«Антика. 100 шедевров о любви» . Том 4

Каминская Т. И.

Гомер

ИЛИАДА

 

 

Песнь первая

ЯЗВА, ГНЕВ

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына, Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал: Многие души могучие славных героев низринул В мрачный Аид и самих распростер их в корысть плотоядным Птицам окрестным и псам (совершалася Зевсова воля), С оного дня, как, воздвигшие спор, воспылали враждою Пастырь народов Атрид и герой Ахиллес благородный. Кто ж от богов бессмертных подвиг их к враждебному спору? Сын громовержца и Леты – Феб, царем прогневленный, Язву на воинство злую навел; погибали народы В казнь, что Атрид обесчестил жреца непорочного Хриса. Старец, он приходил к кораблям быстролетным ахейским Пленную дочь искупить и, принесши бесчисленный выкуп И держа в руках, на жезле золотом, Аполлонов Красный венец, умолял убедительно всех он ахеян, Паче ж Атридов могучих, строителей рати ахейской: «Чада Атрея и пышнопоножные мужи ахейцы! О! да помогут вам боги, имущие домы в Олимпе, Град Приамов разрушить и счастливо в дом возвратиться; Вы ж свободите мне милую дочь и выкуп примите, Чествуя Зевсова сына, далеко разящего Феба». Все изъявили согласие криком всеобщим ахейцы Честь жрецу оказать и принять блистательный выкуп; Только царя Агамемнона было то не любо сердцу; Гордо жреца отослал и прирек ему грозное слово: «Старец, чтоб я никогда тебя не видал пред судами! Здесь и теперь ты не медли и впредь не дерзай показаться! Или тебя не избавит ни скиптр, ни венец Аполлона. Деве свободы не дам я; она обветшает в неволе, В Аргосе, в нашем дому, от тебя, от отчизны далече — Ткальньй стан обходя или ложе со мной разделяя. Прочь удались и меня ты не гневай, да здрав возвратишься!» Рек он; и старец трепещет и, слову царя покоряся, Идет, безмолвный, по брегу немолчношумящей пучины. Там, от судов удалившися, старец взмолился печальный Фебу царю, лепокудрыя Леты могущему сыну: «Бог сребролукий, внемли мне: о ты, что, хранящий, обходишь Хрису, священную Киллу и мощно царишь в Тенедосе, Сминфей! если когда я храм твой священный украсил, Если когда пред тобой возжигал я тучные бедра Коз и тельцов, – услышь и исполни одно мне желанье: Слезы мои отомсти аргивянам стрелами твоими!» Так вопиял он, моляся; и внял Аполлон сребролукий: Быстро с Олимпа вершин устремился, пышущий гневом, Лук за плечами неся и колчан, отовсюду закрытый; Громко крылатые стрелы, биясь за плечами, звучали В шествии гневного бога: он шествовал, ночи подобный. Сев наконец пред судами, пернатую быструю мечет; Звон поразительный издал серебряный лук стреловержца. В самом начале на месков напал он и псов празднобродных; После постиг и народ, смертоносными прыща стрелами; Частые трупов костры непрестанно пылали по стану. Девять дней на воинство божие стрелы летали; В день же десятый Пелид на собрание созвал ахеян. В мысли ему то вложила богиня державная Гера: Скорбью терзалась она, погибающих видя ахеян. Быстро сходился народ, и, когда воедино собрался, Первый, на сонме восстав, говорил Ахиллес быстроногий: «Должно, Атрид, нам, как вижу, обратно исплававши море, В домы свои возвратиться, когда лишь от смерти спасемся. Вдруг и война, и погибельный мор истребляет ахеян. Но испытаем, Атрид, и вопросим жреца, иль пророка, Или гадателя снов (и сны от Зевеса бывают): Пусть нам поведают, чем раздражен Аполлон небожитель? Он за обет несвершенный, за жертву ль стотельчую гневен? Или от агнцев и избранных коз благовонного тука Требует бог, чтоб ахеян избавить от пагубной язвы?» Так произнесши, воссел Ахиллес; и мгновенно от сонма Калхас восстал Фесторид, верховный птицегадатель. Мудрый, ведал он все, что минуло, что есть и что будет, И ахеян суда по морям предводил к Илиону Даром предвиденья, свыше ему вдохновенным от Феба. Он, благомыслия полный, речь говорил и вещал им: «Царь Ахиллес! возвестить повелел ты, любимец Зевеса, Праведный гнев Аполлона, далеко разящего бога? Я возвещу; но и ты согласись, поклянись мне, что верно Сам ты меня защитить и словами готов и руками. Я опасаюсь, прогневаю мужа, который верховный Царь аргивян и которому все покорны ахейцы. Cлишком могуществен царь, на мужа подвластного гневный? Вспыхнувший гнев он на первую пору хотя и смиряет, Но сокрытую злобу, доколе ее не исполнит, В сердце хранит. Рассуди ж и ответствуй, заступник ли ты мне?» Быстро ему отвечая, вещал Ахиллес благородный: «Верь и дерзай, возвести нам оракул, какой бы он ни был! Фебом клянусь я, Зевса любимцем, которому, Калхас, Молишься ты, открывая данаям вещания бога: Нет, пред судами никто, покуда живу я и вижу, Рук на тебя дерзновенных, клянуся, никто не подымет В стане ахеян; хотя бы назвал самого ты Атрида, Властию ныне верховной гордящегось в рати ахейской». Рек он; и сердцем дерзнул, и вещал им пророк непорочный: «Нет, не за должный обет, не за жертву стотельчую гневен Феб, но за Хриса жреца: обесчестил его Агамемнон, Дщери не выдал ему и моленье и выкуп отринул. Феб за него покарал, и бедами еще покарает, И от пагубной язвы разящей руки не удержит Прежде, доколе к отцу не отпустят, без платы, свободной Дщери его черноокой и в Хрису святой не представят Жертвы стотельчей; тогда лишь мы бога на милость преклоним». Слово скончавши, воссел Фесторид; и от сонма воздвигся Мощный герой, пространно-властительный царь Агамемнон, Гневом волнуем; ужасной в груди его мрачное сердце Злобой наполнилось; очи его засветились, как пламень. Калхасу первому, смотря свирепо, вещал Агамемнон: «Бед предвещатель, приятного ты никогда не сказал мне! Радостно, верно, тебе человекам беды лишь пророчить; Доброго слова еще ни измолвил ты нам, ни исполнил. Се, и теперь ты для нас как глагол проповедуешь бога, Будто народу беды дальномечущий Феб устрояет, Мстя, что блестящих даров за свободу принять Хрисеиды Я не хотел; но в душе я желал черноокую деву В дом мой ввести; предпочел бы ее и самой Клитемнестре, Девою взятой в супруги; ее Хрисеида не хуже Прелестью вида, приятством своим, и умом, и делами! Но соглашаюсь, ее возвращаю, коль требует польза: Лучше хочу я спасение видеть, чем гибель народа. Вы ж мне в сей день замените награду, да в стане аргивском Я без награды один не останусь: позорно б то было; Вы же то видите все – от меня отходит награда». Первый ему отвечал Пелейон, Ахиллес быстроногий! «Славою гордый Атрид, беспредельно корыстолюбивый! Где для тебя обрести добродушным ахеям награду? Мы не имеем нигде сохраняемых общих сокровищ: Что в городах разоренных мы добыли, все разделили; Снова ж, что было дано, отбирать у народа – позорно! Лучше свою возврати, в угождение богу. Но после Втрое и вчетверо мы, аргивяне, тебе то заплатим, Если дарует Зевс крепкостенную Трою разрушить». Быстро, к нему обратяся, вещал Агамемнон могучий: «Сколько ни доблестен ты, Ахиллес, бессмертным подобный, Хитро не умствуй: меня ни провесть, ни склонить не успеешь. Хочешь, чтоб сам обладал ты наградой, а я чтоб, лишенный, Молча сидел? и советуешь мне ты, чтоб деву я выдал?.. Пусть же меня удовольствуют новою мздою ахейцы, Столько ж приятною сердцу, достоинством равною первой. Если ж откажут, предстану я сам и из кущи исторгну Или твою, иль Аяксову мзду, или мзду Одиссея; Сам я исторгну, и горе тому, пред кого я предстану! Но об этом беседовать можем еще мы и после. Ныне черный корабль на священное море ниспустим, Сильных гребцов изберем, на корабль гекатомбу поставим И сведем Хрисеиду, румяноланитую деву. В нем да воссядет начальником муж от ахеян советных, Идоменей, Одиссей Лаэртид иль Аякс Теламонид Или ты сам, Пелейон, из мужей в ополченье страшнейший! Шествуй и к нам Аполлона умилостивь жертвой священной!» Грозно взглянув на него, отвечал Ахиллес быстроногий: «Царь, облеченный бесстыдством, коварный душою мздолюбец! Кто из ахеян захочет твои повеления слушать? Кто иль поход совершит, иль с враждебными храбро сразится? Я за себя ли пришел, чтоб троян, укротителей коней, Здесь воевать? Предо мною ни в чем не виновны трояне: Муж их ни коней моих, ни тельцов никогда не похитил; В счастливой Фтии моей, многолюдной, плодами обильной, Нив никогда не топтал; беспредельные нас разделяют Горы, покрытые лесом, и шумные волны морские. Нет, за тебя мы пришли, веселим мы тебя, на троянах Чести ища Менелаю, тебе, человек псообразный! Ты же, бесстыдный, считаешь ничем то и все презираешь, Ты угрожаешь и мне, что мою ты награду похитишь, Подвигов тягостных мзду, драгоценнейший дар мне ахеян?.. Но с тобой никогда не имею награды я равной, Если троянский цветущий ахеяне град разгромляют. Нет, несмотря, что тягчайшее бремя томительной брани Руки мои подымают, всегда, как раздел наступает, Дар богатейший тебе, а я и с малым, приятным В стан не ропща возвращаюсь, когда истомлен ратоборством. Ныне во Фтию иду: для меня несравненно приятней В дом возвратиться на быстрых судах; посрамленный тобою, Я не намерен тебе умножать здесь добыч и сокровищ». Быстро воскликнул к нему повелитель мужей Агамемнон: «Что же, беги, если бегства ты жаждешь! Тебя не прошу я Ради меня оставаться; останутся здесь и другие; Честь мне окажут они, а особенно Зевс промыслитель. Ты ненавистнейший мне меж царями, питомцами Зевса! Только тебе и приятны вражда, да раздоры, да битвы. Храбростью ты знаменит; но она дарование бога. В дом возвратясь, с кораблями беги и с дружиной своею; Властвуй своими фессальцами! Я о тебе не забочусь; Гнев твой вменяю в ничто; а, напротив, грожу тебе так я: Требует бог Аполлон, чтобы я возвратил Хрисеиду; Я возвращу, – и в моем корабле и с моею дружиной Деву пошлю; но к тебе я приду, и из кущи твоей Брисеиду Сам увлеку я, награду твою, чтобы ясно ты понял, Сколько я властию выше тебя, и чтоб каждый страшился Равным себя мне считать и дерзко верстаться со мною!» Рек он, – и горько Пелиду то стало: могучее сердце В персях героя власатых меж двух волновалося мыслей: Или, немедля исторгнувши меч из влагалища острый, Встречных рассыпать ему и убить властелина Атрида; Или свирепство смирить, обуздав огорченную душу. В миг, как подобными думами разум и душу волнуя, Страшный свой меч из ножон извлекал он, – явилась Афина, С неба слетев; ниспослала ее златотронная Гера, Сердцем любя и храня обоих браноносцев; Афина, Став за хребтом, ухватила за русые кудри Пелида, Только ему лишь явленная, прочим незримая в сонме. Он ужаснулся и, вспять обратяся, познал несомненно Дочь громовержцеву: страшным огнем ее очи горели. К ней обращенный лицом, устремил он крылатые речи: «Что ты, о дщерь Эгиоха, сюда низошла от Олимпа? Или желала ты видеть царя Агамемнона буйство? Но реку я тебе, и реченное скоро свершится: Скоро сей смертный своею гордынею душу погубит!» Сыну Пелея рекла светлоокая дщерь Эгиоха: «Бурный твой гнев укротить я, когда ты бессмертным покорен, С неба сошла; ниспослала меня златотронная Гера; Вас обоих равномерно и любит она, и спасает. Кончи раздор, Пелейон, и, довольствуя гневное сердце, Злыми словами язви, но рукою меча не касайся. Я предрекаю, и оное скоро исполнено будет: Скоро трикраты тебе знаменитыми столько ж дарами Здесь за обиду заплатят: смирися и нам повинуйся». К ней обращайся вновь, говорил Ахиллес быстроногий: «Должно, о Зевсова дщерь, соблюдать повеления ваши. Как мой ни пламенен гнев, но покорность полезнее будет: Кто бессмертным покорен, тому и бессмертные внемлют». Рек, и на сребряном черене стиснул могучую руку И огромный свой меч в ножны опустил, покоряся Слову Паллады; Зевсова дочь вознеслася к Олимпу, В дом Эгиоха отца, небожителей к светлому сонму. Но Пелид быстроногий суровыми снова словами К сыну Атрея вещал и отнюдь не обуздывал гнева: «Грузный вином, со взорами песьими, с сердцем еленя! Ты никогда ни в сраженье открыто стать перед войском, Ни пойти на засаду с храбрейшими рати мужами Сердцем твоим не дерзнул: для тебя то кажется смертью. Лучше и легче стократ по широкому стану ахеян Грабить дары у того, кто тебе прекословить посмеет. Царь пожиратель народа! Зане над презренными царь ты, — Или, Атрид, ты нанес бы обиду, последнюю в жизни! Но тебе говорю, и великою клятвой клянуся, Скипетром сим я клянуся, который ни листьев, ни ветвей Вновь не испустит, однажды оставив свой корень на холмах, Вновь не прозябнет, – на нем изощренная медь обнажила Листья и кору, – и ныне который ахейские мужи Носят в руках судии, уставов Зевесовых стражи, — Скиптр сей тебе пред ахейцами будет великою клятвой: Время придет, как данаев сыны пожелают Пелида. Все до последнего; ты ж, и крушася, бессилен им будешь Помощь подать, как толпы их от Гектора мужеубийцы Свергнутся в прах; и душой ты своей истерзаешься, бешен Сам на себя, что ахейца храбрейшего так обесславил». Так произнес, и на землю стремительно скипетр он бросил, Вкруг золотыми гвоздями блестящий, и сел меж царями. Против Атрид Агамемнон свирепствовал сидя; и Нестор Сладкоречивый восстал, громогласный вития пилосский: Речи из уст его вещих, сладчайшие меда, лилися. Два поколенья уже современных ему человеков Скрылись, которые некогда с ним возрастали и жили В Пилосе пышном; над третьим уж племенем царствовал старец. Он, благомыслия полный, советует им и вещает: «Боги! великая скорбь на ахейскую землю приходит! О! возликует Приам и Приамовы гордые чада, Все обитатели Трои безмерно восхитятся духом, Если услышат, что вы воздвигаете горькую распрю, — Вы, меж данаями первые в сонмах и первые в битвах! Но покоритесь, могучие! оба меня вы моложе, Я уже древле видал знаменитейших вас браноносцев; С ними в беседы вступал, и они не гнушалися мною. Нет, подобных мужей не видал я и видеть не буду, Воев, каков Пирифой и Дриас, предводитель народов, Грозный Эксадий, Кеней, Полифем, небожителям равный, И рожденный Эгеем Тесей, бессмертным подобный! Се человеки могучие, слава сынов земнородных! Были могучи они, с могучими в битвы вступали, С лютыми чадами гор, и сражали их боем ужасным. Был я, однако, и с оными в дружестве, бросивши Пилос, Дальную Апии землю: меня они вызвали сами. Там я, по силам моим, подвизался; но с ними стязаться Кто бы дерзнул от живущих теперь человеков наземных? Но и они мой совет принимали и слушали речи. Будьте и вы послушны: слушать советы полезно. Ты, Агамемнон, как ни могущ, не лишай Ахиллеса Девы: ему как награду ее даровали ахейцы. Ты, Ахиллес, воздержись горделиво с царем препираться: Чести подобной доныне еще не стяжал ни единый Царь скиптроносец, которого Зевс возвеличивал славой. Мужеством ты знаменит, родила тебя матерь-богиня; Но сильнейший здесь он, повелитель народов несчетных. Сердце смири, Агамемнон: я, старец, тебя умоляю, Гнев отложи на Пелида героя, который сильнейший Всем нам, ахейцам, оплот в истребительной брани троянской». Быстро ему отвечал повелитель мужей, Агамемнон! «Так справедливо ты все и разумно, о старец, вещаешь; Но человек сей, ты видишь, хочет здесь всех перевысить, Хочет начальствовать всеми, господствовать в рати над всеми, Хочет указывать всем; но не я покориться намерен. Или, что храбрым его сотворили бессмертные боги, Тем позволяет ему говорить мне в лицо оскорбленья?» Гневно его перервав, отвечал Ахиллес благородный: «Робким, ничтожным меня справедливо бы все называли, Если б во всем, что ни скажешь, тебе угождал я, безмолвный. Требуй того от других, напыщенный властительством; мне же Ты не приказывай: слушать тебя не намерен я боле! Слово иное скажу, и его сохрани ты на сердце: В битву с оружьем в руках никогда за плененную деву Я не вступлю, ни с тобой и ни с кем; отымайте, что дали! Что до корыстей других, в корабле моем черном хранимых, Противу воли моей ничего ты из них не похитишь! Или, приди и отведай, пускай и другие увидят: Черная кровь