двери, сейчас — увы — наглухо заблокированной с компьютера Марь. Над столиком парил огромный монитор с эмблемой «Нако», а рядом, пересекая уголком голограмму, стоял полузакрытый — чтобы не уснул — старенький ноут. Видимо, принадлежащий самой Александре Мигелевне. В «Нако» все было как в России — боевая эклектика подступающего будущего. Грядущее не желало наступать равномерно, а плюхалось на поверхность настоящего жирными кляксами инноваций, смотревшихся на фоне незаштукатуренных брешей былого и потрескавшегося лака настоящего как бельмо на глазу. Саша Альварес проследила мой взгляд и тотчас обиделась за свой ноутбук.

— Не скажет ли мне прекрасная донна, по какому поводу нас заперли? — примирительно спросил я, садясь на диванчик. Оттуда стал виден экран ноута и замершая на нем заставка интерактивного любовного романа.

— Чай, кофе, сок? — попыталась мастерски уйти от ответа Альварес. Не красавица, она даже не пыталась быть очаровательной и милой, оставаясь подчеркнуто профессиональной, и так виртуозно пропускала мимо ушей то, что не стоило произносить, что я мысленно поаплодировал ей.

— Кофе, — ответил я и, когда она уже повернулась ко мне спиной, включая скрытую за пушистой кроной какого-то офисного дерева местной синелистой породы кофемашину, добавил: — Не переживайте так, Саша. У меня допуск первого уровня. Вы обязаны ответить на мои вопросы.

И я положил на край стола Гретин «допуск к телу». Альварес тщательно изучила его, проверив в сканере документов на наличие всех необходимых водяных знаков и перфорации. Убедившись, что документ подлинный, секретарша скривила и без того не слишком симпатичное личико и снова повернулась к кофемашине. Ей хватило пары секунд, чтобы взять себя в руки. Может, она любила Грету и переживала ее смерть, а может — не переносила таких любопытствующих, как я, этого узнать мне не посчастливилось. Так и не позволив мелькнувшей на лице эмоции оформиться во что-то законченное, секретарша подала мне чашку и подвинула на край стола «допуск».

— Вы правы, Носферату Александрович, — сказала она сдержанно, — я обязана дать вам информацию по делу о смерти главы исследовательского сектора, но, боюсь, то, что вас интересует сейчас, не имеет отношения к этому делу.

— Позвольте судить мне, — жестко отрезал я.

— Хорошо. — Альварес захлопнула ноутбук, заметив, что с моего места виден его дисплей. — Двери заблокированы, чтобы не допустить в лаборатории представителей Союза земных предпринимателей. Марь Ванна не считает необходимой проверку лаборатории на предмет… того, что они ищут.

— Спасибо, Сашенька, — поблагодарил я, примирительно улыбаясь. — Давайте кофейку вместе тяпнем, а? Не так часто приходится такому джентльмену удачи и бравому корсару, как я, коротать время в осажденной цитадели с прекрасной незнакомкой.

Секретарша поджала губы и села за компьютер. Включила затемнение голограммы с моей стороны, и большой парящий перед ее лицом экран мгновенно превратился для меня в огромное зеркало, в котором отразились я, диван и заблокированная дверь.

Я какое-то время молчал, поглядывая по сторонам. Марь всегда нравился строгий стиль. Ничего лишнего. Длинный коридор с антрацитовыми стенами, единственным украшением которых служит неширокая, в пару ладоней, зеркальная полоса. Дневной свет при полном отсутствии окон — ни одной открытой лампы, все спрятано под толстым матовым стеклом потолка. Темно-синее поблескивающее покрытие пола. Невольно в голову закралась мысль, что главное здание корпорации было спроектировано в точном соответствии с характером хозяйки. Все идеально, скрыто, холодно, практично. Только возле стола секретарши стоял зеркальный куб, заполненный землей, в котором — явно не страдая от отсутствия солнечного света — рос разлапистый куст той же темнолиственной грианской породы, что и в кабинете Марь. Но в отличие от начальницы Альварес, видимо, избегала плевков и стряхивания сигаретного пепла в своего фитонапарника, скорее наоборот — подкармливала и поливала растительное чудо настолько усердно, что оно вымахало в высоту метра на полтора, а в густой темнолистной кроне виднелись целые соцветия белых бутонов. Некоторые цветки уже распустились, и пол вокруг зеркального куба был усыпан золотой пыльцой.

Альварес проследила за моим взглядом, открыла потайную дверцу за кубом, вынула оттуда щетку и аккуратно подмела пыльцу. Нагнувшись, она продемонстрировала столь выгодный ракурс, что я невольно думал: если бедняжка хочет сменить интерактивный любовный роман на реальный, ей стоит чаще подметать при холостых посетителях. Ничто так не привлекает мужской взор, как работящая женщина.

Судя по следу рядом с кубом, цветок недавно передвинули сантиметров на десять в сторону, и секретарше было явно неудобно протискиваться мимо него к потайной дверце.

— Давайте, я его обратно передвину, Саша? — предложил я.

Но она покачала головой, а я, приглядевшись, заметил за ветками следы недавнего косметического ремонта.

— Штормило? — спросил я, уже догадываясь об ответе. — Марь Ванна опять предметами кидалась?

— Да ничего страшного, — заверила смущенно Альварес. — Это все земляне виноваты. Мучают они ее, бедную. А меня за столом тогда не было, — и добавила: — Честно.

Задумавшись, я вздрогнул, когда в кармане проснулся ком. Карта памяти в коммуникаторе теперь стояла моя, поэтому услужливая память кома вывела на дисплей не безликие цифры, а имя — «Гретхен».

— Ферро, ты где? — без предисловий обрушился на меня женский голос. Видимо, что-то в цитадели Марь глушило звонки, потому что я слышал ее еле-еле, словно через шум реки и плеск весел.

— Ты же умерла, — выдал я первое, что пришло в голову.

— Ну и шутки у тебя, Шатов. Хотя… Совсем забыла, откуда звоню. У тебя, наверное, номер определился. Это я, Анна. Я запросила полномочия у Земли, как твой представитель. Сейчас на квартире у Гретхен Эрн. Мы с господином Ситтоном ждем тебя, чтобы начать осмотр.

— А кто такой этот Ситтон? — спросил я, на мгновение растерявшись. Мне все-таки трудно каждый раз принять собственную романтичность. Секунду назад я был готов поверить в то, что Грета отыскала в Хароновой лодке мобильник и дозвонилась мне с дороги на тот свет, чтобы помочь разоблачить собственного убийцу. Хотя, пожалуй, Анна — помощник не хуже, хотя и прозаичнее. В то время как я собирал информацию и успокаивал Иванову, моя прекрасная следовательница уже взяла быка за рога и выехала на место преступления, пока грианские стражи порядка не попрятали улики по пакетикам и не забрали в морг тело.

— Ее уже увезли? — спросил я, надеясь на утвердительный ответ. Может, потому я и тянул с осмотром места, что боялся увидеть Гретхен мертвой. Я хотел запомнить ее живой и яркой, как летняя бабочка, во всем ее хитиновом блеске. Мне не хотелось наблюдать за тем, как ее бледное хрупкое тело запихивают в мешок для трупов.

— Да, тело уже в морге, — утешила Анна. — Лучше скажи, где ты. Я пока уговорила комиссара Ситтона подождать тебя, чтобы вместе провести обыск. Но на первый взгляд похоже на ограбление.

— Извини, Анечка, я в цитадели заперт. — Ее строгий и одновременно ласковый голос отрезвил меня. Образ мертвой Греты ушел, оставив злую решимость найти того, кто ее убил. — Я вчера видел Гретхен, и она говорила, что у нее есть мужчина. Как я понял, отношения были серьезными.

— Имя?

— Она не назвала, хотела нас познакомить. Хотя подожди минуту… — Я сбросил звонок и поманил пальцем секретаршу Марь. — Сашенька, включите мне вашу госпожу на минутку.

Альварес зло глянула на меня, но решила предоставить Марь Ванне самой разбираться со своим другом детства и пробежала пальцами по клавиатуре. Зеркальная завеса исчезла. На экране вращался значок вызова.

— Постоят и уберутся восвояси, — гневно ответила Марь кому-то. — Пусть катятся к чертям, так и передай, Саша. В лаборатории я их не пущу.

— Это я, Маш, — позвал я тихо. Марь тотчас сбавила обороты.

— Ты еще здесь, Ферро? — удивилась она. — Ах да, эти твари явились, как только ты вышел. Извини, пришлось заблокировать все. Пусть посидят под дверью, самое песье место. Хотя… может, уже достаточно разозлились. Давай откроем, а?

— Как считаешь нужным, — заметил я, — но меня уже ждет комиссар на квартире Греты. Кстати, ты не знаешь, как звали ее парня? Она говорила, что у нее есть кто-то…

Я не успел закончить фразу. Машка разразилась таким потоком брани, что Альварес пару раз нервно сморгнула, но быстро обрела самообладание, убавила громкость почти до минимума и вернула звук ровно в тот момент, когда из динамиков донеслось «вонючий прихвостень Эндрю Эверс».

— Я сотню раз говорила Грете, чтобы она не путалась с этим пачкуном, — продолжила Марь, но тише. В ее голосе звучала уже не ярость, а боль, которую она не могла скрыть. Во всяком случае, от меня.

— А что не так с пачкуном Эверсом? — поинтересовался я.

— Мне проводить господина Шатова, — перебила меня церберша Альварес, заслоняя кусок экрана своей самой широкой и работящей частью.

— Оставьте, Саша. Носферату Александровичу можно доверять тайны — он не подведет и обязательно их разболтает. — Машка усмехнулась. — Поэтому с ним очень полезно делиться своей версией тайны, а то он ринется искать и найдет того, кто поделится своей, не такой правильной, как наша. Так, Фе?

Я обиделся. Машка могла сколько угодно подтрунивать надо мной наедине, но вот так, при подчиненных, выкаблучиваться я ей позволить не мог.

— Извините, госпожа Иванова, — сказал я со всей холодностью и ироничной надменностью, что сумел наскрести по сусекам своей души, — я хотел бы знать о причинах вашей неприязни к господину Эверсу. Если у него были серьезные отношения с Гретхен, он автоматически переходит в разряд подозреваемых. Так что перестань дурить, Машка, и скажи прямо — мог этот Эверс убить Грету?

— Он мог убить не только Гретхен — весь Чигги, всю корпорацию, — отозвалась она. — Эверс — один из этих… в костюмах. Он и его дружки ищут у меня в подвале бомбу. Они уже перекопали всю доступную документацию, проверили и перепроверили все. Ничего не нашли и теперь проверяют снова. И видимо, будут искать, пока не найдут. Энди Эверсу повезло — он смазливый земной ублюдок. Грета повелась на его синие глазки, а он только и ждал момента, чтобы залезть к ней… в компьютер.

Смущенная такой откровенностью хозяйки Альварес потупилась, снова убавила звук и отошла на пару шагов, все еще бдительно наблюдая за мной, но изо всех сил делая вид, что не слышит ни слова из того, что говорит Марь.

— Маш, я сейчас к тебе вернусь, и расскажешь все толком, — решил я, понимая, что о таком деле не стоит говорить из холла через селектор. — Почему ты мне сразу не сказала об этом… Эверсе?

— Ну уж нет, Шатов, изыди, — резко оборвала меня Машка. — Ко мне сейчас набегут эти злые тараканы, которых я в лабораторию не пустила. Не хватало еще, чтобы они увидели угрозу и в тебе. Ты мне, Фе, еще дорог как память. Поэтому уматывай. Я позвоню, как тучи разойдутся. Тряхни эту гниду Эндрю. Может, теперь, когда Греты нет в живых, он сознается, что залез к ней в постель только затем, чтобы забраться в голову и компьютер. Такой изобретатель, как Грета, — один на галактику. Был. Больше не будет.

Селектор щелкнул, на экране вместо лица Машки вспыхнул кукишевидный лотос «Нако», но тотчас снова ожил мой ком.

— Ферро, — прошептала с отчаянием Марь мне в ухо, — найди того, кто ее убил. Пожалуйста. Потому что если не ты…

Ее голос сорвался. Коммуникатор зашелся гудками. Перезванивать я не стал. Послышались едва уловимые щелчки под потолком и у самого пола: Марь разблокировала двери. Я бросился по лестнице вниз, к лифтам, на ходу набирая Анну. Навстречу мне поднимались, сдержанно и сердито переговариваясь, около дюжины мужчин в костюмах разной степени серости.

* * *

Когда я приехал, Анна и Ситтон, решив не тратить времени на ожидание, заканчивали осмотр. Я окинул взглядом привычную обстановку умной квартиры Гретхен. Полутьма раздражала и тревожила. Грета всегда любила свет, и Сэл — система ее умной квартиры — всегда держала лампы включенными даже днем, если кто-то находился дома.

— Сэлли, свет, — потребовал я, переступая порог.

Раньше, когда все еще было хорошо, она тотчас ответила бы мне яркой вспышкой светодиодов по периметру потолка и на стенах, люстры, больших хрустальных бра в нишах над креслами. А если свет по той или иной причине включить невозможно — прошептала бы из скрытых динамиков голосом Дины Ив, любимой радиоведущей Греты: «Извините, господин Шатов, посидим при свечах» или «Добрый вечер, господин Шатов, объявлен режим полярной ночи». Мы с Гретой вдвоем выдумывали все эти фразочки, когда я — почти не трезвея — жил у Гретхен после свадьбы Юла и Хлои. Тогда мы валялись в постели и развлекались, перепрограммируя Сэлли.

Сейчас Сэл молчала.

— Сэлли, свет! — крикнул я громче.

— Не кричи, Ферро, экспертов напугаешь, — отозвалась из глубины комнат Анна. — Тут все выжгли. И выжгли очень умело.

Ко мне подскочил парнишка, поразительно напоминавший манерами и юностью Юлия, и принялся в деталях рассказывать, что и как не работает в большой компьютерной голове Сэл. Из его слов я понял только, что не работает ничего. И не заработает никогда.

Кто-то последовательно и радикально уничтожил все системы умного дома Греты, несмотря на все защиты и блоки. Парнишка уверял, что сделать это сумела бы только сама Гретхен. Больше доступа к настолько глубоко лежащим системам Сэлли никто получить не мог.

— У нее был мужчина, — сказал я тихо.

— Мы знаем, — ответил мне полный, уже седеющий мужчина и представился: — Ситтон. Комиссар службы городского порядка Чигги. Там в комнате — полицейские Дорин и Коваль. В записях электронного консьержа есть сведения о регулярных посещениях господина Э. Эверса. Почти ежедневно в течение трех недель. Потом консьерж перестал регистрировать его визиты — видимо, госпожа Эрн внесла своего друга в список проживающих в апартаментах и переключила на квартирный контроль. В таких домах это популярная услуга. Электронный консьерж передает информацию главе корпорации. Если ваша подруга не хотела, чтобы частота посещений кого-либо из ее друзей, скажем, господина Эверса, была известна госпоже Ванна и ее службе безопасности, она вносила посетителя в список живущих в доме. Таким образом, консьерж не регистрирует его на входе, а передает сигнал на систему квартиры.

— Из-за этого выжгли Сэл? — спросил я, стараясь незаметно разглядеть комиссара и понять, как лучше с ним общаться, чтобы получить максимум информации при минимуме конфликтов. Ситтон казался въедливым флегматиком, однако взгляд — умный и проницательный — выдавал его с головой. Комиссар старательно изображал медлительного служаку. Каким он был на самом деле, предстояло выяснить.

— Извините, господин Шатов, — ушел он от прямого ответа, — мне сейчас нужно подписать отправку улик в офис комиссариата и сделать пару звонков.

— Я расскажу Носферату Александровичу все, что необходимо, — заверила Анна, похлопав меня по руке. Вместо тепла я ощутил лишь касание мягкой ткани.

— Ты здесь не на службе, Аня, не смей их надевать! — Я стянул с ее руки белоснежные форменные перчатки и бросил в корзину для бумаг. — Не смей загораживаться от меня. Ты не следователь, ты моя любимая женщина. И здесь ты только потому, что мне нужна поддержка любимой. Если бы мне требовался земной следак в помощники, я бы позвонил…

Я осекся, едва не сболтнув лишнего. Надо же, чуть ненароком не выдал информацию, секретную даже на Земле. А если Санек, от неосторожного упоминания имени которого я едва удержался, прилетел на Гриану совсем не к матери?

Мне оставалось только злиться на самого себя. В другой ситуации я вцепился бы в каждую деталь, не доверяя даже собственной тени, но здесь, в Чигги, среди друзей, все выходило как-то по-другому, неправильно, криво.

Пожалуй, я и сам не отдавал себе отчета, что со мной происходит. Я всего лишь хотел отдохнуть и встретиться с друзьями. А теперь Грета мертва, Машка рычит на меня как раненый зверь, а Анна принимается при первой возможности играть в следователя. Что скрывать, я и сам не прочь изобразить из себя Шерлока Холмса. Но даже бесчеловечнейшие во вселенной земные службы отстраняют сотрудника от дела, если среди погибших или подозреваемых кто-то из его близких. Конфликт интересов, видимо, чужд спокойным и уравновешенным грианцам, иначе они не приняли бы эту проклятую форму «допуска к телу». И теперь я был вынужден ходить среди собственных счастливых воспоминаний, каждым нервом ощущая, что Грета мертва. Вынужден только потому, что она вписала меня в какую-то филькину грамоту!

— Пойдем, Ферро. — Анна потянула меня за рукав. — Ты можешь сколько угодно ругаться, но перчатки я надеть обязана. Мы на месте преступления и вроде бы собирались помогать следствию, а не подбрасывать работы криминалистам, оставляя отпечатки по всей квартире. Поэтому давай по делу. Я знаю, что вы с Гретхен дружили, и, судя по тому, насколько яркой и эффектной женщиной она была, догадываюсь, насколько близко дружили. Не буду изображать, что меня это не задевает. Но теперь она убита. Ей проломили голову, а потом повесили на креплении для новой люстры.

— Грета всегда любила блестящее, она обожала светильники. Машка в корпорации ввела освещение в своем стиле, хай-тек, поэтому Грета заказывала с Земли… — заметил я, ощущая, как невыносим мне в стенах этой квартиры деловой тон Анны.

— Сосредоточься, Ферро, — оборвала меня она. — Я понимаю, сколько здесь дорогого для тебя, но без твоей помощи им этого дела не разгрести. Не думала, что скажу тебе это, но — ты должен найти убийцу. Молодую женщину демонстративно подвесили к потолку в собственной квартире. Это не случайное убийство. Это послание. У комиссара есть идеи, но только ты знал хозяйку этой квартиры достаточно хорошо, чтобы понять, кому и что этим хотели сказать. Главный подозреваемый — этот Эверс. Но каков его мотив? Если он убил свою… подругу. — Анна старалась тщательно выбирать слова, чтобы не задеть меня, но сказанное ею все равно царапнуло по живому. — Ударил в припадке ревности и не рассчитал силу удара — это возможно. Затем он выжег систему Сэлли, чтобы уничтожить записи о своем посещении квартиры и компьютера Гретхен. Но зачем подвешивать тело?

— Он копался в компьютере Гретхен? — спросил я вместо ответа.

Анна махнула рукой в сторону суетящихся в рабочей зоне центральной комнаты андроидов и полицейских:

— Они нашли множество свежих отпечатков, перекрывающих отпечатки хозяйки. В базе электронного консьержа остались отпечатки Эверса. Это он пытался войти в компьютер госпожи Эрн, но, похоже, не справился с многоуровневой защитой ее системы. Сэлли, видимо, оказалась защищена не так хорошо. Хотя для того, чтобы выжечь ее, требовался первый допуск, который дает хозяйка квартиры. Ты можешь объяснить мне, с чем это может быть связано?

— Могу, но только тебе. Я не знаю, что из этой информации можно доверить комиссару. Что-то, думаю, он знает и так, но… — Я понял, что шансов оградить Анну от подводных рифов этого дела нет, и продолжил: — Здесь столько секретов, и личных, и корпоративных, от которых зависит не только раскрытие дела, но и судьба корпорации, да что там — всего материка. Мы должны быть очень осторожны, чтобы не навредить…

— Госпоже Ванна? — договорила за меня Анна.

— И Марь тоже. В общем, этот Эверс не просто сожитель Греты…

Умом я понимал: правильнее будет позволить Анне стать в этом деле моим комиссаром. Ее опыт и хватка важнее моей интуиции. Я решил рассказать все, что знаю. Она достаточно умная женщина, чтобы не болтать лишнего. Зато, обладая полной информацией, полученной и от меня, и от комиссара, она сумеет сложить из фрагментов единую картину преступления. Да, в последние годы Анна занималась преступлениями в отношении предметов искусства, но до меня доходили слухи, что до этого она ловила не только безобидных похитителей картин и алчных копиистов.

