По мнению второго пилота «Аполлона» Виктора Чусовитина, самым лучшим собеседником во всем экипаже был Бублик. Так звали маленького зеленого гоблина, который на космолете был тем же, чем мордатый сибирский котяра в городской квартире: баловнем судьбы и хозяином положения. Вести долгие задушевные беседы можно было только с ним. Он единственный не перебивал дурацкими замечаниями путаные рассуждения второго пилота и для большего внимания крепко придерживал, оттягивая книзу руками, свои длинные уши.

Корвет медленно плыл в бескрайних тысячевековых просторах Вселенной, и ничто не нарушало сейчас чусовитинских словоизлияний. Этот рейс вообще был на редкость удачный: никаких космических пиратов, ни единого неадеквата из чужеродных рас, который палил бы во все что шевелится, ни даже метеоритных дождей. Благодать, однако.

— Наши предки, брат Бублик, были, безусловно, дальновиднее нас. Я бы даже предположил, что они были умнее нас, если такое возможно. Ну, в некотором смысле, так оно и было. Нет, дело, конечно, не в техническом развитии. Вот ты сам подумай: заря космической эры, так? Их убогие корытца едва-едва могут преодолеть земное притяжение! За пару часиков в околопланетном пространстве и не самое мягкое приземление старлею разом присваивают майорские погоны и кучу звезд на грудь! Сейчас этот маневр отрабатывают студенты-первокурсники, и даже у них взлет-посадка получается лучше. И все-таки уже тогда они оказались умнее нас нынешних.

Бублик, умостырившийся рядом с Чусовитиным, внимал ему с сыновней любовью, тараща и без того круглые глазенапы.

— Не понимаешь? А я тебе объясню. Они с их доисторическими «Хабблами» умудрялись открывать звезды и планеты, к которым мы научились прокладывать маршруты спустя аж пять столетий. Они утверждали наличие жизни на тех планетах, существование которых еще только предполагалось доказать! Но самое главное, брат Бублик, в том, что наши предки уже тогда знали: межгалактические перелеты станут таким же обыденным делом, как автобусные рейсы. Откуда они могли это знать, вот чего я не понимаю. Но факт остается фактом: планетам, которые еще толком не были нанесены на карту, уже присваивали не порядковые номера, а имена! И получается, что старушка Земля раздвинула свои границы до размеров Вселенной. Те планеты, которые прежде носили названия каких-то забытых богов, обрели новые имена, по названиям самых красивых мест Земли. Ведь если бы земляне не верили в возможность межгалактических перелетов, если бы не знали о них заранее, может, они и до сих пор называли бы звезды Нептунами или Фебами, а так вот — летим на Скифию! Шикарное место, доложу я тебе.

Скифия.

В древности, о которой уже мало кто что знал, так назывался крохотный пятачок суши в одном из южных морей. Но само слово Чусовитину импонировало, и он, толком ничего о Скифии подлинной не знавший, все же представлял, что планета, к которой они сейчас направлялись, должна быть таинственной, разомлевшей на жарком солнышке, пропахшей солью или горькой полынью и населенной легендарными существами. Ну, хотя бы такими, как Бублик.

Все это Чусовитин длинно и пространно рассказывал любопытному гоблину до тех пор, пока датчики не просигналили о прибытии на место.

— Ну, — выдохнул второй пилот, — приехали. Осталось, что называется, начать и кончить.

Он отправил рапорт капитану и включил сканер. Не потому, что опасался атаки местного космофлота, которого, к слову сказать, тут и не было, просто так предписывали инструкции по технике безопасности, которые, если верить бюрократам, пишутся кровью. То ли кровью астронавтов, сослепу сажавших свои корветы в вулканические жерла. То ли кровью аборигенов, не успевших унести свои резвые ноги из зоны посадки этих самых корветов. То ли кровью самих инспекторов, которым для написания инструкций чернила со склада не выдали.

Но это все лирика.

— Ух ты! — удивился увиденному второй пилот, — Слышь, Бублик?

А не вовремя мы сюда приперлись-то… не вовремя.

— С чего это ты решил?

Чусовитин подскочил. Он как всегда не услышал шагов капитана, который из-за его спины тоже всматривался в изображение на дисплее. А картинка, надо сказать, глаз не радовала. На мониторе горело побережье одного из скифских материков. Полыхали коробки рыбацких домиков, высокие и узкие мачты-кипарисы, лодчонки у пристаней и сами пристани, между всем этим суетливо сновали красные пожарные машины, и струи воды, похожие на стальные прутья, сбивали пламя.