из тебя вкруг копья моего заструится!» Так воеводы жестоко друг с другом словами сражаясь, Встали от мест и разрушили сонм пред судами ахеян. Царь Ахиллес к придонским своим кораблям быстролетным Гневный отшел, и при нем Метилен с термидорианской дружиной. Царь Агамемнон легкий корабль ниспустил на пучину, Двадцать избрал гребцов, поставил на нем гекатомбу, Дар Аполлону, и сам Хрисеиду, прекрасную деву, Взвел на корабль: повелителем стал Одиссей многошумный; Быстро они, устремяся, по влажным путям полетели. Тою порою Атрид повелел очищаться ахейцам: Все очищались они и нечистое в море метали. После, избрав совершенные Фебу царю гекатомбы, Коз и тельцов сожигали у брега бесплодного моря; Туков воня до небес восходила с клубящимся дымом. Так аргивяне трудилися в стане; но царь Агамемнон Злобы еще не смирял и угроз не забыл Ахиллесу: Он, призвав пред лицо Талфибия и с ним Эврибата, Верных клевретов и вестников, так заповедовал, гневный: «Шествуйте, верные вестники, в сень Ахиллеса Пелида; За руки взяв, пред меня Брисеиду немедля представьте: Если же он не отдаст, возвратитеся – сам я исторгну: С силой к нему я приду, и преслушному горестней будет». Так произнес и послал, заповедавши грозное слово. Мужи пошли неохотно по берегу шумной пучины; И, приближася к кущам и быстрым судам мирмидонов, Там обретают его, перед кущей своею сидящим В думе; пришедших увидя, не радость Пелид обнаружил. Оба смутились они и в почтительном страхе к владыке Стали, ни вести сказать, ни его вопросить не дерзая. Сердцем своим то проник и вещал им Пелид благородный: «Здравствуйте, мужи глашатаи, вестники бога и смертных! Ближе предстаньте; ни в чем вы не винны, но царь Агамемнон! Он вас послал за наградой моей, за младой Брисеидой. Друг, благородный Патрокл, изведи и отдай Брисеиду; Пусть похищают; но сами они же свидетели будут И пред сонмом богов, и пред племенем всех человеков. И пред царем сим неистовым, – ежели некогда снова Нужда настанет во мне, чтоб спасти от позорнейшей смерти Рать остальную… свирепствует, верно, он, ум погубивши; Свесть настоящего с будущим он не умея, не видит, Как при судах обеспечить спасение рати ахейской!» Рек, и Менетиев сын покорился любезному другу. За руку вывел из сени прекрасноланитую деву, Отдал послам; и они удаляются к сеням ахейским; С ними отходит печальная дева. Тогда, прослезяся, Бросил друзей Ахиллес, и далеко от всех, одинокий, Cел у пучины седой, и, взирая на понт темноводный, Руки в слезах простирал, умоляя любезную матерь: «Матерь! Когда ты меня породила на свет кратковечным, Славы не должен ли был присудить мне высокогремящий Зевс Эгиох? Но меня никакой не сподобил он чести! Гордый могуществом царь, Агамемнон, меня обесчестил: Подвигов бранных награду похитил и властвует ею!» Так он в слезах вопиял; и услышала вопль его матерь, В безднах сидящая моря, в обители старца Нерея. Быстро из пенного моря, как легкое облако, вышла, Cела близ милого сына, струящего горькие слезы; Нежно ласкала рукой, называла и так говорила: «Что ты, о сын мой, рыдаешь? Какая печаль посетила Сердце твое? не скрывайся, поведай, да оба мы знаем». Ей, тяжело застонав, отвечал Ахиллес быстроногий: «Знаешь, о матерь: почто тебе, знающей все, возвещать мне? Мы на священные Фивы, на град Этионов ходили; Град разгромили, и все, что ни взяли, представили стану; Все меж собою, как должно, ахеян сыны разделили: Сыну Атрееву Хрисову дочь леповидную дали. Вскоре Хрис, престарелый священник царя Аполлона, К черным предстал кораблям аргивян меднобронных, желая Пленную дочь искупить; и, принесши бесчисленный выкуп И держа в руках, на жезле золотом, Аполлонов Красный венец, умолял убедительно всех он ахеян, Паче ж Атридов могучих, строителей рати ахейской. Все изъявили согласие криком всеобщим ахейцы Честь жрецу оказать и принять блистательный выкуп; Но Атриду царю, одному, не угодно то было: Гордо жреца он отринул, суровые речи вещая. Жрец огорчился и вспять отошел; но ему сребролукий Скоро молящемусь внял, Аполлону любезен был старец: Внял и стрелу истребленья послал на данаев; народы Гибли, толпа на толпе, и бессмертного стрелы летали С края на край по широкому стану. Тогда прорицатель, Калхас премудрый, поведал священные Феба глаголы. Первый советовал я укротить раздраженного бога. Гневом вспылал Агамемнон и, с места, свирепый, воспрянув, Начал словами грозить, и угрозы его совершились! В Хрису священника дщерь быстроокие чада ахеян В легком везут корабле и дары примирения богу. Но недавно ко мне приходили послы и из кущи Брисову дщерь увели, драгоценнейший дар мне ахеян! Матерь! когда ты сильна, заступися за храброго сына! Ныне ж взойди на Олимп и моли всемогущего Зевса, Ежели сердцу его угождала ты словом иль делом. Часто я в доме родителя, в дни еще юности, слышал, Часто хвалилася ты, что от Зевса, сгустителя облак, Ты из бессмертных одна отвратила презренные козни, В день, как отца оковать олимпийские боги дерзнули, Гера и царь Посейдаон и с ними Афина Паллада. Ты, о богиня, представ, уничтожила ковы на Зевса; Ты на Олимп многохолмный призвала сторукого в помощь, Коему имя в богах Бриарей, Эгеон – в человеках: Страшный титан, и отца своего превышающий силой, Он близ Кронида воссел, и огромный, и славою гордый. Боги его ужаснулись и все Отступили от Зевса. Зевсу напомни о том и моли, обнимая колена, Пусть он, отец, возжелает в боях поборать за пергамлян, Но аргивян, утесняя до самых судов и до моря, Cмертью разить, да своим аргивяне царем насладятся; Сам же сей царь многовластный, надменный Атрид, да познает, Сколь он преступен, ахейца храбрейшего так обесчестив». Сыну в ответ говорила Фетида, лиющая слезы: «Сын мой! Почто я тебя воспитала, рожденного к бедствам! Даруй, Зевес, чтобы ты пред судами без слез и печалей Мог оставаться. Краток твой век, и предел его близок! Ныне ты вместе – и всех кратковечней, и всех злополучней! В злую годину, о сын мой, тебя я в дому породила! Но вознесусь на Олимп многоснежный; метателю молний Все я поведаю, Зевсу: быть может, вонмет он моленью. Ты же теперь оставайся при быстрых судах мирмидонских, Гнев на ахеян питай и от битв удержись совершенно. Зевс громовержец вчера к отдаленным водам Океана С сонмом бессмертных на пир к эфиопам отшел непорочным; Но в двенадцатый день возвратится снова к Олимпу; И тогда я пойду к меднозданному Зевсову дому, И к ногам припаду, и царя умолить уповаю». Слово скончала и скрылась, оставя печального сына, В сердце питавшего скорбь о красноопоясанной деве, Cилой Атрида отъятой. Меж тем Одиссей велемудрый Хрисы веселой достиг с гекатомбой священною Фебу. С шумом легкий корабль вбежал в глубодонную пристань, Все паруса опустили, сложили на черное судно, Мачту к гнезду притянули, поспешно спустив на канатах, И корабль в пристанище дружно пригнали на веслах. Там они котвы бросают, причалы к пристанищу вяжут. И с дружиною сами сходят на берег пучины, И низводят тельцов, гекатомбу царю Аполлону, И вослед Хрисеида на отчую землю нисходит. Деву тогда к алтарю повел Одиссей благородный, Старцу в объятия отдал и словом приветствовал мудрым: «Феба служитель! Меня посылает Атрид Агамемнон Дочерь тебе возвратить, и Фебу царю гекатомбу Здесь за данаев принесть, да преклоним на милость владыку, В гневе на племя данаев поспавшего тяжкие бедства». Рек, и вручил Хрисеиду, и старец с веселием обнял Милую дочь. Между тем гекатомбную славную жертву Вкруг алтаря велелепного стройно становят ахейцы, Руки водой омывают и соль и ячмень подымают. Громко Хрис возмолился, горе воздевающий руки: «Феб сребролукий, внемли мне! о ты, что хранящий обходишь Хрису, священную Киллу и мощно царишь в Тенедосе! Ты благосклонно и прежде, когда я молился, услышал И прославил меня, поразивши бедами ахеян; Так и ныне услышь и исполни моление старца: Ныне погибельный мор отврати от народов ахейских». Так он взывал, – и услышал его Аполлон сребролукий. Кончив молитву, ячменем и солью осыпали жертвы, Выи им подняли вверх, закололи, тела освежили, Бедра немедля отсекли, обрезанным туком покрыли Вдвое кругом и на них положили останки сырые. Жрец на дровах сожигал их, багряным вином окропляя; Юноши окрест его в руках пятизубцы держали. Бедра сожегши они и вкусивши утроб от закланных, Все остальное дробят на куски, прободают рожнами, Жарят на них осторожно и, все уготовя, снимают. Кончив заботу сию, ахеяне пир учредили; Все пировали, никто не нуждался на пиршестве общем; И когда питием и пищею глад утолили, Юноши, паки вином наполнивши доверху чаши, Кубками всех обносили, от правой страны начиная. Целый ахеяне день ублажали пением бога; Громкий пеан Аполлону ахейские отроки пели, Славя его, стреловержца, и он веселился, внимая. Солнце едва закатилось и сумрак на землю спустился, Сну предалися пловцы у причал мореходного судна. Но лишь явилась Заря розоперстая, вестница утра, В путь поднялися обратный к широкому стану ахейцы. С места попутный им ветер послал Аполлон сребролукий. Мачту поставили, парусы белые все распустили; Средний немедленно ветер надул, и, поплывшему судну, Страшно вкруг киля его зашумели пурпурные волны; Быстро оно по волнам, бразды оставляя, летело. После, как скоро достигли ахейского ратного стана, Черное судно они извлекли на покатую сушу И, высоко, на песке, подкативши огромные бревна, Сами расселись вдруг по своим кораблям и по кущам, Он между тем враждовал, при судах оставаяся черных, Зевсов питомец, Пелид Ахиллес, быстроногий ристатель. Не был уже ни в советах, мужей украшающих славой, Не был ни в грозных боях; сокрушающий сердце печалью, Праздный сидел; но душою алкал он и брани и боя. С оной поры наконец двенадцать денниц совершилось, И на светлый Олимп возвратилися вечные боги Все совокупно; предшествовал Зевс. Не забыла Фетида Сына молений; рано возникла из пенного моря, С ранним туманом взошла на великое небо, к Олимпу; Там, одного восседящего, молний метателя Зевса Видит на самой вершине горы многоверхой, Олимпа; Близко пред ним восседает и, быстро обнявши колена Левой рукою, а правой подбрадия тихо касаясь, Так говорит, умоляя отца и владыку бессмертных: «Если когда я, отец наш, тебе от бессмертных угодна Словом была или делом, исполни одно мне моленье! Сына отмети мне, о Зевс! кратковечнее всех он данаев; Но его Агамемнон, властитель мужей, обесславил: Сам у него и похитил награду, и властвует ею. Но отомсти его ты, промыслитель небесный, Кронион! Ратям троянским даруй одоленье, доколе ахейцы Cына почтить не предстанут и чести его не возвысят». Так говорила; но, ей не ответствуя, тучегонитель Долго безмолвный сидел; а она, как объяла колена, Так и держала, припавши, и снова его умоляла: «Дай непреложный обет, и священное мание сделай, Или отвергни: ты страха не знаешь; реки, да уверюсь, Всех ли презреннейшей я меж бессмертных богинь остаюся». Ей, воздохнувши глубоко, ответствовал тучегонитель: «Скорбное дело, ненависть ты на меня возбуждаешь Геры надменной: озлобит меня оскорбительной речью; Гера и так непрестанно, пред сонмом бессмертных, со мною Спорит и вопит, что я за троян побораю во брани. Но удалися теперь, да тебя на Олимпе не узрит Гера; о прочем заботы приемлю я сам и исполню: Зри, да уверена будешь, – тебе я главой помаваю. Се от лица моего для бессмертных богов величайший Слова залог: невозвратно то слово, вовек непреложно, И не свершиться не может, когда я главой помаваю». Рек, и во знаменье черными Зевс помавает бровями: Быстро власы благовонные вверх поднялись у Кронида Окрест бессмертной главы, и потрясся Олимп многохолмный… Так совещались они и рассталися. Быстро Фетида Ринулась в бездну морскую с блистательных высей Олимпа; Зевс возвратился в чертог, и боги с престолов восстали В встречу отцу своему; не дерзнул ни один от бессмертных Сидя грядущего ждать, но во стретенье все поднялися. Там Олимпиец на троне воссел; но владычица Гера Все познала, увидя, как с ним полагала советы Старца пучинного дочь, среброногая матерь Пелида. Быстро, с язвительной речью, она обратилась на Зевса: «Кто из бессмертных с тобою, коварный, строил советы? Знаю, приятно тебе от меня завсегда сокровенно Тайные думы держать; никогда ты собственной волей Мне не решился поведать ни слова из помыслов тайных!» Ей отвечал повелитель, отец и бессмертных и смертных: «Гера, не все ты ласкайся мои решения ведать; Тягостны будут тебе, хотя ты мне и супруга! Что невозбранно познать, никогда никто не познает Прежде тебя, ни от сонма земных, ни от сонма небесных. Если ж один, без богов, восхощу я советы замыслить, Ты ни меня вопрошай, ни сама не изведывай оных». К Зевсу воскликнула вновь волоокая Гера богиня: «Тучегонитель! какие ты речи, жестокий, вещаешь? Я никогда ни тебя вопрошать, ни сама что изведать Век не желала; спокойно всегда замышляешь, что хочешь. Я и теперь об одном трепещу, да тебя не преклонит Старца пучинного дочь, среброногая матерь Пелида! Рано воссела с тобой и колена твои обнимала; Ей помавал ты, как я примечаю, желая Пелида Честь отомстить и толпы аргивян истребить пред судами». Гере паки ответствовал тучегонитель Кронион: «Дивная! все примечаешь ты, вечно меня соглядаешь! Но произвесть ничего не успеешь; более только Сердце мое отвратишь, и тебе то ужаснее будет! Если соделалось так, – без сомнения, мне то угодно! Ты же безмолвно сиди и глаголам моим повинуйся! Или тебе не помогут ни все божества на Олимпе, Если, восстав, наложу на тебя необорные руки». Рек; устрашилась его волоокая Гера богиня И безмолвно сидела, свое победившая сердце. Cмутно по Зевсову дому вздыхали небесные боги. Тут олимпийский художник, Гефест, беседовать начал, Матери милой усердствуя, Гере лилейнораменной: «Горестны будут такие дела, наконец нестерпимы, Ежели вы и за смертных с подобной враждуете злобой! Ежели в сонме богов воздвигаете смуту! Исчезнет Радость от пиршества светлого, ежели зло торжествует! Матерь, тебя убеждаю, хотя и сама ты премудра, Зевсу царю окажи покорность, да паки бессмертный Гневом не грянет и нам не смутит безмятежного пира. Если восхощет отец, Олимпиец, громами блестящий, Всех от престолов низвергнет: могуществом всех он превыше! Матерь, потщися могучего сладкими тронуть словами, И немедленно к нам Олимпиец милостив будет». Так произнес и, поднявшись, блистательный кубок двудонный Матери милой подносит и снова так ей вещает: «Милая мать, претерпи и снеси, как ни горестно сердцу! Сыну толико драгая, не дай на себе ты увидеть Зевса ударов; бессилен я буду, хотя и крушася, Помощь подать: тяжело Олимпийцу противиться Зевсу! Он уже древле меня, побужденного сердцем на помощь, Ринул, за ногу схватив, и низвергнул с небесного Прага: Несся стремглав я весь день и с закатом блестящего солнца Пал на божественный Лемнос, едва сохранивший дыханье. Там синтийские мужи меня дружелюбно прияли». Рек; улыбнулась богиня, лилейнораменная Гера, И с улыбкой от сына блистательный кубок прияла. Он и другим небожителям, с правой страны начиная, Сладостный нектар подносит, черпая кубком из чаши. Смех несказанный воздвигли блаженные жители неба, Видя, как с кубком Гефест по чертогу вокруг суетится. Так во весь день до зашествия солнца блаженные боги Все пировали, сердца услаждая на пиршестве общем Звуками лиры прекрасной, бряцавшей в руках Аполлона, Пением Муз, отвечавших бряцанию сладостным гласом. Но когда закатился свет блистательный солнца, Боги, желая почить, уклонилися каждый в обитель, Где небожителю каждому дом на холмистом Олимпе Мудрый Гефест хромоногий по замыслам творческим создал. Зевс к одру своему отошел, олимпийский блистатель, Где и всегда почивал, как сон посещал его сладкий; Там он, восшедши, почил, и при нем златотронная Гера.