Я рассказал ей о серых костюмах, которые ищут в «Нако» повод для того, чтобы взять корпорацию под полный контроль, и о том, что Эверс — один из этих проверяющих. Поведал о Машкиных подозрениях на его счет. Я еще ни разу не видел этого Энди, но уже остро недолюбливал его. Не потому, что Грета выбрала его. Единственной женщиной, по отношению к которой у меня время от времени просыпались собственнические чувства, была Анна. Бурная личная жизнь моей матушки приучила меня к тому, что женщина — на редкость увлекающееся существо. И если она начала поглядывать в другую сторону, значит, ты стал недостаточно увлекателен. В своей увлекательности я не сомневался и не считал, что господин Эверс мог превзойти меня. Я не любил его за то, что Гретхен была достойна самых искренних чувств, а он хотел лишь забраться в ее компьютер, чтобы накопать компромат на корпорацию для своих земных хозяев. Может быть, он даже убил ее: или потому, что получил нужное и не мог допустить, чтобы Грета указала на него как на промышленного шпиона и информационного вора, или, может, из-за того, что понял — Гретхен компромата на Марь ему не даст никогда. Они всегда были вдвоем — Машка и Грета, администратор и ученый. Как два полюса, два полушария мозга — противоположные, несоединимые, от природы созданные работать в одной команде. Собранная, холодная, ироничная госпожа Ванна и блестящая, шумная госпожа Эрн. Они обе были слишком гениальны, слишком хороши и умны, чтобы оскорбить их фальшивой любовью. За эту подделку, которую Грета принимала за чистую монету, я и ненавидел Эндрю Эверса больше всего. Мне хотелось, чтобы он оказался негодяем и убийцей, тогда я смог бы наказать его за то, что он стал тем клином, что разделил моих подруг, пошатнул их внутреннюю вселенную. Трещинка, залегшая между хозяйками Чигги, ширилась и росла, угрожая материку. Росла из-за Энди Эверса.

— Значит, Гретхен Эрн хотела строить личную жизнь, а начальница относилась к ее выбору без восторга, — подытожила мои размышления Анна. — Это тоже мотив, Ферро. Думаю, у Марь был допуск к домашнему компьютеру Гретхен. Она могла…

— Она не могла, — оборвал я так резко, что сам удивился злости, прозвучавшей в голосе.

— Ты же знаешь, нужно учесть все.

— Марь не могла причинить вреда ни Грете, ни корпорации, — повторил я, не желая слушать ее доводов. — На Грете держался весь исследовательский сектор.

— Но ведь твоя подруга и сама неплохой изобретатель? — продолжала гнуть свое Анна. — Думаешь, она не справится без госпожи Эрн?

— Наверное, справится. Машка всегда справляется, даже там, где другие дохнут. Но ты не там ищешь, Ань. Виноват этот Эверс. Или кто-то из его хозяев, которым позарез нужен контроль над «Нако». Думаю, комиссара к ним в осиное гнездо не пустят, а ты, как представитель Земли, вполне можешь провести туда нас обоих. На крайний случай здесь в Чигги сейчас гостит еще один представитель Земли. Думаю, Санек сможет помочь нам получить пропуск в цитадель зла.

По выражению ее лица я понял, что на это надеяться не стоит. Но я всегда доверял своей удаче. И то, что мой знакомый «серьезный человек» из органов, которые лучше не поминать на ночь, застрял по вине межпланетных бюрократов в Чигги, было слишком похоже на подарок судьбы. Я такими подарками разбрасываться не привык и решил для себя, что соберу побольше информации и все-таки позвоню Саньку, если не с просьбой о помощи, так хотя бы за советом.

В этот момент вернулся комиссар и заверил меня, что результаты вскрытия будут к вечеру. От мысли, что тело Греты будут резать в морге, меня передернуло, но я выдержал испытующий взгляд Ситтона и начал расспрашивать его о том, что известно следствию об Энди Эверсе и его хозяевах.

Оказалось, комиссар знает больше, чем мы полагали. Эверс — один из младших сотрудников делегации Союза земных предпринимателей, основной целью визита которой является, по документам, внутренний аудит подконтрольного Земле предприятия, проверка документации на соответствие различным положениям, пунктам и набранным бисерным петитом замечаниям, а в реальности — ужесточение контроля над корпорацией.

— Поймите, господа, — проговорил комиссар совсем иным тоном — решительно и скоро, — как полицейский я должен делать вид, что ничего этого не знаю, но моя супруга и двое из троих сыновей работают в «Нако». На прошлой неделе нам выписали для домашних нужд уже второго андроида. Супруга и старший сын полностью отформатировали свои домашние компьютеры и даже телефоны и почистили память домашней системы. Я сам расследовал два покушения на госпожу Марь. Об этом не говорилось открыто, мало кто знает, что при первом покушении хозяйку Чигги спас лишь счастливый случай, она вернулась в кабинет ответить на телефонный звонок, и в лифте погибли только двое инженеров. Во второй раз ее спас Матвей Коновалов.

Я почувствовал, как кровь прилила к лицу. Я был зол на Машку за свой страх. От одной мысли, что я мог потерять Иванову, стало так скверно, что я потянулся расстегнуть ворот рубашки. Благо комиссар и Анна оказались слишком поглощены разговором, чтобы заметить мое смятение.

— Поначалу я подозревал начальника безопасности в организации первого покушения, — продолжал Ситтон, — но во время второго он получил несколько осколочных ранений, которые едва не стоили ему жизни. Я полагаю, смерть госпожи Эрн — это открытое предупреждение Марь Ванна. Чтобы остановить смерти, она должна отдать материк. Я не сказал бы вам всего этого, если бы не подтверждение допуска от самой главы «Нако». Видимо, вам доверяют. Поэтому говорю прямо — я считаю, что это очередное покушение. Покойная госпожа академик была правой рукой госпожи Ванна, главой исследовательского сектора. Ее смерть и то, как все было обставлено, можно рассматривать только как последнее предупреждение. Думаю, за этим вполне может стоять Земля, и то, что господин Эверс был близким другом жертвы, только укрепляет меня в этих подозрениях.

Я охотно согласился с ним. Но, к моему удивлению, Анну заинтересовало совершенно другое. Она принялась расспрашивать про Коновалова и подозрения на его счет. Комиссар очень метко и точно описал ей Машкиного боевого гнома, а я мысленно поставил себе галочку — присмотреться к нему повнимательнее. Я уже пожалел, что сбежал из «Нако», не потолковав с шефом безопасности. Меня извиняло лишь то, что — случись этот разговор — он навялил бы мне обещанную пару андроидов. Не хватало еще таскать за собой это высокотехнологичное шапито.

— Скажите, комиссар, — спросила Анна, не глядя в мою сторону, — насколько самоотверженно господин Коновалов предан своей начальнице?

Я даже не успел понять, что делаю: схватил Анну за руку и дернул к себе.

«Не будь ревнивой сукой, — прошипел во мне кто-то незнакомый, — не трогай Машку. Ей и без тебя хватает».

Анна посмотрела на меня долгим холодным взглядом. Я начал извиняться за резкие слова, что-то беспомощно бормоча. Комиссар стоял в сторонке, дожидаясь, когда мы договоримся. Анна молчала.

— Я не хочу искать дурное в твоих друзьях, Ферро, — сказала она наконец, — но и закрывать глаза на факты не намерена. Я буду копать везде, где сочту нужным. И если тебе это не нравится, можешь жалеть, что взял меня с собой. Но я уже на службе, комиссару переслали все необходимые бумаги, и он не против моего участия в деле со стороны Земли. Так что давай без истерик.

Я сжал кулаки, напомнив себе, что сам только что обидел ее, что она — моя любимая и мы просто оба слишком взвинчены всем этим.

— Тогда, надеюсь, ты не будешь против, если мы встретимся с основным подозреваемым, этим Эверсом, а уже потом, если ничего не найдем, займемся копанием в грязном белье «Нако»?

Она кивнула. Комиссар предложил нам свой кар, и мы решили воспользоваться его любезностью.

* * *

Я скоро пожалел, что не позвонил Саньку. С его помощью мы сэкономили бы часа полтора. Штаб делегации Союза земных предпринимателей внешне совсем не напоминал оплот темных сил. Это был трехэтажный дом, скупо отделанный по периметру второго этажа широкой трубой внешнего аквариума, в котором от скуки гоняли по кругу некрупные, чуть больше ладони, сторожевые рыбы. Нас впустили с улыбками, забрали на ресепшен регистрационные карточки и выдали временные пропуска, и все это так быстро и благожелательно, что я даже невольно подумал, что зря обзывал это милое место Цитаделью Зла. Скоро я понял свою ошибку. Следующие два часа нас держали в каких-то крохотных прихожих, зальцах ожидания, холлах, водили переходами, заставляя на каждом шагу подписывать бумаги, бумажки и целые полотнища, допрашивали и вежливо интересовались, вкрадчиво улыбались и строго смотрели между бровей. И все это только затем, чтобы потом впустить в кабинет, который отделялся от входной двери одной лестницей, коридором и парой стеклянных дверей. В кабинете, отделанном с элегантной строгостью, даже несколько аскетично, обнаружилась пара столов, за одним из них и сидел наш подозреваемый. Видимо, его уже предупредили о нашем приходе. Эверс вскочил нам навстречу, но тотчас одернул себя, скрестил пальцы перед грудью и попытался принять деловой вид. Вышло крайне посредственно. Настолько худо, что моя неприязнь к стоявшему перед нами мужчине начала медленно, но неуклонно таять.

Я представлял Эверса другим: рослым красавцем с томным васильковым взором и ямочкой на подбородке, как у героических космолетчиков прошлого. Я специально посмотрел в дороге, что на него можно накопать в сети, и приготовился к встрече с полновесным альфа-самцом.

На первый взгляд все вышеупомянутое было в наличии: и ямка на подбородке, и взгляд, и широкие плечи. Но под васильковыми очами подозреваемого залегли темные тени, героический подбородок обметало едва приметной щетиной, плечи поникли, а сцепленные в надменно-деловом жесте пальцы дрожали.

— Я знаю, о чем вы хотите поговорить, господа, — начал он, едва мы покончили с приветствиями и проводивший нас в кабинет молодой человек в сером костюме скрылся за дверью. — Я не убивал Грету Эрн. Я… любил ее.

Я понял, что верю ему. Анна и комиссар, по всей видимости, оказались не так доверчивы. Под их холодными взглядами Эверс совсем растерялся, и я понял, почему Гретхен говорила о своем ухажере с такой мягкой материнской снисходительностью. За фасадом бравого космолетчика скрывался обыкновенный клерк средней руки, который, в этом я был уже полностью уверен, любил Грету. Но кто знает, насколько это чувство мешало его хозяевам и может ли он им противостоять.

— Мы соболезнуем вашей утрате, — дежурным тоном произнес Ситтон.

— И приложим все усилия к тому, чтобы отыскать того, кто виновен в смерти женщины, которую вы любили, — ласково продолжила Анна, стараясь сгладить впечатление от сухой деловитости коллеги.

Эверс кивал, вновь и вновь повторяя, что понимает — это наша работа, и постарается помочь следствию и ответить на все вопросы.

— Вы были вчера на квартире госпожи Эрн? — поинтересовался Ситтон. Анна достала из сумочки свой дежурный блокнот. Я наблюдал за выражением лица Энди, отмечая про себя едва заметные изъяны его героического облика. Маленькие, почти женские уши; то, как он щурился, вглядываясь в лица собеседников, — скрывал, что немного близорук; навязчивое движение пальца, словно он крутил на нем невидимый брелок.

— Вчера я был у Греты только утром. Предупредил, что не приду ночевать — накопилось много работы с отчетами. Она не расстроилась, ответила, что у нее тоже есть над чем поработать. Последнее время она была очень увлечена какой-то идеей и порой сама оставалась в лаборатории или по ночам рассчитывала что-то на компьютере дома. Мы встретились днем, пообедали вместе в кафе, а потом я отправился сюда и просидел до утра. Хотел пойти домой, побриться и переодеться, но тут мне сказали, что ее… что с ней… что она…

Он замолчал, не в силах выговорить страшного слова. Я похлопал его по руке, чтобы хоть как-то утешить, но вышло только хуже. Он дернулся, словно обжегшись, и посмотрел на меня едва ли не зло.

— Вы ведь Шатов? — спросил он, словно прозрев. — Тот самый Шатов, о котором она так много вспоминала. Что вы делаете здесь? Я не желаю разговаривать о ней… с вами! Уходите, прошу вас. Иначе сотрудничества не будет, — последнюю фразу он адресовал комиссару.

Комиссар извинился, не меняя вежливо-равнодушного тона, и заверил беднягу, что без меня с моим «допуском» никак не обойтись. От упоминания о том, что Гретхен оставила «допуск к телу» не ему, а какому-то носатому ухарю из желтой газетки, Эверс окончательно вышел из себя и принялся орать что-то на адской смеси английского, французского и чиггийского, так что мой «апостроф» не справлялся и только истерично попискивал, давая понять, что не может найти русский аналог того или иного выражения.

Анна и комиссар поднялись и пошли к выходу. Всем своим видом Ситтон демонстрировал, что не станет спорить. Он сказал, что пойдет по соседним кабинетам, выберет шишку побольше и повонючее — и мистеру Эверсу придется сотрудничать даже с настверским диктатором Ориенто Гуаче-Сайком и его хвостатой кликой, не то что с мирным хомо сапиенс-сапиенс по имени Носферату Шатов.

Я жестом остановил Ситтона, подошел вплотную к бранящемуся Эверсу. Анна сделала шаг в мою сторону. Кажется, она была уверена, что Эндрю ударит меня. Тогда его можно будет забрать в участок, даже несмотря на все те бумажки, что мы подписали в лабиринте этого дома. Думаю, она, даже не отдавая себе отчета, надеялась, что он мне врежет. Это было бы хорошо для следствия. Гретхен проломили голову явно в состоянии аффекта.

Я взял Эверса обеими руками за предплечья. И вместо того чтобы вырваться и с размаху влепить мне по моим носатым мордасам, он тотчас замолчал и хмуро уставился мне под ноги.

— Ну что за цирк, в самом деле, — сказал я примирительно. — Вы любили ее. Без нее теперь так плохо, что вам хочется убить любого, кто тревожит вашу рану. Перестаньте, Эндрю, этим вы ничего не добьетесь, только заставите уважаемых господ из охраны чиггийского порядка присмотреться к вам внимательнее. Кто знает, что они могут разглядеть.

В глазах Эверса мелькнула и тотчас исчезла искорка страха, но я успел заметить ее и ослабил напор, чтобы наш подозреваемый не закрылся.

— Я понимаю вас, Энди, — проговорил я тише. — Я тоже любил ее. Нет-нет, не как женщину. Мы всегда были только друзьями. Вы останетесь первым и единственным мужчиной… — Я вспомнил нашу вчерашнюю встречу с Гретой в кафе и, несмотря на внезапно заполнившую горло горечь, продолжил: — Для которого она… готова была варить суп. Вы сами понимаете, Энди. Она не могла оставить вам «допуск» из-за вашей службы. Я, хоть и журналист, имею опыт расследования подобных дел и с удовольствием намотаю на кулак кишки из того гада, который убил Грету. Просто помогите мне. В память о ней.

— Вы работаете с комиссаром? — спросил он, еще больше понижая голос.

— И да и нет, — ответил я, поворачиваясь так, чтобы ни Анна, ни Ситтон не сумели прочитать по губам то, что говорил Эверс. — Я помогаю следствию, насколько это возможно, но все же мое расследование остается неофициальным.

— Хорошо, — как-то слишком покорно согласился он. — Я скажу вам, что я думаю о смерти Греты. Только попросите комиссара и его коллегу с Земли подождать в холле.

Я оставил его с пасмурным видом стоять у стола и передал просьбу Ситтону. Комиссар, стараясь не показать, как взбешен таким поведением подозреваемого, предложил Эверсу перебраться в участок, но парень при этой фразе так сжался, невольно бросив взгляд куда-то в угол комнаты, что мы поняли — несчастный Эверс сам здесь на положении заключенного. Видимо, хозяева еще не решили, что делать с проштрафившимся сотрудником, который умудрился попасть под подозрение в убийстве. Мне не пришлось объяснять, почему стоит выполнить просьбу Эндрю. Анна, не менее наблюдательная, чем ваш покорный слуга, сделала те же выводы и, шепнув комиссару пару слов, вывела его в коридор. Мы остались вдвоем.

— Ответьте мне сначала, ее действительно убили, а потом повесили? — взволнованно спросил Эверс.

Я кивнул.

— Хотели изобразить самоубийство?

— Ее подвесили нарочно. Слишком на виду, слишком картинно. Это было предупреждение. Скажите, кого и от чего могли так предупреждать? А главное — кто?

— Я думаю, — пробормотал он быстро, глядя себе под ноги, — тот, кто убил ее, хотел, чтобы это выглядело как предупреждение Земли, адресованное госпоже Ванна. Но… я уверен, что это не так. У моего начальства есть другие… способы воздействия на хозяйку «Нако». Последнее время Грета над чем-то работала. Она молчала об этом проекте, но как-то сказала, что… готова выкупить меня. — Он невесело усмехнулся. — Забавно, правда? Словно я раб. Дело в том, что из организации, где я работаю, действительно трудно уйти. Тем более если хочешь жить долго и счастливо с женщиной, хранящей половину секретов материка, от одной мысли о котором у многих текут слюнки…

— Она хотела сотрудничать с Землей за спиной Марь? — Я не мог поверить такому. Однако какой-то червячок сомнения все же грыз меня, напоминая, что ради Анны я, пожалуй, пошел бы на многое. Но предать друзей? Могла ли Грета подставить Марь и их общее детище под удар земных хапуг? Всего на мгновение, на крошечное мгновение я поверил в это. Самому стало стыдно.

— Не знаю, — ответил Эверс. — Но она уже заканчивала работу над проектом. Наши хотели получить хоть что-то из секретных проектов «Нако», не скрою. Если Грета и правда решила… заплатить своей новой разработкой за мою свободу…

Он не договорил, я не ответил. Машка не могла отдать приказ об устранении Гретхен, даже если та переметнулась на сторону врага. А вот воинственный гном Коновалов — вполне мог броситься на защиту хозяйки. Что, если комиссар прав и Матвей организовал покушения на Марь, чтобы бросить подозрение на землян? Если наберется достаточно доказательств агрессии Земли в отношении Грианы, страны Договора вступятся за обиженную планету, и тогда Чигги станет самостоятельным и скроется от притязаний Земли под крылышком большого межпланетного союза. Если ради такого благоприятного исхода нужно взорвать пару инженеров и получить пулю, такой человек, как Коновалов, мог решиться на крайние меры. Но зачем убивать главу научного сектора?

Я вышел от Эверса, прокручивая в голове разные версии, так что не сразу ответил комиссару и Анне, которые набросились на меня с вопросами. Я рассказал им почти все. И про то, что Грета, по словам Эверса, собиралась предать компанию, и о том, что заканчивала новую разработку.

Анна тотчас уцепилась за эту информацию и загорелась желанием побеседовать с Марь о том, знала ли владычица Чигги, что придумала ее правая рука. Комиссар поддержал ее, уверенный, что новый проект госпожи Эрн вполне может быть ключом к делу. Первым порывом было отговорить их. Мне хотелось защитить Машку. Ей и без того приходилось несладко, а тут еще следователи по делу о смерти Греты, причем один из следователей — та самая «Шатов +1». Я содрогнулся, представив, как может отреагировать Марь. Ответ пришел сам собой: я предложил, чтобы официальные лица отправились к Машке без меня, а я — раз уж договорился — загляну к Матвею за обещанными андроидами.

Я был убедителен и спокоен, и даже Анна не заподозрила, что я уже веду свое следствие путем, все больше расходящимся с торной тропой официального расследования.

Мы расстались в дверях. Церберша Альварес ледяным тоном пригласила комиссара присесть и немного подождать: у госпожи Ванна производственное совещание. Меня она окинула взглядом чуть более ласковым, так что Анна едва заметно скривила губы в ироничной улыбке. Шатов, ты неисправим, читалось в ее лице.

Саша поманила меня к своему столу, запросила доступ для меня, но, видимо, в этой неприступной крепости доверяла мне одна Машка, поэтому Матвей в доступе отказал, зато обещал выйти ко мне собственной персоной.

Он появился через полминуты и повел по все тому же зеркально-темному коридору.

— Я дам вам две сотки, — бросил он через плечо. — Замкнем на вас. Можете настроить прием приказов от доверенных лиц. Но в целях безопасности рекомендую не включать в список более трех человек, к тому же это немного снизит быстродействие. Закрыть вас от пули он успеет, а вот поймать саму пулю — уже нет. Сотка — дорогая модель, будет очень кстати, если вы не станете их трепать и соваться туда, куда не следует.

— А Т-1000 у вас есть? — спросил я нагло, добиваясь, чтобы гном посмотрел мне в глаза. Для того чтобы поговорить начистоту, нужно было застать его врасплох, а с такими людьми, как Матвей, нужно очень постараться, чтобы атака, пусть и словесная, вышла неожиданной.

Он задумался, пытаясь понять смысл моих слов, сосредоточенно-суровый взгляд боевого гнома шаркнул по мне. И я воспользовался мгновением:

— Это вы сожгли Сэлли?

Он остановился посреди коридора, потом быстро схватил меня за руку, хлопнул по стене и втащил в какую-то потайную комнату. Я опешил настолько, что не успел даже разглядеть выражение его лица.