— Мы как раз вовремя, это же ясно как божий день!

Капитан прогнал Бублика со своего места, дал команду на снижение и вызвал бригаду спасателей.

— Высаживаетесь первыми, действуете по инструкции. Мы активизируем образование грозовых туч. Особо пострадавших — на борт «Аполлона», тут их скорее на ноги поставят. Выполнять!

Через считанные минуты рослые земляне запрыгивали в спасательные катера и устремлялись на помощь тем, на кого свалилась совсем не игрушечная беда. Метеокорректор, поднятый окриком капитана, включил турбоконденсатор, увеличивая влажность в нижних слоях атмосферы, и очень скоро на побережье обрушился ливень.

Чусовитин всегда был уверен: разобраться в причинах любого инцидента куда тяжелее, чем ликвидировать сам инцидент. Даже при том, что были задействованы все методы, все силы, преодоление бедствия такого масштаба потребовало немало времени и еще больше физических сил.

Все скифы-погорельцы были, вопреки ожиданиям, никакие не рослые богатыри с волевыми чертами лица, а на удивление мелкокалиберные, ростиком едва по пояс среднему землянину. Лица, лишенные малейшей растительности. Кожа цветом вишневого дерева. И все как на подбор — кривоногие. Пока шла лихорадочная работа, думать было некогда, но сейчас Чусовитиным овладело детское любопытство. Расспросить бы кого-нибудь, что тут стряслось, но не к пострадавшим же приставать. Едва капитан охрипшим от огня и дыма голосом дал отбой, вдруг мучительно захотелось курить, и второй пилот, захватив пачку сигарет, побрел в ангар.

Там его ожидало зрелище, достойное завзятого театрала. Гоблин, которому во время тревоги внимания не доставалось, а схлопотать пинка, чтоб не вертелся под ногами, было раз плюнуть, нашел себе развлекуху. Он сидел в ангаре на корточках перед скифом, упираясь длинными своими ручищами в пол, шевелил ушами и, тараща глазенапы в собеседника, что-то вопросительно бубнил. Скиф сидел напротив, поджав под себя ноги на восточный манер, и изо всех сил вслушивался в неразборчивое бормотание зеленого лупоглазого существа. Темнолицему слушателю было невдомек, кто перед ним, и потому в редких паузах бубликовского бурчания он на всякий случай уважительно кивал.

— Что, брат Бублик, ты себе друга нашел? — спросил Чусовитин на универсальном межгалактическом наречии, чтобы скиф мог его понять.

Услышав, наконец, членораздельную речь, скиф поднялся и вежливо поклонился пилоту. Чусовитин неловко кивнул в ответ, словно получил невидимой рукой по затылку, и протянул пачку сигарет гостю. Тот очень вежливо отвел руку астронавта.

— Некурящий, значит? Это правильно, — похвалил Чусовитин. — Будем знакомы. Я Виктор.

По земному обычаю протянул скифу открытую правую ладонь. Две маленькие, похожие на детские, ручки скифа приняли его руку и поднесли ее ко лбу. Видимо, это был знак особой признательности.

— Благодарю вас. Я Фарнак. Простой рыбак. Плохи наши дела, небесный господин. Совсем плохи.

— Веселого, конечно, мало. Но со временем отстроитесь. Мы ваших подлечим. Ты, Фарнак, не переживай, доктора у нас будь здоров, капитан кого попало к себе на борт не берет. У тебя здесь кто? Жена, ребятишки?

— Нет, слава богам, из моих никто не пострадал. Да и меня сюда по ошибке доставили, я цел.

— Ну, вот видишь! Самое главное не пострадало — семья и здоровье. А дом. Ну, дома, конечно, жалко, но все ведь решаемо. А что случилось-то у вас?

— Война, небесный господин.

— С кем война?

По мере того как скиф рассказывал, Чусовитиным все сильнее овладевало удивление.

На планете всего два материка, северный и южный. Обитатели Севера уже давно ведут с южанами бесконечный спор о том, чья раса древнее. Южане, к которым принадлежал и сам Фарнак, апеллируют к свидетельствам археологии, указывая на то, что именно на их континенте были найдены следы самых первых человеческих поселений и захоронений.

На это северяне возражают, что в этих самых найденных захоронениях обнаружены предметы с древней символикой именно их, северной, расы.