 

Песнь вторая

СОН. БЕОТИЯ, ИЛИ ПЕРЕЧЕНЬ КОРАБЛЕЙ

Все и бессмертные боги, и коннодоспешные мужи, Спали всю ночь; но Крониона сладостный сон не покоил. Он волновался заботными думами, как Ахиллеса Честь отомстить и ахеян толпы истребить пред судами. Сердцу его наконец показалася лучшею дума: Сон послать обманчивый мощному сыну Атрея. Зевс призывает его и крылатые речи вещает: «Мчися, обманчивый Сон, к кораблям быстролетным ахеян; Вниди под сень и явись Агамемнону, сыну Атрея; Все ты ему возвести непременно, как я завещаю: В бой вести самому повели кудреглавых данаев Все ополчения; ныне, вещай, завоюет троянский Град многолюдный: уже на Олимпе имущие домы Боги не мнят разномысленно; всех наконец согласила Гера своею мольбой; и над Троею носится гибель». Рек он, – и Сон отлетел, повелению Зевса покорный. Быстрым полетом достиг кораблей мореходных аргивских, К кущам Атридов потек и обрел Агамемнона: в куще Царь почивал, и над ним амброзический сон разливался. Cтал над главой он царевой, Нелееву сыну подобный, Нестору, более всех Агамемноном чтимому старцу; Образ его восприяв, божественный Сон провещает: «Спишь, Агамемнон, спишь, сын Атрея, смирителя коней! Ночи во сне провождать подобает ли мужу совета, Коему вверено столько народа и столько заботы! Быстро внимай, что реку я: тебе я Крониона вестник; Он и с высоких небес о тебе, милосердый, печется. В бой вести тебе он велит кудреглавых данаев Все ополчения; ныне, он рек, завоюешь троянский Град многолюдный: уже на Олимпе имущие домы Боги не мнят разномысленно; всех наконец согласила Гера мольбой; и над Троею носится гибель от Зевса. Помни глаголы мои, сохраняй на душе и страшися Их позабыть, как тебя оставит сон благотворный». Так говоря, отлетел и оставил Атреева сына, Сердце предавшего думам, которым не сужено сбыться. Думал, что в тот же он день завоюет Приамову Трою. Муж неразумный! не ведал он дел, устрояемых Зевсом: Снова решился отец удручить и бедами и стоном Трои сынов и данаев на новых побоищах страшных. Вспрянул Атрид, и божественный голос еще разливался Вкруг его слуха; воссел он и мягким оделся хитоном, Новым, прекрасным, и сверху набросил широкую ризу; К белым ногам привязал прекрасного вида плесницы, Сверху рамен перекинул блистательный меч среброгвоздный; В руки же взявши отцовский, вовеки не гибнущий, скипетр, С ним отошел к кораблям медянодоспешных данаев. Вестница утра, Заря, на великий Олимп восходила, Зевсу царю и другим небожителям свет возвещая; И Атрид повелел провозвестникам звонкоголосым Всех к собранию кликать ахейских сынов кудреглавых. Вестники подняли клич, – и ахейцы стекалися быстро. Прежде же он посадил на совет благодумных старейшин, Их пригласив к кораблю скиптроносного старца Нелида. Там Агамемнон, собравшимся, мудрый совет им устроил: «Други! объятому сном, в тишине амброзической ночи, Дивный явился мне Сон, благородному сыну Нелея Образом, ростом и свойством Нестору чудно подобный! Стал над моей он главой и вещал мне ясные речи: – Спишь, Агамемнон, спишь, сын Атрея, смирителя коней! Ночи во сне провождать подобает ли мужу совета, Коему вверено столько народа и столько заботы! Быстро внимай, что реку я: тебе я Крониона вестник. Он с высоких небес о тебе, милосердый, печется; В бой вести тебе он велит кудреглавых данаев Все ополчения: ныне, вещал, завоюешь троянский Град многолюдный; уже на Олимпе имущие домы Боги не мнят разномысленно: всех наконец согласила Гера мольбой, и над Троею носится гибель от Зевса. Слово мое сохрани ты на сердце. – И так произнесши, Он отлетел, и меня оставил сон благотворный. Други! помыслите, как ополчить кудреглавых данаев? Прежде я сам, как и следует, их испытаю словами; Я повелю им от Трои бежать на судах многовеслых, Вы же один одного от сего отклоняйте советом». Так произнес и воссел Атрейон, – и восстал между ними Нестор почтенный, песчаного Пилоса царь седовласый; Он, благомысленный, так говорил пред собраньем старейшин: «Други! вожди и правители мудрые храбрых данаев! Если б подобный сон возвещал нам другой от ахеян, Ложью почли б мы его и с презрением верно б отвергли; Видел же тот, кто слывет знаменитейшим в рати ахейской; Действуйте, други, помыслите, как ополчить нам ахеян». Так произнесши, первый из сонма старейшин он вышел. Все поднялись, покорились Атриду, владыке народов, Все скиптроносцы ахеян; народы же реяли к сонму. Словно как пчелы, из горных пещер вылетая роями, Мчатся густые, всечасно за купою новая купа; В образе гроздий они над цветами весенними вьются Или то здесь, несчетной толпою, то там пролетают, — Так аргивян племена, от своих кораблей и от кущей, Вкруг по безмерному брегу, несчетные, к сонму тянулись Быстро толпа за толпой; и меж ними, пылая, летела Осса, их возбуждавшая, вестница Зевса; собрались; Бурно собор волновался; земля застонала под тьмами Седших народов; воздвигнулся шум, и меж оными девять Гласом гремящим глашатаев, говор мятежный смиряя. Звучно вопили, да внемлют царям, Зевеса питомцам. И едва лишь народ на местах учрежденных уселся, Говор унявши, как пастырь народа восстал Агамемнон, С царственным скиптром в руках, олимпийца Гефеста созданьем: Скиптр сей Гефест даровал молненосному Зевсу Крониду; Зевс передал возвестителю Гермесу, аргоубийце; Гермес вручил укротителю коней Пелопсу герою; Конник Пелопс передал властелину народов Атрею; Сей, умирая, стадами богатому предал Фиесту, И Фиест, наконец, Агамемнону в роды оставил, С властью над тьмой островов и над Аргосом, царством пространным. Царь, опираясь на скиптр сей, вещал к восседящим ахеям: «Други, герои данайские, храбрые слуги Арея! Зевс громовержец меня уловил в неизбежную гибель! Пагубный, прежде обетом и знаменьем сам предназначил Мне возвратиться рушителем Трои высокотвердынной; Ныне же злое прельщение он совершил и велит мне В Аргос бесславным бежать, погубившему столько народа! Так, без сомнения, богу, всемощному Зевсу, угодно: Многих уже он градов сокрушил высокие главы И еще сокрушит: беспредельно могущество Зевса. Так, – но коликий позор об нас и потомкам услышать! Мы, и толикая рать, и народ таковой, как данаи, Тщетные битвы вели и бесплодной войной воевали С меньшею ратью врагов и трудам конца не узрели. Ибо когда б возжелали ахейцы и граждане Трои, Клятвою мир утвердивши, народ обоюдно исчислить, И трояне собрались бы, все, сколько есть их во граде; Мы же, ахейский народ, разделяся тогда на десятки, Взяли б на каждый из них от троянских мужей виночерпца, — Многим десяткам у нас недостало б мужей виночерпцев! Столько, еще повторяю, числом превосходят ахейцы В граде живущих троян. Но у них многочисленны други, Храбрые, многих градов копьеборные мужи; они-то Сильно меня отражают и мне не дают, как ни жажду, Града разрушить враждебного, пышно устроенной Трои. Девять прошло круговратных годов великого Зевса; Древо у нас в кораблях изгнивает, канаты истлели; Дома и наши супруги, и наши любезные дети, Сетуя, нас ожидают; а мы безнадежно здесь медлим, Делу не видя конца, для которого шли к Илиону. Други, внемлите и, что повелю я вам, все повинуйтесь: Должно бежать! возвратимся в драгое отечество наше; Нам не разрушить Трои, с широкими стогнами града!» Так говорил, – и ахеян сердца взволновал Агамемнон Всех в многолюдной толпе, и не слышавших речи советной. Встал, всколебался народ, как огромные волны морские, Если и Нот их и Эвр, на водах Икарийского понта, Вздуют, ударивши оба из облаков Зевса владыки; Или, как Зефир обширную ниву жестоко волнует, Вдруг налетев, и над нею бушующий клонит колосья; Так их собрание все взволновалося; с криком ужасным Бросились все к кораблям; под стопами их прах, подымаясь, Облаком в воздухе стал; вопиют, убеждают друг друга Быстро суда захватить и спускать на широкое море; Рвы очищают; уже до небес подымалися крики Жаждущих в домы; уже кораблей вырывали подпоры. Так бы, судьбе вопреки, возвращение в домы свершилось Рати ахейской, но Гера тогда провещала к Афине: «Что это, дщерь необорная тучегонителя Зевса! Или обратно в домы, в любезную землю отчизны Рать аргивян побежит но хребтам беспредельного моря? Или на славу Приаму, на радость гордым троянам Бросят Елену Аргивскую, ради которой под Троей Столько данаев погибло, далёко от родины милой? Мчися стремительно к воинству меднодоспешных данаев! Сладкою речью твоей убеждай ты каждого мужа В море для бегства не влечь кораблей обоюдувесельных». Так изрекла; покорилась Афина владычице Гере: Бурно помчалась, с вершины Олимпа высокого бросясь: Быстро достигла широких судов, аргивян меднобронных; Там обрела Одиссея, советами равного Зевсу: Думен стоял и один доброснастного черного судна Он не касался: печаль в нем и сердце и душу пронзала. Став близ него, прорекла светлоокая дщерь Эгиоха: «Сын благородный Лаэрта, герой. Одиссей многоумный! Как? со срамом обратно, в любезную землю отчизны Вы ли отсель побежите, в суда многоместные реясь? Вы ли на славу Приаму, на радость троянам Елену Бросите, Аргоса дочь, за которую столько ахеян Здесь перед Троей погибло, далёко от родины милой? Шествуй немедля к народу ахейскому; ревностно действуй; Cладостью речи твоей убеждай ты каждого мужа В море для бегства не влечь кораблей обоюдувесельных». Так провещала; и голос гремящий познал он богини: Ринулся, сбросив и верхнюю ризу; но оную поднял Следом спешивший за ним Эврибат, итакийский глашатай. Сам Одиссей Лаэртид, на пути Агамемнона встретив, Взял от владыки отцовский вовеки не гибнущий скипетр, С оным скиптром пошел к кораблям аргивян меднобронных; Там, властелина или знаменитого мужа встречая, К каждому он подходил и удерживал кроткою речью: «Муж знаменитый! тебе ли, как робкому, страху вдаваться. Сядь, успокойся и сам, успокой и других меж народа; Ясно еще ты не знаешь намерений думы царевой; Ныне испытывал он, и немедля накажет ахеян; В сонме не все мы слышали, что говорил Агамемнон; Если он гневен, жестоко, быть может, поступит с народом. Тягостен гнев царя, питомца Крониона Зевса; Честь скиптроносца от Зевса, и любит его промыслитель». Если ж кого-либо шумного он находил меж народа, Скиптром его поражал и обуздывал грозною речью: «Смолкни, несчастный, воссядь и других совещания слушай, Боле почтенных, как ты! Невоинственный муж и бессильный, Значащим ты никогда не бывал ни в боях, ни в советах. Всем не господствовать, всем здесь не царствовать нам, аргивянам! Нет в многовластии блага; да будет единый властитель, Царь нам да будет единый, которому Зевс прозорливый Скиптр даровал и законы: да царствует он над другими». Так он, господствуя, рать подчинял; и на площадь собраний Бросился паки народ, от своих кораблей и от кущей, С воплем: подобно как волны немолчношумящего моря, В брег разбиваясь огромный, гремят; и ответствует понт им. Все успокоились, тихо в местах учрежденных сидели; Только Терсит меж безмолвными каркал один, празднословный; В мыслях вращая всегда непристойные, дерзкие речи, Вечно искал он царей оскорблять, презирая пристойность, Все позволяя себе, что казалось смешно для народа. Муж безобразнейший, он меж данаев пришел к Илиону; Был косоглаз, хромоног; совершенно горбатые сзади Плечи на персях сходились; глава у него подымалась Вверх острием, и была лишь редким усеяна пухом. Враг Одиссея и злейший еще ненавистник Пелида, Их он всегда порицал; но теперь скиптроносца Атрида С криком пронзительным он поносил; на него аргивяне Гневались страшно; уже восставал негодующих ропот; Он же, усиля свой крик, порицал Агамемнона, буйный: «Что, Агамемнон, ты сетуешь, чем ты еще недоволен? Кущи твои преисполнены меди, и множество пленниц В кущах твоих, которых тебе, аргивяне, избранных Первому в рати даем, когда города разоряем. Жаждешь ли злата еще, чтоб его кто-нибудь из троянских Конников славных принес для тебя, в искупление сына, Коего в узах я бы привел, как другой аргивянин? Хочешь ли новой жены, чтоб любовию с ней наслаждаться, В сень одному заключившися? Нет, недостойное дело, Бывши главою народа, в беды вовлекать нас, ахеян! Слабое, робкое племя, ахеянки мы, не ахейцы! В домы свои отплывем; а его мы оставим под Троей, Здесь насыщаться чужими наградами; пусть он узнает, Служим ли помощью в брани и мы для него иль не служим. Он Ахиллеса, его несравненно храбрейшего мужа, Днесь обесчестил: похитил награду и властвует ею! Мало в душе Ахиллесовой злобы; он слишком беспечен; Или, Атрид, ты нанес бы обиду, последнюю в жизни!» Так говорил, оскорбляя Атрида, владыку народов, Буйный Терсит; но незапно к нему Одиссей устремился. Гневно воззрел на него и воскликнул голосом грозным: «Смолкни, безумноречивый, хотя громогласный, вития! Смолкни, Терсит, и не смей ты один скиптроносцев порочить. Смертного боле презренного, нежели ты, я уверен, Нет меж ахеян, с сынами Атрея под Трою пришедших. Имени наших царей не вращай ты в устах, велереча! Их не дерзай порицать, ни речей уловлять о возврате! Знает ли кто достоверно, чем окончится дело? Счастливо или несчастливо мы возвратимся, ахейцы? Ты, безрассудный, Атрида, вождя и владыку народов, Сидя, злословишь, что слишком ему аргивяне герои Много дают, и обиды царю произносишь на сонме! Но тебе говорю я, и слово исполнено будет: Если еще я тебя безрассудным, как ныне, увижу, Пусть Одиссея глава на плечах могучих не будет, Пусть я от оного дня не зовуся отцом Телемаха, Если, схвативши тебя, не сорву я твоих одеяний, Хлены с рамен и хитона, и даже что стыд покрывает, И, навзрыд вопиющим, тебя к кораблям не пошлю я Вон из народного сонма, позорно избитого мною». Рек – и скиптром его по хребту и плечам он ударил. Сжался Терсит, из очей его брызнули крупные слезы; Вдруг по хребту полоса, под тяжестью скиптра златого, Вздулась багровая; сел он, от страха дрожа; и, от боли Вид безобразный наморщив, слезы отер на ланитах. Все, как ни были смутны, от сердца над ним рассмеялись; Так говорили иные, взирая один на другого: «Истинно, множество славных дел Одиссей совершает, К благу всегда и совет начиная, и брань учреждая. Ныне ж герой Лаэртид совершил знаменитейший подвиг: Ныне ругателя буйного он обуздал велеречье! Верно, вперед не отважит его дерзновенное сердце Зевсу любезных царей оскорблять поносительной речью!» Так говорила толпа. Но восстал Одиссей градоборец, С скиптром в руках; и при нем светлоокая дева, Паллада, В образе вестника став, повелела умолкнуть народам, Чтоб и в ближних рядах, и в далеких данайские мужи Слышали речи его и постигнули разум совета. Он, благомыслия полный, витийствовал так перед сонмом: «Царь Агамемнон! Тебе, скиптроносцу, готовят ахейцы Вечный позор перед племенем ясноглаголивых смертных, Слово исполнить тебе не радеют, которое дали, Ратью сюда за тобою летя из цветущей Эллады, — Слово, лишь Трою разрушив великую, вспять возвратиться. Ныне ж ахейцы, как слабые дети, как жены-вдовицы, Плачутся друг перед другом и жаждут лишь в дом возвратиться. Тягостна брань, и унылому радостно в дом