— Гоша, Ринат, Вадик, — скомандовал Коновалов троим крепким парням. Двое сидели за небольшим столом и курили, вполглаза поглядывая на мониторы, расставленные повсюду. На мониторах я заметил разные переходы и кабинет личного сектора Марь. Вся стена представляла собой потайное окно в кабинет Машки. Я невольно подумал о нашем первом разговоре — неужели и в тот день Коновалов и его парни подглядывали за нами через стенку? Но, видимо, даже боясь за свою жизнь, Марь не могла оставить себя без личного пространства. Из тайной комнаты охраны была видна лишь часть кабинета. Угол скрывал от нас стол Марь и кусок длинного стола для гостей. Я увидел напряженную спину Анны и Ситтона, сжавшегося на своем стуле. Видимо, Машка не выбирала выражений при общении с защитниками порядка. Я мысленно обругал себя, что отправил Анну одну, но решил сосредоточиться на своем деле. Машка всегда уважала профессионализм и ум, а моя возлюбленная была и умна, и профессиональна. Без моего присутствия Машке это будет проще заметить.

Коновалов тем временем заблокировал дверь за своими подчиненными, которые мгновенно, избегая основных камер, рассредоточились по коридорам вокруг кабинета начальницы.

— Вы, кажется, хотели поговорить о чем-то? — с угрозой начал Матвей, надвигаясь на меня. Несмотря на скромный рост, он выглядел более чем убедительно. Я развалился в кресле, приняв самую расслабленную и вольную позу, на которую был способен. Коновалов, поняв, что нахрапом меня не взять, сел рядом и тотчас выключил всю свою грозность. Деловитая холодность грианцев всегда была мне по душе. Опера в Чигги никогда не станут бить вас, они будут допрашивать, строго и холодно. Годами. Благо законы Чигги позволяют никуда не торопиться.

Поначалу я предполагал, что Коновалов — землянин. Один из тех, кого Марь переманила к себе строить Россию по правильным, ею самой созданным лекалам. Но сейчас, заметив, как Матвей похож на комиссара, я понял, что он местный. И наверняка при рождении звали его не Матвей и совсем уж не Коновалов. Имя он поменял ради карьеры. Ни для кого не было секретом, что Марь охотнее брала на работу людей с российскими паспортами или хотя бы именами.

Коновалов наклонился ко мне, положив руки на колени, и спросил почти без интонации:

— Насколько я понимаю, вы имеете «допуск», и значит, я должен помогать вам как официальному следствию?

— Не сейчас, — столь же холодно ответил я, не меняя расслабленной позы. — Сейчас вы можете не помогать следствию, а сказать правду. Если мы договоримся, эта правда не уйдет дальше меня, обещаю вам. Но только в том случае, если не вы виновны в смерти Гретхен Эрн.

— Я не убивал госпожу Грету, клянусь океанами восьми материков. — Он соединил пальцы в грианской клятве и приложил руку к правому плечу. Я кивнул, принимая его клятву. Даже чиггийский грианец не станет разбрасываться такими словами, а уж на первом материке за нарушение клятвы океанами просто утопят, не раздумывая — во имя великих братьев-океанидов Орва и Эба. В Чигги орвианцев оставалось не так много. Магдола была католичкой. Креб предпочитал позиции разумного атеизма. Я знал, что их новая бина — Линда — орвианка, но поговорить с ней о религии мне как-то не довелось.

— Веруете в Орва и Эба? — спросил я прямо.

— Глубоко, — отозвался он, как велела традиция, и вытащил из-за ворота костяную спираль на золотой цепочке. — И второй раз такой клятвы повторять не стану. Я не убивал госпожу академика.

— А Сэл? Ваша работа? Или ваших людей?

Он не стал отпираться. Только попросил не передавать эту информацию комиссару до тех пор, пока это возможно. Сигнал о смерти Греты пришел ему на пульт с ее биометрического браслета — такие браслеты Марь выдала всем ценным сотрудникам после первого покушения, чтобы при разборе завалов после любого взрыва можно было первым делом определить, кто остался в живых и где их искать бригадам спасателей. Он тотчас выехал на место. Браслет показывал невозможность реанимации, поэтому ребята приступили к осмотру квартиры. Следов преступника не нашли, но обнаружили свидетельства неоднократных попыток вторжения в личный компьютер и систему дома.

— Вы должны понимать, что в сложившейся ситуации я обязан был очистить все. Я позвонил в лаборатории и заблокировал доступ к компьютеру госпожи Эрн, туда тотчас выехала группа андроидов с первым допуском. Госпожа академик работала над проектами повышенной секретности. Существует определенный порядок действий. Я ввел коды ликвидации информации в домашний компьютер. Естественно, перед тем, как замести следы работы опергруппы и выжечь Сэл, мои люди попытались снять информацию об убийстве. Но на камерах ничего не нашлось. Интеллектуальная квартира госпожи Эрн была перепрограммирована, причем мы нашли в ее памяти несколько следов, довольно ловко спрятанных, — явно работал не просто клерк в сером пиджачке, а хороший программист, знакомый с разработками «Нако». Думаю, именно он и направил вас ко мне. Эверс. — Я удивленно посмотрел на Матвея, и тот кивнул: — Да-да, я знаю, что на мысль пообщаться со мной вас натолкнул именно Эндрю Эверс. Так вот, Эверс только прикидывается дурачком-исполнителем. На Земле, в Москве, его звали иначе — Эм Джи, Максим Житнов. Очень хороший хакер. По официальной версии, он все еще в розыске. Но наши земные друзья оказались проворнее, чем хотят показать.

Я с досадой вспомнил о своих подозрениях насчет Эверса — прав был внутренний голос. То, что все это дело вертелось вокруг Греты, выводило меня из себя. Не будь таким страшным для меня подозрение, что Грета хотела продать землянам секреты «Нако», я бы еще тогда, в кабинете, несмотря на то, как виртуозно матерился Эверс по-английски, заметил его единственную ошибку — то, что он сказал «слюнки текут». Русский. Засранец.

Я уже представил, как вернусь к Эверсу и прижму этого гада к стенке. Я был уверен: он знает больше, чем рассказал. Может, и не он убил Грету, но он обманул ее и пользовался ее доверием, чтобы копаться в ее компьютере, добывая данные для хозяев. Даже если его держат силой или грозят тюрьмой, как можно было обмануть такую женщину, как Грета?!

— Вы уверены, что Энди Эверс и Максим Житнов — одно лицо?

Коновалов кивнул:

— Могу предоставить вам материалы. Мы давно ведем его, но пока не имели возможности вмешаться в ситуацию.

— Думаете, он мог убить Гретхен?

Коновалов задумался.

— Скажу точно, он был в тот вечер у нее дома, — проговорил он медленно, — мои ребята из андроидной группы, что работала тогда с Сэл, могут дать снятую с нее информацию. Но доказать, что именно он перепрограммировал квартиру и затер следы своего присутствия, мы не можем. Есть шанс, что сумеет комиссар. Знаю, Ситтон — хваткий и умный, лучший в Чигги. Знаю не понаслышке. Ваш комиссар выдолбил колодец у меня на темечке, пока расследовал покушения на госпожу Ванна. Может, он и его эксперты сделают больше, чем мы.

— Вы передадите ему записи Сэл?

— Если они еще не уничтожены. — Коновалов откинулся на спинку кресла. — Вы знаете, какова сейчас ситуация. На этих записях не только следы пребывания Эверса, но и работа андроидной команды «Нако». Лучше, если такие вещи не окажутся преданы широкой огласке. Если мы обрежем пленку, предоставив только фрагмент, — это уже не будет считаться уликой и не поможет вам взять Житнова и прищемить хвост его начальству. Но вы правы, я поговорю с комиссаром и вашей подругой.

Я повернулся к потайному окну. Анна и Ситтон уже поднялись со стульев, но все еще не двинулись в сторону двери. Анна что-то горячо объясняла невидимой мне Марь. Та, по всей вероятности, пока сидела за столом.

— Матвей Петрович, — раздался откуда-то из-под потолка ледяной голос Машки, — зайдите на минутку. У нас гости из комиссариата.

Я в который раз удивленно посмотрел на Матвея. Он только пожал плечами и чуть улыбнулся, словно говоря «я же ее знаю».

— Извините, начальство требует, — и он двинулся к двери, на ходу вызывая обратно своих ребят.

— Последний вопрос, — не удержался я. — Ведь все это вы делали, пока Грета висела там, на крюке. Почему вы ее не сняли?

— Ее уже нельзя было спасти. А тот, кто оставил нам такое предупреждение, сними мы тело с крюка, догадался бы, что до полиции квартиру уже вычистили. Нам просто требовались кое-какие козыри в рукав, господин Шатов. За восьмой идет нешуточная война, и если пока кровь не льется по улице, то это не значит, что в Чигги все безоблачно счастливы, как в колонии «детей моря» на четвертом материке.

Он вышел. Я остался в секретной комнате. Трое ребят заняли свои места. Тот, кого звали Ренатом, внимательно изучил — на всякий случай или от скуки — мой «допуск» и регистрационную карточку. Я смотрел через его плечо в кабинет Марь. Вошел Матвей, Машка появилась из-за стола. Не думал, что Анна на полголовы выше ее — всегда казалось, что выше Ивановой может быть только Джомолунгма. Она всегда умудрялась смотреть на всех сверху вниз, но с моей любимой, похоже, этот номер не проходил. Следователь Берг держалась безупречно. Ее волнение было заметно лишь по тому, как она постукивала по столу указательным пальцем, от чего на белой перчатке наверняка остался след желтой пыльцы чахлого цветка, на который Марь в раздражении выплеснула остатки кофе. Какое-то время она вертела чашку в руках, и я всерьез забеспокоился, не шарахнет ли она ее об стену. Но Иванова совладала с собой и поставила посудину на стол.

Я не слышал, о чем они говорили. Но видел, как Матвей вынул из кармана и протянул Ситтону ярко-розовый брелок. Я вспомнил его — Гретхен заказала себе в прошлом году несколько таких, как всегда по своей сорочьей привычке купившись на блестящие нереитские кристаллы огранки знаменитого Вивио Ленна. Внутри брелока умещалась довольно объемная карта памяти. Коновалов мог бы отдать ее и мне, но ушлый грианский гном знал, на какой бутерброд гуще мазать повидло.

Комиссар взял брелок и чинно поблагодарил за помощь Марь и Матвея Петровича. Пока они пожимали друг другу руки, Анна присела, подняла что-то с пола и быстро спрятала в карман.

— Пойдемте, господин Шатов, — обратился ко мне Ринат, — на вас два сотых от компании выписано. Вадик вас проводит.

Вадик, крепкий парень с залепленной пластырем длинной царапиной на правой скуле, побрел к двери, косясь на товарищей.

— Чайник без меня не ставить, — шепнул он в дверь, когда я вышел в коридор, — а то в следующий раз к начальству под пепельницу сам полезешь.

— Что, хозяйка аудиторов встречает, а у холопов чубы трещат? — спросил я у своего сопровождающего, но он только скривился и зло глянул на меня.

— Не ваше дело, господин Шатов, наши чубы. Вы небось тоже с Земли.

Взгляд у него был нехороший, и я решил счесть разговор иссякшим. Следовало поскорее развязаться с этими андроидами и переговорить с Анной.

* * *

Я приготовился ходить еще пару-тройку дней в сопровождении «соток». Знал о них я более чем достаточно, было дело, известный сейчас на всех планетах Договора военный корреспондент Серега Синевицкий спал у меня на диване в прихожей, когда разводился с третьей женой. И фотографии миротворческих войск, почти полностью закупленных богатыми державами со складов в Чигги, долго висели на моем компьютере. Я ожидал увидеть пару знакомых нордических физиономий. Лица своим андроидам Машка всегда разрабатывала сама — пригодился почти зарытый в землю талант художницы. В каком-то очередном бунтарском порыве Марь сделала «соткам» такие возвышенно-прапорские рожи, что — увидев раз — забыть их ты уже не мог.

Каково же было мое удивление, когда навстречу мне вышла пара Августов. Точные копии того «мирного атома», что копался в огороде у Райсов и сторожил у калитки Полины Радионовны. Я вздрогнул и понял, что именно настораживало меня в этих хозроботах. Слишком уж высокая реакция для андроида, предназначенного для вворачивания перегоревших лампочек и спасения застрявших на дереве кошек. Выводы напрашивались неутешительные. Я с трудом поборол желание позвонить Машке и задать один из самых основополагающих вопросов современности: «Что ж ты, зараза, творишь?»

— А почему у них такие лица? — спросил я машинально у своего провожатого.

— Приказ начальства, — ответил Вадик, — не обсуждается. Всей линии фасад заменили. Здесь подпись. И сюда ткните.

Я приложил палец к нескольким сенсорным экранчикам, которые подсовывал мне под руку миловидный мальчик лет восемнадцати со значком компании на лацкане, черкнул стилом в нужных строчках. Мальчик, с невероятной скоростью перебирая пальцами, ввел мои личные коды в систему «соток», и те тотчас повернули ко мне головы, вежливо требуя авторизации.

Я, не утруждая фантазию ерундой, попросил их откликаться на Первый и Второй, задал ближний круг в метр, периметр — двадцать, внес в список «доверенных лиц» Анну. Начало списка автоматически украсили Марь и Матвей Петрович. С Машкой я легко пошел бы в разведку, но Коновалову не доверял. Однако как ни пытался стереть его из списка — программа верещала, что мое решение ошибочно и выселить начальника безопасности «Нако» из головы моего боевого андроида не представляется возможным. Пришлось смириться и не тратить времени на ерунду, если я хотел перехватить Анну и комиссара, которые уже наверняка покидали здание корпорации.

К выходу я рванул почти бегом. Первый и Второй топали за мной, держа положенную метровую дистанцию, так что едва не наступали мне на пятки. Но торопился я зря. Уже в дверях ожил коммуникатор. Я, по привычке игнорируя видеосвязь, включил только голос и прижал трубку к уху.

— Ферро, — проговорила Анна, как всегда не тратя времени на приветствия, — мы не стали тебя ждать. Есть новая информация. Я проверю алиби Коновалова. Как сможешь, приезжай на квартиру Эрн. Комиссар сейчас перешлет тебе запись разговора с твоей подругой и ее ручным бультерьером. Благодаря ему, кстати, у нас есть кое-какие зацепки. И… андроидами сильно не свети. До связи.

— Привет, — отозвался я, едва в ее сплошном монологе наметилась брешь, но Анна уже отключилась. Пиликнул почтовый клиент — пришел файл от Ситтона. Мы с «парнями» вызвали такси, и пока добирались до дома Гретхен, я успел прослушать присланное комиссаром. Марь была невежливой и нервной. Заверила, что с Гретой в вечер ее смерти не виделась. Гретхен звонила ей, хотела поговорить без свидетелей о своей новой разработке, но на встречу так и не приехала. Марь работала в своем кабинете, когда получила сигнал с браслета Гретхен. Тотчас вызвала Коновалова и отправила его и бригаду медиков на квартиру Греты. На вопрос, почему она не позвонила в службу городской медпомощи, Машка огрызнулась, что городские не принимают сигналы от браслетников. Были случаи, когда биометрический браслет сбоил. И в этот раз она сперва решила, что виной всему сбой. Потом позвонил Матвей и сообщил, что сбоя не было и Гретхен действительно мертва.

Вопрос о том, отчего служба безопасности сразу не вызвала полицию, едва не вывел Марь из себя. И на записи было слышно, как она пытается сдержаться, но не может скрыть ярости. Процедив сквозь зубы, что разработка Гретхен, чем бы та ни занималась, не должна попасть в дурные руки, она вызвала Матвея. Вопросы комиссара и Анны прозвучали одновременно. Он хотел знать, что известно о разработке госпожи Эрн. Она — какие же руки госпожа Ванна считает «дурными». Марь ответила комиссару. Андроиды из отдела, которым руководила Гретхен, занимаются расшифровкой ее записей, но, к сожалению, это не так просто.

Пришедший Коновалов избавил ее от необходимости вернуться к вопросу Анны, принявшись рассказывать слово в слово то, что поведал мне.

Комиссар получил из гномьих рук флешку Гретхен, а Анна задала вопрос, который не успел задать я: «Чем Матвей Петрович может доказать свою непричастность к убийству?»

Коновалов заверил, что его карту сотрудника считывали несколько устройств в переходах здания и при выходе, поэтому, когда уважаемый комиссар и его гостья посмотрят электронные журналы посещений, им станет совершенно ясно, что начальник службы безопасности во время убийства Гретхен Эрн был на рабочем месте.

Анна засомневалась, спросила, нельзя ли передать свою карту сотрудника другому. Коновалов промолчал. Для Машки это было последней каплей. Она вспыхнула, заявив, что есть вещь, которую сотрудник «Нако» физически не может передать другому, чтобы такого не зафиксировали системы корпорации, — это браслет биометрии. Отслеживаются не только жизненные показатели, но и местоположение хозяина браслета.

— Саша объяснит вам, где получить данные по перемещению браслета Матвея Петровича. Я дам доступ.

Кажется, Коновалов пробурчал какое-то «но», однако хозяйка отмахнулась от него и выпроводила всех, не слишком заботясь о политесе.

— Что же ты придумала, Грета? — спросил я вполголоса. — Что ты задумала… Машка Иванова?

— Извините, ошибка ввода команды, — отозвался из динамиков искин такси. — Повторите запрос.

Все-таки трудно привыкнуть к будущему. Не к тому, что оно наступает. К этому привыкаешь быстро, как к свечкам на торте. Трудно свыкнуться с тем, что оно наступает дискретно, рывками. Раздражает его непоследовательность. Оно идет по главным улицам, перекраивая фасады, но чем дальше от магистралей, тем тоньше слой будущего и тем прочнее коренится в быту и голове прошедшее. Здесь, в центре науки грядущего, я еду на такси с искином или мчусь на полицейском каре на магнитной подушке. А где-то на Земле в российской глубинке, скажем, в городе N, бабушки все так же смотрят сериалы, гоняя мух с пыльной плазменной панели, и, решив позвонить внукам, долго ищут по комнате старенький исцарапанный девятый айфон. Да что там — взять хоть ноутбук Саши Альварес…

Машке удалось построить Россию будущего. В миллиардах километров от Земли, на маленьком материке, больше похожем на огромный остров. Она проехала по его улицам катком будущего, а совершить такое, ничего не разрушив, все же не по силам обычному человеку. Марь сорвалась, и я ничего не мог с этим поделать. Можно было сколько угодно злиться на Союз земных предпринимателей и тех, кто за ним стоял, можно было раз или два успеть написать о травле чиггийского руководства в нашей «Галактике слухов», прежде чем Михалыч выпрет меня с треском. Но это уже ничего не могло изменить. Ее сломали — покушения, постоянные проверки, смерть Греты. Я понял это сейчас, слушая ее голос в записи. Внешне она еще могла сохранить хорошую мину при плохой игре. Голос выдавал с головой: Марь была готова наделать страшных глупостей. Мне неизбежно предстояло вмешаться и придумать выход, пусть не для Чигги, хотя бы для нее самой.

Для начала прижать убийцу Гретхен.

Второй раз Эверсу-Житнову, клерку с лицом космолетчика, меня не обвести вокруг пальца. Такси уже повернуло в нужный квартал, и я коротко объяснил андроидам задачу, чтобы не устраивать цирка перед комиссаром. Второй остался у дома, Первый поднялся со мной.

— Ваша охрана? — спросил Ситтон буднично. И попросил полицейских снять с андроида номер и включить в список неорганических лиц, допущенных на место преступления. Первый тотчас присоединился к группе людей и андроидов, повторно обшаривавших миллиметр за миллиметром квартиру Гретхен. Судя по лицу комиссара, ничего стоящего они пока не нашли.

— Он жил здесь с ней, — хмуро пробормотал Ситтон, — наследил везде. Думаю, поэтому он и не стер отпечатки с клавиатуры. Был уверен, что вечером Гретхен придет домой и сядет работать. Скорее всего, не первая это для него попытка взлома. Домашний компьютер Эрн не подключен ни к одной сети. Так что удаленно влезть в него шансов не было. Вот и приходилось заглядывать, когда она отлучалась. Матвей Петрович прислал пару своих ребят — они нашли более двадцати затертых следов его присутствия в записях Сэл. Только доказать, что это был именно Эверс, мы не можем. Кстати, Носферату Александрович, совсем забыл передать вам еще кое-что от наших медэкспертов. Наши правила запрещают пересылку результатов криминалистических экспертиз, так что придется по старинке, с листочка.

Комиссар протянул мне несколько распечаток. Сэл все еще была мертва, вечерело, и света в комнате оставалось все меньше. Ребята из группы уже включили фонарики, а андроиды выкрутили на максимум чувствительность глаз. Я подошел к окну и начал читать.

Предположения подтвердились — причиной смерти стал перелом основания черепа, вызванный ударом тонким неострым предметом. В ране обнаружены частицы стекла и пыльца Papilio aequoreus nocturnalis из семейства лилейных.

— Послушайте, комиссар, — обернулся я к Ситтону, — а этот папилио что-то там, как он выглядит? Может, что-то редкое?

Комиссар усмехнулся:

— Видели желтую пыльцу на улицах? Весь город цветет, спасенья нет. Так вот это она и есть, папилио эквореус ноктурналис, «морская ночная бабочка». Ее все просто «бабочкой» зовут. На больших землях не так плохо, у них кунихоры эту «бабочку» хоть немного выжирают, особенно в период яйцеклада. А у нас и на седьмом материке, в Говерси и Элльде, вообще спасения нет. Так что эта информация нам не поможет.

Я снова оглядел квартиру Греты:

— Но у нее-то как раз этой «бабочки» нет. Гретхен любила деревья. Она не потерпела бы в своем доме цветущее растение, тем более такое, от которого все в пыльце.