И значит, это их предки первоначально жили на юге, а позднее перебрались туда, где климат менее жаркий и легче переносимый.

— Детский садик «Соплячок», честное слово! А что, других способов решить спор никаких не было?

— Выдвигались самые разные аргументы и доказательства. Например, очень многие считают, что уровень развития культуры тоже можно считать свидетельством в пользу древности нации. У нас на несколько веков раньше началось развитие науки. В те страшные века, когда наши соседи были еще погружены во мрак религиозного мракобесия, у нас уже были написаны труды по математике и медицине, по астрономии и географии. Мы первыми узнали о том, что наша планета есть шар, а звезды не прикреплены к хрустальному куполу небес. Наша религия не предполагала убивать врагов во славу Божию, а на сознание человека предлагалось воздействовать словом, а не телесным наказанием.

— Ничего себе! — изумился астронавт. — А они?

— Северяне с презрением отнеслись к этим аргументам. Утверждалось ими, что, первыми начав развитие науки, мы первыми же и остановились в своем развитии. Они же пошли дальше нас и превратили точные науки в высокое искусство. И теперь все то, что у нас считается предметом традиционного искусства, у них объявили пережитками прошлого и признаком отсталости ума. Северяне отказались от всего этого и создали свое искусство. Культурные ценности нового типа.

— Не понял, — откровенно признался пилот.

Скиф вздохнул.

— Если бы я мог все так просто объяснить. Наверное, не мне судить о том, что создано другими, но все же, по моему глубокому убеждению, искусство, какового бы типа оно ни было, должно побуждать человека к созиданию. Музыка ли это, сказка, картина, драгоценность ли это, которую приятно подарить любимой женщине, безделушка ли, вырезанная тобою из коряги для детской игры, — неважно что, это должно подталкивать человека к чему-то хорошему. Под влиянием истинного искусства обязательно хочется создавать — от вкусного обеда и чистых штанов до самого святого, семьи и детей.

— Все равно ничего не понял. Какое все это имеет отношение к пожару?

— Прямое, небесный господин. Если искусство не побуждает к созиданию, оно обязательно подтолкнет к разрушению.

— Вы что? Вы хотите сказать, что это северяне подожгли вас?

— Я думаю, что это именно так. Насилие — последний аргумент в любом споре, и первым применяет его тот, у кого не осталось других доказательств собственной правоты.

Поговорив еще некоторое время, Чусовитин проводил рыбака к транспорту, увозившему на планету грузы, а сам отправился к человеку, который на «Аполлоне» имел к искусству самое непосредственное отношение.

Квинт был механиком по воле обстоятельств, а по призванию — художником. Не великим живописцем, разумеется, но все же. Его картины украшали кают-компанию и чаще всего изображали или море, или Древний Рим. Море Чусовитину нравилось, а Рим он не понимал. Квинт заинтересовался тем, что рассказал ему второй пилот.

— Это что ж за искусство такое интересное, а? Посмотреть бы. Как считаешь, Витёк?

— Да я в искусстве как-то не айс. Мне вот интересно, а так ли уж важно на самом деле, чья раса древнее? Ну вот допустим на минуту, что северяне добились того, что южане признали за ними их правоту. И что дальше?

— Ты историю в школе совсем не учил? Спор этот не так глуп и нелеп, как тебе кажется, это не препирательства детишек в песочнице, у кого папа главнее. Если одна раса добьется для себя признания собственной «самости» и исключительности в чем-то, на этом основании начнется дискриминация другой расы. Начнется презрительное отношение к представителям другого народа и закончится в лучшем случае междоусобицей и братоубийственной войной.

— А в худшем?

— А в худшем — придет некто третий и уничтожит обоих.

— Тьфу.

— И судя по всему, междоусобица уже началась. Вон, посмотри, — Квинт кивнул на дисплей, куда сканер все еще передавал изображение пепелища длиной во все километровое побережье.

— Эх… помирить бы их как-то… а как?

— Давай вот что, Витёк. Сменимся. Возьмем катер и хоть посмотрим, что это за «новое искусство», чем оно отличается от старого. Вдруг на Земле мы это уже проходили, кто знает.

На том пока и порешили.