возвратиться. Путник, и месяц один находяся вдали от супруги, Сетует близ корабля, снаряженного в путь, но который Держат и зимние вьюги, и волны мятежного моря. Нам же девятый уже исполняется год круговратный, Здесь пребывающим. Нет, не могу я роптать, что ахейцы Сетуют сердцем, томясь при судах. Но, ахейские мужи, Стыд нам – и медлить так долго, и праздно в дома возвратиться! Нет, потерпите, о други, помедлим еще, да узнаем, Верить ли нам пророчеству Калхаса или не верить. Твердо мы оное помним; свидетели все аргивяне, Коих еще не постигнули смерть наносящие Парки. Прошлого, третьего ль дня корабли аргивян во Авлиду Сонмом слетались, несущие гибель Приаму и Трое; Мы, окружая поток, на святых алтарях гекатомбы Вечным богам совершали, под явором стоя прекрасным, Где из-под корня древесного била блестящая влага. Там явилося чудо! Дракон, и кровавый и пестрый, Страшный для взора, самим Олимпийцем на свет извлеченный, Вдруг из подножья алтарного выполз и взвился на явор. Там, на стебле высочайшем, в гнезде, под листами таяся, Восемь птенцов воробьиных сидели, бесперые дети, И девятая матерь, недавно родившая пташек… Всех дракон их пожрал, испускающих жалкие крики. Матерь кругом их летала, тоскуя о детях любезных; Вверх он извившись, схватил за крыло и стенящую матерь. Но едва поглотил он и юных пернатых, и птицу, Чудо на нем совершает бессмертный, его показавший: В камень его превращает сын хитроумного Крона; Мы, безмолвные стоя, дивились тому, что творилось: Страшное чудо богов при священных явилося жертвах. Калхас исполнился духа и так, боговещий, пророчил: – Что вы умолкнули все, кудреглавые чада Эллады? Знаменьем сим проявил нам событие Зевс промыслитель, Позднее, поздний конец, но которого слава бессмертна! Сколько пернатых птенцов поглотил дракон сей кровавый (Восемь их было в гнезде и девятая матерь пернатых), Столько, ахейцы, годов воевать мы под Троею будем; Но в десятый разрушим обширную стогнами Трою. — Так нам предсказывал Калхас, и все совершается ныне. Бодрствуйте же, други, останемся все, браноносцы данаи, Здесь, пока не разрушим Приамовой Трои великой!» Рек, – и ахеяне подняли крик; корабли и окрестность С страшным отгрянули гулом веселые крики ахеян, Речь возносящих хвалой Одиссея, подобного богу. Вскоре вещать меж ахейцами Нестор божественный начал: «Боги! в собрании мы разглагольствуем праздно, как дети Слабые, коим и думы о бранных делах незнакомы. Что и моления наши, и клятвы священные будут? Или в огонь и советы пойдут и заботы ахеян, Вин возлиянья и рук сочетанья на верность союзов? Мы лишь словами стязаемся праздными; помощи ж делу Мы изыскать не могли, долговременно здесь оставаясь. Светлый Атрид, и теперь, как и прежде, душою ты твердый, Властвуй, ахейских сынов предводи на кровавые битвы. Если ж из оных один или два помышляют не с нами, Их ты оставь исчезать, – не исполнятся помыслы робких? Нет, не воротимся в Аргос, доколе мы въявь не познаем, Зевса, эгиды носителя, ложен обет иль не ложен. Я утверждаю, успех знаменал всемогущий Кронион, В самый тот день, когда на суда быстролетные сели Рати ахеян, троянам грозя и бедою и смертью: Он одесную блистал, благовествуя рати ахейской. Нет, да никто из ахеян не думает в дом возвратиться Прежде, покуда троянской жены на одре не обымет И не отметит за печаль и за тайные слезы Елены, Если ж кто-либо сильно желает лишь в дом возвратиться, Пусть корабля своего многовеслого он прикоснется: Прежде других, малодушный, найдет себе смерть и погибель. Царь, предлагай ты совет, но внимай и другого совету. Мысль не презренная будет, какую тебе предложу я. Воев, Атрид, раздели ты на их племена и колена; Пусть помогает колено колену и племени племя. Если решиться на то и исполнить преклонишь ахеян, Скоро узнаешь, какой у тебя из вождей иль народов Робок иль мужествен: всяк за себя ратоборствовать будет; Вместе узнаешь, по воле ль бессмертных не рушишь ты града Или по слабости войск и неведенью ратного дела». Сыну Нелея немедля ответствовал царь Агамемнон: «Всех ты ахейских мужей побеждаешь, старец, советом! Если б, о Зевс отец, Аполлон и Афина Паллада, Десять таких у меня из ахеян советников было, Скоро пред нами поникнул бы град крепкостенный Приама, Наших героев руками плененный и в прах обращенный! Но Кронид громовержец мне лишь беды посылает; В тщетную распрю меня, во вражду злополучную вводит. Я с Ахиллесом Пелидом стязался за пленную деву Спором враждебным; и я раздражаться, на горе мне, начал. Если же некогда мы съединимся с героем, уверен, Гибели грозной от Трои ничто ни на миг не отклонит! Ныне спешите обедать, а после начнем нападенье. Каждый потщися и дрот изострить свой, и щит уготовить; Каждый кормом обильным коней напитай подъяремных, Вкруг осмотри колесницу, о брани одной помышляя. Будем целый мы день состязаться в ужасном убийстве; Отдыха ратным рядам ни на миг никакого не будет, Разве уж ночь наступившая воинов ярость разнимет. Потом зальется ремень на груди не единого воя, Щит всеобъемный держащий; рука на копье изнеможет; Потом покроется конь под своей колесницей блестящей. Если ж кого я увижу, хотящего вне ратоборства Возле судов крутоносых остаться, нигде уже после В стане ахейском ему не укрыться от псов и пернатых!» Рек, – и ахейцы вскричали ужасно; подобно как волны Воют при бреге высоком, прибитые Нотом порывным К встречной скале, от которой волна никогда не отходит, Каждым вздымаяся ветром, отсель и оттоль находящим. Встав, устремился народ, меж судами рассеялся быстро, Вкруг задымилися кущи, спешили обедать ахейцы. Жертвовал каждый из них своему от богов вечносущих, Смерти избавить моля и спасти от ударов Арея. Он же тельца пятилетнего, пастырь мужей Агамемнон, Тучного в жертву заклал всемогущему Зевсу Крониду. Созвал старейшин отличных, почтеннейших в рати ахейской: Первого Нестора старца и критского Идоменея. После Аяксов двоих и Тидеева славного сына, И за ним Одиссея, советами равного Зевсу. Но Атрид Менелай добровольно пришел и незваный, Зная любезного брата и как он в душе озабочен. Cтали они вкруг тельца и ячмень освященный подъяли; В сонме их, громко моляся, воззвал Агамемнон державный: «Славный, великий Зевс, чернооблачный житель эфира! Дай, чтобы солнце не скрылось и мрак не спустился на землю Прежде, чем в прах, я не свергну Приамовых пышных чертогов, Черных от дыма, и врат не сожгу их огнем неугасным; Прежде, чем Гектора лат на груди у него не расторгну, Медью пробив; и кругом его многие други трояне Ниц не полягут во прахе, зубами грызущие землю!» Так он взывал; но к молитве его не склонился Кронион: Жертвы приял, но труд беспредельный Атриду готовил. Кончив молитву, ячменем и солью осыпали жертву, Выю загнули тельцу и заклали и тук обнажили, Бедра немедля отсекли, обрезанным туком покрыли Вдвое кругом и на них распростерли части сырые. Всё сожигали они на сухих, безлиственных ветвях, Но утробы, пронзив, над пылавшим огнем обращали. Бедра сожегши они и вкусивши утробы от жертвы, Всё остальное дробят на куски, прободают рожнами, Жарят на них осторожно и, так уготовя, снимают. Кончив заботу сию, немедленно пир учредили; Все пировали, никто не нуждался на пиршестве общем. Вскоре ж, когда питием и брашном насытили сердце, Начал меж оными слово Нестор, конник геренский: «Царь знаменитый, Атрид, повелитель мужей, Агамемнон! Более здесь оставаясь, ни времени тратить, ни медлить Делом великим не будем, которое бог нам вверяет. Царь, повели, да глашатаи меднодоспешных данаев Кликом, нимало не медля, народ к кораблям собирают, Мы ж, совокупные все, по широкому стану ахеян Cами пройдем, да скорее возбудим жестокую битву». Рек; не отринул совета владыка мужей Агамемнон; В тот же он миг повелел провозвестникам звонкоголосым Кликом сзывать на сражение меднодоспешных данаев. Вестники подняли клич, – и они собирались поспешно. Быстро цари, вкруг Атрида стоявшие, Зевса питомцы, Бросились строить толпы, и в среде их явилась Паллада, В длани имея эгид, драгоценный, нетленный, бессмертный: Сто на эгиде бахром развевалися, чистое злато, Дивно плетенные все, и цена им – стотельчие каждой, C оным, бурно носяся, богиня народ обтекала, В бой возбуждая мужей, и у каждого твердость и силу В сердце воздвигла, без устали вновь воевать и сражаться. Всем во мгновенье война им кровавая сладостней стула, Чем на судах возвращенье в любезную землю родную. Словно огонь истребительный, вспыхнув на горных вершинах, Лес беспредельный палит и далёко заревом светит, — Так, при движении воинств, от пышной их меди чудесной Блеск лучезарный кругом восходил по эфиру до неба. Их племена, как птиц перелетных несчетные стаи, Диких гусей, журавлей иль стада лебедей долговыйных В злачном Азийском лугу, при Каистре широкотекущем, Вьются туда и сюда и плесканием крыл веселятся, С криком садятся противу сидящих и луг оглашают, — Так аргивян племена, от своих кораблей и от кущей, С шумом неслися на луг Скамандрийский; весь дол под толпами Страшно кругом застонал под ногами и коней и воев. Стали ахеян сыны на лугу Скамандра цветущем, Тьмы, как листы на древах, как цветы на долинах весною. Словно как мух несчетных рои собираясь густые В сельской пастушеской куще, по ней беспрестанно кружатся В вешние дни, как млеко изобильно струится в сосуды, — Так неисчетные против троян браноносцы данаи В поле стояли и, боем дыша, истребить их горели. Их же, как пастыри коз меж бродящих стад необъятных Скоро своих отлучают от чуждых, смешавшихся в пастве, Так предводители их, впереди, позади учреждая, Строили в бой; и меж них возвышался герой Агамемнон, Зевсу, метателю грома, главой и очами подобный, Станом – Арею великому, персями – Энносигею. Cловно как бык среди стада стоит, перед всеми отличный, Гордый телец, возвышается он меж телиц превосходный: В день сей таким сотворил Агамемнона Зевс Олимпиец, Так отличил между многих, возвысил средь сонма героев. Ныне поведайте, Музы, живущие в сенях Олимпа: Вы, божества, – вездесущи и знаете всё в поднебесной; Мы ничего не знаем, молву мы единую слышим: Вы мне поведайте, кто и вожди и владыки данаев; Всех же бойцов рядовых не могу ни назвать, ни исчислить, Если бы десять имел языков я и десять гортаней, Если бы имел неслабеющий голос и медные перси; Разве, небесные Музы, Кронида великого дщери, Вы бы напомнили всех, приходивших под Трою ахеян, Только вождей корабельных и все корабли я исчислю. Рать беотийских мужей предводили на бой воеводы! Аркесилай и Леит, Пенелей, Профоенор и Клоний. Рать от племен, обитавших в Гирии, в камнистой Авлиде, Схен населявших, Скол, Этеон лесисто-холмистый; Феспии, Грей мужей и широких полей Микалесса; Окрест Илезия живших и Гармы и окрест Эритры; Всех обитателей Гил, Элеон, Петеон населявших; Также Окалею, град Медеон, устроением пышный, Копы, Эвтрез и стадам голубиным любезную Фисбу, Град Коронею и град Галиарт на лугах многотравных; Живших в Платее и в Глиссе тучные нивы пахавших; Всех, населяющих град Гипофивы, прекрасный устройством; Славный Онхест, Посейдонов алтарь и заветную рощу; Арн, виноградом обильный, Мидею, красивую Ниссу, И народ, наконец, населявший Анфедон предельный. С ними неслось пятьдесят кораблей, и на каждом из оных По сту и двадцать воинственных, юных беотян сидело. Град Аспледон населявших и град Миниеев Орхомен Вождь Аскалаф предводил и Иялмен, Ареевы чада; Их родила Астиоха в отеческом Актора доме, Дева невинная: некогда терем ее возвышенный Мощный Арей посетил и таинственно с нею сопрягся. С ними тридцать судов прилетели, красивые, рядом. Вслед ополченья фокеян Схедий предводил и Эпистроф, Чада Ифита царя, потомки Навбола героя. Их племена Кипарисе и утесньш Пифос населяли; Криссы веселые долы, и Давлис, и град Панопею; Жили кругом Гиампола, кругом Анемории злачной; Вдоль по Кефиссу реке, у божественных вод обитали; Жили в Лилее, при шумном исходе Кефисского тока. Сорок под их ополченьями черных судов принеслося. Оба вождя устроили ряды ополчений фокейских И близ бебтян, на левом крыле, ополчалися к бою. Локров Аякс предводил, Оилеев сын быстроногий: Меньше он был, не таков, как Аякс Теламонид могучий, Меньше далеко его; невеликий, в броне полотняной, Но копьеметец отличный меж эллинов всех и данаев. Он предводил племена, населявшие Кинос и Опус, Вессу, Каллиар, и Скарф, и веселые долы Авгеи; Тарфы и Фроний, где воды Воагрия быстро катятся. Сорок черных судов принеслося за ним к Илиону С воинством локров мужей, за священною живших Эвбеей. Но народов эвбейских, дышащих боем абантов, Чад Эретрии, Халкиды, обильной вином Гистиеи, Живших в Коринфе приморском и в Диуме, граде высоком Стир населявших мужей, и народ, обитавший в Каристе, Вывел и в бой предводил Элефенор, Ареева отрасль, Сын Халкодонов, начальник нетрепетных духом абантов. Он предводил сих абантов, на тыле власы лишь растивших, Воинов пылких, горящих ударами ясневых копий Медные брони врагов разбивать рукопашно на персях. Сорок черных судов принеслося за ним к Илиону. Но мужей, населяющих град велелепный Афины, Область царя Эрехтея, которого в древние веки Матерь земля родила, воспитала Паллада Афина, И в Афины ввела, и в блестящий свой храм водворила, Где и тельцами и агнцами ныне ее ублажают Чада Афин, при урочном исходе годов круговратных, — Сих предводил Петеид Менесфей, в ратоборстве искусный. С ним от мужей земнородных никто не равнялся в искусстве Строить на битвы и быстрых коней, и мужей щитоносцев. Нестор один то оспаривал, древле родившийся старец. С ним пятьдесят кораблей, под дружиною, черных примчав Мощный Аякс Теламонид двенадцать судов саламинских Вывел и с оными стал, где стояли афинян фаланги. В Аргосе живших мужей, населявших Тиринф крепкостенный, Град Гермиону, Азину, морские пристанища оба, Грады Трезену, Эйон, Эпидавр, виноградом обильный, Живших в Масете, в Эгине, ахейских юношей храбрых, Сих предводителем был Диомед, знаменитый воитель, Также Сфенел, Капанея великого сын благородный; С ними и третий был вождь, Эвриал, небожителю равный, Храбрый Мекестия сын, потомок царя Талайона. Вместе же всех предводил Диомед, знаменитый воитель: Семьдесят черных судов под дружинами их принеслося. Но живущих в Микене, прекрасно устроенном граде, И в богатом Коринфе, и в пышных устройством Клеонах; Орнии град населявших, веселую Арефирею, Град Сикион, где царствовал древле Адраст браноносный, Чад Гипересии всех, Гоноессы высокоутесной; Живших в Пеллене, кругом Эгиона мужей обитавших, Вдоль по поморью всему, и окрест обширной Гелики, — Всех их на ста кораблях предводил властелин Агамемнон. Рать многочисленней всех, превосходнее всех ратоборцы С ним принеслися; он сам облекался сияющей медью, Славою гордый, что он перед сонмом героев блистает Cаном верховным своим и числом предводимых народов. Град населявших великий, лежащий меж гор Лакедемон, Фару, Спарту, стадам голубиным любезную Мессу; В Брисии живших мужей и в веселых долинах Авгии, Живших Амиклы в стенах