— Значит, пыльца была на убийце, — отозвался комиссар, — но от этого нам не легче. Сейчас любого из нас щеткой обмети — горсть желтой пыльцы наберется. Это доказывает лишь, что убийца в тот день шел по улице.

Я снова задумался, глядя в окно на занесенный золотой пыльцой двор. Вдруг в доме напротив в одном из окон вспыхнул свет, тотчас погас, но я успел заметить штатив с небольшой камерой и человека, который подглядывал за нами. Моя реакция была почти мгновенной. Я тотчас вызвал оставшегося у двери Второго и сообщил ему координаты перехвата. Сам бросился к двери, едва не снес удивленного Ситтона. Первый последовал за мной.

Когда я, задыхаясь от бега, добрался до двери нужного дома, Второй уже выходил из подъезда, ведя за ворот тщедушного человечка в спортивном костюме. Шпион-любитель был бледен и мелко трясся. Следом из дома выскочила бищина в халате и бигуди, дородная, как все грианки ее пола, и крикливая, как все бабы.

— Забирают сиротку! — заголосила она, и «апостроф» защелкал, переводя с чигги ее истерические причитания. — Папы и жены нет, одна бима осталась. И ведь за что? Ничего плохого мальчик не делал! Если бы я, старая дура, свет не включила, вы и не увидели бы ничего.

Я успокоил ее и заверил, что «мальчик», может статься, делал плохое не впустую, а на благо следствия. И вреда ему никто не причинит, особенно если у «мальчика» окажется запись вчерашнего вечера.

Трясущийся молодой человек перестал дрожать и заверил, что есть. И вообще, он готов предоставить восемь месяцев записей квартиры госпожи Эрн, а также госпожи Видер и близнецов Молл. При упоминании близняшек глаза его загорелись, из чего я сделал вывод, что Грета не давала ему столь интересного материала, как две сестрички, не считавшие нужным закрывать шторы.

Комиссар подоспел как раз вовремя: он получил нужные диски и передал «сиротку» местному полицейскому. Хотя склонность юноши подглядывать за соседками и принесла нам несомненную пользу, парню все равно светило сорок суток и пренеприятнейшая отметка в регистрационной карте. Марь Ванна решено было не докладывать. Секретного бедняга не снял: «рабочий угол» Гретхен находился в особой зоне, которая не просматривалась из окна, но если служба безопасности узнает о существовании подобного материала, нам не дадут даже взглянуть на диски, а если попытаемся — почистят память. Я припомнил, как тошнило после прошлой чистки, связанной с делом саломарца, и не жаждал повторения.

Совершенно растерянная бищина позволила нам посмотреть запись на компьютере ее сына.

Комиссар лучился торжеством. Он настолько расчувствовался, что похлопал меня по плечу, хваля за сообразительность и оперативность. Конечно, умник Эверс поспешил закрыть шторы, как только разулся. Но у нас теперь было подтверждение того, что он находился в квартире Гретхен именно в то время, когда ее убили. Эксперты установили время с точностью до получаса. Эти полчаса, плюс десять минут в обе стороны, Энди Житнов был в ее квартире. Потом свет погас. И зажегся только через двадцать минут — когда приехал Матвей Петрович со своими сотрудниками.

До этого комиссар досматривать уже не стал. Он тотчас принялся звонить своему начальству и добывать ордер на обыск кабинета и холостяцкой квартиры Эверса, а также выяснять, насколько прочна его неприкосновенность как аудитора. Я вполуха слушал его и смотрел на монитор, где в ускоренном в четыре раза темпе разыгрывалась в теневом театре зашторенного окна сцена смерти Сэл. Вот за занавеской снова вспыхнул свет. Мелькнул чей-то силуэт. Десять, двадцать минут. Несколько теней пришли в движение. Одна из них, видимо, остановилась посреди комнаты, еще пару раз кто-то мелькнул, и свет погас. Ребята Матвея Петровича вырубили систему умной квартиры.

— Как думаешь, что это? — Я вздрогнул, когда Анна перегнулась через мое плечо и указала на неподвижную тень. Все никак не могу привыкнуть к тому, как тихо она ходит. Может, я и услышал бы шаги, если бы Ситтон, уже приходящий в ярость от того, как трудно, оказывается, добиться разрешения надеть наручники на представителя другой планеты, не орал так в трубку местного телефона. Оставалось надеяться, что он не включал режим видеофона, иначе его собеседник наблюдал сейчас на экране не самую аппетитную картинку. Связь по местному порой была настолько скверной, что я посочувствовал ему и уже хотел предложить свой коммуникатор, но комиссар был так возбужден, что я не решился приближаться к нему, чтобы не попасть под горячую руку. Он вполне мог не просто позвонить с моего кома, но и конфисковать мой чудо-телефончик от Гриши Комарова до конца следствия.

Я поцеловал Анну, но она отмахнулась и снова указала на тень.

— Не знаю. — Я был задет тем, что она увернулась от моего поцелуя. — Стоит кто-то.

Анна хотела что-то сказать, но Ситтон внезапно перестал орать и, даже не извинившись, обратился ко мне:

— Носферату Александрович, вы, кажется, говорили, что у вас есть знакомые в российских секретных службах?

— Я?!

— Ну хорошо. Не сказали, — согласился Ситтон покорно. — Я предположил. Но ведь ваш допуск и то, как быстро Анна Моисеевна получила полномочия как ваш представитель, говорит о многом.

— Это ни о чем не говорит, — вмешалась Анна строго. — И вам так говорить я бы не советовала.

— Скажите, — проигнорировал скрытую в ее словах угрозу комиссар, — если возникнет крайняя необходимость, вы сможете позвонить вашим знакомым? Мы получили ордер на обыск квартиры Эверса, но… арестовать его будет сложнее. Обыск в рабочем кабинете запрещен. Якобы в его бумагах есть секретная информация. Я, конечно, попробую добиться сам, но… в крайнем случае. Вы же не позволите, чтобы убийца госпожи Эрн остался на свободе?

— Не позволю, — сказал я ему, и комиссар видимо успокоился. — Я позвоню… Если будет совсем край… Но, сами понимаете…

Он кивнул, в нетерпении перебирая пальцами полу своего пальто, и вышел.

— Я свяжусь с вами, когда закончат обыск квартиры Эверса, — бросил он из дверей.

Через минуту от дома отчалила стайка полицейских каров. Анна забрала диск с записью и, вежливо попрощавшись с хозяйкой квартиры, вытащила меня на улицу. Ветер закручивал желтую пыльцу в маленькие смерчи, танцующие у поребриков. Первый следовал за нами, Второй покорно ждал у дома. Заметив, что Анну нервирует присутствие андроидов, я приказал Первому отправиться к Полине Родионовне и предупредить ее о нашем приходе. Второго направил за новостями к Ситтону, добавив комиссара в список доверенных лиц. Вдруг, когда они будут вязать Эверса, понадобится лишняя пара механических рук.

— Так что ты думаешь про ту тень? — снова спросила Анна, едва мое мини-войско исчезло из виду. Я не нашелся, что ответить.

— Я знаю, что ты не захочешь слушать, но я тебя прошу, — Анна говорила быстро и сбивчиво. Может, даже старалась защитить меня, но в тот момент я этого не понял, поэтому тотчас отказался слушать. — Носферату, я не буду обвинять Марь, — умоляюще произнесла Анна, сжимая мою руку, — я просто расскажу тебе о том, что узнала. И ты сам решишь, что я передам комиссару.

Я кивнул.

— Твоя подруга дала мне допуск к базам данных о перемещении биометрических браслетов сотрудников, чтобы я проверила алиби начальника службы безопасности. Его слова подтвердились — Коновалов действительно был на рабочем месте до звонка Марь, который поступил — я проверила через телефонную компанию — через три минуты после смерти Гретхен, зафиксированной браслетом. Когда Марь согласилась на допуск к базам, Коновалов как раз давал мне флешку Гретхен Эрн, и у него из кармана выпало вот это.

Анна осторожно вынула из сумочки пакетик, в котором лежала крупная блестка в виде бабочки. Я тотчас узнал ее — такими бабочками была расшита кофта Греты, когда мы виделись последний раз.

— Я была на квартире раньше тебя и видела тело перед отправкой. Это бабочка с блузки Греты Эрн. Коновалов уверял нас, что не трогал тело, потому что уже не мог помочь. Тогда я подумала, что он мог не трогать тело, но контактировал с живой Гретхен. Возможно, она пришла к Марь показать ей свою новую разработку и наткнулась на Коновалова. Если разработка Гретхен по какой-то причине показалась ему опасной в той ситуации, что сейчас сложилась вокруг корпорации, он мог «серьезно поговорить» с начальницей научного сектора, так что даже оборвал блестки с ее блузки. Так одна из них попала ему в карман. Конечно, она могла носить блузку и в другой день, но тогда, заметив оторванную бабочку, не надела бы испорченную в день смерти. Чтобы проверить эти предположения, я, пользуясь допуском, запросила данные на биометрический браслет Гретхен. Она действительно была в здании, причем в главном корпусе, в тот момент, когда умерла. На той записи, что мы сейчас видели, есть неподвижная тень — это тень подвешенного тела. Я уверена, что Гретхен убили не дома. Ее притащил туда и подвесил Коновалов, а потом вызвал своих ребят, чтобы они угробили систему квартиры и замели следы.

— Думаю, ты права, — заметил я, и отчего-то согласиться с Анной было трудно, но факты говорили сами за себя. — Есть еще кое-что, что подтверждает твою версию. В ране Греты следы пыльцы растения, которого в ее комнате нет. Зато в главном корпусе «Нако» есть большущий куст этого папилио ноктурналис.

— И в кабинете госпожи Ванна тоже, — добавила Анна.

— Да, и Коновалов наверняка много раз в день проходит мимо этих растений. Понимаю, что улики не слишком сильные, а Матвей — не тот, кого можно взять голыми руками. Но мы ведь уже раскалывали таких умников. Этот гном не умнее нашего профессора Муравьева. Найдется управа и на него. Нужно все это передать комиссару, причем как можно быстрее, пока он не предъявил обвинения Эверсу и не дал землянам лишний повод устроить возню.

Я попытался вызвать Ситтона, но его местный мобильный телефон не отвечал. Тогда я вызвал Второго. Оказалось, что мы уже опоздали. Комиссар, в азарте растеряв свое спокойствие и бесстрастность, провел операцию на удивление быстро. Эверс сознался в шпионаже, заявил, что забрал розовую флешку госпожи Эрн и отдал ее начальству в попытке купить себе свободу, но, вероятно, сработала одна из систем защиты данных, и флешка очистилась сама. В убийстве Эндрю пока не признался, но согласился добровольно отправиться в комиссариат и настаивает, чтобы его осудили на Гриане и не передавали земным властям. Мэр пока не согласился предоставить Эверсу убежище, но комиссар уверен, что он ухватится за такой козырь в борьбе за независимость материка от Земли. Второй собирался, согласно моему приказу, сесть на хвост комиссару и ехать с ними. Я отменил приказ, попросив андроида передать Ситтону, чтобы он срочно перезвонил следователю Берг, и возвращаться.

— Думаю, комиссар будет несказанно рад, когда узнает, что у тебя есть улики, оправдывающие Эверса, — заметил я, коротко пересказав Анне новости. — Эверс, похоже, знает столько, что можно будет идти с ним к Совету стран Договора и просить защиты для Грианы.

— Полагаешь, расскажет? — с сомнением спросила она. — За такую откровенность его попытаются быстро и без шума убрать.

— Ему и так несладко придется. Гретхен мертва, под них копают. На флешке компрометирующей корпорацию информации не оказалось. Марь крепко держит оборону и, похоже, готовится к войне. Во всяком случае, скажу тебе по секрету, в огородах у сотрудников корпорации копаются не просто домашние помощники, а очень дорогие боевые андроиды. Если сейчас земляне не перейдут к активным действиям, смерть такого ученого, как Грета, привлечет внимание всех планет Договора. Земле перекроют доступ к Чигги, введут миротворцев. Причем, скорее всего — опять-таки собранных на заводах и выращенных в лабораториях корпорации «Нако». И все, накроется бутерброд с маслом. А когда земляне найдут виноватого, тому придется очень туго. Вот Эверс и хочет сесть здесь, в Чигги. Как мученик за правду, посидит недолго, а хорошего хакера Марь всегда к делу приспособит. Тем более они оба действительно любили Гретхен. Надеюсь, Машка это быстро поймет и перестанет относиться к парню с предубеждением. Правда, то, что начальник службы безопасности убил начальника научного отдела, не особо хорошо скажется на корпорации, — я уже мысленно прикидывал, как помогу Машке выкрутиться из этой гадости. — Но Коновалов, я думаю, так просто не даст себя взять. А прессе всегда можно скормить трагическую историю любви в шекспировском стиле. Не будь я Носферату Шатов, если через месяц все журналы и газеты планет Договора не будут перепевать на разные лады то, что я напишу, как доберусь в редакцию.

Наверное, я выглядел довольным, потому что Анна посмотрела на меня с какой-то почти материнской жалостью.

— Пойми, Ферро, Коновалов мог убить Гретхен, если она представляла опасность для компании, но… — Она едва коснулась моего плеча, словно прося прощения. — Ему должен был кто-то приказать. Он просто не мог знать о разработках Эрн. Такие вещи сначала обсуждаются с руководством. Над Гретой была только Марь! Если Гретхен предложила ей отдать разработку землянам, чтобы выкупить Эверса, Марь вполне могла счесть ее угрозой и отдать приказ.

— Не могла! — выкрикнул я, и из зарослей у дороги поднялись какие-то стрекозы и с тревожным пением унеслись к темнеющему горизонту. Ветер бросил в лицо горсть желтой пыльцы. Пришлось зажмуриться и с усилием потереть пальцами глаза.

— Прости меня, Ферро, видит небо, я не хотела, чтобы так получилось. Но все улики ведут к ней, — прошептала Анна, неверно истолковав мой жест. Она с ласковой жалостью погладила меня по голове. И это взбесило еще больше.

Я выругался, сбросив ее руку, сообщил, что переночую у Райсов, и пошел прочь, оставив ее одну в быстро сгущающихся сумерках. Всю дорогу до улицы Фрегата я обещал себе, что найду доказательства Машкиной невиновности. Не думал, что женщина может так ревновать, чтобы пытаться повесить на соперницу убийство. Это было дико, гадко, не укладывалось в голове, но еще более диким было думать, что Машка могла убить Грету.

Да, признался я себе, Маша стала другой. Еще в прошлый мой визит, когда закрутилась вся эта каша с наркотиками и убийством Евы, она казалась встревоженной, но за прошедшие месяцы моя собранная и ироничная подруга превратилась в истеричку. «Может, ты не так хорошо знаешь ее, как тебе кажется», — вкрадчиво и ядовито проговорил кто-то внутри. Яд сомнения мгновенно бросился по сосудам к сердцу и легким. Стало трудно дышать.

Когда вдали показался увитый подсвеченными аквариумами дом Райсов, я почти бежал, стараясь прогнать нарастающую панику. Вид аккуратно подстриженного газона, медленно плывущих вокруг дома сторожевых рыб немного успокоил меня, но дверь открылась, и на пороге показалась прямая фигура Августа. Рядом тотчас возникла вторая — один из моих «соток» перехватил сигнал телефона и направился по вероятному адресу.

Андроиды едва заметно обменялись взглядами. Видимо, Второй патрулировал территорию и теперь сдавал пост. Август нырнул во тьму. Второй сообщил, что комиссар получил мою просьбу.

— И, прежде чем войти в дом, отдайте, пожалуйста, диск, — вежливо попросил он бесстрастным голосом.

— Вы копируете вашу информацию в общую систему корпорации? — спросил я его устало. — Матвей Петрович уже все знает?

— Да, — отозвался андроид. — Мне поступил приказ производителя. Это доминирующая задача для любого андроида сотой серии «Накосивикосэ». Вы обязаны отдать диск, после чего ваши функции хозяина для меня и Первого будут восстановлены.

— А если я откажусь?

— Мне придется применить силу. — Он невозмутимо продемонстрировал мне электрошокер в своей руке.

— Диск у следователя Берг. — Скрывать не имело смысла. Второму достаточно было просто обыскать меня, чтобы прийти к такому выводу. — Разрешите, я позвоню ей и уговорю отдать его Первому. Я не хочу, чтобы она пострадала.

Я набрал Анну. Она долго не отвечала. Тогда я включил видеорежим и, держа телефон на вытянутой руке так, чтобы в кадр не попадал преградивший мне путь Второй, записал визуальное сообщение.

— Аня. — Я старался говорить ровно, чтобы она не почувствовала моего беспокойства. — У Полины Родионовны тебя ждет один из моих андроидов. У него приказ забрать диск с видео из квартиры «сиротки». Отдай, пожалуйста, без вопросов. Вспомни, что я говорил тебе о «домашних помощниках».

Я надеялся, что она поймет меня самым что ни на есть неправильным образом и решит, что я забираю диск, просто из вредности и обиды не пришел сам, а послал «бойца». Тогда она не будет цепляться за улику и не пострадает. Если же все-таки догадается, что приказ отдал Коновалов… Я старался не думать, что может произойти, если Анна окажется столь проницательной.

Она перезвонила через минуту и набросилась на меня с упреками. Но я почти не слушал, радуясь, что она сочла меня капризным гадом и просто отдала запись. Первый прибыл через полчаса — видимо, отвез диск Матвею Петровичу. Извинился за проблему с подчинением. Сердиться было глупо. В конце концов, я всегда знал, что Марь не берет на работу дурачков.

Я велел андроидам присоединиться к Августу и патрулировать дом на случай, если земляне тоже захотят со мной побеседовать. Не хотелось, чтобы все эти шпионские страсти нарушили благословенный покой дома моих друзей. Однако покоем там и не пахло. Моего прихода, казалось, никто не заметил. Магдола пробежала мимо меня наверх, хлопнула дверь. Из кухни доносился тоскливый голос Линды, кажется, она что-то выговаривала Кребу. Подниматься наверх за Магдолой было неприлично — она явно закрылась у себя в спальне. Я двинулся на кухню.

— Нет, пусть уезжает, пусть едет одна, — рыдающим контральто давила Креба Линда. — Я не сделаю и шага по той проклятой планете. Даже не уговаривай меня помириться с ней, милый, я люблю Магду, но это переходит всякие границы.

Я выключил переводчик, не желая невольно подслушать их, но, к несчастью, и без «апострофа» понимал все до последнего слова. Неудивительно, уже лет десять я проводил на Гриане каждый отпуск.

— Ты же не скажешь мне, что поедешь с ней? — Линда всплакнула. — Не оставишь меня одну.

— Я буду здесь, Линда, — заверил Креб тихо. Я негромко постучал, давая понять, что они уже не одни, но мне не ответили. Пришлось заглянуть в дверь. Креб сидел на стуле в центре кухни и чистил ружье. Рядом с ним на столе было разложено и другое оружие. Линда стояла ко мне спиной и продолжала свой слезный монолог, поэтому не заметила меня. Креб поднял голову, увидел меня, но тотчас опустил глаза и продолжил водить ветошкой, отчищая одному ему приметное пятнышко.

— У тебя и Магдолы есть дочь, я понимаю. Она с тобой много лет, а я… я просто полюбила вас. Но она уже бросила меня, уже отказалась от меня, чтобы лететь туда, в этот ад.

— Моя дочь живет в этом аду и ни разу не пожаловалась мне.

Я потихоньку отошел от двери и двинулся к выходу, думая, где переночевать. Попроситься на ночлег к Машке? Тогда на отношениях с Анной можно окончательно поставить крест. К тому же теперь, когда Коновалов уверен, что мы идем по его следу, он не подпустит меня к Ивановой и на пушечный выстрел. Я набрал ее номер, но так и не решился нажать кнопку вызова. Слишком многое придется объяснять, во многом оправдываться.

— О, не говори мне о вашей Хлое, — в голосе Линды, донесшемся из кухни, прорезались обвиняющие ноты. — Ты можешь сколько угодно поддерживать Магдолу, но я не стану делать вид, что ничего не произошло. Хлоя опозорила семью! Она покинула родной дом, чтобы жить в России! С андроидом! Она предала орвианскую веру, что там — самую суть женщины. О нет! Язык не поворачивается назвать ее женщиной. Она же биологическая землянка, дочь наркоманки. Чего можно ждать при такой наследственности?! Хорошо хоть остальные дети не пошли по этой тропке. Но если у нас будут еще малыши, я не позволю испортить их этой земной гадостью.

— Не уходи, Ферро. — Магдола быстро спустилась по ступенькам и крепко обняла меня. — Не хватало еще, чтобы гости тайком бежали из этого траурного дома.

Мы постояли немного, обнявшись, и она повела меня в комнату для гостей. Я попросил не готовить мне постель и улегся на диване. Магда села у меня в ногах, нисколько не смущаясь. Видимо, она уже считала меня едва ли не членом семьи.

— Скажи, Носферату, — проговорила она после недолгого молчания, — это правда, что Чигги будет воевать с Землей?

Я честно признался, что не имею понятия.