Однако парни не так быстро смогли выбраться на северный континент, ибо у капитана в голове забегали новые тараканы и он напряг весь экипаж по полной программе. «Аполлон» за каким-то чёртом просвечивал океанское дно вблизи побережья, а несколько бригад были откомандированы обследовать подводные лабиринты и гроты. На это было потрачено больше недели, но ощутимого результата так и не принесло.

Да что там ощутимого, хотя бы какого-то результата — и того не было.

— Ну, хоть в море искупались, — невесело пошутил Квинт, вернувшись с очередного задания.

— Ага… в море… в гидрокостюме… всю жизнь мечтал так отдыхать, — бурчал Чусовитин, стягивая снарягу.

— Не ворчи. Нам сегодня еще предстоит культурная программа, пока у капитана на этот вечер других планов нет. Давай шевели булками, я катер займу.

— Практически санаторий: с утреца водные процедуры, после обеда посещение выставки. Тихий час у нас не предусмотрен расписанием, а?

— Ты допросишься, Витёк, что будем куковать в засаде тише воды. Шевелись давай.

Город северян разительно отличался от южных поселений. Люди без видимых гендерных различий сновали как мыши. Каждый был занят исключительно собой и своими мыслями, вместо обычного уличного галдёжа слышен был лишь шум моторов аэротакси, гудки и синтетическая музыка рекламных слоганов. Это раздражало. Одна и та же тупенькая музыкальная фразочка из двух или трех нот повторялась с периодичностью раз в две минуты, эти фразочки накладывались друг на друга, рекламы перекрикивали друг друга, как рыбные торговки на средневековом базаре.

— Моем мылом «Чисто-чисто», отмываем трубочиста! — уговаривало задорное сопрано.

— Пиво «Хмельной романтик», только для истинных ценителей! — беззастенчиво врал мягкий баритон.

— И ваша попка будет вам благодарна! — с сексуальным придыханием обещало грудное контральто.

— Не понял! — ошалело остановился Чусовитин. — Это еще что?

На него сзади тут же налетел кто-то из местных с ярко накрашенными глазами, абсолютно лысой головой, в розовеньких штанишках со стразиками и в наушниках, недовольно фыркнув на манер инфантильной гимназистки.

— Вообще не понял! — окончательно офонарел астронавт.

Квинт оттащил его с середины улицы к краю, где их не толкали мимо идущие, и пояснил:

— Чего тебя изумило? Ну? Может, туалетную бумагу рекламируют. Или мазь от геморроя. Или корм для самок волнистого попугайчика. Узнаешь, если купишь. А если тебе эту мазь впаривать будут сутками, озвереешь. Вообще, меня эта уличная реклама уже дико бесит. Может, зайдем куда-нибудь?

— В картинную галерею?

— А что? Я бы посмотрел. Мне лично интересно.

Картины одного из местных живописцев чем-то напоминали узоры-арабески, но только без растительной составляющей. Бесконечное сплетение геометрических элементов в сочетании с ядовито-яркими красками утомляло глаз. Чусовитин никак не мог сообразить, что бы это значило?

— Это у него что? Рисунок по ткани? Не очень похоже. Или авангард? Или план-схема? Или что? Ну, вот это, например, что нарисовано? — Он ткнул в картину с бесконечным сплетением кружочков и палочек. — Чёртово колесо или шарикоподшипниковая передача?

Квинт пожал плечами и прочёл название картины: «Человек и общество».

— И кто тут человек?

— Включай воображение, Витёк.

— Ну, допустим, что «палка, палка, огуречик, вот и вышел человечек». С натягом, но принимается. А это, синее с белыми пятнами? Море или ребенок джинсы хлоркой испоганил?

— Темнота, это «Зимнее утро». Ну, если верить названию.

— Такое утро можно написать, только если тебе мозги морозом напрочь побило. А вот это что такое?

Третья картина выглядела так, словно на холст во время драки опрокинули ведро желтой краски, а сверху кувырнули пепельницу. В довершение справа внизу красовался отпечаток кошачьей лапы. Перед этим произведением спасовал даже Квинт. Оба астронавта так долго напрягали воображение, что вокруг них стала собираться толпа, все больше и больше проникавшаяся уважением к картине, и как только до слуха Чусовитина донеслось слово «шедевр», он сдался. Разыскав автора, парни поинтересовались у него (или у нее?), что означает сюжет картины.

Прокуренный фальцет автора с готовностью сообщил, что это не что иное, как пустыня.

— А пепел здесь зачем?

— Тьма покроет пустыню, согласно древнему сказанию.