и в Гелосе, граде приморском; Град населяющих Лаас и окрест Этила живущих; Сих Агамемнона брат, Менелай, знаменитый воитель, Вел шестьдесят кораблей, но отдельно на бой ополчался; Ратников сам предводил, на душевную доблесть надежный, Сам их на бой возбуждал и пылал, как никто из ахеян, Cтрашно отметить за печаль и за стон похищенной Елены. В Пилосе живших мужей, обитавших в Арене веселой; Фриос, Алфейский брод и славные зданием Эпи, Град Кипариссию, град Амфигению вкруг населявших, Птелос, Гелос и Дорион, место, где некогда Музы, Встретив Фамира Фракийского, песнями славного мужа, Дара лишили: идя от Эврита, царя эхалиян, Гордый, хвалиться дерзал, что победу похитит он в песнях, Если и Музы при нем воспоют, Эгиоховы дщери. Гневные Музы его ослепили, похитили сладкий К песням божественный дар и искусство бряцать на кифаре. Сих предводил повелитель их. Нестор, конник геренский: С ним девяносто судов принеслися, красивые строем. Живших в Аркадии, вдоль под Килленской горою высокой, Близко могилы Эпита, мужей рукопашных на битвах; В Феносе живший народ, в Орхомене, стадами богатом, В Рипе, Стратии мужей обитавших и в бурной Эниспе, И Тегеи в стенах, и в странах Мантинеи веселой; В Стимфале живших мужей и в Парразии нивы пахавших, — Сими начальствуя, отрасль Анкеева, царь Агапенор Гнал шестьдесят кораблей; многочисленны в каждом из оных Мужи сидели аркадские, сильно искусные в битвах. Их ополчениям сам повелитель мужей Агамемнон Дал корабли доброснастные, плыть им по черному понту К Трое высокой: они небрегли о делах мореходных. Вслед вупрасийцы текли и народи священной Элиды, Жители тех областей, что Гирмина, Мирзин приграничный, И утес Оленийский, и холм Алезийский вмещают: Их предводили четыре вождя, и десять за каждым Быстрых неслось кораблей, с многочисленной ратью эпеян. Cих устремляли на бой Амфимах и воинственный Фалпий: Первый Ктеатова отрасль, второй Акторида Эврита; Тех предводителем шествовал храбрый Диор Амаринкид; Вождь их четвертый был Поликсен, небожителю равный, Доблестный сын Агасфена, народов царя Авгеида. Рать из Дулихии, рать с островов Эхинадских священных, Тех, что за морем широким лежат против брега Элиды, Мегес Филид предводил, ратоборец, Арею подобный, Сын любимца богов, конеборца Филея, который Некогда в край Дулихийский укрылся от гнева отцова. Cорок за ним кораблей, под дружиною, черных примчалось. Царь Одиссей предводил кефалленян, возвышенных духом, Живших в Итаке мужей и при Нерите трепетолистном; Чад Крокилеи, пахавших поля Эгилипы суровой, В власти имевших Закинф и кругом обитавших в Самосе, Живших в Эпире мужей, и на бреге противолежащем, — Сих предводил Одиссей, советами равный Зевесу; И двенадцать за ним принеслось кораблей красноносых. Рать из племен этолийских Фоас предводил Андремонид, Рать из мужей, обитавших в Олене, Пилене, Плевроне, И в Калидоне камнистом, и в граде Халкиде приморской. Не было больше на свете сынов браноносных Инея; Мертв и сам уже был он, и мертв Мелеагр светлокудрый; И в Этолии царствовать вверено было Фоасу. Сорок за ним, под дружиною, черных судов принеслося. Критян же Идоменей предводил, знаменитый копейщик; В Кноссе живущих мужей, в укрепленной стенами Гортине, Ликт населявших, Милет и град белокаменный Ликаст, Ритий обширный и Фест, многолюдные, славные грады, И Других, населяющих Крита стоградного земли, Был воеводою Идоменей, знаменитый копейщик, И Мерион, Эниалию равный, губителю смертных; Семьдесят черных судов принеслося под критской дружиной. Но Тлиполем Гераклид, как отец, и огромный и мощный, Гордых родосцев, извел в девяти кораблях из Родоса, Кои в родосской земле, разделенные на три колена, Линд, Иялис и Камир белокаменный вкруг населяли: Сих предводил Тлиполем, копьеборец, гибельный в битвах, Силы Геракловой сын, рожденный с младой Астиохой, Взятой героем в Эфире, у вод Селлеиса, когда он Многие грады рассыпал питомцев Зевсовых юных. Сей Тлиполем лишь возрос в благосозданном доме Геракла, Скоро убил, безрассудный, почтенного дядю отцова, Старца уже седого, Ликимния, отрасль Арея. Быстро сплотил он суда и с великою собранной ратью Скрылся, бежа по морям, устрашаяся мести грозивших Всех остальных, – и сынов, и потомков Геракловой силы. Прибыл в Родос наконец он, скиталец, беды претерпевший; Там поселились пришельцы тремя племенами и были Зевсом любимы, владыкой богов и отцом человеков: Он им богатства несметные свыше пролил, Олимпиец. Вслед их Нирей устремлялся с тремя кораблями из Сима, Юный Нирей, от Харопа царя и Аглаи рожденный; Оный Нирей, что с сынами данаев пришел к Илиону, Смертный, прекраснейший всех, после дивного мужа Пелида; Но не мужествен был он, и малую вывел дружину. Живших в Низире мужей, населяющих Казос и Крапаф, Град Эврипилов Коос и народ островов Калиднийских Два предводили вождя: и Фидипп, и воинственный Антиф, Оба Фессалом рожденные, царственным сыном Геракла. Тридцать за ними судов принеслися, красивые строем. Ныне исчислю мужей, в пеласгическом Аргосе живших, Алое кругом населявших, и Алоп удел, и Трахину, Холмную Фтию, Элладу, славную жен красотою, Всех – мирмидонов, ахеян и эллинов имя носящих; Сих пятьдесят кораблей предводил Ахиллес знаменитый. Но народы сии о гремящей не мыслили брани; Некому было водить на сражения строев их грозных. В стане, при черных судах, возлежал Ахиллес быстроногий, Гневный за дочь Брисееву, пышноволосую деву, Деву, которую взял, по жестоких трудах, из Лирнесса, Самый Лирнесс разгромя и высокие фивские стены, Где и Эвена сынов, копьеборцев, гибельных в битвах, Внуков Селепа царя, и Эпистрофа сверг, и Минеса. Грустен по ней, возлежал он; но скоро воспрянет, могучий. В Филаке живших мужей, населявших Пираз цветущий, Область Деметры любимую, матерь овец Итонею, Травами тучный Птелей и Антрон, омываемый морем, — Сих ополчения Протесилай предводил браноносный В жизни своей; но его уже черная держит могила. В Филаке он и супругу, с душою растерзанной, бросил, Бросил и дом полуконченный: пал, пораженный дарданцем, Первый от всех аргивян с корабля соскочивший на берег. Рать не была без вождя, но по нем воздыхали дружины; Их же к сражениям строил Подаркес, Ареева отрасль, Сын Филакида Ификла, владетеля стад среброрунных, Брат однокровный героя, бесстрашного Протесилая, Но летами юнейший; и старше его и сильнее Протесилай воинственный был; потерявши героя, Рать не нуждалась в вожде, но о нем воздыхали, о храбром; Cорок за ним кораблей, под дружиной, примчалося черных. В Форах живущих и вкруг при Бебеидском озере светлом, Беб населявших, Глафиры и град Ияолк пышнозданный, Быстрых одиннадцать мчалось судов; предводил же Эвмел их, Сын Адмета любимый, который рожден им с Алкестой, Дивной женою, прекраснейшей всех из Пелиевых дщерей. Живших в Мефоне, и окрест Фавмакии нивы пахавших, Чад Мелибеи, и живших в полях Олизона суровых, — Сих племена Филоктет предводитель, стрелец превосходный, Вел на семи кораблях; пятьдесят воссидело на каждом Cильных гребцов и стрелами искусных жестоко сражаться. Но лежал предводитель на острове Лемне священном В тяжких страданиях, где он оставлен сынами ахеян, Мучимый язвою злой, нанесенною пагубной гидрой. Там лежал он, страдалец. Но скоро ахейские мужи, Скоро при черных судах о царе Филоктете воспомнят. Рать не была без вождя, но желала вождя Филоктета. Медон над нею начальствовал, сын Оилея побочный, Коего с Реной младою родил Оилей градоборец. Триккой владевший народ, и Ифомой высокоутесной, И обитавший в Эхалии, граде владыки Эврита, Два извели воеводы, Асклепия мудрые чада, Славные оба данаев врачи, Подалир и Махаон. Тридцать за ними судов принеслися, красивые строем. Живших в Ормении храбрых мужей, у ключа Гипереи, В власти имевших Астерий и белые главы Титана, — Сих предводил Эврипил, блистательный сын Эвемонов; Сорок за ним кораблей, под дружиною, черных примчалось. В Аргиссе живших мужей и кругом населявших Гиртону, Орфу, широкий Элон, белокаменный град Олооссон, — Cих предводил Полипет, воеватель бесстрашнейший в битвах, Ветвь Пирифоя, исшедшего в мир от бессмертного Зевса, Сын, Пирифою рожденный женой Ипподамией славной, В самый тот день, как герой покарал чудовищ косматых: Сбил с Пелиона кентавров и гнал до народов эфиков. Он предводил не один, но при нем Леонтей бранодушный, Отрасль Ареева, чадо Кенея, Коронова сына. Сорок за ними судов, под дружиной, примчалося черных. Но из Кифа Гуней с двадцатью и двумя кораблями Плыл, предводя эниан и воинственных, сильных перребов, Племя мужей, водворившихся окрест Додоны холодной, Земли пахавших, по коим шумит Титаресий веселый, Быстро в Пеней устремляющий пышно катящиесь воды, Коих нигде не сливает с Пенеем сребристопучинным, Но всплывает наверх и подобно елею струится: Он из ужасного Стикса, из вод заклинаний исходит. Профоой, сын Тендредонов, начальствовал ратью магнетов. Окрест Пенея и вкруг Пелиона шумного лесом Жили они; предводил их в сражение Профоой быстрый: Сорок за ним кораблей, под дружиною, черных примчалось. Cе и вожди и властители меднодоспешных данаев. Кто же из них знаменитейший был, поведай мне. Муза, Доблестью или конями, из всех за Атридом притекших? Коней извел превосходнейших славный Эвмел Феретиад; Он устремлял Кобылиц на бегу, как пернатые, быстрых, Масти одной, одинаковых лет и хребтом как под меру. Сам Аполлон воспитал на зеленых лугах пиерийских Сих кобылиц, разносящих в сражениях ужас Арея. Мужем отличнейшим слыл Аякс Теламонид, доколе Гневом Пелид сокрушался; но он был могучее всех их, Также и кони, носящие в битвах Пелида героя. Но бездействовал он при своих кораблях мореходных, Пламенный гнев на владыку народов, Атреева сына, В сердце питая; дружины его на береге моря Дисков, и сулиц, и стрел забавлялися праздным метаньем. Рьяные кони вождей при своих колесницах стояли, Праздные, лотос один и селину болотную щипля. Все колесницы и сбруя, заботно покрыты, лежали В сенях владык; а они, предводителя храброго алча, Праздные, с края на край по широкому стану бродили. Двинулась рать, и как будто огнем вся земля запылала; Дол застонал, как под яростью бога, метателя грома Зевса, когда над Тифеем сечет он перунами землю, Горы в Аримах, в которых, повествуют, ложе Тифея; Так застонала глубоко земля под стопами народов, Вдруг устремившихся: быстро они проходили долиной. Тою порою троянам, подобная вихрям Ирида, Вестница Зевса Кронида, явилася с вестию грозной. Те ж совещали совет у дверей Приамова дома, Все на дворе воедино столпясь, и младые и старцы. Cтав посреди, провещала посланница Зевса, Ирида, Голос заявши Полита, Приамова сына, который Стражем троянским сидел, уповая на быстрые ноги, В поле, на высшей могиле старца троян Эзиета, Вкруг соглядая, когда от судов нападут аргивяне. В виде его провещала посланница Зевса Ирида: «Старец почтенный! и ныне ты любишь обильные речи, Так же, как в мирные дни: неизбежная брань угрожает! Часто я, часто бывал на кровавых бранях народов, Но вовек таковых и толиких я ратей не видел! Как листы на древах, как пески при морях, неисчетны Воинства мчатся долиною, ратовать около града. Гектор, тебе предлагаю совет мой полезный исполнить: Много народов союзных в Приамовом граде великом, Разных своим языкам, по земле рассеянных смертных. Каждым из оных да властвует муж, повелитель народа; Он и вождем на боях, и строителем граждан да будет». Так прорекла; и богиню вещавшую Гектор постигнул: Сонм распустил, и к оружию бросились граждане Трои. Все растворились ворота; из оных зареяли рати, Конные, пешие; шум и смятение страшное встало. Есть перед градом троянским великий курган и высокий, В поле особенный, круглый равно и отсель и оттоле. Смертные, с древних времен, нарицают его Ватиеей, Но бессмертные боги – могилою быстрой Мирины. Там и троян и союзников их разделилися рати. Храбрых троян Приамид, шлемоблещущий Гектор великий, Всех предводил; превосходные множеством, мужеством духа, С ним ополчилися мужи, копейщики, бурные в битве. Вслед их дарданцам предшествовал сын знаменитый Анхизов, Мощный Эней; от Анхиза его родила Афродита, В рощах на холмах Идейских, богиня, почившая с смертным. Он предводил не один, но при нем Акамас и Архелох: Оба сыны Антенора, искусные в битвах различных. В Зелий, живших мужей, при подошве холмистая Иды, Граждан богатых, пиющих Эзеповы черные воды, Племя троянское лучник отличнейший вел Ликаонид, Пандар, которого Феб одарил сокрушительным луком. Но Адрастеи мужей, Питиеи и веси Апеза, И народ, заселявший Терею, высокую гору, Cих предводили Адраст и Амфий, в броне полотняной, Оба сыны перкозийца Меропа, который славнейший Был предвещатель судьбы и сынам не давал позволенья К брани убийственной в Трою идти; не послушали дети Старца родителя: рок увлекал их. на черную гибель. В Перкоте живших мужей и кругом населявших Практион, Грады Сестос, Абидос и граждан священной Арисбы Рати устроивал Азии, мужей повелитель, Гиртакид, Азий Гиртакид, который на пламенных конях великих В Трою принесся из дальней Арисбы, от вод Селлеиса. Гиппофоой предводил племена копьеборных пеласгов, Тех, что в Лариссе бугристой, по тучным полям обитали; Гиппофоой предводил их и Пилей, Ареева отрасль, Оба сыны пеласгийского Лефа, Тевталова сына. Но фракиян предводил Акамас и воинственный Пирос. Всех, которых страны Геллеспонт бурнотечный объемлет. Храбрый Эвфем ополчал племена копьеборных киконов, Сын браноносца Трезена, любезного Зевсу Кеада. Вслед им Пирехм предводил криволуких пеонов, далеко Живших в странах Амидона, где катится Аксий широкий. Аксий, водою чистейшей священную землю поящий. Вождь Пилемен пафлагонам предшествовал, храброе сердце, Выведший их из Генет, где стадятся дикие мески, Племя народов, которые жили в Киторе, Сесаме, Окрест потока Парфения в славных домах обитали, Кромну кругом, Эгиал и скалы Эрифин населяли. Рать гализонов Годий и Эпистроф вели из Алибы, Стран отдаленных, откуда исход серебра неоскудный. Мизам предшествовал Хромий и Энномос, птицегадатель, Но и гаданием он не спасся от гибели черной: Лег, низложенный руками Пелеева быстрого сына, В бурной реке, где троян и других истреблял он, могучий. Форкис и храбрый Асканий вели из Аскании дальней Рати фригиян, и оба, бесстрашные, боем пылали. Вслед их Антиф и Месфл, воеводы мужей меонийских, Оба сыны Пилемена, Гигейского озера дети, Рать предводили меонов, при Тмоле высоком рожденных. Настес вел говорящих наречием варварских каров, Кои Милет занимали, и Ффиров лесистую гору, И Меандра поток, и Микала вершины крутые; Cих предводили на бой Амфимах и воинственный Настес, Настес и тот Амфинах, Номионова отрасль, которий Даже и в битвы ходил, наряжаяся златом, как дева. Жалкий! и златом не мог отвратить он погибели грозной: Лег, низложенный руками Пелеева быстрого сына, В бурной реке, и Пелид его злато унес, победитель. Рать ликиян Сарпедон и блистательный Главк предводили, Живших далеко к Линии, при Ксанфе глубокопучинном.