— Наш домашний андроид каждую ночь сторожит около дома, — сказала она печально. — Мне от этого не по себе, но если земляне введут войска, тогда без Августа у нас совсем нет шансов. Я уже отослала детей к бабушке на второй материк. А сама вот думаю — к Хлое. Но Креб упирается, хочет воевать. Говорит, за свой дом надо сражаться. А я не хочу сражаться, Ферро. Ведь тогда нас раздавят, а он никак не понимает. Пусть воюет корпорация.

Она замолчала, глядя в пол. Я погладил Магдолу по плечу, но нужные слова никак не приходили в голову.

— Может, и наладится все. — Прозвучало это как-то неуверенно, и Магдола не поверила ни на йоту. Все так же молча она поднялась и скрылась за дверью. Через пару минут крики на кухне перешли в глухой ропот, а потом и вовсе стихли.

Я достал коммуникатор и включил запись допроса Машки. Я слушал снова и снова, все больше понимая, что совсем не знаю ее — не знаю той издерганной и нервной женщины, которой она стала.

— Откуда у тебя это? — Голос Магдолы вывел меня из задумчивости. — Это из полиции? Когда они записали ее?

Удивление на моем лице говорило само за себя.

— Сегодня утром, — ответил я, все еще не понимая, о чем речь. Магдола прикрыла рот рукой и заплакала.

— Прости, Ферро, прости, — всхлипывая, бормотала она, — я думала — это Ева. Голос не совсем ее, но… Она говорила именно так… Когда заболела. Эта девушка, которую ты слушаешь, она тоже… зависимая?

— Нет, — машинально ответил я, но Магдола только покачала головой.

— Может, ты не знаешь, но если она дорога тебе — веди к врачу. Я могу дать тебе адрес хорошего специалиста. Поверь мне, Ферро, она зависимая. Ева тоже была такой. Она часто плачет? Нервничает? Бросает вещи?

Я только кивал и кивал в ответ на ее вопросы. Магдола прижала ладони к залитым слезами щекам.

— Это очень плохо, — проговорила она. — Я завтра же дам тебе телефон доктора. Это страшный наркотик. Он забрал нашу Еву. Он многих забрал.

— Извини, мне нужно позвонить.

Магдола кивнула и вышла, а я набрал номер Машки. Она не отвечала. Не хотела снимать трубку, но я решил быть упрямей. Я знал, что звонки на все ее телефоны переадресуются на основной мобильный. Скорее всего, какой-нибудь ультрасовременный коммуникатор, который сразу определит, что это я, а также выдаст еще кучу полезной информации о звонящем. Если достаточно долго трезвонить, она вынуждена будет ответить. Хотя бы чтобы обругать меня.

Я положил руку с коммуникатором на подлокотник, пристроив на нее голову, и под мерное гудение вызова тотчас уснул. Этот бесконечный день так вымотал меня, что я не проснулся даже, когда пришел Первый и выключил ком. Он сообщил мне об этом сам, когда я вскочил, не понимая, где нахожусь, и протянул верещащий коммуникатор.

— Носферату Александрович. — Вчера я забыл перейти на голосовой режим, и на экране возник комиссар. Я попытался хоть как-то пригладить растрепанные со сна волосы, но Ситтон был настолько взволнован, что даже не заметил моего заспанного вида. — Вы можете сейчас позвонить вашим друзьям? Хотя бы попытайтесь, прошу вас. У нас забрали Эверса! Пришли ночью, предъявили гору постановлений и увели. Прошу вас!

— Вы говорили с Анной Моисеевной? — спросил я, пытаясь стряхнуть с себя тяжелый вязкий сон.

— Да, — отмахнулся Ситтон, — согласен с ней и с вами. Складывается все красиво. Но если сейчас дернуть Матвея Петровича, мы потеряем материк. А вот с Эверсом — можем все сохранить. Вытурить этих пиджачников за ворота! Прошу вас, Носферату, позвоните друзьям и ни в коем случае не делитесь ни с кем вашими мыслями по поводу господина Коновалова. Мы закончим дело, обязательно, и он ответит за смерть вашей подруги, но в этот момент важнее судьбы тысяч людей. Матвей Петрович сейчас в комиссариате. Используем все грианские связи, чтобы вернуть свидетеля, пока он еще жив. Но, похоже, нужны еще и земные…

Я пообещал ему сделать все возможное. Первым порывом было позвонить Анне, извиниться за вчерашнее и рассказать ей о разговоре с Магдолой. Но в последних вызовах был телефон Машки. Я набрал ее, но она снова не ответила. Только гудки и странный шум, словно кто-то стучит ногтем по стеклу. На какое-то мгновение стало страшно, что я опоздал. А потом стыдно, что ничего не видел. Еще тогда, на свадьбе Юла, все уже начиналось, а я не замечал, не хотел замечать.

Я принялся ходить по комнате, борясь с желанием позвонить кому-нибудь и свалить на него бремя решения. Попросить Анну поговорить с Саньком, выспросить у него, что нам делать. Я был уверен, что Гретхен убил Коновалов. Но только он сейчас мог помочь Машке, защитить от хищников. Грету никто никогда не ограничивал в ее проектах — она творила, что хотела. Может, заигралась. Сделала наконец ту самую «бомбу», что искали земляне. Сделала и понесла показывать лучшей подруге. Могла ли Машка приказать уничтожить проект? Могла. Могла ли приказать убрать Грету?

Я не верил. Не мог поверить.

Чигги и Марь нуждались в помощи и защите. И не важно, чем потом за это придется заплатить мне. Я набрал номер Санька.

Даже на небольшом дисплее коммуникатора было видно, что он обрадовался мне. Откинул со лба льняную челку и чуть дальше отодвинул свой аппарат, чтобы лучше видеть меня.

— Ферро Александрович, — улыбнулся он широко и приветливо, — вот видишь, все не улетим никак. Снова ты во что-то влез? Мне начальство звонило, сказали, что ты безобразишь опять не разбери пойми. Я им сказал, что на отдыхе, мол, пусть сами разгребают. Но вы с Анной Моисеевной мне все же друзья. Вот думал позвонить, как утро будет, а ты ждать не стал. Что случилось-то?

— Послушайте, — проговорил я быстро, словно боясь, что связь прервется, — тут такое дело. Чиггийцы арестовали представителя Земли, прибывшего с командой аудиторов, которые не совсем аудиторы. Он признался в промышленном шпионаже и сдался местным властям сам. Но, пока мэр решал, предоставить ли ему убежище, свидетеля забрали. Он еще в Чигги. Есть ли шанс его вернуть?

— Тут смотря кто за твоими аудиторами стоит, — начал Санек, запустив пятерню в волосы. С куста, стоящего за его спиной, посыпалась желтая пыльца. Он попытался стряхнуть ее, но только перепачкался и отошел чуть дальше от проклятого растения. — Если наши — тогда можешь списать вашего свидетеля. А вот если Союз земных предпринимателей из-под руки нужных структур хотел Чигги вынуть и себе в карман положить, то можно еще покрутить. Давай так, я наведу справки. Через час встречаемся с тобой и Анной Моисеевной на улице Бриза, дом шесть. Попробую придумать, как вам выцарапать хакера. Наши давно хотят прижать Союз, много о себе возомнили. Лезут в межпланетную политику, как взрослые. Ладно, до связи.

Я не успел ответить, как он отключился. От сердца отлегло. Какое-то смутное тревожное чувство еще копошилось в глубине души, но стало затихать, когда я отправился в ванную для гостей, умылся и признал себя условно годным к помощи следствию. Требовалось обсудить все с Анной, а потом решить, что делать с Коноваловым. Пожалуй, я был готов признать правоту комиссара и дать боевому гному вытащить корпорацию из болота. Спасти материк от холодной войны. А потом, когда все успокоится, можно будет спросить с него за смерть Гретхен. Возможно, я холодная расчетливая сволочь. Но, как бы мне ни хотелось, ее уже не вернуть. Вчера такая мысль была бы как открытая рана, но сегодня многое уже затянулось, мысль, что Гретхен Эрн больше нет, улеглась в мозгу поперек обоих полушарий, и меня больше волновали живые. Я попытался вспомнить, к какой конфессии принадлежала Грета, чтобы помянуть ее нужными словами, но так и не вспомнил — как-то не заходила у нас с ней речь о религии.

Поглощенный планированием дня, я пошел на кухню — попрощаться с хозяевами. Первый тенью последовал за мной. Дом был тих и пуст. За обеденным столом, достаточно большим, чтобы вместить всех Райсов и их детей, сидел Креб. В окно я видел, как Линда за что-то отчитывает Августа.

— Магдола уехала ночью. Просила передать тебе это, — проговорил он безжизненно и протянул мне сложенный вчетверо лист, на котором аккуратным почерком был написан адрес наркологической клиники и имя доктора. Я сунул листок в карман.

— Креб, — я не знал что сказать. Райсы всегда служили для меня образцом семьи. И теперь видеть, как распадается то, что казалось неделимым, было тяжело и стыдно. — Просто помни, что она все еще любит тебя.

— Она сама так сказала?

— Да, вчера, — соврал я.

Креб схватил со стола тарелку и со всего маху метнул ее в стену. Линда за окном вздрогнула, но не повернулась. На стене остался едва заметный след, на пол градом осыпались осколки.

След на стене, загороженный цветущей «бабочкой».

Вот что не давало покоя. А еще — я не говорил Саньку, что свидетель хакер. О боже!

— Креб, прошу, переключи Августа на меня. Срочно.

Перемена в моем голосе насторожила его. Креб поднял голову и, встретив мой лихорадочный взгляд, вскочил с места.

— Что случилось? Тебе плохо?

— Не мне. — Я трясущимися пальцами набирал номер Анны. — Но мне очень нужен твой андроид. Аня, — закричал я, едва услышал ее «алло», — срочно переведи на меня андроида Полины Родионовны. Попроси ее, пожалуйста, объясню все при встрече. Обещай бабушке Стерн все, что она пожелает. Хоть всю Землю, только пусть переключит на меня Витязя.

— Что случилось?

— Надеюсь, что ничего непоправимого, — бросил я, — жду тебя у главного корпуса. Вызвони Матвея. Пусть они с комиссаром как можно скорее едут к Марь. Чем больше с ними будет людей, тем лучше.

— Ты самой Марь звонил? — деловито спросила Анна.

— Звонил, глухо. Только щелкает что-то. — Я не успел договорить, как услышал в трубке тот же ритм.

— Так щелкает?

— Да.

— Тогда поняла. — В ее голосе зазвучала тревога. — Около здания телефон не будет брать, так что жди нас. Там прицельно все заглушили. Есть такое оборудование у… некоторых структур. А щелчки — это автоматическая система безопасности пытается сеть восстановить. Что бы ты ни подумал, все хуже. Дело серьезное. Не суйся без комиссара, умоляю.

Я вылетел из дома. Андроиды уже стояли на лужайке, ожидая приказа. Линда дергала за руку Августа, требуя, чтобы он остался, но Креб уже переподчинил «домашнего помощника», введя в хозяйскую строку следом за неудаляемым Коноваловым меня.

— Может, мне с вами? — спросил Креб, отцепляя от себя полные пальцы Линды. — Я сейчас возьму ружье…

— Не надо, Креб, — попросил я его, стараясь говорить спокойно. — Если хочешь защитить свою семью, бери Линду, позвони теще, чтобы везла детей в космопорт. И на Землю. Кто знает, чем закончится то, что сейчас происходит.

— Да что, ради Орва, здесь делается?! — вскрикнула Линда.

Я не стал отвечать ей. Огляделся, думая, как быстрее добраться до главного офиса «Нако». Мой взгляд скользнул по длинному боку семейного авто Райсов и остановился на красной спортивной машинке Линды.

— Линда, я одолжу твою машину? — спросил я, не оборачиваясь. — Первый, заводите.

Линда проверещала что-то по-чиггийски, и на этот раз, по счастью, я не понял ни единого слова, а мой «апостроф» целомудренно шепнул в ухо, что собеседником используется экспрессивная лексика, с которой он не знаком.

— Это противозаконно, — возмутился Первый, когда я повторил приказ завести машину.

— Ответственность беру на себя.

Дверца поехала вверх, впуская нас. Первый ввел экстренные коды, и мы рванули в «Нако».

Я настолько нервничал, что почти не мог шевелиться, иначе начал бы грызть ногти, как школьник. Мы могли опоздать. Что, если…

Я отогнал страшные картины, которые подсовывала привыкшая к полной свободе фантазия. Санек не станет убивать ее. Не зря же он попытался услать меня и Анну подальше от «Нако», на другой конец города, в дом номер шесть по улице Бриза. Он не хотел, чтобы мы пострадали. Не хотел лишних свидетелей? Жертв? А может, зная мой талант совать нос в совершенно не касающиеся меня дела, и совать успешно, решил отвести угрозу.

Если это так — извините, вынужден разочаровать. Я буду именно там, где меня меньше всего ждут. Я должен был быть там все эти полгода, пока моя лучшая подруга из последних сил держалась под напором алчных гадов. Только бы не опоздать!

Я позвонил Коновалову и, поборов желание выкрикнуть гаду в лицо обвинение в убийстве, стал с пристрастием выспрашивать, нет ли у системы безопасности «Нако» каких-нибудь секретиков, который могли бы спасти жизнь Марь. Коновалов не задавал лишних вопросов.

* * *

Мы опоздали! Эта мысль вспыхнула в мозгу вместе с острым ощущением опасности. Я жестом приказал андроидам проверить коридоры. Ни у лифтов, ни в переходах мы не нашли ни единого сотрудника. На этаже дирекции было пустынно и тихо настолько, что казалось, сами стены излучали холод. За столом, где обычно сидела черноглазая секретарша, не обнаружили ни ее самой, ни ее старенького ноутбука. Саша Альварес нашлась недалеко от своего рабочего места, в темной нише для ожидания. Я случайно, боковым зрением, заметил самый кончик ее туфли в темноте между диванчиками и кадкой с «бабочкой». Махнув Анне и андроидам, я свернул в нишу, чтобы взглянуть на девушку и в случае необходимости оказать помощь.

Одного беглого взгляда было достаточно для того, чтобы понять, что Александре Мигелевне Альварес уже не помочь. Матовый свет фонаря, словно луч софита, ярко осветил ее бледное бескровное лицо и черно-пурпурный зев резаной раны на горле. Ее черная туфелька, указывающая носком сквозь стену на кабинет Марь, показалась черной флинтовской шуткой, вроде компаса из мертвого матроса. И одновременно в ее лице, ее наполовину прикрытых веками темных глазах, полуоткрытых губах, разметавшихся локонах была неподвластная смерти неаполитанская красота. Это было лицо Кармен, умирающей на ноже своего жадного любовника. Я не мог позволить кому-то еще узнать страшный секрет этой ошеломляющей красоты и быстро провел ей ладонью по глазам.

— Мертва. Дальше, — шепотом подытожил я, андроиды осторожно рассредоточились по обе стороны от первой двери. Она была не заперта, а только прикрыта. Магнитный замок заклеен какой-то широкой серой лентой. А вот вторые двери оказались предусмотрительно и очень качественно блокированы изнутри. Дверь подсобки охраны тоже была не заперта.

Вся великолепная тройка Марь лежала почти перед самой дверью. Гоша и Ринат свалились прямо на ходу. Вадику повезло чуть больше: он сидел, безжизненно уронив голову на стол.

— Мертвы? — без особой надежды спросил я.

Анна потрогала кончиками пальцев бычью шею Гоши:

— Спят. Богатырским сном. От них еще сутки, а то и двое толку будет как от невыструганного Буратино.

Что ж, подумалось мне, хотя бы у этих троих есть шанс просто проспаться. Что называется, лошадь отделалась легким испугом. Я отодвинул ногой в сторону здоровенную ладонь раскинувшегося, как морская звезда, Рината и ощупью нашел в паре сантиметров над плинтусом две крошечные кнопочки, открывающие тайное окно.

Первое, что я увидел сквозь зеркальную стену, были широко открытые, испуганные глаза Марь. В первый момент мне даже показалось, что она заметила меня и в ее зрачках промелькнула просьба. Может быть, она все еще надеялась, что ее ребята в решающий момент появятся из своего укрытия и придут на помощь своей повелительнице. Двое невысоких, но крепких парней держали Марь за руки и ноги, а высокая женщина с узлом светлых волос на затылке набирала из ампулы в шприц темную жидкость. Машка, собрав последние силы, попыталась вырваться. Ее лицо побагровело, вены на висках вздулись, но ребята держали ее на совесть, а тот, что ладонью закрывал ей рот, запрокинул голову Марь так, чтобы легче было ввести в горло иглу.

— Аня, ствол, — скомандовал я, протянув руку за спину. Я ожидал, что она возразит что-нибудь. Хотя бы напомнит, что я в своей жизни стрелял только из авторучки, да и то не убил ничего, кроме времени. Но она молча положила мне на ладонь свое «боевое табельное». — Анна, поднимаешь стекло, потом прикрываешь меня. Даже заикаться не буду насчет того, чтобы ты отсиделась здесь, в комнате. Женщину беру на себя. Первый и Второй, сразу, как только поднимется стекло, обезвреживаете двоих, которые держат Марь. Желательно, чтобы они остались живы, но я не настаиваю. Витязь, Август, очистить кабинет и приемную.

Андроиды шепотом наметили схему продвижения по «захваченной врагом» территории, построились и расчехлили электрошокеры. Одновременно с тем, как я рванул потайную дверь, Анна с силой нажала ладонью на кнопку тревоги.

В тот же момент пронзительно взвизгнул звуковой таран, а один из андроидов лихо метнул световую гранату. Хотя я был готов к вспышке и резкому вскрику сигнализации, даже у меня на мгновение заложило уши и потемнело в глазах. Но, еще даже не позволив своему организму оправиться от шока, выстрелил. Естественно, я заранее прицелился, рассчитал движение рук и оружия, мысленно прорисовал для себя, как режиссер, всю «картинку», но все равно я мог надеяться только на одно — свою удачу, на ту самую Мюнхгаузенову косичку, за которую судьба не раз вытаскивала меня из выгребной ямы.

Пуля прошла в левый глаз блондинки и вместе с содержимым черепа выбила заколку из ее волос, так что, когда она рухнула на пол, локоны рассыпались вокруг головы золотистым нимбом. Первый и Второй бультерьерами вцепились в парней, удерживавших Марь. Каждый из спецназовцев мог за сотую долю секунды убить ее, но не успел оставить даже царапины. Боевые андроиды всегда удавались Машке лучше мирных работяг. Она еще в школе обожала фильмы про суперменов и универсальных, наполовину механических бойцов. Интересно, как нападавшим удалось вырубить андроидов службы безопасности? Скорее всего, усыпили, так же, как и людей. Не так много в них металла, большая часть тела — выращенные в лабораториях Марь органические части. Палить андроидам мозги они не стали бы — накладно.

Машка сползла на пол, и Анна бросилась к ней, ласточкой нырнув из-за стены на ковер под ногами андроидов. Я даже не успел подумать, просто почувствовал опасность, резко развернулся и, в полете падая на правое колено, несколько раз выстрелил. Точнее, нажал на спуск, потому что я продолжал лихорадочно дергать пальцем спусковой крючок, даже когда стрелять было уже нечем. Одетый во что-то темное парень схватился за правое предплечье, а Витязь, подобравшийся к нему сзади, захватил крупной ладонью подбородок противника, а другой рукой вцепился в его кровоточащее плечо.

Потом, мысленно вновь переживая те несколько минут, я понял, что этого парня я вовсе не почувствовал, во что мне, как неисправимому романтику, хотелось верить, а боковым зрением заметил на хромированной поверхности шарнира Машкиной настольной лампы отражение его неясного осторожного движения. Ребята, надо сказать, были снаряжены только бесшумным оружием: ножами, мономолекулярной нитью, электрошокерами да совершенным знанием рукопашного боя. Скорее всего, и трупов не должно было быть вовсе, естественно, за исключением Марь. И бедная церберша Альварес получила свою смертельную рану благодаря собственной глупости или излишней бдительности. Всю операцию предполагалось произвести тихо и аккуратно, словно трепанацию черепа, и только одиночный вскрик сирены да моя суматошная пальба придали ей сходство с пошлой гангстерской разборкой. Но стрелять больше было нечем, а остальные, и спецназовцы, и андроиды из моего отряда, знали свое дело на пять с плюсом. Я опустился на четвереньки и, чувствуя неприятную саднящую боль в левом колене, пополз по полу в сторону Марь и Анны, почти оглушенный собственной стрельбой. Марь тяжело и часто дышала, а Анна пыталась привести ее в сознание. Наконец Машка открыла глаза, сипло и с чувством произнесла «скоты» и попыталась приподняться на локтях, но, увидев возле своей ноги залитое кровью лицо докторши, снова начала заваливаться на пол. Анна поддержала ее.

— Как ты? — полушепотом спросил я, не обращаясь к кому-то из них в отдельности, и услышал, как эхо моего голоса, отразившись от стен, прозвенело громко и отчетливо. Обе мои дамы повернули ко мне головы, но ни одна не произнесла ни слова: Марь улыбнулась, а Анна быстро погладила меня по щеке. Вокруг в абсолютной тишине шла маленькая, какая-то муравьиная война, бесшумная возня, в которой ухо не вычленяло ни одного более-менее героического звука. Не ощущалось ничего: ни эпического размаха, ни красивого противостояния добра и зла, хотя противники были, несомненно, превосходно обучены и достойны друг друга. Все, что происходило вокруг, вполне сошло бы для обывательского ночного кошмара, но никак не для искрометной удалой статьи великого и могучего гения журналистики Носферату Шатова. Я невольно на мгновение задумался, как некоторые корреспонденты умудряются из всего этого делать эффектное и захватывающее повествование. Было приглушенное сопение парня, которого сосредоточенно душил Витязь; тихий хруст костей справа от меня; словно два жука, вцепившихся в один навозный шар, возились по полу Первый и один из ребят, державших Марь. Первый изловчился и захватил противника за нижнюю челюсть. Казалось, слышно даже, как кровь, перемешанная с чем-то белым, вытекая из развороченной глазницы мертвой блондинки, медленно ползет по паркету в сторону моей ноги.