— Ну, допустим. А вот этот след кому принадлежит?

— Это? Ну, это. Это, так сказать. Ну, тоже аллегория. Не все следы исчезнут во тьме.

Во втором выставочном зале уже другой художник, хрипловатый басок которого позволял предположить, что он все-таки мужчина, пояснял экскурсантам значение тонкого шеста с привязанными к нему тремя воздушными шариками.

— Прикинь, Витёк, это — женщина будущего.

— Тощевата у них красавица, — отмахнулся Чусовитин.

В третьем демонстрировался фильм, содержание которого словами было не объяснить. Под вибрирующие звуки, похожие на сибирский варган, на огромном мониторе скручивались спирали, вздрагивали зеленые синусоиды, расползались лиловые пятна. Зрители смотрели на все это глазами кроликов, встретивших удава.

— Всё, Квинт, пошли отсюда. Башка трещит от этого искусства.

На «Аполлоне» капитан немедленно потребовал обоих пред свои ясные очи и долго, с пристрастием допрашивал: где были, что видели, какие впечатления.

Уже заполночь Чусовитин вдруг вспомнил слова темнолицего Фарнака о том, что искусство должно вдохновлять на созидание. Только сейчас он начал смутно понимать, что хотел сказать скиф. И все-таки он не мог поверить, что картины, какими бы бездарными они ни были, и опротивевшая до зубовного скрежета реклама могли подтолкнуть людей к войне. Что-то здесь не так. Что-то не состыковывается.

Квинт во время визита к капитану преимущественно молчал, оставляя право высказаться второму пилоту. Ему тоже не давало покоя то, что он увидел. Эти бесполые и наверняка бесхребетные существа, эти режущие глаз неоновые мигания, розовенькие штанишечки, пустыня с пятнами окурков, спиралевидные вращения под шаманскую музыку и сладострастные уговоры рекламщиков — все вместе вселяло ощущение тяжкой безнадеги, тупой безысходности и тоски. Ощущение тупика. И вместе с тем Квинт отчетливо слышал, как в его груди растет желание сейчас же взять в руки кисть. Не карандаш. А именно кисть. В то время, когда Чусовитин уже мирно похрапывал, Квинт добавил освещения в своей каюте и нанес на холст первые мазки.

…Разверстая оскаленная пасть с кинжальными зубами, раздутые от ярости ноздри, словно вывернутые наизнанку. Усы, длинные сомовьи усы, порывом ветра отброшенные назад, как удила у лошадей. Шея, не то лебединая, не то жирафья, длинная, изогнутая, покрытая коричневой чешуей, словно панцирем, украшенная, как голова Медузы Горгоны, гривой змеящихся волос. Отростки на лбу — не то рога, не то антенны. А самое ужасное — глаза. Красные, полные лютой ненависти глаза чудовища даже с картины Квинта внушали страх и отвращение. Уродливая голова на длинной гибкой шее поднималась из темной морской пучины, пугающий оскал был направлен в сторону зрителя, а рядом с этой головой — корвет, крохотный, как чайка возле питона.

Рядом с картиной на полу лежал Квинт. В правой его руке был зажат острый нож, а вокруг головы постепенно густело пятно остывшей крови. Таким обнаружил механика Чусовитин.

Что это было? Обморок? У бывалого астронавта? Истощение сил? Капитан раздраженно смерил шагами каюту механика. Эта смерть была логическим продолжением пожара на побережье, и что делать? Как предугадать и предупредить еще более страшные последствия? Капитан понимал, что действовать надо, с одной стороны, очень быстро, а с другой — очень осторожно, потому что никто на целой планете не мог предполагать, как далеко простирается мощь чудовища. В том, что изображенный на картине монстр не есть плод фантазии Квинта, капитан не сомневался ни на грамм. Он снова взглянул на полотно. Корвет по сравнению со Змеем был отчаянно мал — что это? Подлинные ли размеры указал в своем последнем свидетельстве Квинт?

Нет, если чудовище столь огромно, то как его могли не вычислить бортовые сканеры, фиксирующие даже такие формы жизни, как креветка или крошечная рыбка барабулька? И где тогда может обитать Змей, если его предположительная длина равна периметру одного из материков?

Стоп.

Капитан почувствовал, что он вот-вот нащупает ответ на какой-то важный вопрос. Одного из материков? Их же на Скифии всего два! И вчера Квинт вместе со вторым пилотом были на Северном. А после возвращения оба, по их словам, были в состоянии морального нестояния. Вот только пилот смог отключиться от этого и уснуть, а художник не смог. Почему?