 

Песнь третья

КЛЯТВЫ. СМОТР СО СТЕНЫ. ЕДИНОБОРСТВО АЛЕКСАНДРА И МЕНЕЛАЯ

Так лишь на битву построились оба народа с вождями, Трои сыны устремляются, с говором, с криком, как птицы: Крик таков журавлей раздается под небом высоким, Если, избегнув и зимних бурь, и дождей бесконечных, С криком стадами летят через быстрый поток Океана, Бранью грозя и убийством мужам малорослым, пигмеям, С яростью страшной на коих с воздушных высот нападают. Но подходили в безмолвии, боем дыша, аргивяне, Духом единым пылая – стоять одному за другого. Cловно туман над вершинами горными Нот разливает, Пастырям стад нежеланный, но вору способнейший ночи: Видно сквозь оный не дальше, как падает брошенный камень, — Так из-под стоп их прах, подымаяся мрачный, крутился Вслед за идущими; быстро они проходили долину. И когда уже сблизились к битве идущие рати, Вышел вперед от троян Александр, небожителю равный, С кожею парда на раме, с луком кривым за плечами И с мечом при бедре; а в руках два копья медножалых Гордо колебля, он всех вызывал из данаев храбрейших, Выйти противу него и сразиться жестокою битвой. Но лишь увидел его Менелай, любимый Ареем, Быстро вперед из толпы выступающим поступью гордой, — Радостью вспыхнул, как лев, на добычу нежданно набредший, Встретив еленя рогатого или пустынную серну; Гладны, неистово он пожирает, хотя отовсюду Сам окружен и ловцами младыми, и быстрыми псами: Радостью вспыхнул такой Менелай, Александра героя Близко узрев пред собой; и, отметить похитителю мысля, Быстро Атрид с колесницы с оружием прянул на землю. Но лишь увидел его Приамид, Александр боговидный, Между передних блеснувшего, сердце его задрожало; Быстро он к сонму друзей отступил, избегающий смерти. Словно как путник, увидев дракона в ущелиях горных, Прядает вспять и от ужаса членами всеми трепещет, Быстро уходит, и бледность его покрывает ланиты, — Так убежавши, в толпу погрузился троян горделивых Образом красный Парис, устрашаясь Атреева сына. Гектор, увидев его, поносил укорительной речью: «Видом лишь храбрый, несчастный Парис, женолюбец, прельститель! Лучше бы ты не родился или безбрачен погибнул! Лучше б сего я желал, и тебе б то отраднее было, Чем поношеньем служить и позорищем целому свету! Слышишь, смеются ряды кудреглавых данаев, считавших Храбрым тебя первоборцем, судя по красивому виду. Вид твой красен, но ни силы в душе, ни отважности в сердце! Бывши таков ты, однако дерзнул в кораблях мореходных Бурное море исплавать, с толпою клевретов любезных, В чуждое племя войти и похитить из стран отдаленных Славу их жен, и сестру и невестку мужей браноносных, В горе отцу твоему, и народу, и целому царству, В радость ахейцам врагам, а себе самому в поношенье! Что же с оружьем не встретил царя Менелая? Узнал бы Ты, браноносца какого владеешь супругой цветущей. Были б не в помощь тебе ни кифара, ни дар Афродиты, Пышные кудри и прелесть, когда бы ты с прахом смесился. Слишком робок троянский народ, иль давно б уже был ты Каменной ризой одет, злополучии толиких виновник!» Гектору быстро в ответ возразил Александр боговидный: «Гектор, ты вправе хулить, и твоя мне хула справедлива. Cердце в груди у тебя, как секира, всегда непреклонно: Древо пронзает она под рукой древодела и рьяность Мужа сугубит, когда обсекает он брус корабельный: Так в груди у тебя непреклонен дух твой высокий. Не осуждай ты любезных даров златой Афродиты. Нет, ни один не порочен из светлых даров нам бессмертных; Их они сами дают; произвольно никто не получит. Ныне, когда ты желаешь, чтоб я воевал и сражался, Всем повели успокоиться, Трои сынам и ахейцам; И посреди их поставьте меня с Менелаем героем; Мы за Елену Аргивскую с ним перед вами сразимся. Кто из двоих победит и окажется явно сильнейшим, В дом и Елену введет, и сокровища все он получит. Вы ж, заключившие дружбу и клятвы святые, владейте Троей холмистой; ахейцы же в Аргос, конями богатый, Вспять отплывут и в Ахаию, славную жен красотою». Так говорил, и восхитился Гектор услышанной речью; И, на средину исшед и копье ухватив посредине, Спнул фаланги троянские; все успокояся стали. Но на Гектора луки ахеян сыны натянули. Многие метили копьями, многие бросили камни. К ним громогласно воззвал повелитель мужей Агамемнон: «Стойте, аргивцы друзья! не стреляйте, ахейские мужи! Слово намерен вещать шлемоблещущий Гектор великий». Рек, – и ахеяне прервали бой и немедленно стали Окрест, умолкнув; и Гектор великий вещал среди воинств: «Сонмы троян и ахеян красивопоножных! внимайте, Что предлагает Парис, от которого брань воспылала. Он предлагает троянам и всем меднолатным ахейцам Ратные сбруи свои положить на всеплодную землю; Cам посреди ополчений с воинственным он Менелаем, Битвой, один на один, за Елену желает сразиться. Кто из двоих победит и окажется явно сильнейшим, В дом и Елену введет, и сокровища все он получит; Мы ж на взаимную дружбу священные клятвы положим». Рек он; ахейцы безмолвные все сохраняли молчанье; И меж них провещал Менелай, знаменитый воитель! «Ныне внимайте и мне; жесточайшая горесть пронзает Сердце мое; помышляю давно я: пора примириться Трои сынам и ахейцам; довольно вы бед претерпели Ради вражды между мной и Парисом, виновником оной. Кто между двумя судьбой обречен на погибель, Тот да погибнет! а вы, о друзья, примиритесь немедля. Пусть же представят и белого агнца, и черную овцу Солнцу принесть и земле; а Крониду пожрем мы другого. Пусть призовут и Приама владыку, да клятву положит Сам (а сыны у него напыщенны, всегда вероломны): Да преступник какой-либо Зевсовых клятв не разрушит: Сердце людей молодых легкомысленно, непостоянно; Старец, меж ними присущий, вперед и назад прозорливо Cмотрит, обеих сторон соблюдая взаимную пользу». Так говорил; и наполнились радостью оба народа, Чая почить наконец от трудов изнурительной брани: Коней становят в ряды, с колесниц, своих прядают сами; Быстро снимают доспехи, на землю слагают их близко Друг против друга: меж воинств осталося узкое поле. Гектор немедленно к граду глашатаев двух посылает Агнцев поспешно принесть и вызвать владыку Приама. Царь Агамемнон равно повеление дал Талфибию К сеням ахейским идти и принесть на заклание агнца; Он поспешил, повинуясь державному сыну Атрея. С вестью Ирида явилась к Елене лилейнораменной. Вестница, образ принявши любезной Елене золовки, С коей в супружестве был Антенорид царь Геликаон, Образ младой Лаодики, прекраснейшей дщери Приама, В терем вошла, где Елена ткань великую ткала, Светлый, двускладный покров, образуя на оном сраженья, Подвиги конных троян и медянодоспешных данаев, В коих они за нее от Ареевых рук пострадали. К ней приступив, быстроногая так говорила Ирида: «Выйди, любезная нимфа, деяния чудные видеть Конников храбрых троян и медянодоспешных данаев. Оба народа недавно, стремимые бурным Ареем, В поле сходились, пылая взаимно погибельной бранью. Ныне безмолвны стоят; прекратилася брань; ратоборцы Все на щиты преклонилися, копья их воткнуты в землю. Но герой Александр и Атрид Менелай браноносный Выйти желают одни за тебя на копьях сразиться, И супругой любезной тебя наречет победитель». Так изрекла и влияла ей в душу сладкие чувства, Думы о первом супруге, о граде родимом и кровных. Встала она и, сребристыми тканями вкруг осеняся, Быстро из дому идет со струящеюсь нежной слезою. Следом за ней поспешили прислужницы верные обе, Эфра, Питеева дочь, и Климена, с блистательным взором. Скоро они притекли ко вратам возвышавшимся Скейским, Там и владыка Приам, и Панфой, и Фимет благородный, Клитий, божественный Ламп, Гикетаон, Ареева отрасль, Укалегон, и герой Антенор, прозорливые оба, Старцы народа сидели на Скейской возвышенной башне, Cтарцы, уже не могучие в брани, но мужи совета, Сильные словом, цикадам подобные, кои по рощам, Сидя на ветвях дерев, разливают голос их звонкий: Сонм таковых илионских старейшин собрался на башне. Старцы, лишь только узрели идущую к башне Елену, Тихие между собой говорили крылатые речи: «Нет, осуждать невозможно, что Трои сыны и ахейцы Брань за такую жену и беды столь долгие терпят: Истинно, вечным богиням она красотою подобна! Но, и столько прекрасная, пусть возвратится в Элладу; Пусть удалится от нас и от чад нам любезных погибель!» Так говорили; Приам же ее призывал дружелюбно: «Шествуй, дитя мое милое! ближе ко мне ты садися. Узришь отсюда и первого мужа, и кровных, и ближних. Ты предо мною невинна; единые боги виновны: Боги с плачевной войной на меня устремили ахеян! Сядь и поведай мне имя величеством дивного мужа: Кто сей, пред ратью ахейскою, муж и великий и мощный? Выше его головой меж ахеями есть и другие, Но толико прекрасного очи мои не видали, Ни толико почтенного: мужу царю он подобен!» Старцу в женах знаменитая так отвечала Елена: «Ты и почтен, для меня, возлюбленный свекор, и страшен! Лучше бы горькую смерть предпочесть мне, когда я решилась Следовать с сыном твоим, как покинула брачный чертог мой, Братьев, и милую дочь, и веселых подруг мне бесценных! Но не сделалось так; и о том я в слезах изнываю!.. Ты вопрошаешь меня, и тебе я скажу, Дарданион: Муж сей есть пространно державный Атрид Агамемнон, Славный в Элладе, как мудрый царь и как доблестный воин, Деверь он был мне; увы, недостойная, если б он был им!» Так говорила, – и старец, дивяся Атриду, воскликнул: О Агамемнон, счастливым родившийся, смертный блаженный! Сколько под властью твоею ахейских сынов браноносных! Некогда, быв во фригийской земле, виноградом обильной, Зрел я великую рать фригиян, колесничников быстрых; Зрел я Атрея полки и Мигдона, подобного богу: Станом стояло их воинство вдоль берегов Сангария; Там находился и я, и союзником оных считался, В день, как мужам подобные ратью нашли амазонки: Но не столько их было, как здесь быстрооких данаев». После, узрев Одиссея, Приам вопрошает Елену: «Ныне скажи и об этом, дитя мое: кто сей данаец? Менее целой главой, чем великий Атрид Агамемнон, Но, как сдается мне, он и плечами и персями шире. Сбруя его боевая лежит на земле плодоносной; Сам же, подобно овну, по рядам ратоборным он ходит. Он мне подобным овну представляется, пышному волной, В стаде ходящему между овец среброрунных». Вновь отвечала Приаму Елена, рожденная Зевсом: «Муж сей, почтенный Приам, Лаэртид Одиссей многоумный, Взросший в народе Итаки, питомец земли каменистой, Муж, преисполненный козней различных и мудрых советов». К ней обративши слева, говорил Антенор благоумный: «Подлинно, речь справедливую ты, о жена, произносишь: Некогда к нам приходил Одиссей Лаэртид знаменитый, Присланный, ради тебя, с Менелаем воинственным купно. Я их тогда принимал и угащивал дружески в доме; Свойство узнал обоих и советов их разум изведал. Если они на собранья троянские вместе являлись, — Cтоя, плечами широкими царь Менелай отличался; Сидя же вместе, взрачнее был Одиссей благородный. Если они пред собранием думы и речи сплетали, — Царь Менелай всегда говорил, изъясняя ея бегло, Мало вещал, но разительно; не был Атрид многословен, Ни в речах околичен, – хоть был он и младший годами. Но когда говорить восставал Одиссей многоумный, Тихо стоял и в землю смотрел, потупивши очи; Скиптра в деснице своей ни назад, ни вперед он не двигал, Но незыбно держал, человеку простому подобный. Cчел бы его ты разгневанным мужем или скудоумным. Но когда издавал он голос могучий из персей, Речи, как снежная вьюга, из уст у него устремлялись! Нет, не дерзнул бы никто с Одиссеем стязаться словами; Мы не дивились тогда Одиссееву прежнему виду». Третьего видя Аякса, Приам вопрошает Елену: «Кто еще оный ахеянин, столько могучий, огромный? Он и главой и плечами широкими всех перевысил». Старцу в женах знаменитая вновь отвечала Елена: «Муж сей – Аякс Теламонид великий, твердыня данаев. Там, среди критских дружин, возвышается, богу подобный, Идоменей, и при нем предводители критян толпятся. Часто героя сего Менелай угощал дружелюбно В нашем доме, когда приходил он из славного Крита. Вижу и многих других быстрооких данайских героев; Всех я узнала б легко и поведала б каждого имя. Двух лишь нигде я не вижу строителей воинств: незримы Кастор, коней укротитель, с могучим бойцом Полидевком, Братья, которых со мною родила единая матерь. Или они не оставили град Лакедемон веселый? Или, быть может, и здесь, принеслись в кораблях мореходных, Но одни не желают вступать в ратоборство с мужами, Срамом гнушаясь и страшным позором, меня тяготящим!» Так говорила; но их уже матерь земля сокрывала Там, в Лакедемоне, в недрах любезной земли их родимой. Тою порой через Трою жертвы для клятвы священной, Агнцев и дар полей, вино, веселящее сердце, В козьем меху несли провозвестники; нес совокупно Вестник Идеи и блестящую чашу, и кубки златые; Он же, и к старцу представ, призывал Дарданида, вещая: «Сын Лаомедонов, шествуй, тебя приглашают вельможи Трои сынов конеборных и меднодоспешных данаев Выйти на ратное поле, да клятвы святые положат. Ныне герой Александр и с ним Менелай браноносец С длинными копьями выйдут одни за Елену сразиться; Кто победит – и жены и сокровищ властителем будет; Мы ж, заключившие дружбу и клятвы священные, будем Троей владеть, а данаи в Аргос, конями обильный, Вспять отплывут и в Ахаию, славную жен красотою». Так произнес; ужаснулся Приам, но друзьям повелел он Коней запречь в колесницу; они покорились охотно; Старец взошел и бразды натянул к управлению коней; Подле него Антенор на блистательной стал колеснице; В поле они через Скейские быстрых направили коней. И когда достигнули воинств троян и ахеян, Там, с колесницы прекрасной сошедши на злачную землю, Между троян и ахеян срединою шествуют старцы. В встречу им быстро восстал повелитель мужей Агамемнон, Мудрый восстал Одиссей; и почтенные вестники оба Жертвы для клятвы священной представили; в чаше единой Вина смесили и на руки воду царям возлияли. Тут Агамемнон, владыка, десницею нож обнаживши Острый, висящий всегда при влагалище мечном великом, Волну отрезал на агнчих главах, и глашатаи оба, Взяв, разделили ее меж избранных троян и ахеян. Царь Агамемнон воззвал, с воздеянием дланей моляся: «Мощный Зевс, обладающий с Иды, преславный, великий! Гелиос, видящий все и слышащий все в поднебесной! Реки, земля и вы, что в подземной обители души Оных караете смертных, которые ложно клянутся! Будьте свидетели вы и храните нам клятвы святые: Если Парис Приамид поразит Менелая Атрида, Он и Елену в дому, и сокровища все да удержит; Мы ж от троянской земли отплывем на судах мореходных. Если Париса в бою поразит Менелай светловласый, Граждане Трои должны возвратить и жену и богатства; Пеню должны заплатить аргивянам, какую прилично; Память об ней да прейдет и до поздних племен человеков. Если же мне и Приам, и Приама сыны отрекутся Должную дань заплатить по паденье уже и Париса, Cнова я ратовать буду, пока не истребую дани; Здесь я останусь, пока не увижу конца ратоборству». Рек и гортани овнов пересек он суровою медью И обоих на земле положил их, в трепете смертном Жизнь издыхающих: юную силу их медь сокрушила. После, вино из чаши блистательной черпая кубком, Все возливали и громко молились богам вечносущим; Так не один возглашал меж рядами троян и ахеян: «Зевс многославный, великий, и все вы, бессмертные боги! Первых, которые смеют священную клятву нарушить, Мозг, как из чаши вино, да по черной земле разольется, Их вероломных и чад, – и пришельцы их жен да обымут!» Так возглашали; моления их не исполнил Кронион. Старец Приам между тем обратился к народам, вещая: «Слову, внимайте, трояне и храбрые мужи ахейцы: Я удаляюсь от вас, в Илион возвращаюсь холмистый. Мне недостанет сил, чтобы видеть своими очами Сына любезного бой с Менелаем, питомцем Арея. Ведает Зевс Эгиох и другие бессмертные боги, В битве кому из подвижников смертный конец предназначен». Рек, – и овнов в колесницу влагает божественный старец; Всходит и сам и бразды к управленью коней напрягает; Подле него Антенор на блистательной стал колеснице. Старцы, назад обратяся, погнали коней к Илиону. Гектор тогда Приамид и с ним Одиссей благородный Прежде измерили место сражения; после, повергнув Жребии в медный шелом, сотрясали, да ими решится, Кто в сопротивника первый копье медяное пустит. Рати же окрест молились и длани к богам воздевали; Так не один восклицал меж рядами троян и ахеян: «Мощный Зевс, обладающий с Иды, преславный, великий! Кто между ими погибельных дел сих и распрей виновник, Дай ты ему, пораженному, в дом погрузиться Аида, Нам же опять утвердить и священные клятвы, и дружбу!» Так возглашают; а Гектор великий два жребия в шлеме, Взор отвратив, сотрясает, и выпрянул жребий Париса. Воины быстро уселись рядами, где каждый оставил Коней своих звуконогих и пестрые ратные сбруи. Тою порой вкруг рамен покрывался оружием пышным Юный герой Александр, супруг лепокудрой Елены. И сперва наложил он на белые ноги поножи Пышные, кои серебряной плотно смыкались наглезной; Перси кругом защищая, надел медяные латы, Брата Ликаона славный доспех, и ему соразмерный; Сверху на рамо набросил ремень и меч среброгвоздный С медяным клинком; и щит захватил, и огромный и крепкий; Шлем на могучую голову ярко блестящий надвинул С гривою конскою; гребень ужасный над ним волновался; Тяжкое поднял копье, но которое было споручно. Так и Атрид Менелай покрывался оружием, храбрый. И едва лишь каждый в дружине своей воружился, Оба они аргивян и троян на средину выходят С грозно блестящими взорами; ужас смотрящих объемлет Конников храбрых троян и красивопоножных данаев. Близко герои сошлись и на месте измеренном стали, Копья в руках потрясая, свирепствуя друг против друга. Первый герой Александр послал длиннотенную пику И ударил жестоко противника в щит круговидный; Но – не проникнуло меди, согнулось копейное жало В твердом щите. И воздвигся второй с занесенною пикой Царь Менелай, умоляющий пламенно Зевса владыку: «Зевс! помоги покарать сотворившего мне оскорбленье! В прах моею рукой низложи Приамида Париса; Пусть ужасается каждый и в поздно рожденных потомках Злом воздавать за приязнь добродушному гостеприимцу». Рек он – и, мощно сотрясши, поверг длиннотенную пику, И ударил жестоко противника в щит круговидный: Щит светозарный насквозь пробежала могучая пика, Броню насквозь, украшением пышную, быстро пронзила И, на паху подреберном, хитон у Париса рассекла, Бурная; он, лишь отпрянув, погибели черной избегнул. Сын же Атреев, исторгнув стремительно меч среброгвоздньй Грянул с размаху по бляхе шелома; но меч, над шеломом В три и четыре куска раздробившися, пал из десницы. Царь Менелай возопил, на пространное небо взирая: «Зевс, ни один из бессмертных, подобно тебе, не злотворен! Я наконец уповал покарать Александра злодея; И в руках у меня сокрушается меч, и напрасно Вылетел дрот из десницы моей: не могу поразить я!» Рек – и напал на него, за шлем ухватив коневласый, Быстро повлек, обратившися к пышнопоножным ахейцам. Стиснул Парисову нежную выю ремень хитрошвенный — Вплоть у него под брадой проходившая подвязь шелома. Он и довлек бы его, и покрылся бы славой великой; Но любимца увидела Зевсова дочь Афродита; Кожу вола, пораженного силой, она разорвала: Шлем последовал праздный за мощной рукой Менелая. Быстро его Атрейон, закруживши на воздухе, ринул К пышнопоножным данаям, и подняли верные други. Сам же он бросился вновь, поразить Александра пылая Медным копьем; но Киприда его от очей, как богиня, Вдруг похищает и, облаком темным покрывши, любимца В ложницу вводит, в чертог, благовония сладкого полный; Быстро уходит Елену призвать, и на башне высокой Ледину дочь, окруженную сонмом троянок, находит, Тихо рукой потрясает ее благовонную ризу И говорит, уподобяся старице, древле рожденной, Пряхе, что в прежние дни для нее в Лакедемоне граде Волну прекрасно пряла и царевну вседушно любила: Ей уподобяся, так говорит Афродита богиня: «В дом возвратися, Елена; тебя Александр призывает. Он уже дома, сидит в почивальне, на ложе точеном, Светел красой и одеждой; не скажешь, что юный супруг твой С мужем сражался и с боя пришел, но что он к хороводу Хочет идти иль воссел опочить, хоровод лишь оставив». Так говорила, – и душу Елены в груди взволновала: Но, лишь узрела Елена прекрасную выю Киприды, Прелести полные перси и страстно блестящие очи, В ужас пришла, обратилась к богине и так говорила: «Ах, жестокая! снова меня обольстить ты пылаешь? Или меня еще дальше, в какой-либо град многолюдный, Фригии град иль Меонии радостной хочешь увлечь ты, Если и там обитает любезный тебе земнородный? Ныне, когда Менелай, на бою победив Александра, Снова в семейство меня возвратить, ненавистную, хочет, Что ты являешься мне, с злонамеренным в сердце коварством? Шествуй к любимцу сама, от путей отрекися бессмертных И, стопою твоей никогда не касаясь Олимпа, Вечно при нем изнывай и ласкай властелина, доколе Будешь им названа или супругою, или рабою! Я же к нему не пойду, к беглецу; и позорно бы было Ложе его украшать; надо мною троянские жены Все посмеются; довольно и так мне для сердца страданий!» Ей, раздраженная Зевсова дочь, отвечала Киприда: «Смолкни, несчастная! Или, во гневе тебя я оставив, Так же могу ненавидеть, как прежде безмерно любила. Вместе обоих народов, троян и ахеян, свирепство Я на тебя обращу, и погибнешь ты бедственной смертью!» Так изрекла, – и трепещет Елена, рожденная Зевсом, И, закрывшись покровом сребристоблестящим, безмолвно, Cонму троянок невидимо, шествует вслед за богиней. Скоро достигли они Александрова пышного дома; Обе служебницы бросились быстро к домашним работам. Тихо на терем высокий жена благородная всходит. Там для нее, улыбаясь пленительно, кресло Киприда, Взяв сама, пред лицом Александровым ставит, богиня. Села на оном Елена, рожденная Зевсом Кронидом, Очи назад отвратила и так упрекала супруга: «С битвы пришел ты? о лучше б, несчастный, навеки погибнул Мужем сраженный, могучим, моим преждебывшим супругом! Прежде не сам ли хвалился, что ты Менелая героя Силой своей и рукой и копьем превзойдешь в ратоборстве! Шествуй теперь и Атрида могучего вызови снова; Лично с героем сразися. Но я не советую; лучше Мирно покойся, и впредь с светлокудрым Атреевым сыном Ратовать ратью, ни битвою биться не смей безрассудно; Или, страшись, да его копием укрощен ты не будешь!» Ей отвечая, Парис устремляет крылатые, речи: «Нет, не печаль мне, супруга, упреками горькими сердце; Так, сегодня Атрид победил с ясноокой Афиной; После и я побежду: покровители боги и с нами. Ныне почием с тобой и взаимной любви насладимся. Пламя такое в груди у меня никогда не горело; Даже в тот счастливый день, как с тобою из Спарты веселой Я с похищенной бежал на моих кораблях быстролетных, И на Кранае с тобой сочетался любовью и ложем. Ныне пылаю тобою, желания сладкого полный». Рек он – и шествует к ложу, за ним и Елена супруга. Вместе они на блистательноубранном ложе почили. Сын же Атреев по воинству рыскал, зверю подобный, Взоры бросая кругом, не увидит ли где Александра. Но ни единый из храбрых троян и союзников славных Мощному сыну Атрея не мог указать Александра. Верно, из дружбы к нему, не сокрыл бы никто его зревший: Всем он и им уже был ненавистен, как черная гибель. Громко тогда возгласил повелитель мужей Агамемнон: «Слух преклоните, трояне, дардане и рати союзных! Видимо всем торжество Менелая, любимца Арея. Вы аргивянку Елену, с богатством ее похищенным, Выдайте нам и немедленно должную дань заплатите, Память об ней да прейдет и до поздних племен человеков». Так Агамемнон вещал, – и в хвалу восклицали ахейцы.