«Всюду жизнь, мать ее», — мрачно подытожил внутренний голос, и я был с ним полностью согласен. Войнушка завершилась минут за десять, от силы — пятнадцать. Андроиды, оставшиеся в кабинете, быстро обезвредили нападавших и поспешили в конференц-зал на помощь Августу.

Марь, едва придя в себя, вскочила и принялась орать, как фельдфебель, раздавая приказы. Анна проверила телефоны и прочие средства связи, убедилась, что все тщательно заглушено, обесточено и выведено из строя всерьез и надолго, после чего влезла на подоконник, открыла створку звуконепроницаемого окна и дурным голосом завопила «Пожар!». Я услышал, как внизу закричали и забегали.

В этот момент из дверей конференц-зала, в котором продолжалась баталия, грянул полный первобытного азарта окрик Марь:

— Держи, Первый! Уйдут! Второй, перекрывайте лестницу!.. Ты, как тебя?

— Август.

— Август, разблокируйте двери!

Не успел я сделать пары шагов в сторону выхода, как Машка фурией ворвалась обратно в кабинет, вытянула откуда-то из стены пульт и принялась судорожно набирать на нем какие-то бесконечные комбинации.

— Что, сука, коды тебе так хотелось получить? — Марь брезгливо толкнула носком туфли бледную руку убитой мной блондинки и отшвырнула в сторону так и не использованный ею шприц. — Смотри теперь. Если увидишь… Не уйдут твои подельники. Много хотели унести, твари.

— Что они взяли? Кто? — Я мельком оглядел поле сражения и понял, что не вижу среди мертвецов ни Санька, ни бычка Пани.

— Забрали контрольные коды предприятий. Всех. Потом шифры от базы по андроидам. — Глаза Машки лихорадочно блестели. — Считай, взяли армию. Хорошо, я «сотки» сотрудников как домашние провела. По другому списку. Молодец ты у меня, Ферро, сообразил. А я думала, всё. Но теперь хрен им, сукам! Рассчитывали, что, пока эти улепетывают на Землю, меня подчистят и некому будет коды сменить. Передозировку мне хотели сделать. Да я с такой дозой совет директоров принимаю, и никто не замечает.

Она захохотала, молниеносно стуча дрожащими пальцами по сенсорной панели.

Стена в глубине кабинета поехала, и за ней оказалась крошечная комната, чуть меньше той, из которой мы так эффектно появились. Вся комнатка сияла огнями, тускло светились радары, что-то едва слышно попискивало и шелестело.

Машка бросилась в кресло. В этот момент из коридора наконец-то появились новые лица. Гном Коновалов растерял свою самоуверенность. Взъерошенный и запыхавшийся, он бросился к Марь, но она жестом остановила его. И Матвей Петрович послушно отошел, тотчас взяв на себя управление моими андроидами и теми, которых привел с собой. Доктор, появившийся следом за начальником службы безопасности, бегло окинул взглядом место побоища, нас и переместился за плечо к Марь, осторожно, чтобы не попасться начальнице под горячую руку, проверяя ее целость и сохранность. Два паренька, похожих на студентов-первокурсников, уселись по левую руку своей госпожи и мгновенно включились в работу, уткнувшись носами в мониторы.

— Уйдут, сволочи… — зашипела Марь, щелкая клавишами и тумблерами.

— Не уйдут, Марь Ванна. Сейчас картинку наладим, а там уже и звук будет, — заверил один из мальчишек с той великолепной самоуверенностью супермена, которая меня всегда раздражала в Юлии. Я готов был спорить, что эти двое если не сошли с конвейера вслед за моим другом, то как минимум точно из одной с ним партии.

— Матвей, — бросила она, не отрывая взгляда от монитора, — андроидов не вызывай. Им входной канал перекрыли, будешь звать — мозги спалишь. Я потом разблокирую. Работай с теми, что есть. Можешь запросить из города «домашних». «Сотку» я им не сдала. Вот такой, Алиса, твою мать, миелофон.

Доктор едва заметно прикоснулся к голове Марь. Видимо, у нее был жар. Щеки горели, в расширенных зрачках отражались разноцветные огни пульта управления. В руке у доктора словно из ниоткуда оказался шприц. Марь с досадой протянула ему руку, поддергивая вверх рукав.

Я слышал, как за спиной поздновато засуетившиеся сотрудники Марь убирают трупы и восстанавливают связь в кабинете и конференц-зале. Похоже, об этой комнате «с красной кнопкой» спецназовцы либо не знали вовсе, либо не сочли нужным позаботиться, полагая, что такая сложная система активации требует времени, которого у Марь, по их планам, не оставалось.

Едва доктор закончил, Машка сорвала жгут, вскочила из-за пульта и принялась нервно рысить по кабинету, словно посаженный в узкую зоопарковскую клетку степной волк. Я всегда чувствовал в ней это Марсово начало. Еще в школе, глядя, как Машка расчищает локтями дорогу к буфетной стойке, я не исключал, что великий бог-воитель в день ее появления на свет покинул Олимп, чтобы чмокнуть новорожденную в лоб вымазанными амброзией губами.

— Уйдут, взлетают уже, — вновь пронзительно, словно чайка, выкрикнула она и, подхватив со стола фотографию в металлической рамке, запустила ею в стену.

— Не уйдут, — все так же весело повторил андроид за пультом. — Картинка есть. Их там двое. Да и катер они для ухода наш приготовили, «АГ» тридцать восьмой модели. Так что у них один вариант, попытаться выпросить себе жизнь и более-менее льготные условия и сдаться.

— А с этим «АГ» что, не так что-нибудь? — тихо повторила Анна, похлопывая по руке покореженной металлической рамкой. Она явно настойчиво требовала, чтобы я обратил внимание на ее трофей, но таким образом, чтобы все остальные, находившиеся в комнате, моего интереса по возможности не заметили. Я взял у нее из рук рамку и монотонным голосом произнес:

— «АГ» — крошечный космокатер, не оснащенный никаким оружием, даже минимальной защитой. В народе его «Агнец» называют… Использовать в такой операции подобный транспорт — это либо самоубийство, либо ловушка… Их наверняка ждет база сразу при входе в гиперпространственный туннель. На «Агнце» они до Земли не доберутся. Как вариант, могут дернуться на соседний материк.

— Тогда тем более у них шансов нет, — проговорил Матвей Петрович. — У нас с ближайшими соседями очень хорошие отношения, завязанные на крепкой экономической дружбе.

Тем временем я повертел в руках рамку, бросил взгляд на фотографию (юную, видимо только что прилетевшую на Гриану Марь обнимал за плечи благообразный, похожий на священника старик, грудь которого была усыпана трудноразличимыми на фото значками. За плечом старика открыто улыбалась Грета). Я помнил эту фотографию. Она всегда стояла у Марь на столе, но раньше рамка была стеклянной. Видимо, металлическая лучше подходила для метательных целей. Я положил фото на стол и заметил, что Анна указывает глазами на стену, на которой виднелась дыра. Подходить к стене я не стал. Не смог бы — по ноге, которую зацепило в бою, расползалось странное онемение.

Да, есть женщины в русских селеньях. Анне-то откуда знать о Марье-полянице? Я уже привык к Машкиной силище, а Анна была несколько ошарашена. Брошенная Машкой фотография не только пробила толстое покрытие, но и глубоко впечатала в стену край оконного жалюзи. Я посмотрел туда, где в день нашей первой встречи оставила шрам кинутая в ярости пепельница. Там стоял очередной куст папилио ноктурналис, загораживавший свежевыкрашенную часть стены.

Но в этот момент наше внимание привлек голос, сквозь треск помех пробившийся из динамиков в комнате «с красной кнопкой». Видимо, это было уже далеко не начало разговора, просто разъяренная Марь для остроты ощущений вывернула на полную регулятор громкости.

— …дайте нам уйти. Мы мирное судно. Вы же сами понимаете, к чему это может привести…

Машка выругалась на чигги, и только после этого я осознал, что говорили по-русски. Я настолько привык к своему закрепленному за мочкой уха переводчику, что перестал замечать, на каком языке со мной общаются окружающие. Мозг уже сам собой делал монтаж, напрямую соединяя артикуляцию говорящего с текстом перевода, не утруждая меня осознанием среднего звена процесса общения с представителями другой планеты.

Но люди, улетавшие сейчас на «Агнце», говорили по-русски.

— Дайте нам уйти. И мы можем твердо обещать, что ни один из нас больше не предпримет попытки причинить вам вред…

В голосе, искаженном аппаратурой, мне послышались знакомые интонации.

Марь наклонилась к самому микрофону и рявкнула:

— Не вы, так другие. Земля — большая планета. И я намерена сделать так, чтобы на ней стало на пару мерзавцев меньше. Я пленных не беру. Все коды уже сменены. Не страшно к хозяевам с голой задницей прилететь? В расход не пустят?

— Вы же не можете не понимать, Марь?! — снова заскрипел в динамике голос. — Если вы сбиваете нас, вам уже не спасти материк. Официально в катере чета молодоженов из Эйфы.

Я невольно подумал, что эта молодая пара с первого материка, что сейчас якобы летит в «Агнце» в сторону гипертуннеля на Землю, давно мертва. Понятно, что за огород копал Санек у матери.

— Вы и так усложнили все до предела, не пустив аудиторов в лаборатории, закрыв цеха, — продолжал он. — Это последняя черта. Перешагнув ее, вы обречете Чигги и весь восьмой материк на гражданскую войну. Против вас окажется и Земля, и Гриана. Не давайте им повода начать открытое вторжение.

— Что вы, Александр. Повод будет. Повод всегда найдется. Зато я стану значительно крепче и спокойнее спать, зная, что те, кто пришел ко мне с мечом, сами не избежали этой участи. Я готова к войне. Я готова даже к чувству вины за вашу смерть. И готова уничтожить каждого, на ком есть хоть капля вины за то, что моего мира больше нет!

— Маш, ведь он прав. — Анна остановилась за плечом у Марь и положила руку на ее нервно барабанящие по столу пальцы. Она пыталась вырвать для тех, кто сидел в «Агнце», лишние минуты «этого света» и хоть немного смирить демонов, терзавших чиггийскую хозяйку. — Если ты сейчас отдашь приказ сбить их космолет, здесь уже завтра будут десантники. У тебя нет системы противовоздушной обороны. То, что у тебя есть, для объединенных сил Земли не страшнее рогатки.

Марь оглянулась и осторожно, словно боясь пораниться, убрала руку.

— Я все понимаю, следователь Берг. У них есть оружие и большое желание хорошо погулять на готовеньком. А у меня — цеха и лаборатории, в которых рассчитано и собрано восемьдесят процентов их оружия и армии. Так что то, чего у меня нет сейчас, будет в течение суток.

Я почувствовал в голосе Машки задумчивые ноты и понял, что Анна на верном пути. Еще две-три минуты, и она успокоится, химия, что течет по ее венам, возьмет свое. Еще пять минут, и им удастся улететь. Я замер, боясь произнести хоть слово. Нога болела нестерпимо, пальцев я не чувствовал вовсе. Но адреналин не давал зациклиться на боли.

Там, в «Агнце», были те самые люди, которые перерезали горло молодой женщине. Которые, не помешай мы им, не задумываясь, лишили бы жизни Марь. Но я никогда не верил в вендетту и прочие способы договориться с совестью на пару-тройку убийств.

— Маш, ты сейчас отвечаешь не за себя, даже не за Чигги — за весь материк…

Анна снова попыталась прикоснуться к ней, взять за плечо, но Марь уклонилась от ее руки.

— Как говорил в старину один напудренный мужик: «Государство — это я!»

Машка улыбнулась с безмятежностью камикадзе, качнула головой, один из андроидов за пультом поднял палец над «кнопкой» и замер, ожидая подтверждения команды.

— Четырнадцатый, — раздалось из динамика.

— Что? — автоматически переспросила Марь.

— Номер Людовика, которого вы цитируете, — с усмешкой ответили с «Агнца».

— Санек, зачем вы провоцируете ее? — крикнул я, наклоняясь к микрофону.

— Шатов, — отозвался голос. И по его веселой, даже какой-то удалой интонации я понял, что он уже все решил. И вполне сознательно и нарочно выводил Марь из себя. — Носферату, рад, что ты там и жив, везучий мерзавец. С тобой и Анной хуже всего получилось. Хотел вас увести, но ведь ты любопытный как… Прости…

Я не увидел, а только почувствовал, как Марь во второй раз качнула головой. Через секунду на радаре, где звездочкой маячил «Агнец», расплылось и растаяло зеленое пятно.

— Бог простит, — за нас с Анной ответила Марь, откинулась в кресле и закрыла ладонью глаза.

Осторожный доктор тихо приблизился ко мне и вкрадчивым голосом психиатра попросил:

— Разрешите ножку осмотреть?

Мгновенно крошечными ножничками распорол штанину. Обернулся и так же тихо и быстро проговорил:

— Носилки. Пациента в операционную. Быстро. Готовьте растворы по третьей схеме. Восьмая сложность. Ступень одиннадцать.

Ого, подумалось мне. Отпрыгался, Рэмбо носатый. Третья схема по грианской системе нарушений работы человеческого организма — отравление. Восьмая сложность — кажется, нервно-паралитические яды. А одиннадцатая ступень из двенадцати означает, что в течение получаса мне предстоит необратимо превратиться в смиренный и довольный жизнью овощ вроде редиски, в лучшем случае — морковки. И это при хорошем раскладе и с глубочайшим упованием на профессионализм корпоративного медика.

Если же наш добрый доктор окажется не на высоте, ввысь понесется отягощенная нехилым кармическим долгом душа гнусного бумагомараки Носферату Шатова. И это в том случае, если перед тем, как начать кипятить меня в котле с прочими лжецами, прелюбодеями и, кстати, убийцами, мне позволят издали взглянуть на райские ворота и послушать звон апостольских ключей.

Хотя, возможно, мне предстоят такие страдания, что ложь и гордыня, как наиболее мелкие прегрешения, будут прощены и температуру под котлом на градус-другой убавят.

— Стоп, стоп! Какая одиннадцатая ступень?! — Машка подбежала ко мне, присела возле носилок, на которые меня усиленно пытались затолкать. Анна стояла рядом, пока еще не понимая всей серьезности ситуации. Я покорно лег, видя перед собой только ворс ковра и ножку Машкиного стола. Под ножку забилось что-то блестящее. Доктор сделал шаг назад, освобождая начальнице место рядом со мной, налетел ненароком на стол, задел ботинком привлекшую мое внимание блестку.

Радужное крылышко бабочки тотчас пристало к его ботинку.

— Шатов, миленький мой, — зашептала Машка, обнимая меня. Доктор вкатил мне несколько уколов и приготовился отдать приказ поднимать носилки, но Машка не заметила. — Фе, да лучше бы я сдохла здесь, наркоманка проклятая, чем так, — зашептала она. — Не смей умирать. Не смей.

Я гладил Машку по голове и в медленно наступающей дымной темноте видел только полные страха глаза моей любимой.

Мой разум не слишком серьезно отнесся к операции. Организм тоже не подкачал. Если уж не удалось сдохнуть от саломарской дряни, то чего бояться вполне привычного земной и неземной науке яда. Во внутренней клинике «Нако» мне оперативно заштопали ногу и несколько раз прогнали через всевозможные фильтры выделенные мне природой литры крови. Благо действие яда удалось вовремя блокировать.

Но вместо того чтобы отключиться и отдохнуть, мое сознание все крутило и крутило передо мной в сером бреду детали этого дела. И они наконец сложились. Так четко и явственно, что я — пожалуй, впервые за последние двадцать лет — заплакал.

Чья-то рука, холодная и очень нежная, прикоснулась к моему лицу. Меня рвануло обратно из дымной бездны. Я открыл глаза и увидел над собой голубоватый потолок палаты и встревоженное лицо Анны.

— Привет, — сказала она, вытирая ледяными пальцами мои влажные щеки.

— Это она сделала, — проговорил я, поднимаясь. Меня не так-то просто заставить оставаться в постели, когда я способен двигаться и думать. Лучше бы уж прикрутили скотчем или приковали, чтоб не совался под ноги. Хотя, пожалуй, в том состоянии, в котором я находился, ваш покорный слуга вырвался бы из любых пут и понесся по коридору, бледный, звеня цепями. Может, в таком виде у меня оставалось бы больше шансов миновать пост охраны.

Но цепей не нашлось, и вид у меня был скорее жалкий, чем устрашающий. Нога еще сильно болела и почти не сгибалась — медленно отходило обезболивание. Но я сумел довольно быстро подняться и начал одеваться, отчего-то даже не подумав о присутствии Анны. Она не стала отвечать на мою фразу, только опустила глаза, дожидаясь, когда я закончу.

— Что с ней? — наконец набрался я смелости для главного вопроса.

— Комиссар арестовал, — подтвердила Анна мои худшие подозрения. — «Агнец» действительно по всем базам проходит как прогулочный корабль молодоженов. Ее пришлось взять под стражу, чтобы не выдавать властям первого материка.

— Уже предъявлено обвинение… в убийстве Греты?

Анна отрицательно покачала головой:

— Я все время была с тобой. Не успела еще поговорить с комиссаром. Может, ты сам? Кажется, ты знаешь что-то, чего я не знаю. Расскажешь?

Я рассказал. Про блестку на ботинке доктора, про фотографию, которая была в стеклянной рамке, а потом — в металлической, о подозрении Магдолы, что Марь — наркозависимая. Я сложил перед ней весь пазл из хранившихся в моей памяти мелочей.

— Я уверен, Ань, это Машка убила Грету. Точнее — не совсем она. Наркотики, нервы, тот ад, в котором она боролась за материк, пока я наслаждался жизнью на Земле. Мы — ее единственный шанс на спасение. Вместе мы можем придумать, как ее вытащить!

Анна покачала головой, но я не позволил ей говорить:

— Знаю, ей все равно придется сесть. Слишком все запуталось. Но ведь есть же в законах, здешних или наших, лазейка, чтобы сделать срок условным, определить на лечение? Ты ведь сумеешь найти? Я сделал бы это сам, но времени слишком мало. У меня есть приятели среди питерских юристов. Я позвоню по дороге. Жаль…

Я хотел сказать: «Жаль, что нельзя позвонит Саньку». Вспомнил о том, как его не стало, и невольно осекся, дав Анне крошечную паузу в моем монологе, чтобы высказать то, чего я не хотел слышать.

— Я не стану искать, Ферро, — сказала она. — Я передам все комиссару, изложу ему наши выводы и буду надеяться на правосудие. Хотя в нашем случае правосудие — не лучший вариант развития событий. Марь — твоя подруга. Мне жаль, что она стала убийцей. При всей неоднозначности моего отношения к Саньку мне… — она опустила глаза, чтобы я не заметил навернувшихся слез, — мне жаль, что он погиб. Ты скажешь — он сам виноват. И будешь прав. Но он выполнял задание, свою работу. Я тоже сейчас выполняю свою работу. Мы нашли убийцу, и моя обязанность — способствовать поимке преступника, а не искать пути, как помочь твоей подруге избежать наказания.

— Аня, ты не понимаешь… — Я все еще надеялся.

— Я понимаю, но не могу помочь. Марь будет осуждена. Судом какой планеты и какой страны — дело юристов и политиков. Мы с тобой — только помощники следствия.

На языке вертелись тысячи обидных слов. У меня богатый словарный запас, и в нем нашлось предостаточно крепких выражений. Но я сдержался, видя, как тяжело ей дается решение. Ведь она определяла в этот момент не только судьбу Марь.

Мы остановились в дверях, глядя друг на друга. Она — еще в палате. Я — уже в коридоре. Она еще ждала, что я пойму и не заставлю ее выбирать. Я понял, ЧТО она выберет.

Поэтому сделал еще шаг назад, резко захлопнул дверь палаты и запер, оставив ключ в замке. Анна колотила ладонями в дверь, но я бросился дальше по коридору, пытаясь определить, в какой стороне переход в главное здание.

Я несколько раз пытался вызвать андроидов, но они не откликались. Видимо, Коновалов надеялся, что я еще поваляюсь без сознания, поэтому решил пристроить лишние руки к полезному делу спасения утопающей корпорации.

Эти самые руки и схватили меня прямо у стеклянных дверей. Я дернулся пару раз, но без особенного успеха. Первый держал меня за локти, а Второй осторожно обыскал. Но улов составил лишь ручку, коммуникатор, карту регистрации и еще пару горстей какой-то карманной ерунды.

— Теперь я могу пройти?

Они с извинениями пропустили меня, сообщив мимоходом, что Августа и Витязя вернули хозяевам, и я бегом рванул по коридору, в конце которого среди курток андроидов из службы безопасности виднелось пальто комиссара и приземистая фигура боевого гнома Коновалова. Тело секретарши уже убрали. Остался лишь след кровавых брызг на кадке с треклятой папилио ноктурналис да горсти желтой пыльцы.