Капитан перевел взгляд на другие картины Квинта. Море, пронизанное лучами заходящего солнца. Рассвет над бухтой. Набегающие на берег ласковые волны прибоя. Парусники, входящие в один из сардинских портов. Везде море было главным, везде оно было выписано любовно и заботливо, и только вот здесь, на этой последней картине — широкими небрежными мазками. Недоработал? Или здесь главное было не море?

А если не море, тогда, значит, Змей.

Вот он, ответ! Змей здесь главный. Не только на картине Квинта, над всей Скифией, больше того — он замахнулся подчинить себе тех, кто прилетел сюда с других планет и должен был увезти с собой знание о его могуществе и власти над миром. Вот почему корвет на картине так мал, он ничто по сравнению с могуществом Змея.

Взгляд капитана снова упал на руку механика, крепко сжавшую нож. Квинт не убивал себя этим ножом, он хотел сделать что-то другое. Может быть, что-то счистить с картины или даже больше того — уничтожить полотно? Хотел, но в последний момент по каким-то непонятным причинам силы покинули его, он упал и разбил себе голову. Создатель погиб, а полотно осталось.

«Нет, нет, господин капитан, вы на верном пути. Вы правильно мыслите. Квинт погиб потому, что хотел что-то изменить в своем произведении, ошибочно полагая, что это его творение. На самом деле Квинт был всего лишь инструментом! Побывав на Северном материке, он… что? Он получил некую информацию, которую и перенес на полотно. И источник этой информации позаботился о том, чтобы она дошла до нас в том виде, в котором угодно ему».

Взгляд капитана уперся в красные глаза омерзительной твари на картине. Страха не было. Смерть Квинта будет отомщена.

— Я знаю, что ты меня слышишь, гад. Жди. Я тебя очень скоро достану, теперь тебя от заслуженной кары ничто не спасет.

И капитан быстрыми шагами вышел из каюты, отдав распоряжения о похоронном ритуале.

Чусовитин вместе с другими наблюдал, как менялось лицо капитана, стоявшего над мертвым телом механика. Он слышал его слова о том, что теперь Змея ничто не спасет. Но с чего, черт его возьми, он вырешил, что Змей — реальность? Картина, какой бы страх она ни нагоняла, пока еще не документальное свидетельство. Но вот штука: капитан-то не «решил», он и до того знал о чем-то таком. Иначе с какой бы радости они тут неделю океанское дно просвечивали и гроты обшаривали?

В рубке Чусовитин решился задать этот вопрос впрямую.

— Да, знал, — коротко обрубил капитан. — Смотри.

Он вывел на экран монитора фотографию останков взрослого дельфина. Живот его был будто выкушен одним укусом, вырван так, что хорошо просматривался поврежденный позвоночник.

— Что это? — опешил Виктор.

— Это моя фотография, с прошлого рейса. Смотри! Откус по дуге — больше метра. Расстояние между зубами — сорок сантиметров! О том, что в этих водах обитает монстр, я знал с прошлого раза, но пока это было просто крупное хищное животное, убивать его оснований не было. Да, хищник. Да, питается мясом. Конечно, местные тоже могли бы стать его жертвами при неосторожности, но пока это было животное, оно имело право на жизнь, как все.

— А что изменилось? Оно выросло?

— Оно и изменилось. Я читал о способности некоторых обитателей моря общаться с людьми путем телепатических волн. Были случаи, когда дельфины излечивали больных детским церебральным параличом детей, когда под их влиянием у людей пробуждались различные способности. Уже давно никто не отрицает наличие интеллекта у дельфинов, и, конечно, можно допустить наличие интеллекта и у других животных. Этот Змей обладает если не такими же способностями, то очень похожими, причем диапазон его влияния растет пропорционально его собственным размерам. Ты видел результат этого влияния на человека? Он подчинил себе целую расу, превратив всех в моральных уродов! Да пусть бы они себе малевали пустыни с окурками или рядились в гламурных зомби, но Змею этого стало мало. Он сделал их агрессорами. Я задавал себе вопрос — почему? Если бы здесь, возле южного побережья, я нашел следы его обитания, я бы подумал, что южане каким-то образом вклинились в среду его обитания и побеспокоили. Но он здесь не живет. Значит, дело не в том, что они его беспокоят, а в том, что, в отличие от своих северных братьев, они не столь внушаемы! Они сумели защитить себя от его телепатического влияния и таким образом отказались подчиняться ему. Южане не прогнулись под власть Змея, понимаешь? Он, конечно, не так велик, как изображение на картине, но столь же страшен. Если мы улетим и оставим все как есть — мы возьмем на себя ответственность за гибель минимум одного народа.