 

Песнь четвертая

НАРУШЕНИЕ КЛЯТВ. ОБХОД ВОЙСК АГАМЕМНОНОМ

Боги, у Зевса отца на помосте златом заседая, Мирно беседу вели; посреди их цветущая Геба Нектар кругом разливала; и, кубки приемля златые, Чествуют боги друг друга, с высот на Трою взирая. Вдруг Олимпиец Кронион замыслил Геру прогневать Речью язвительной; он, издеваясь, беседовать начал: «Две здесь богини, помощницы в бранях царя Менелая: Гера Аргивская и Тритогения Алалкомена. Обе, однако, далеко сидя и с Олимпа взирая, Тем утешаются; но с Александром везде Афродита, Помощь ему подает, роковые беды отражает, И сегодня любимца спасла, трепетавшего смерти. Но, очевидно, победа над ним Менелая героя. Боги, размыслим, чем таковое деяние кончить? Паки ли грозную брань и печальную распрю воздвигнем Или возлюбленный мир меж двумя племенами положим? Если сие божествам и желательно всем, и приятно, Будет стоять нерушимою Троя Приама владыки, И с Еленой Аргивскою в дом Менелай возвратится». Так он вещал; негодуя, вздыхали Афина и Гера; Вместе сидели они и троянам беды умышляли. Но Афина смолчала; не молвила, гневная, слова Зевсу отцу, а ее волновала свирепая злоба. Гера же гнева в груди не сдержала, воскликнула к Зевсу: «Сердцем жестокий Кронион! какой ты глагол произносишь? Хочешь ты сделать и труд мой ничтожным, и пот мой бесплодным, Коим, трудясь, обливалася? Я истомила и коней, Рать подымая на гибель Приаму и чадам Приама. Волю твори; но не все от бессмертных ее мы одобрим». Ей негодующей сердцем ответствовал Зевс тучеводец: «Злобная; старец Приам и Приамовы чада какое Зло пред тобой сотворили, что ты непрестанно пылаешь Град Илион истребить, благолепную смертных обитель? Если б могла ты, войдя во врата и троянские стены, Ты бы пожрала живых и Приама, и всех Приамидов, И троянский народ, и тогда б лишь насытила злобу! Делай, что сердцу угодно; да горький сей спор напоследок Грозной вражды навсегда между мной и тобой не положит. Слово еще изреку я, а ты впечатлей его в сердце: Если и я, пылающий гневом, когда возжелаю Град ниспровергнуть, отчизну любезных тебе человеков, — Гнева и ты моего не обуздывай, дай мне свободу! Град сей тебе я предать соглашаюсь, душой несогласный. Так, под сияющим солнцем и твердью небесною звездной Сколько ни зрится градов, населенных сынами земными, Сердцем моим наиболее чтима священная Троя, Трои владыка Приам и народ копьеносца Приама. Там никогда мой алтарь не лишался ни жертвенных пиршеств, Ни возлияний, ни дыма: сия бо нам честь подобает». Вновь провещала к нему волоокая Гера богиня: «Три для меня наипаче любезны ахейские града: Аргос, холмистая Спарта и град многолюдный Микена. Их истреби ты, когда для тебя ненавистными будут; Я не вступаюсь за них и отнюдь на тебя не враждую. Сколько бы в гневе моем ни противилась их истребленью, Я не успела б и гневная: ты на Олимпе сильнейший. Но труды и мои оставаться должны ли бесплодны? Я божество, как и ты, исхожу от единого рода; И, богиня старейшая, дщерь хитроумного Крона, Cлавой сугубой горжусь, что меня и сестрой и супругой Ты нарицаешь, – ты, над бессмертными всеми царящий. Но оставим вражду и, смиряяся друг перед другом, Оба взаимно уступим, да следуют нам и другие Боги бессмертные. Ныне, Кронид, повели ты Афине Быстро сойти к истребительной брани троян и данаев; Пусть искушает она, чтоб славою гордых данаев Первые Трои сыны оскорбили, разрушивши клятву». Так говорила, – и внял ей отец и бессмертных и смертных; Речи крылатые он устремил к светлоокой Афине: «Быстро, Афина, лети к ополченыо троян и данаев; Там искушай и успей, чтоб славою гордых данаев Первые Трои сыны оскорбили, разрушивши клятву». Рек – и подвигнул давно пылавшую сердцем Афину: Бурно помчалась богиня, с Олимпа высокого бросясь. Словно звезда, какую Кронион Зевс посылает Знаменьем или пловцам, иль воюющим ратям народов, Яркую; вкруг, из нее неисчетные сыплются искры, — В виде таком устремляясь на землю, Паллада Афина Пала в средину полков: изумление обняло зрящих Конников храбрых троян и медянодоспешных данаев; Так говорил не один ратоборец, взглянув на другого: «Снова войне ненавистной, снова сече кровавой Быть перед Троей; или полагает мир между нами Зевс всемогущий, который меж смертными браней решитель». Так не один говорил в ополченьях троян и ахеян. Зевсова ж дочь, Антенорова сына приявшая образ, Мужа Лаодока храброго, в сонмы троянские входит, Пандара, богу подобного, ищет, кругом вопрошая; Видит его: непорочный и доблестный сын Ликаонов, Пандар, стоял и при нем густые ряды щитоносцев, Воев, пришедших за ним от священных потоков Эсепа. Став близ него, устремила богиня крылатые речи: «Будешь ли мне ты послушен, воинственный сын Ликаона? Смеешь ли быстрой стрелою ударить в царя Менелая? В Трое от каждого ты благодарность и славу стяжаешь; Более ж всех от Приамова сына, царя Александра. Так, от него ты от первого дар понесешь знаменитый, Если узрит он, что царь Атрейон, Менелай браноносный, Свержен твоею стрелой, на костер подымается грустный. Пандар, дерзай! порази Менелая, высокого славой! Прежде ж обет сотвори луконосцу ликийскому, Фебу, Агнцев ему первородных принесть знаменитую жертву, В отческий дом возвратяся, в священные Зелий стены». Так говоря, безрассудного сердце Афина подвигла. Лук обнажил он лоснистый, рога быстроскачущей серны, Дикой, которую некогда сам он под перси уметил, С камня готовую прянуть; ее, ожидавший в засаде, В грудь он стрелой угодил и хребтом опрокинул на камень. Роги ее от главы на шестнадцать ладоней вздымались. Их, обработав искусно, сплотил рогодел знаменитый, Вылощил ярко весь лук и покрыл его златом поверхность. Лук сей блестящий, стрелец натянувши, искусно изладил, К долу склонив; и щитами его заградила дружина, В страхе, да слуги Арея в него не ударят, ахейцы, Прежде чем будет пронзен Менелай, воевода ахеян. Пандар же крышу колчанную поднял и выволок стрелу, Новую стрелу крылатую, черных страданий источник. Скоро к тугой тетиве приспособил он горькую стрелу, И, обет сотворя луконосцу ликийскому, Фебу, Агнцев ему первородных принесть знаменитую жертву, В отческий дом возвратяся, в священные Зелий стены, Разом повлек он и уши стрелы, и воловую жилу; Жилу привлек до сосца и до лука железо пернатой; И едва круговидный огромный свой лук изогнул он, Рог заскрипел, тетива загудела, и прянула стрелка Остроконечная, жадная в сонмы влететь сопротивных. Но тебя, Менелай, не оставили жители неба, Вечные боги, и первая дщерь светлоокая Зевса: Став пред тобою, она возбраняет стреле смертоносной К телу касаться, ее отражает, как нежная матерь Гонит муху от сына, сном задремавшего сладким. Медь направляет богиня туда, где застежки златые Запон смыкали и где представлялася броня двойная: Бурно пернатая горькая в сомкнутый запон упала И насквозь просадила изящно украшенный запон, Броню насквозь, украшением пышную, быстро пробила, Навязь медную, тела защиту, стрел сокрушенье, Часто его защищавшую, самую навязь пронзила И рассекла, могучая, верхнюю кожу героя; Быстро багряная кровь заструилась из раны Атрида. Так, как слоновая кость, обагренная в пурпур женою, Карскою или меонской, для пышных нащечников коням, В доме лежит у владелицы: многие конники страстно Жаждут обресть; но лежит драгоценная царская утварь, Должная быть и коню украшеньем, и коннику славой, — Так у тебя, Менелай, обагрилися пурпурной кровью Бедра крутые, красивые ноги и самые глезны. В ужас пришел Атрид, повелитель мужей Агамемнон, Брата увидевши кровь, изливавшуюсь током из язвы. В ужас пришел и сам Менелай, воеватель отважный; Но лишь увидел шипы и завязку пернатой вне тела, Вновь у Атреева сына исполнились мужества перси. Тяжко стеная и за руку брата держа, Агамемнон Так между тем говорил, и кругом их стенала дружина: «Милый мой брат! на погибель тебе договор заключил я, Выставив против троян одного за данаев сражаться: Ими пронзен ты; попрали трояне священную клятву! Но не будут ничтожными клятва, кровавая жертва, Вин возлиянье и рук сопряженье на верность обета. Если теперь совершить Олимпийский Зевес не рассудит, Поздно, но он совершит, – и трояне великою платой, Женами их, и детьми, и своими главами заплатят. Твердо уверен я в том, убеждаяся духом и сердцем, Будет некогда день, как погибнет высокая Троя, Древний погибнет Приам и народ копьеносца Приама. Зевс Эгиох, обитатель эфира высокоцарящий, Сам над главами троян заколеблет ужасным эгидом, Сим вероломством прогневанный; то неминуемо будет. Но меж тем, Менелай, и жестокая будет мне горесть, Если умрешь ты, о брат мой, и жизни предел здесь окончишь. Я, отягченный стыдом, отойду в многожаждущий Аргос! Скоро тогда по отечестве все затоскуют ахейцы. В славу Приаму и в радость троянам, здесь мы оставим Нашу Елену, и кости твои середь поля истлеют, Легшие в чуждой троянской земле, не свершенному делу. Скажет тогда не один беспредельно надменный троянец, Гордо на гроб наскочив Менелая, покрытого славой: – Если бы так над всеми свой гнев совершал Агамемнон! Он к Илиону ахейскую рать приводил бесполезно; Он с кораблями пустыми в любезную землю родную Вспять возвратился, оставивши здесь Менелая героя. — Так он речет; и тогда расступися, земля, подо мною!» Душу ему ободряя, вещал Менелай светловласый: «Брат, ободрися и в страх не вводи ополчений ахейских; В место мне не смертельное медь вонзилася; прежде Пояс мой испещренный ее укротил, а под оным Запон и навязь, которую медники-мужи ковали». Быстро ему отвечал повелитель мужей Агамемнон: «Было бы истинно так, как вещаешь, возлюбленный брат мой! Язву же врач знаменитый немедля тебе испытает И положит врачевств, утоляющих черные боли». Рек – и к Талфибию вестнику речь обратил Агамемнон: «Шествуй, Талфибий, и к нам призови ты Махаона мужа, Славного рати врача, Асклепия мудрого сына. Пусть он осмотрит вождя аргивян, Менелая героя, Коего ранил стрелою стрелец знаменитый ликийский, Или троянский, на славу троянам, ахейцам на горесть!» Рек – и глашатай немедленно слову царя повинулся: Быстро пошел сквозь толпы, по великому войску данаев, Окрест смотря по рядам; и героя Махаона видит: Пеш он стоял и кругом его храбрых ряды щитоносцев, Воев, за ним прилетевших из Трики, обильной конями. Став близ него, устремляет Талфибий крылатые речи: «Шествуй, Асклепиев сын; Агамемнон тебя призывает; Шествуй увидеть вождя аргивян, Менелая героя, Коего ранил стрелою стрелец знаменитый ликийский, Или троянский, на славу троянам, ахейцам на горесть!» Так говорил он, – и душу Махаона в персях встревожил. Быстро пошли сквозь толпы по великому войску данаев, И, когда притекли, где Атрид Менелай светлокудрый Был поражен, где, собравшись, ахейские все властелины Кругом стояли, а он посреди их, богу подобный, Врач из плотного запона стрелу извлечь поспешает; Но, когда он повлек, закривились шипы у пернатой. Быстро тогда разрешив пестроблещущий запон, под оным Пояс и повязь, которую медники-мужи ковали, Язвину врач осмотрел, нанесенную горькой стрелою; Выжал кровь и, искусный, ее врачевствами осыпал, Силу которых отцу его Хирон открыл дружелюбный. Тою порой, как данаи заботились вкруг Менелая, Быстро троянцев ряды наступали на них щитоносцев; Снова данаи оружьем покрылись и вспыхнули, боем. Тут не увидел бы ты Агамемнона, сына Атрея, Дремлющим, или трепещущим, или на брань неохотным: Пламенно к брани, мужей прославляющей, он устремился. Коней Атрид с колесницею, медью блестящей, оставил; Их браздодержец могучий держал недалеко, храпящих, Муж Эвримедон, потомок Пираосов, сын Птолемеев; Близко держаться Атрид заповедал, на случай, когда он Члены трудом истомит, обходящий и строящий многих. Сам, устремившися пеш, проходил он ряды ратоборцев. Где поспешавших на бой находил аргивян быстроконных, Духа еще им, представ, придавал возбудительной речью: «Аргоса вои, воспомните ныне кипящую доблесть! Нет, небожитель Кронид в вероломствах не будет помощник Первых, которые, клятвы поправ, нанесли оскорбленье, — Белое тело их, верно, растерзано вранами будет; Мы же супруг их цветущих и всех их детей малолетних В плен увлечем на судах, как возьмем крепкостенную Трою». Но, встречая мужей, на печальную битву коснящих, Сильно на них нападал, порицая жестокою речью: «Аргоса вои, стрельцы презренные, нет ли стыда вам? Что, пораженные страхом, как робкие лани, стоите? Лани, когда утомятся, по чистому бегая полю, Купой стоят, и нет в их персях ни духа, ни силы, — Так, пораженные, вы здесь стоите и медлите к бою. Ждете ли вы, чтоб трояне до самых рядов приступили Наших судов лепокормных, на береге моря седого, Там чтоб увидеть вам, вас ли рукой покрывает Кронион?» Так он, начальствуя, вкруг обходил ратоборные строи. Скоро приближился к критским, идя сквозь толпу ратоборцев: Критяне строились в бой вкруг отважного Идоменея; Идоменей впереди их подобился вепрю, могучий; Вождь Мерион у него позади возбуждал ополченья. Их усмотревши, наполнился радостью царь Агамемнон И предводителя критян приветствовал ласковой речью: «Идоменей, тебя среди сонма героев ахейских Чествую выше я всех, как в боях и деяниях прочих, Так и на празднествах наших, когда благородным данаям К пиру почетного чермного чашу вина растворяют; Где предводители прочие меднодоспешных данаев Пьют известною мерой, но кубок тебе непрестанно Полный стоит, как и мне, да пьешь до желания сердца. Шествуй же к брани таков, как и прежде ты быть в ней гордился». И Атриду ответствовал критских мужей воевода: «Славный Атрид, неизменно твоим я остануся другом, Верным всегда, как и прежде тебе обещал я и клялся. Но спеши и других возбудить кудреглавых данаев. Битву скорее начнем; разорвали священные клятвы Трои сыны! И постигнут их первых беды и погибель; Первые, клятвы поправ, вероломно они оскорбили!» Так он вещал, – и Атрид удалился, радостный сердцем; Он устремился к Аяксам, идя сквозь толпу ратоборных: Оба готовились в бой, окруженные тучею пеших. Словно как с холма высокого тучу великую пастырь Видит, над морем идущую, ветром гонимую бурным: Издали взору его как смола представлялся черной, Мчится над морем она, предводящая страшную бурю; С ужасом пастырь глядит и стада свои гонит в пещеру, — Вслед таковы за Аяксами юношей, пламенных в битвах, К брани кровавой с врагом устремлялись фаланги густые, Черные, грозно кругом и щиты воздымая и копья. Видя и сих, наполняется радостью царь Агамемнон И, к вождям обратяся, крылатую речь устремляет: «Храбрые мужи, Аяксы, вожди меднолатных данаев! Вам я народ возбуждать не даю повелений ненужных: Сильно вы сами его поощряете к пламенным битвам. Если б, о Зевс Олимпийский, Афина и Феб луконосец! Если б у каждого в персях подобное мужество было, Cкоро пред нами поникнул бы град крепкостенный Приама, Наших героев руками плененный и в прах обращенный!» Так произнесши, оставил он их и к другим устремился. Встретился Нестор ему, сладкогласный вития пилосский: Строил свои он дружины и дух распалял их на битву. Окрест его Пелагон возвышался, Аластор и Хромий, Гемон, воинственный царь, и Биант, предводитель народов. Конных мужей впереди с колесницами Нестор построил; Пеших бойцов позади их поставил, и многих и храбрых, Стену в сражениях бурных; но робких собрал в середину, C мыслью, чтоб каждый, когда не по воле, по нужде сражался. Конникам первым давал наставленья, приказывал им он Коней рядами держать и нестройной толпой не толпиться. «Нет, – чтоб никто, на искусство езды и на силу надежный, Прежде других не пылал впереди с сопостатами биться Или назад обращаться: себя вы ослабите сами. Кто ж в колеснице своей на другую придет колесницу, Пику вперед уставь: наилучший для конников способ. Так поступая, и древние стены, и грады громили, Разум и дух таковой сохраняя в доблестных персях». Так им советовал старец, давно испытанный в бранях. Царь Агамемнон, узрев и его, веселится душою И, обратяся к нему, устремляет крылатые речи: «Если бы, старец, доныне еще, как душа твоя в персях, Ноги служили тебе и осталися в свежести силы? Но угнетает тебя неизбежная старость; пускай бы Мужи другие старели, а ты бы блистал между юных!» И Атриду ответствовал Нестор, конник геренский: «Так, благородный Атрид, несказанно желал бы и сам я Быть таковым, как я был, поразивший Эревфалиона. Но совокупно всего не дают божества человекам: Молод я был, а теперь и меня постигнула старость. Но и таков я пойду между конными; буду бодрить их Словом моим и советом: вот честь, остающаясь старцам. Копья пускай устремляют ахеяне младшие, мужи, Родшиесь после меня и надежные больше на силу». Так произнес, – и Атрид удаляется, радостный сердцем; Он Менесфея, отличного конника, близко находит Праздно стоящим, и окрест – афинян, искусных в сраженьях, Там же, близ Менесфея, стоял Одиссей многоумный; Окрест его кефалленов ряды, не бессильных во брани, Праздно стояли, еще не слыхавшие бранной тревоги: Ибо едва устремленные к бою сходились фаланги Конников быстрых троян и ахеян, и стоя дружины Ждали, когда, наступивши, ахейская башня другая Прежде ударит в троян и кровавую битву завяжет. Так их нашед, возроптал повелитель мужей Агамемнон И к вождям возгласил, устремляя крылатые речи: «Сын скиптроносца Петея, питомца Крониона Зевса! Также и ты, одаренный коварствами, хитростей полный, Что, укрывайся здесь, вы стоите, других ожидая? Вам из ахейских вождей обоим надлежало бы первым Быть впереди и пылающей брани в лицо устремляться. Первые вы от меня и о пиршествах слышите наших, Если старейшинам пиршество мы учреждаем, ахейцы. Там приятно для вас насыщаться зажаренным мясом, Кубками вина сладкие пить до желания сердца; Здесь же приятно вам видеть, хотя бы и десять ахейских Вас упредили фаланг и пред вами сражалися медью». Гневно воззрев на него, отвечал Одиссей знаменитый: «Речи какие, Атрид, из уст у тебя излетают? Мы, говоришь ты, от битв уклоняемся? Если, ахейцы, Мы на троян быстроконных воздвигнем свирепство Арея, Узришь ты, если захочешь и если участие примешь, Узришь отца Телемахова в битве с рядами передних Конников храбрых троян; а слова произнес ты пустые!» Гневным узрев Одиссея, осклабился царь Агамемнон, И, к нему обращайся, начал он новое слово: «Сын благородный Лаэрта, герой Одиссей многоумный! Я ни упреков отнюдь, ни приказов тебе не вещаю. Cлишком я знаю, что сердце твое благородное полно Добрых намерений; ты одинаково мыслишь со мною. Шествуй, о друг! а когда что суровое сказано ныне, После исправим; но пусть то бессмертные всё уничтожат!» Так произнесши, оставил вождей и к другим устремился. Там он Тидида нашел, Диомеда героя, стоящим Подле коней и своей составной колесницы блестящей; С ним стоял и Сфенел, благородная ветвь Капанея. Гневно и их порицал повелитель мужей Агамемнон; Он к Диомеду воззвал, устремляя крылатые речи: «Мужа бесстрашного сын, укротителя коней Тидея, Что ты трепещешь? и что озираешь пути боевые? Так трепетать не в обычае было Тидея героя; Он впереди, пред дружиною, первый сражался с врагами. Так говорили – дела его зревшие; я с браноносцем В подвигах не был, не видел; но всех, говорят, превышал Некогда он, не с войной, но как странник, в микенские стены Мирный вошел, с Полиником божественным рать собирая. Брань подымали они на священные фивские стены И просили микенян дать им союзников славных. Те соглашалися дать и решились исполнить прошенье; Но Зевес отвратил их явлением знамений грозных. Оба вождя отошли и путем обратным достигли Брега Асопа густокамышного, тучного злаком. Снова оттуда послом аргивяне послали Тидея В Фивы, куда и пришел он и вместе обрел там кадмеян Многих, пирующих в царском дому Этеокловой силы. Там, невзирая, что странник, Тидей, конеборец могучий, В страх не пришел, находяся один среди многих кадмеян: К подвигам их вызывал и на каждом легко сопротивных Всех победил: таково поборала Тидею Афина. Злобой к нему воспылали кадмейцы, гонители коней, И на идущего вспять, пятьдесят молодых ратоборцев Выслали тайно в засаду; и два их вождя предводили: Меон младый, Гемонид, обитателям неба подобный, И Автофонов сын, Ликофон, ненасытимый боем. Но Тидей и для них жестокий конец уготовил: Всех поразил их и дал лишь единому в дом возвратиться; Меона он отпустил, покоряяся знаменьям бога. Так был воинствен Тидей этолиец! Но сына родил он, Доблестью бранною низшего, высшего только витийством». Рек он; ни слова царю Диомед не ответствовал храбрый, Внемля с почтеньем укоры почтенного саном владыки; Но возразил Агамемнону сын Капанея героя! «Нет, о Атрид, не неправдуй, тогда как и правду ты знаешь, Мы справедливо гордимся, что наших отцов мы храбрее: Воинство в меньшем числе приведя под Арееву стену, Мы и престольные Фивы разрушили, град семивратный, Знаменьям веря богов и надеясь на Зевсову помощь. Наши ж отцы своим безрассудством себя погубили. Cлавы отцов не равняй, Агамемнон, со славою нашей!» Грозно взглянув на него, возразил Диомед благородный: «Молча стой, Капанид, моему повинуясь совету: Я не вменяю в вину, что владыка мужей Агамемнон Дух возбуждает к сражению пышнопоножных данаев. Слава ему, предводителю, если данайские мужи Мощь одолеют троян а святый Илион завоюют; Тяжкая горесть ему же, когда одолеют данаев. Но устремимся, и сами воспомним кипящую храбрость!» Рек – и с высот колесницы с оружием прянул на землю. Cтрашно медь зазвучала вкруг персей царя Диомеда, В бой полетевшего; мужа храбрейшего обнял бы ужас. Словно ко брегу гремучему быстрые волны морские Идут, гряда за грядою, клубимые Зефиром ветром; Прежде средь моря они воздымаются; после, нахлынув, С громом об берег дробятся ужасным, и выше утесов Волны понурые плещут и брызжут соленую пену, — Так непрестанно, толпа за толпою, данаев фаланги В бой устремляются; каждой из них отдает повеленья Вождь, а воины идут в молчании; всякий спросил бы: Cтолько народа идущего в персях имеет ли голос? Вои молчат, почитая начальников: пышно на всех их Пестрые сбруи сияют, под коими шествуют стройно. Но трояне, как овцы, богатого мужа в овчарне Стоя тьмочисленные и млеком наполняя дойницы, Все непрестанно блеют, отвечая блеянию агнцев, — Крик такой у троян раздавался по рати великой; Крик сей и звук их речей не у всех одинаковы были, Но различный язык разноземных народов союзных. Их возбуждает Арей, а данаев Паллада Афина, Ужас насильственный, Страх и несытая бешенством Распря, Бога войны, мужегубца Арея сестра и подруга: Малая в самом начале, она пресмыкается; после В небо уходит главой, а стопами по долу ступает. Распря, на гибель взаимную, сеяла ярость меж ратей, Рыща кругом по толпам, умирающих стон умножая. Рати, одна на другую идущие, чуть соступились, Разом сразилися кожи, сразилися копья и силы Воинов, медью одеянных; выпуклобляшные разом Сшиблись щиты со щитами; гром раздался ужасный. Вместе смешались победные крики и смертные стоны Воев губящих и гибнущих; кровью земля заструилась, Словно когда две реки наводненные, с гор низвергаясь, Обе в долину единую бурные воды сливают, Обе из шумных истоков бросаясь в пучинную пропасть; Шум их далеко пастырь с утеса нагорного слышит, — Так от сразившихся воинств и гром разлиялся и ужас. Первый тогда Антилох поразил у троян браноносца Храброго, между передних, Фализия ветвь, Эхепола. Быстро его поражает он в бляху косматого шлема И пронзает чело: пробежало глубоко внутрь кости Медное жало, и тьма Эхеполовы очи покрыла; Грянулся он, как великая, башня средь бурного боя. Тело упадшего за ноги царь захватил Элефенор. Сын Халкодонов, воинственный вождь крепкодушных абантов, И повлек из-под стрел, поспешая скорее с троянца Латы совлечь – но не долго его продолжалась забота: Влекшего труп усмотрев, крепкодушный воитель Агенор В бок, при наклоне его от ограды щита обнаженный, Сулицей медной пронзил и могучего крепость разрушил. Там он дух испустил, и при нем загорелося дело, — Яростный бой меж троян и ахеян: как волки, бросались Вои одни на других; человек с человеком сцеплялся. Тут поражен Теламонидом сын Анфемиона юный, Жизнью цветущий, герой Симоисий, которого матерь, Некогда с Иды сошедшая вместе с своими родными Видеть стада, родила на зеленых брегах Симоиса: Родшийся там, наречен Симоисием, но и родившим Он не воздал за свое воспитание: краток во цвете Был его век, Теламонова сына копьем пресеченный. Он устремлялся вперед, как его поразил Теламонид В грудь близ десного сосца; на другую страну через рамо Вышло копье, и на землю нечистую пал он, как тополь, Влажного луга питомец, при блате великом возросший, Ровен и чист, на единой вершине раскинувший ветви, Тополь, который избрав, колесничник железом блестящим Ссек, чтоб в колеса его для прекрасной согнуть колесницы; В прахе лежит он и сохнет на бреге потока родного, — Юный таков Симоисий лежал, обнаженный доспехов Мощным Аяксом. В Аякса же вдруг Приамид пестролатный Антиф, наметя меж толпища, пикою острой ударил, Но промахнулся; она Одиссеева доброго друга Левка ударила в пах, увлекавшего мертвое тело; Вырвалось тело из рук, и упал он близ мертвого мертвый. Гневом герой Одиссей за его, пораженного, вспыхнул; Выступил дальше передних, колебля сверкающей медью; К телу приближася, стал и, кругом оглянувшися, мощно Ринул блистающий дрот: отступили враги от удара Мужа могучего; он же копье не напрасное ринул: Демокоона уметил, побочного сына Приама, В дом из Абида притекшего, с паств кобылиц легконогих. Пикой его Лаэртид, раздраженный за друга, уметил Прямо в висок: на другую страну сквозь висок просверкнула Острая пика, – и тьма Приамидовы очи докрыла: С шумом на дол он упал, и взгремели на падшем доспехи. Вспять подались и передних ряды, и божественный Гектор; Громко вскричали ахеян сыны и, похитивши трупы, Ринулись прямо, пробились вперед; Аполлон раздражился, Смотря с Пергамских высот, и воскликнул, троян возбуждая: «Конники Трои, вперед! не давайте вы бранного поля Гордым ахейцам; их груди не камень, тела не железо, Чтобы меди удары, пронзающей тело, ничтожить. Днесь и Пелид не воинствует, сын лепокудрой Фетиды: Он пред судами гнев, сокрушительный сердцу, питает». Так им из града гремел он, ужасный; но воев ахейских Зевсова славная дочь, Тритогения, дух возбуждала, Быстро носясь по толпам, где медлительных видела воев. Тут Амаринкова сына, Диора, судьба оковала: Камнем он был поражен рукометным, жестоко зубристым В правую голень: его поразил предводитель фракиян, Пирос герой, Имбразид, к Илиону из Эны притекший. Обе на голени жилы и кость раздробил совершенно Камень бесстыдный, и навзничь, шатаяся, в прах Амаринкид Грянулся, руки дрожащие к милым друзьям простирая, Дух предающий; а тут прилетел поразивший фракиец, Пирос могучий, и пику вонзил средь утробы; на землю Вылилась внутренность вся, – и мрак осенил ему очи. Пироса бурного пикой ударил Фоас этолиец В перси, выше сосца, и вонзилася в легкое пика. Быстро примчался Фоас этолиец; могучую пику Вырвал из персей фракийца и, меч обнажив изощренный, В чрево его посредине ударил и душу исторгнул; Сбруи ж похитить не мог: обступали героя фракийцы, Мужи высокочубастые, грозно уставивши копья. Ими, сколь ни был огромен, и крепок, и мужеством славен, Прогнан Фоас; и назад отступил, поколебанный силой. Так по кровавому праху один близ другого простерлись Копьями грозных фракиян и меднооружных эпеян Два воеводы, и окрест их многие пали другие. Делу сему не хулу произнес бы свидетель присущий, Если б, еще невредимый, не раненный острою медью, Он среди боя вращался и если б Афины Паллады Дланию был предводим и от ярости стрел охраняем. Много и храбрых троян, и могучих данаев в день оный Ниц по кровавому праху простерлося друг подле друга.