Я искал глазами Марь.

— Вы ее арестовали? — набросился я на Ситтона и тотчас повернулся к Матвею: — А вы позволили? Вы хоть понимаете, что, если ничего не делать, через пару часов здесь будут представители Земли со всеми нужными ордерами и разрешениями и заберут ее? Она не нужна Земле живой!

— Успокойтесь, Носферату Александрович. — Комиссар потащил меня за руку в сторону. Коновалов только обжег презрительным взглядом и повернулся к своей маленькой армии, давая распоряжения. Не исключено, одно из них касалось меня и моей будущей невозможности даже приблизиться к территории «Нако». — Хотел поблагодарить вас за помощь, — проговорил он слишком уж сердечно, — ваши друзья сработали чрезвычайно быстро. Буквально через час после моего вам звонка с нашим главой связались земные власти, которым… не по душе агрессивная политика Союза земных предпринимателей. Сейчас Эндрю Эверс под охраной грианских властей и готов давать показания. Так что, как только представится возможность, передайте вашим друзьям в земных службах мою искреннюю благодарность.

— Надеюсь, не представится, — оборвал я. От мысли о том, что пару часов назад я едва не отправился на встречу с Саньком, под рубашку прокрался предательский холодок. Но ярость тотчас нахлынула удушающей волной, сметя иней страха. — Ответьте на мой вопрос, комиссар, вы ее арестовали?

— Мы ее арестовали, это правда, — проговорил Ситтон, будто бы извиняясь, — но вы не правы, обвиняя нас. Мы с Матвеем Петровичем, как и вы, хотим только одного — спасти госпожу Ванна. Что бы вы ни думали себе, Носферату, я благодарен ей, как и все чиггийцы, за все, что она сделала с материком и для материка. Поэтому мы и арестовали ее… за убийство Гретхен Эрн. Да, я знаю, что у вас и Анны Моисеевны есть доказательства того, что госпожу академика убил сам Матвей Петрович. Я согласен с вами. Улики указывают на него. Но для спасения главы корпорации от происков земных властей ее нужно осудить здесь и по делу, к которому Земля не имеет никакого отношения, и осудить как можно скорее. Смерть начальника научного отдела — дело внутреннее. В «Накосивикосэ» работают лучшие юристы. Вы же сами знаете, как тщательно госпожа Ванна подбирает персонал. Матвей Петрович выступит свидетелем, косвенные улики, что у нас имеются, отлично ложатся в такую картину. Марь Ванна получит минимальный срок, давайте только…

Он использовал какое-то местное выражение. Переводчик на несколько мгновений задумался и выдал мне в ухо:

— …не будем пороть горячку.

— Просто ненадолго оставим все как есть — допустим, что госпожа Ванна в состоянии аффекта убила свою коллегу.

— Она действительно убила ее, — проговорил я тихо, чтобы не услышал никто, кроме комиссара.

— Вот и правильно, — ласково и терпеливо, как сумасшедшему, улыбнулся мне Ситтон.

— Да нет, вы не поняли, она действительно убила ее. У меня есть… были… доказательства. В общем, я кое-что видел. Улики, которые, как я думал, указывают на Матвея Петровича, на самом деле подтверждают вину…

Я не смог выговорить имени. Комиссар радостно сложил руки:

— Вот и славно. Камень с души. Сейчас съездим в комиссариат, запишем ваши показания. Так даже лучше.

Я не стал слушать его бормотание и сам подошел к Коновалову.

— Почему вы не сказали ему, что Марь наркоманка?

Гном смерил меня тяжелым взглядом:

— А вам не хватает, что она убийца? Будь моя воля, она сидела бы сейчас в шезлонге на каком-нибудь диком аммерском пляже. Но госпожа Ванна отказалась оставить корпорацию. Я не хочу без надобности пятнать ее имя.

— Это пятно может дать ей пару лишних лет на свободе и поможет избежать тюрьмы. — При этих словах в глазах начальника безопасности мелькнул недоверчивый интерес.

— У меня есть номер врача-нарколога, который знаком с моими друзьями. Он подтвердит факт зависимости. Мы быстро соберем комиссию и признаем Марь недееспособной и нуждающейся в лечении. Вместо тюрьмы она получит несколько месяцев, максимум год — в клинике. А потом пройдет второе освидетельствование, результатом которого будет признание ее полностью здоровой. За этот год ситуация с «Нако» так или иначе разрешится, на нее незачем станет давить. Нашей задачей будет удержать Марь от того, чтобы снова ринуться с головой в эту кашу, а также убедить судей в том, что ее прошлые преступления были совершены под действием наркотиков. Не мне вас учить, Матвей Петрович, как убеждать людей.

Он смотрел на меня удивленно.

— Я недооценил вас, Шатов, — проговорил он. — С виду такой пушистый ранимый маменькин сынок… Понятно, почему она предпочла вас. Поговорите с ней, убедите. Меня она уже не слушает.

— Я без кара, — бросил я ему, двинувшись к выходу, — одолжите мне какой-нибудь транспорт, чтобы добраться до комиссариата?

— Зачем? Ее еще не забрали. Марь здесь, в своем кабинете. Просила не беспокоить, пока все не будет улажено. Мы решили, в знакомой обстановке ей будет легче справиться со всем этим…

Я оттолкнул его и бросился к двери ее кабинета. Очередная ряженная под безобидного домашнего помощника «сотка» преградила мне путь. Но за дверью послышался глухой удар, еще один, звон разбитого стекла. И андроид, убрав от меня руки, попытался открыть дверь. Она оказалась заперта изнутри, но «сотки» сработали быстро — и дверь буквально за пару секунд была вырезана вместе с частью стены.

Я рванул внутрь с силой, которой не ожидал от себя самого, отпихнув Коновалова. И успел увидеть лишь ее силуэт в проеме окна. Машка раскинула руки и бабочкой нырнула вниз. Раздался глухой удар. Взвыли нестройным хором сигнализации автомобилей внизу. Мимо меня метнулся к разбитому окну Матвей. Все никак не мог поверить, что ей удалось разбить стекло, которое выдерживает прямое попадание ракеты «земля – земля».

Мне показалось, вся неведомо откуда взявшаяся сила ушла из меня в один момент. Я сполз на пол, не сводя глаз с искореженной оконной рамы. В ней еще торчали острые углы стекла. В груде осколков на полу лежал сломанный нож для бумаг и фото в металлической рамке. Видимо, ими Машка и раскурочила оконную раму.

Ни одна другая женщина не сумела бы выломать такую. Да что там — не всякий мужчина. Но она была Машка Иванова, Марья-поляница. Отогнула ножом для бумаг край рамы, чтобы добраться до торца стекла. А когда оно пошло трещинами от пары ударов обычной металлической рамкой по краю, высадила окно ногой. Я бы сделал так. Кажется, она тоже.

Я заставил себя встать, не обращая внимания на тормошившего меня Матвея. Передо мной появилась испуганная и раскрасневшаяся от гнева, вины и бега Анна, пробормотала «Прости», но я отодвинул ее в сторону и пошел к столу, на котором лежал белоснежный конверт с размашистой надписью «Ферро».

Я знал, что в этом письме, потому не стал распечатывать его, а просто положил в карман. Наверное, все еще надеялся на то, что ошибся. Но вездесущий Коновалов заметил мою находку и тотчас прицепился, требуя показать.

Со смертью Машки словно всем в одно мгновение стало не до нее. Она еще лежала там, внизу, а те, кто окружал ее, уже заботились только о себе и, насколько это касалось собственной шкуры, о корпорации.

Я снова оттолкнул Матвея и побежал вниз. Андроиды уже сложили то, что осталось от их создательницы, в черный мешок и как раз грузили в машину.

— Вы с нами, Носферату Александрович, — проговорил один из полицейских, которых я так и не удосужился запомнить по именам. — Если судить по базам корпорации, госпожа Ванна назначила вас «лицом посмертного доверия». Если вы сомневаетесь в том, что ответственность за ее смерть лежит только на ней, — садитесь в машину. Тогда мы оформим все нужные бумаги уже через пару часов, и вы начнете ваше расследование. Комиссар перешлет результаты осмотра места преступления вам на коммуникатор…

Он говорил еще что-то ровным и вежливым тоном, но я не слушал. Машка оставила мне «допуск к телу», но я не собирался им воспользоваться. Кто-то мог засомневаться, но не я. Маша Иванова всегда все решала сама, не позволяя никому руководить собственной жизнью. Поэтому и не удались все покушения, а вовсе не благодаря самоотверженности охраны или моей сообразительности. Сама судьба признала за ней право решать. Машка решила. Моим дружеским долгом было просто принять это решение.

Я заверил полицейского, что не собираюсь воспользоваться «допуском». Он поинтересовался, как распорядиться телом, и я не сразу нашелся, что ответить. Попросил приготовить тело к транспортировке на Землю. Машины покинули двор. Я распечатал конверт. Через плечо мне тотчас сунулся Коновалов и выхватил письмо.

«Землю — крестьянам, фабрики — рабочим, землянам — хрен с маслом, а тебе, упырю, — мою авторскую фигу». И размашистая подпись.

Коновалов передал мне листок и выругался. Мой переводчик отлично справился со своей работой, и я вполне почувствовал, как Матвей надеялся хоть на какое-то объяснение.

— Они ее затравили, — буркнул он зло. — Я их утоплю всех, до единого.

— Она сама. — Я взял его за плечо. — Сама решила закончить все разом. И дело не в пиджаках. Вы же знаете, кем была для нее Грета. Она просто не сумела жить с мыслью, что убила самого близкого человека.

— Так вы знаете? Комиссар сказал или сам дошел? — спросил Матвей, растеряв всю свою гномью воинственность. В его глазах было только удивление и недоверие — не мне, тому, что ее больше нет и ничто уже не будет по-прежнему.

— Сам. — Я вкратце рассказал ему о подозрениях Анны и моих наблюдениях. Он кивал, подтверждая догадки. Когда я попросил его объяснить то, чего еще не знаю, он не стал отказываться, хотя от меня не ускользнуло, как ревниво он глянул на меня. То, о чем я просил, до сегодняшнего дня принадлежало только двоим — ему и Машке. Но Коновалов решился.

— Все равно придется рассказывать об этом на суде, — бросил он устало, — хоть порепетирую. Я в тот вечер долго сидел на работе. У Марь был тяжелый день. Мы ждали какой-то гадости от землян, поэтому я еще раз перепроверил все, обошел лаборатории. Когда я заглянул ей доложить, в кабинете была Гретхен. Она только что пришла и казалась веселой и воодушевленной. Поздоровалась со мной, сказала, что Марь вернется через минуту, а когда я спросил, не могу ли ей помочь, она рассмеялась, укорила меня за любопытство и сообщила, что очень скоро о том, что она хочет рассказать Марь, узнает весь мир и это лучшая ее работа.

Хозяйка вернулась, и я вышел. Браслет Гретхен Эрн остановился через двадцать четыре минуты. Я был в другом крыле и бросился в главное здание, надеясь, что это не очередное покушение и Марь жива. Ее звонок застал меня в переходе. Она просила прийти одного — я разослал андроидов по зданию.

Когда я вошел, Гретхен лежала на полу, в осколках стекла. А Марь дрожащими руками вытаскивала из расколовшейся рамки фотографию. Ту, где она, Грета и старый губернатор.

— Она хотела откупиться от землян… Никак не желала слушать. Сказала, что уходит и решит все сама. Я рассердилась. Бросила, почти не глядя… А теперь она не дышит. И кровь… Ее браслет сломался, показывает одни нули… — Она бормотала бессвязно и почти неслышно, причем по-русски. Благо за время работы на корпорацию я понял, что здесь придется выучить этот язык, и понимаю достаточно хорошо.

Я сразу понял, что случившегося не исправить. У госпожи Ванна явно начиналась ломка, и я ввел ей наркотик. Когда она немного успокоилась, я оставил ее убирать кабинет, а сам забрал тело Гретхен и отвез к ней на квартиру, чтобы бросить подозрение на этого Эверса. Вижу по вашим глазам, хотите спросить, не мучила ли меня совесть, что подставляю невиновного. О нет, ни капли. В конце концов, именно он и его отношения с госпожой Эрн стали косвенной причиной ее гибели. Я вызвал андроидов уже с квартиры госпожи академика. Но потом подумал, что ее смерть может дать нам козырь против землян — так у меня появилась идея обставить все как жестокое предупреждение хозяйке «Нако». Думаю, знай Гретхен Эрн, для какой благой цели мне понадобилось так обойтись с ее телом, — она простила бы меня.

— Возможно, — ответил я. В голове шумело, я слышал, словно через воду. — Но если вы все это расскажете на суде, вас посадят.

— Может быть, — улыбнулся он одними губами, — а может, для судьи я приготовлю немного другую историю. А письмо, которое она оставила вам, послужит доказательством того, что перед смертью госпожа Ванна была настолько больна, что не контролировала своих действий.

Я снова посмотрел на письмо, понимая, что лучше всего сразу отдать его Ситтону.

— Могу я забрать то, что она мне оставила?

— Смотря что… — Коновалов не понял, о чем я, и мне пришлось показать пальцем нужную строчку в письме. Он невесело усмехнулся, а я вернулся в здание, поднялся на нужный этаж, передал комиссару письмо. Потом сбросил ботинки, забрался на стул и аккуратно снял со стены рисунок с лотосом.

— И правда на кукиш похоже, — попыталась заговорить со мной Анна. Я не ответил. Еще снимая эмблему «Нако» со стены, я заметил, что вся обратная сторона рисунка исписана мелким убористым почерком Машки. Я осторожно, держа рисунок лицевой стороной к комиссару и его ребятам, упаковал его в первый попавшийся бумажный лист и зажал под мышкой.

Комиссар уже направился ко мне, Матвей взял на прицел картину, явно подозревая, что Марь оставила ее мне не просто так, или все еще надеясь на «настоящее» прощальное письмо. Я сделал над собой усилие и жестами объяснил обоим, что сейчас вернусь. Повсюду была полиция, андроиды из охраны, какие-то люди, которых я не знал. Ни одного серого пиджака. По всей видимости, представители Союза земных предпринимателей занимались решением совсем других проблем. Я мысленно поблагодарил Санька за последнюю услугу.

Спрятаться в такой корпорации, как «Нако», было одновременно и элементарно, и сложно. Я мог заблудиться в этих переходах и коридорах в два счета, но и Матвей, и его сотрудники, зная все уголки и переключившись на нужные камеры, нашли бы меня за пару минут. Я точно знал лишь, что камер нет в туалете. Матвей, скорее всего, двинет через пару минут за мной.

Я, мгновение посомневавшись, обреченно махнул рукой и припустил в дамскую комнату. Там, по счастью, было пусто. Только в одну из стеклянных раковин мерно капала вода, и от этого стайка крошечных рыбок рывками, как грузик невидимого метронома, перемещалась вокруг сливной трубы. Я зашел в кабинку и неделикатно забрался с ногами на очередное стеклянное чудо, чтобы из-под двери не было видно моих ног. Развернул картину, уже не сомневаясь, что передо мной то самое — «настоящее» прощальное письмо.

«Милый Ферро. Если бы ты, как честный человек, женился на мне после того случая с физруком, ничего этого, пожалуй, не было бы. Но, как говорится, если бы да кабы на носу росли грибы. Извини, это я не про твой, про какой-нибудь другой, абстрактный нос, хотя на твоем получилась бы неплохая грядка. Прости, села писать о важном, а в голову какая-то дрянь лезет.

Ты, наверное, уже немножко пообвыкся с мыслью, что это я убила Грету. Догадываешься, что это исповедь. Вариантов у меня немного, да и времени всего ничего. И умирать как-то не страшно. Я умру, и все прекратится. Как минимум для меня. Я думала уничтожить «Нако» — Матвей расскажет тебе, — но потом поняла: не могу поднять руку на то, что делали мы с Гретой. Столько труда, столько любви. Из-за любви она и погибла. Променяла весь Чигги, всю нашу жизнь на своего смазливого пиджачника. Я отпустила бы их, но… Получилось так, как получилось. Нелепо как-то. Неумно. И признаться было нельзя. Уж очень не хотелось давать такой козырь в руки этим жадным свиньям из Союза земных предпринимателей. Надеялась, что ты и твоя следовательница все распутаете и, возможно, придумаете, как мне быть. Земля начала давить уже давно, еще когда ты приезжал в прошлый раз. Я неплохо держалась, правда, и когда ты влюбился в эту грианочку, и когда завис после свадьбы Юлия на две недели у Греты. Я никогда не чувствовала себя такой растерянной, но у меня на руках была моя корпорация, волки наседали со всех сторон. Я всегда считала себя слишком умной и сильной, думала, что разок попробую и брошу — но оказалось, у нас в Чигги все лучше, чем на Земле. Наркотики тоже. О моей зависимости не знала даже Гретхен, только Матвей. На нем много висит, и большую часть на него повесила я. Прошу напоследок, не натравливай на него комиссаров — пусть попытается начать все сначала. Все, что накопают на него, вешайте на меня. Мне теперь плевать с чрезвычайно высокой колокольни. Но материк я все же оставляю не ему, а тебе. Хотя бы потому, что ты еще не утратил способности сомневаться. Я дам тебе повод для сомнения. Корпорации осталось жить шесть часов. Ровно на такое время дают отсрочку коды, которые я ввела. Теперь судьбу «Нако» решаешь ты. Ты можешь через шесть часов ввести коды заново — после этого у тебя появится допуск в основную систему, и земляне, которые будут следить за каждым твоим шагом, смогут получить контроль над материком. Можешь оставить все как есть и свалить — тоже неплохой вариант, я предпочла его, дурного не посоветую, — тогда в час икс сработают электромагнитные бомбы, которые расположены по всему периметру территории «Нако» и под каждым зданием. Поверь, их более чем достаточно, чтобы все здания уцелели, но стали совершенно бесполезны, потому что ни на одном носителе в пределах материка не останется ни капли информации, а у научного сообщества Земли, да и других планет Договора не достанет пороху восстановить с нуля все, что мы с Гретой создали. Взять готовое они могут, а изобрести заново, собрать по крупицам гениальные проекты Греты — это же нужно время, труд, деньги. Чигги бросят, передадут какому-нибудь из старших материков. Или, если хватит наглости, в чем я нисколько не сомневаюсь, можешь оставить корпорацию себе и продолжить то, что мы начали. Ничего, что ты в этом полный профан, я в тебя верю, Шатов, выкрутишься».

Места на листе больше не оставалось, и последнюю фразу ей пришлось нацарапать на обратной стороне багета: «Прощай, самый близкий друг. С первой нашей встречи…» Видимо, она поняла, что места на раме не хватит для того, что она хотела добавить, и решила оставить невысказанным. В памяти всплыло ее лицо. Как она улыбалась одним уголком рта, насмехаясь над собственной романтичностью, не слишком идущей ее имиджу Железной леди.

Я усмехнулся сам, осознав горькую иронию происходящего. Судьбу корпорации по производству будущего решает посредственный земной журналюга, сидя орлом в кабинке женского туалета. Да что там корпорации — целого материка, который так долго был для меня идеалом разумного государства. Да, порядок и гармония держались, как на большой пуговице, на фактической диктатуре Машки, но ведь было хорошо. Стоит отдать руль землянам, как набегут сотни мелких диктаторов, набегут править, а не созидать. Одна крепкая мечта и крепкая рука — и стало возможным построить на заштатной планетке оазис «светлого будущего». Странные мысли для такого либерала, как я. Неправильные. Машка никогда не была одна. Они с Гретой были одним целым — сердцем материка. Поэтому Машка и не смогла остаться в одиночестве. Против землян требовалось выставить крепкий кулак — Марь сжала свою руку и выпустила руку Гретхен. Может, расскажи она ей сразу, как заедает Земля, как тяжело стоять против них в серебряных латах диктатора — умница Грета изобрела бы что-нибудь, до чего не сумела додуматься Марь, или хотя бы не стала изобретать того, что заставило Машку бросить ей вслед рамку с их первой фотографией на Гриане.

Земле я «Нако» не отдам. Это решение далось легко, без малейшего усилия. Оставалось придумать — как быть дальше. Самым соблазнительным казалось позволить электромагнитным бомбам выжечь «Накосивикосэ» наукоемкие мозги и оставить стервятникам мертвый остов некогда почти всемогущей корпорации. Некрополь. Склеп для Марь и Греты, надгробие почти материковой величины. Пышно, красиво, трагично. Имей я склонность к театральным эффектам такого масштаба — не сомневался бы ни секунды. Но я знал их обеих и прекрасно понимал, что они строили не стены, цеха и лаборатории — их детищем стала интерактивная душа «Нако», и отпустить эту душу к мрачным бинарным богам компьютеров, андроидов и электроовец было… неправильно. Жестоко. Это было еще одно убийство.

Но мог ли я взять на себя ответственность за эту душу?.. Если да — нужно ввести эти злополучные коды… Коды! Я осмотрел картину со всех сторон, поднося к самым глазам в надежде разглядеть цифры в складках лепестков или на гранях рамки. Их не было. Давно, в детстве, мы с Машкой придумывали разные шифры, чтобы родители и учителя не слишком любопытствовали, о чем мы договариваемся. Я потер лоб, припоминая те, что ей нравились больше всего.