— А Квинт? Он что, тоже подпал под его влияние?

— До какой-то степени — да. Квинт уловил его, услышал на телепатическом уровне, хотя я никогда не замечал за ним таких способностей.

Но Квинт, ставший его инструментом, воспротивился. В какой-то момент он пожелал внести в картину изменения вопреки тому, кто вдохновил его на это произведение. И потому погиб.

— Но как Змей мог убить Квинта? Где море и где космолет? Мы же на высоте нескольких тысяч метров над уровнем.

Капитан вздохнул.

— Не знаю как. Одно бесспорно — влияние Змея охватывает континент, значит, волны могли дойти и на эти самые тысячи метров сюда.

— Да, но ни я, ни вы, никто больше их не почувствовал!

— Не факт, — оборвал капитан. — И хватит болтать, у нас еще есть работа.

«Аполлон» второй день методично нарезал круги вокруг Скифии, словно наматывал на клубок невидимую нить. За пультом управления каждые два часа, а то и чаще, сменялся дежурный. И только капитан, пожирая лошадиные дозы энергетика, никуда не уходил. Малейшая жалоба на недомогание — и он прогонял дежурного и заменял его следующим.

А задание было у всех одно: составить максимально подробную карту морских просторов планеты. И опостылевшее до рвотного рефлекса сканирование глубин. Чусовитину уже стало казаться, что он с закрытыми глазами смог бы провести парусник от западной оконечности Южного материка через два архипелага, пролив, обогнуть опасный Заячий остров, сманеврировать между коралловыми рифами, преодолеть два подводных течения и привести судно в самый восточный фьорд Севера. Уже были измерены и обозначены все впадины, вершины, гроты — каждый хоть сколько-нибудь опасный метр скифских морей. «Аполлон» заходил уже, наверное, на тысячный свой виток, когда капитан, наконец, скомандовал собрать экипаж в кают-компании.

На всеобщее обозрение он вывесил карту моря, где посреди бескрайних вод торчал, как одинокий зуб во рту младенца, остров, лишенный и растительности, и даже птичьих гнездовий.

— Итак. Я пригласил вас всех с тем, чтобы сообщить вам.

— Что к нам едет ревизор? — попытался сострить кто-то.

— Отставить. Здесь, похоже, еще не все уразумели, с кем мы имеем дело. Ревизор ваш нервно курит в уголке, потому что никакой, даже самый строгий проверяющий не сотворит с вами того, что эта гадина сделала с целой расой.

Примолкли.

— Ставлю совершенно четкую задачу: уничтожить Змея. Для этого подготовить аннигилятор и ионную пушку. Остров обстреливать по периметру с таким расчетом, чтобы вот с этой стороны часть побережья обрушилась в воду. Сразу же после этого на остров транспортируется взвод Лихонина. Скафандры высшей защиты, кеонники — не мне вас учить. Ваша задача: непрерывно обстреливать Змея, чтобы батискаф, которым будет управлять второй пилот Чусовитин, смог занять его убежище. Предупреждаю о том, что Змей силен, атаки могут представлять угрозу для жизни, поэтому сигнальные маяки не отключать. Когда «Аполлон» получит от батискафа подтверждение выполненной задачи, Змей будет атакован с неба и десант сможет транспортироваться на борт.

Капитан помолчал и продолжил:

— Стрелять только на поражение. Никаких предупредительных в воздух, отпугивающих или прочих шумовых эффектов. Есть вопросы? Нет? А сейчас разойтись и всем спать не менее девяти часов. Это приказ! Отбой.

На следующий день заговорили пушки «Аполлона». Море вскипело от рушащихся камней, словно взбеленился живой организм. На остров был высажен взвод Лихонина, и едва последний из десанта ступил на берег, как из воды поднялось оно.

Огромная драконья голова, в пасти которой запросто уместился бы подросток, злобно оскаленные клыки, подобные не кинжалам даже, а обоюдоострым палашам. И взгляд, от которого сердце падало куда-то в мочевой пузырь и норовило вытечь наружу. Парни, перекрикивая друг друга от навалившегося ужаса и от сознания того, что отступать некуда, палили в чудовище изо всех стволов. Змей будто не ощущал выстрелов, их отражал панцирь. Он, явно наслаждаясь произведенным эффектом, принялся раскачивать головой из стороны в сторону, как бы прицеливаясь или выбирая первую жертву. Затем резко атаковал десантников мощным выпадом. Трое или четверо рухнули в море, многие потеряли равновесие. Нет, он никого не сожрал, но, словно упиваясь сознанием собственной мощи, вновь принялся качать головой, развевая мокрую гриву.

— Чусовитин, ты там еще не уснул? Ты какого хрена еще ждешь? — орал в микрофон капитан, транспортируя десантников из моря обратно на остров. — У лихонинцев зарядов скоро не останется. Ты его логово нашел?

— Нашел! — наконец радостно выкрикнул второй пилот. — Нашел!

— Отлично, заводи судно внутрь и встречай, как положено, боюсь, что среди наших уже есть потери.

— Есть!

Через пять бесконечных минут «Аполлон» смог с чистой совестью забрать тех, кто еще сопротивлялся атакам морского монстра. И едва последний из взвода обессиленно упал с транспортной ленты, корвет включил аннигилятор. Яркий синий луч с небес вонзился в панцирное тело чудовища, которое уже было потрепано кеонными эмиттерами лихонинцев. Змей взвыл так, что лопнули динамики на корвете! И рухнул в море, которое стремительно краснело от его крови.

— Чусовитин! Он наверняка поползет в свою нору, так что встречай! — орал капитан.

Но ультразвук, издаваемый раненым Змеем, уничтожил приемник и на батискафе.

Виктор Чусовитин не слышал командира.

Он слышал нечто иное.

Голос в его мозгу беспрестанно повторял: «Больно… как больно… умираю…»

— Ах, вот ты как заговорил? Надеешься, что я тебя пожалею? А ты жалел Квинта? Или парней-десантуру? Или таких, как Фарнак? К ним у тебя была жалость?

— Добей… больно.

— Да какого же нечистого ты там завис? Стреляй! — хрипел капитан, срывая голос.

Но что-то уже успело произойти со вторым пилотом. Он решительно сбил прицел с ионной пушки.

— Живи, гад. После всего, что ты сделал. Живи, если еще сможешь.

Голос молчал, вздохи становились все глуше, вода все краснее.

И батискаф, беспрепятственно проплыв мимо разрезанного почти надвое тела Змея, поднялся на поверхность океана, подавая корвету сигнал к транспортировке.

— Не велика доблесть раненого врага добивать, брат Бублик, — внушал своему зеленому собеседнику Чусовитин уже на обратном пути на Землю. — Если этот урод вообще выживет, он хорошо запомнит, что люди бывают не так уж и беззащитны. Это во-первых. А во-вторых — не до такой степени и внушаемы. Теперь он раз сто подумает, прежде чем что-то там телепатировать северянам. А что ты думаешь? Ведь их немотивированная агрессия может оказаться направленной не только против южан, верно?

Астронавт был занят не совсем обычным делом. Не слишком-то умело он сажал в цветочный горшок какой-то чахленький лопух. Бублик заинтересованно ерзал рядом и тоже иногда тыкал зеленым когтистым пальцем в горшок, увлечённо бубня. Растение категорически отказывалось стоять прямо и намеревалось каждый раз вывернуться корнями вверх, едва Чусовитин отводил лапку Бублика. Однако непокорный стебель все-таки затрамбовали в горшок, и для надежности Чусовитин даже прибинтовал его к воткнутой палке-подпорке. Астронавт критически посмотрел на свою работу, скривил скептическое выражение лица и пояснил:

— Ты понимаешь, Бублик, настоящий мужчина в своей жизни должен сделать три дела. Посадить дерево — раз. Построить дом — два.

— Воспитать человека — три? Думаешь, из Бублика получится человек? — поинтересовался неслышно вошедший капитан.

— Нет, не то. Какая-то древняя мудрость говорит, что «три» — это убить змею.

— Ну, лопух ты уже посадил. Бублика считай что воспитал.

Чусовитин кивнул и, вытирая руки, добавил:

— Вот вернемся, капитан, возьму-ка я отпуск. Надо бы к матери съездить. С ремонтом помочь.