— Вылезайте, Шатов, — раздался за дверью знакомый голос. — От меня все равно не спрятаться. Что у вас там?

— У нас там унитаз, — буркнул я, отчего-то даже не удивившись, что вездесущий гном нашел меня и здесь, — подробный отчет нужен?

— Если она оставила вам что-то, вы обязаны показать это мне. — Он нетерпеливо постучал в дверь. — Вы хоть понимаете, какая угроза нависла над материком?!

— Понимаю. — Я вышел, озираясь. В туалете не было никого, кроме злого и мрачного Матвея Петровича и стоящей в стороне пожилой женщины, скромно смотрящей вбок — на капающую раковину и мечущихся рыбок.

Я протянул ему картину.

— Что, и здесь есть камеры? Как вы меня нашли?

— Вот, познакомьтесь, — пробормотал Коновалов, не отрывая глаз от исповедального письма Машки, — Елена Марковна, наш штатный телепат. Без ее профессиональных навыков я бы вас еще часа полтора искал.

Елена Марковна склонила голову, не зная, как ко мне обратиться и вообще — стоит ли обращать на меня внимание.

— Очень приятно. — Я протянул ценной сотруднице руку, но она не пожала ее, покосившись на открытую дверь туалета.

— Мы бы с вами сработались, — не удержавшись, добавил я, невольно подумав, что давно надо было перебраться на Гриану и быть рядом с девчонками. Может, из меня вышел бы неплохой начальник Елене Марковне.

Телепатка моргнула, не понимая моих намеков, а я подумал, что, если души Машки и Греты летают где-нибудь поблизости, они точно оценят мою шутку.

Размышления прервал Коновалов. Прочитав до конца адресованное мне послание, он потемнел лицом так, что показалось — его хватит удар, спешно выпроводил сотрудницу и выскочил сам, так что я едва успел догнать его уже в конце коридора.

Он шел со скоростью, какую физически не мог развить, но адреналин способен и не на такое. Всплыло в памяти это «Матвей объяснит», вскользь упомянутое в письме. Матвей объяснял не мне, а службам Чигги. Он очищал материк.

— Эвакуация, приказ по схеме семь, пятая ступень, восемнадцатая сложность. Массовая угроза, повторяю, приказ по схеме семь. Тотальная эвакуация. Группам один и два — оповестить общественность, с третьей по четырнадцатую — подготовить космолеты компании для общематериковой эвакуации, с пятнадцатой по двадцатую — оказать помощь населению, не допустить паники.

Где-то внизу, послушные его приказам, растекались по городу муравьиные колонны андроидов. Взволнованные голоса передавали эту абракадабру по проводам, через эфир, виртуальные сети.

— Приказ по домашним помощникам, — продолжал на бегу говорить в какую-то небольшую черную коробочку Коновалов, — оказать помощь в эвакуации подотчетных семей, ускорить сборы, согласно графикам организовать перемещение к местам распределения по летательным аппаратам. Лицам, имеющим противопоказания к межпланетным перелетам, приготовиться к перемещению на первый и третий материки, провинции Докрава, Эвина, Нижняя Аптис, полисы Овриа-марис и Им-аэ подтвердили готовность принять беженцев. По мере подтверждения список принимающих стран будет пополняться. Сопровождать прикрепленные семьи, на базу до приказа не возвращаться.

Я схватил его за руку и заставил остановиться. Коновалов развернулся так резко, что я невольно отпрянул.

— Что?!

— Зачем эвакуация?

Он ткнул мне в лицо картину:

— Она написала вам о бомбах, Носферату Александрович?

— Вы же сами видите…

— Но она не написала, что бомбы заложены в два контура. Один — электромагнитный, второй — кристаллы «слона».

— Взрывчатка?

— Очень хорошая взрывчатка. Синтез октогена и CL-20. И ее там столько, что от «Нако» останется лишь большая яма, снесет полматерика. Под каждым зданием, под каждой лабораторией свой контур. А в этих лабораториях есть вещества, которыми не стоит дышать людям с органическими легкими. У нас осень, Шатов, ветрено. Все, что поднимется в воздух, понесет на остатки Чигги… Я обязан сообщить об угрозе и содействовать эвакуации жителей.

— Но она же написала, что передумала уничтожать корпорацию! Что сработает только электромагнитная! — Я попытался отнять у него картину с «письмом», но Коновалов предугадал мое движение.

— Скажите, Шатов, а вы уверены, что электромагнитная бомба не зацепит «слона»? Полетят «мозги» у всех систем — вдруг рванет? Вы готовы взять на себя ответственность за смерть и заражение тысяч людей?

Я промолчал.

— Марь последнее время почти не контролировала себя, наркотики взяли над ней власть. Вы уверены, что, уже написав эту исповедь, она в порыве гнева не передумала и не запустила обратный отсчет по другому контуру?

Наверное, я выглядел растерянным и несчастным, потому что он посмотрел на меня с явной жалостью:

— Ладно, не берите в голову. Отдайте мне коды и срочно пакуйте чемоданы. Тогда успеете вылететь на Землю среди первых. Боюсь, даже если эвакуация будет идти в штатном режиме, шесть часов — слишком мало, последний транспорт может тряхнуть. Ну же, давайте коды, что она вам оставила, Носферату Александрович, андроиды подбросят вас. Сейчас как раз выезжает группа.

— Вот все, что она мне оставила, — ответил я ему. Матвей, видимо, не поверил мне, но на всякий случай еще раз пробежал глазами послание.

— Здесь ничего нет, — рассерженно бросил он, — не тратьте мое время, господин Шатов. Коды! Я не хочу, чтобы эта корпорация взлетела на воздух.

Он так и стоял напротив меня, протягивая руку, словно надеясь, что я сейчас выну из кармана листочек с кодами и вложу в его ладонь. Я вдруг ясно понял, как ему хочется, чтобы я отдал Чигги. Почти невыносимый груз ответственности, взваленный на меня Машкой, был бы ему в радость. Я с мстительным удовольствием напомнил себе, что, несмотря на все коноваловские заслуги, Хозяйка медной горы выбрала меня, а что пока не выходит каменный цветок — это всего лишь временная трудность. Машка, которую я знал всю жизнь, даже под властью неведомой грианской химии не могла подставить меня. Я доверял ей, а она доверила мне самое дорогое. Значит, где-то на картине с лотосом есть вся необходимая информация. Нужно только найти…

— Вот они, коды, — сказал я Матвею, с болезненным злорадством наблюдая, как вытягивается его лицо. — Здесь, в записке. Она уже у вас.

— Я не понимаю этого шифра, — отозвался он, сатанея, — пока соответствующий отдел, если он еще не приступил к эвакуации, расшифрует запись, пройдет больше шести часов. Вы хотите из глупого тщеславия погубить материк?!

— Глупое тщеславие здесь только ваше, Матвей Петрович. — Я потянул за край картины. — Отдайте лотос и займитесь своими обязанностями, а я попытаюсь отыскать коды. Думаете, госпожа Ванна была слишком высокого мнения обо мне?! Что ж, если правы вы, а не она — вам стоит найти в космолете место и для себя. Я останусь здесь и через пять часов тридцать четыре минуты введу в главный компьютер нужные цифры. Где «комната с красной кнопкой» — я знаю, можете не провожать.

Он глянул на меня тяжело и гневно, но тотчас развернулся и быстрым шагом двинулся дальше по коридору, продолжая командовать эвакуацией. Картина осталась у меня в руке. Но сил продолжать браваду не было.

— Коновалов, — окликнул я его, — что сделают с ее телом?

— Лишнего транспорта на Землю сейчас нет. — Несмотря на приличное расстояние, он услышал меня. — И госпожу академика, и госпожу гендиректора кремируют. Если отыщете коды, потом заберете их прах и переправите по своему усмотрению. А теперь извините, мне надо позаботиться о живых.

— Мне тоже, — ответил я тихо, так что он уже не мог услышать. Набрал номер Анны. На экране бродили круги видеофонного вызова — занято. Я на ходу вызвал Первого и попросил доступа в корпоративную сеть услуг. Тот некоторое время не отвечал, видимо, связываясь с Матвеем, а потом и вовсе отключился, но вместо него в видеофоне появилось гладкое, как у Шалтая-болтая, лицо виртуального оператора. Я заказал кар к центральному входу главного здания «Нако» и еще один — к дому Аполинарии Родионовны. У Анны снова оказалось занято, и я нашел местный телефон и позвонил бабушке Стерн. Она принципиально не пользовалась видеофоном, но ее поставленный глубокий голос лучше любой камеры демонстрировал эмоции пожилой дамы.

— Какое счастье, Носферату Александрович! — воскликнула она. — Объясните им, что я никуда не поеду! Это глупость, безобразие и бред! Да-да, Витязь, и не смейте трогать мои вещи. Все останется на своих местах!

— Полина Родионовна, я скоро буду у вас. — Спокойствие, которое давалось мне с таким трудом, оказалось заразительным. Старушка перестала возмущаться. — Позвольте Витязю собрать ваши вещи. Мне жаль, но настало время осуществить вашу мечту, пусть и не так, как вы предполагали. Вы полетите на Землю, моя дорогая Полина Родионовна. Вернетесь на родину предков, в Россию. Гробов там не так уж много…

«Возможно, очень скоро здесь их будет значительно больше», — добавил я про себя.

— Но есть люди, с которыми вы почувствуете себя как дома. Моя мать, думаю, обрадуется знакомству с вами и поможет устроиться. Марта, наша помощница по дому, не сомневаюсь, будет в бешенстве. У них обеих такой же безобразный характер, как у вас, поэтому вы не заскучаете. Соглашайтесь, моя дорогая.

Я улыбнулся на последнем слове, зная, что старая дама почувствует это.

— Умеешь ты уговаривать, негодник, — пробурчала она. — Какая же гадкая старуха откажется от хорошей склоки. Твоя домработница — достойная соперница в утренних пикировках? У нее хватит образования?

— В ней кровь кайзеров, — заверил я, — отсутствие школы она с лихвой восполняет доставшейся от предков волей, а за изяществом можете обращаться к моей маман. Вам ведь по нутру мое чувство юмора — оно унаследовано от Саломеи Шатовой… А еще — у нее постоянно валяется на столике в прихожей несколько лишних пригласительных в оперу, а на входе в любой музей достаточно сказать, что вы от Саломеи Ясоновны, — и вам открыты двери всех галерей.

— Все это слишком вкусно, — не сдавалась бабушка Стерн. — В чем подвох? Зачем ты мне все это рассказываешь, хитрый мальчишка? Мы ведь полетим вместе, да?

— Увы, моя дорогая Полина Родионовна, я не смогу. Есть дела. Но я постараюсь присоединиться очень скоро. Сейчас к вашему крыльцу подъедет кар. Окажите мне любезность — вылетайте на Землю как можно скорее, не заставляйте мою матушку ждать.

— Ферро, — в трубке послышался голос Анны. Полина Родионовна пробурчала что-то о невоспитанной молодежи, передавай ей телефон. — Ты можешь рассказать, что происходит?

— Могу, — ответил я. — Есть угроза для материка. В детали вдаваться не буду. Просто прошу — забирай нашу хозяйку, Райсов и улетайте.

— А ты?

— Марь оставила мне кое-какие полномочия. Мне придется немного задержаться, но я улечу с последним транспортом.

— Точно?

— Обещаю, — солгал я.

— Давай я перезвоню со своего, включи видеорежим.

Захотелось увидеть ее. Может быть, в последний раз. Взглянуть в ее серые глаза.

— Нет.

— Ты ведь простишь меня, Ферро? — прошептала она совсем тихо. — Ты же понимаешь, что я не имела права скрыть от комиссара информацию. Ведь ничего не случилось…

— Конечно, я тебя прощаю, — липовое прощение наполнилось искренней нежностью. Я все еще любил ее, но… самое грустное уже случилось. На этой планете мне больше некому доверять. Анна сделала свой выбор. И отчего-то я уже не нуждался в том, чтобы она передумала, чтобы осталась со мной на эти пять часов. Мне хотелось, чтобы она была счастлива, благополучна, безупречна, как всегда, но где-то там, на Земле, моя связь с которой с каждой минутой, с каждым сказанным словом становилась все тоньше. А невидимая пуповина, какой перед смертью соединила меня с Чигги Машка, за считаные часы грозила превратиться из паутинки в стальной трос. Права была бабушка Стерн — на этой планете появилось два очень дорогих мне гроба, и нити воспоминаний и сожалений накрепко связали меня с Грианой.

Я попросил Анну поторопиться со сборами и попрощался, сославшись на срочное дело. На этот раз не солгал. Передо мной уже были двери Машкиного кабинета. Я, припомнив, как это делала Машка, вытянул из стены пульт и посмотрел на мониторы. На всех щелкал цифрами обратный отсчет, а под ним темнели три пустые строчки. Я провел рукой над сенсорами.

«Введите код», — зажглось в верхней строке.

— Надеюсь, ты не переоценила мои способности, Мари, — пробормотал я и уселся в кресло.

В кабинете было прибрано, но от того порядка, что всегда любила Марь, не осталось и следа. Окно закрыли стеклопластовым щитом поверх покореженной рамы, на ковровом покрытии под ним еще виднелись осколки.

Я снова осмотрел рисунок с лотосом, не усидел в кресле и прошелся по кабинету. Раз или два в дверь сунулся кто-то из «соток», но не счел необходимым со мной заговорить. Я взял со стола графин и вылил остатки воды в плошку с чахлым папилио ноктурналис, перемазав пальцы желтой пыльцой. Поискал подсказки на столе, выдвинул пару ящиков — те, что не были заперты. Среди документов — по-чиггийски и по-русски — обнаружилась тоненькая пачка фотографий. Несколько — еще наших школьных. Мои валялись где-то на книгах в библиотеке. Машка хранила свои бережно. Я перебрал их, и воспоминания, солнечные и добрые, нещадно впились когтями в горло, перекрывая дыхание. Но неутомимый разум тотчас отыскал желанную точку опоры.

Я выскочил из кабинета, надеясь, что кар ждет у входа.

Чем заполнить первую строчку, я вспомнил сразу. Двадцать третье февраля в шестом классе. То, что Машка потом называла исключительно «случай с физруком». Мы забрались в преподавательскую каморку в спортзале, чтобы исправить в школьной базе мою двойку за кросс, а Машке вывести две пятерки по легкой атлетике и нарисовать трояк — она ужасно не хотела бегать за школу на городских соревнованиях, а с ее успеваемостью лучшей кандидатуры не находилось. Мы едва успели выключить компьютер на столе физрука, как в двери чиркнула карточка. Умница Машка, конечно, прикрутила блок на замок, но физрук был сильным мужчиной, сильнее магнитного замка. Он пришел не один — привел даму. Мы забились в кладовку для мячей и просидели на них, переплетясь, как шнурки на кроссовках, и тихо хихикая, пока физкультурник и его гостья не закончили зарядку для хвоста. Маша уже тогда понимала, что знание — власть над миром. Стоит ли говорить, что моя двойка исчезла сама собой и до конца школы я не получал по физкультуре ниже четверки, а Машка не только не отправилась на городское соревнование, но и вообще волшебным образом оказалась освобождена от физкультуры и появившееся время тратила на кружок по робототехнике?

Странно, что я так хорошо помнил тот день. А вот точную дату свадьбы Юла и Хлои забыл напрочь. Всю дорогу я звонил Райсам, но никто не брал трубку.

* * *

Дом на улице Фрегата был пуст. Ветер мел по тротуару желтую пыльцу и листья. На дорожке к дому остались следы автомобиля Креба. Я вспомнил, что так и не вернул Линде ее кар.

Аквариумы, оплетавшие дом Райсов, опустели. В стеклянных трубах лежали умирающие водоросли. Сторожевых рыб с собой им взять, скорее всего, не позволили, но, зная Креба, я был уверен, что пучеглазые сторожа переселились в соседний пруд и, стоит хозяевам прийти за ними, резво попрыгают в сачок, чтобы вернуться к работе.

Дверь была заперта, но я обогнул дом через сад и под кадкой с какими-то крупными розовыми бутонами, напоминающими медуз на стеблях, отыскал ключ от задней двери.

Прошел через кухню и комнаты с заботливо накрытой чехлами мебелью и опустевшими аквариумами, остановился у лестницы наверх. Многие фотографии Райсы забрали с собой, но свадебное фото Хлои висело на своем месте. Видимо, Линда все-таки уговорила Креба «не брать лишнего». Я перевернул фото. Магдола всегда отмечала дату, даже когда была уверена, что не забудет. На обратной стороне фотографии аккуратным круглым почерком был вписан код для второй строки.

Третьим… был день нашей встречи. Первое сентября. У Машки был такой огромный бант, что ее прозвали Хиросима. Но это прозвище очень скоро забылось, потому что слишком к ней шло, и никто не решался вызвать на себя гнев Ивановой. Бантик тоже исчез быстро. Уже в конце первой недели Машка остригла волосы так коротко, что ленту можно было только приклеить скотчем.

Я записал в коммуникатор получившиеся числа, сварил себе кофе.

У меня оставалось еще четыре часа. В Чигги стояла тишина, поэтому я отчетливо слышал, как проносятся над городом самолеты, увозящие беженцев и их андроидов на соседние материки.

Было еще четыре часа. Поэтому я неторопливо пил кофе, ощущая, как на мои плечи наваливается все то, что я гнал от себя в эти три дня. Горечь, разочарование, вина, усталость.

Когда я вышел на улицу, вязкие грианские сумерки уже клубились в садовой тени. Небо хмурилось, поднялся ветер и понес вдоль дороги золотую пыльцу «бабочки» и пару танцующих пакетов, которые бросил в спешке кто-то из уезжающих. Бумажный танцор приник к моим ногам, но тотчас рванулся прочь, подхваченный струей холодного осеннего воздуха.

Я двинулся вслед за ним, стараясь не отставать. На улице не осталось ни души. Было так тихо, что я невольно вздрогнул, когда зазвонил ком.

— Ну что, Шатов, как коды? Сейчас уходим последним транспортом. Вы с нами? Кар есть? Куда прислать парней? — Коновалов экономил каждую секунду.

— Летите без меня, Матвей Петрович, — отозвался я.

— Остаетесь? — Он по-прежнему не верил мне.

— Капитан покидает корабль последним, — усмехнулся я. Он буркнул что-то о том, что это не мой корабль, но не стал уговаривать.

Я понял, что остался один. Один на целом материке. Ни одной живой души, ни одного андроида. Только затаившаяся среди холмов громада «Нако». Казалось, она смотрит на меня издали тысячами окон и ждет моего решения.

Я не стал забираться в кар. Духота — предвестник дождя — окутала все своим влажным дыханием. Я шел пешком до самой корпорации. Замки и лифты молча подчинялись движению моей карточки.

В кабинете Машки я подвинул кресло к пульту и ввел первый код. Второй. Но на третьем мониторы зловеще сморгнули, вспыхивая алыми надписями. Ошибка.

Третий код. Первое сентября.

Сердце заколотилось в горле. Ошибка! Страх грохнул барабаном в ушах.

И тотчас схлынул.

Я набрал другие цифры. Компьютер принял их, разрешая доступ в святая святых корпорации. Это я увидел ее первого сентября, и то — благодаря нелепому банту. А за два дня до этого была перекличка, ливень в школьном дворе. Мы с мамой стояли под зонтом, который держал… дай ветер памяти… лорд Арчи Вельдский, он в тот год очень красиво ухаживал за мамой. И какая-то девочка прыгала рядом с нами через лужу и едва не упала, но я сумел удержать ее за воротник куртки.

Настал день, когда я не успел ее подхватить.

* * *

Я долго ковырялся в файлах и командах, но в конце концов отключил — на всякий случай — все контуры и придвинул стул к большому межпланетному видеофону на Машкином столе.

Монитор долго рябил, пока наконец не откликнулась Земля. Завращался значок связи. Появилась строка адресата. Я набрал маму. Она тотчас обрушилась на меня с упреками, что так долго не выходил на связь. Я не стал оправдываться — она все равно никогда не слушала, просто сообщил, что через пару часов Анна Моисеевна прибудет к ней с гостьей и я бы очень хотел, чтобы эта гостья осталась у нас столько, сколько пожелает.

— А когда вернешься ты?

— Понимаешь, мам… Машка погибла. — Она ахнула. — Скоро это будет в газетах. В общем, я пока останусь здесь, в Чигги. Сколько — еще не знаю. Надо кое-что сделать.

— Делай что должно, — сказала она тихо.

— И будь что будет, — невесело усмехнулся я.

— Попрощайся и за нас.

Я обещал. Потом, не удержавшись от искушения проверить межпланетный канал на коммуникаторе, позвонил Михалычу и, не слушая его воплей, сказал, что на работу не выйду.

А потом набрал еще один питерский номер.

— Отто?

Он сонно попытался послать меня на фиг до утра.

— Слушай, дружище, — сказал я, — помнишь, ты говорил, что тебе надоела вся эта секретность и охрана? Не думал о том, чтобы что-то поменять?

— Что? — Он все еще не мог проснуться.

— Скажем, планету. Что ты думаешь о должности генерального директора «Накосивикосэ»?

— Ты спятил, Ферро! Думаешь, те, на кого я работаю, так просто отпустят меня директорствовать на Гриану?!

— Я их уговорю. Как сказал один мой друг, знание — власть над миром.