 

Песнь пятая

ПОДВИГИ ДИОМЕДА

В оное время Афина Тидея великого сыну Крепость и смелость дала, да отличнейшим он между всеми Аргоса воями будет и громкую славу стяжает. Пламень ему от щита и шелома зажгла неугасный, Блеском подобный звезде той осенней, которая в небе Всех светозарнее блещет, омывшись в волнах Океана, — Пламень подобный зажгла вкруг главы и рамен Диомеда И устремила в средину, в ужасные брани волненье. Был в Илионе Дарес, непорочный священник Гефеста, Муж и богатый и славный, и было у старца два сына, Храбрый Фегес и Идей, в разнородных искусные битвах. Оба они, отделясь, полетели против Диомеда; Но они на конях, – Диомед устремляется пеший. Только лишь стали сближаться, идущие друг против друга, Первый троянец Фегес устремил длиннотенную пику: Низко, блестящая жалом, над левым плечом Диомеда Медь пронеслася, не ранив его; и воздвигнулся с пикой Он, и его не напрасно копье из руки полетело: В грудь меж сосцов поразил и противника сбил с колесницы. Cпрянул Идей, побежал, колесницу прекрасную бросив; В трепете сердца не смел защитить и убитого брата; Он бы и сам не избег от грозящего, черного рока, Но исторгнул Гефест и, покрытого мрачностью ночи, Спас, да не вовсе отец сокрушится печалью о детях. Коней меж тем изловив, Диомед, воеватель могучий, Вверил дружине, да гонят к судам многоместным. Трояне, Бодрые в битве дотоле, узрев, что Даресовы чада — Тот устрашенный бежит, а другой с колесницы низвержен, Духом смутилися все: и тогда Паллада Афина, За руку взявши, воскликнула к бурному богу Арею: «Бурный Арей, истребитель народов, стен сокрушитель, Кровью покрытый! не бросим ли мы и троян и ахеян Спорить одних, да Кронид промыслитель их славу присудит? Сами ж с полей не сойдем ли, да Зевсова гнева избегнем?» Так говоря, из сражения вывела бурного бога И посадила его на возвышенном бреге Скамандра. Гордых троян отразили данаи; низверг браноносца Каждый их вождь; и первый владыка мужей Агамемнон Мощного сбил с колесницы вождя гализонов, Годия: Первому, в бег обращенному, пику ему Агамемнон В спину меж плеч углубил и сквозь перси широкие выгнал; С шумом на землю он пал, и взгремели на падшем доспехи. Идоменей поразил меонийцем рожденного Бором Феста, притекшего к брани из Тарны, страны плодоносной Мужа сего Девкалид копьеносец копьем длиннотенным Вдруг, в колесницу всходившего, в правое рамо ударил: В прах с колесницы он пал и ужасною тьмой окружился; Быстро его обнажили царя Девкалида клевреты. Там же Скамандрий Строфид, молодой звероловец искусный, Первому, в бег обращенному, пику ему Агамемнон Славный стрелец; изученный самою богинею Фебой, Всех он зверей поражал, и холмов и дубравы питомцев; Но его не спасла ни стрельбой веселящаясь Феба, Ни искусство, каким он, стрелец дальнометкий, гордился: Юношу сильный Атрид Менелай, знаменитый копейщик, Близко его убегавшего, ясенной пикою острой В спину меж плеч поразил и сквозь перси кровавую выгнал: Грянулся в прах он лицом, зазвучала кругом его сбруя. Вождь Мерион Ферекла повергнул, Гармонова сына, Зодчего мужа, которого руки во всяком искусстве Опытны были; его безмерно любила Паллада; Он и Парису герою суда многовеслые строил, Бедствий начало, навлекшие гибель как всем илионцам, Так и ему: не постигнул судеб он богов всемогущих. Воя сего Мерион, пред собою гоня и настигнув, Быстро в десное стегно поразил копием, – и глубоко, Прямо в пузырь, под лобковою костью, проникнуло жало: С воплем он пал на колена, и падшего Смерть осенила. Мегес Педея сразил, Антенорова храброго сына. Cын незаконный он был, но его воспитала Феана С нежной заботой, как собственных чад, угождая супругу. Мегес Филид, на него устремяся, копейщик могучий, В голову около тыла копьем поразил изощренным. Медь, меж зубов пролетевши, подсекла язык у Педея: Грянулся в прах он и медь холодную стиснул зубами. Вождь Эврипил Эвемонид сразил Гипсенора героя, Ветвь Долопиона старца, который, возвышенный духом, Был у Скамандра священник и чтился как бог от народа. Мужа сего Эврипил, блистательный сын Эвемонов, В бегстве узрев пред собою, догнал на бегу и по раму Острым мечом поразил и отнес жиловатую руку; Там же рука, кровавая пала на прах, и троянцу Очи смежила кровавая Смерть и могучая Участь. Так воеводы сии подвизались на пламенной битве. Но Диомеда вождя не узнал бы ты, где он вращался, С кем воевал, с племенами троян, с племенами ль ахеян? Реял по бранному полю, подобный реке наводненной, Бурному в осень разливу, который мосты рассыпает; Бега его укротить ни мостов укрепленных раскаты, Ни зеленых полей удержать плотины не могут, Если незапный он хлынет, дождем отягченный Зевеса: Вкруг от него рассыпаются юношей красных работы, — Так от Тидида кругом волновались густые фаланги Трои сынов и стоять не могли, превосходные силой. Скоро героя увидел блистательный сын Ликаонов, Как он, крутясь по полям, волновал пред собою фаланги; Скоро на сына Тидеева лук напрягал со стрелою И, на скакавшего бросив, уметил по правому раму В бронную лату. Насквозь пролетела крылатая стрелка, Прямо вонзилась в плечо: оросилася кровию броня. Громко воскликнул, гордяся, блистательный сын Ликаонов: «Други, вперед! ободритесь, трояне, бодатели коней! Ранен славнейший аргивец; и он, уповаю, не может Долго бороться с стрелою могучею, ежели точно Феб сребролукий меня устремил из пределов ликийских!» Так он кричал, возносясь; но героя стрела не смирила; Мало Тидид отступив, впереди колесницы и коней Стал и к Сфенелу воззвал, Капанееву храброму сыну: «Друг Капанид, поспеши на мгновенье сойти с колесницы, Чтоб извлечь у меня из рама горькую стрелу». Так он сказал, – и Сфенел с колесницы спрянул на землю; Стал за хребтом и из рама извлек углубившуюсь стрелу; Брызнула быстро багряная кровь сквозь кольчатую броню; И взмолился тогда Диомед, воеватель могучий: «Слух преклони, необорная дщерь громоносного Зевса! Если ты мне и отцу поборать благосклонно любила В брани пылающей, будь мне еще благосклонной, Афина! Дай мне того изойти и копейным ударом постигнуть, Кто, упредивши, меня уязвил и надмен предвещает, — В жизни недолго мне видеть свет лучезарного солнца!» Так восклицал он, молясь, и вняла ему дочь громовержца; Члены героя соделала легкими, ноги и руки, И, приближась к нему, провещала крылатые речи: «Ныне дерзай, Диомед, и без страха с троянами ратуй! В перси тебе я послала отеческий дух сей бесстрашный, Коим, щита потрясатель, Тидей, обладал, конеборец; Мрак у тебя от очей отвела, окружавший их прежде; Ныне ты ясно познаешь и бога, и смертного мужа. Шествуй, и если бессмертный, тебя искушая, предстанет, Ты на бессмертных богов, Диомед, не дерзай ополчаться, Кто ни предстанет; но если Зевесова дочь Афродита Явится в брани, рази Афродиту острою медью». Так говоря, отошла светлоокая дочь громовержца. Сын же Тидеев, назад обратившися, стал меж передних, И, как ни пламенно прежде горел он с врагами сражаться, Ныне трикраты сильнейшим, как лев, распылался он жаром, Лев, которого пастырь в степи, у овец руноносных, Ранил легко, чрез ограду скакавшего, но, не сразивши, Силу лишь в нем пробудил; и уже, отразить не надеясь, Пастырь под сень укрывается; мечутся сирые овцы; Вкруг по овчарне толпятся, одни на других упадают; Лев распаленный назад, чрез высокую скачет ограду, — Так распаленный Тидид меж троян ворвался, могучий. Там Астиноя поверг и народов царя Гипенора; Первого в грудь у сосца поразил медножальною пикой, А другого мечом, по плечу возле выи, огромным Резко ударив, плечо отделил от хребта и от выи. Бросивши сих, на Абаса напал и вождя Полиида, Двух Эвридама сынов, сновидений гадателя-старца; Им, отходящим, родитель не мог разгадать сновидений; С них Диомед могучий, с поверженных, сорвал корысти. После пошел он на Ксанфа и Фоона, двух Фенопидов, Фенопса поздних сынов; разрушаемый старостью скорбной, Он не имел уже сына, кому бы стяжанья оставить. Их Диомед повергнул и сладкую жизнь у несчастных Братьев похитил; отцу же – и слезы, и мрачные скорби Старцу оставил: детей, возвратившихся с брани кровавой, Он не обнял; наследство его разделили чужие. Там же двух он сынов захватил Дарданида Приама, Бывших в одной колеснице, Хромия и с ним Эхемона; И, как лев на тельцов нападает и вдруг сокрушает Выю тельцу иль телице, пасущимся в роще зеленой, — Так обоих Приамидов с коней Диомед, не хотящих, Сбил беспощадно на прах и сорвал с пораженных доспехи, Коней же отдал клевретам, да гонят к кормам корабельным. Храбрый Эней усмотрел истребителя строев троянских; Быстро пошел сквозь гремящую брань, сквозь жужжащие копья, Пандара, богу подобного, смотря кругом, не найдет ли; Скоро нашел Ликаонова храброго, славного сына, Cтал перед ним и такие слова говорил, негодуя: «Пандар! где у тебя и лук и крылатые стрелы? Где твоя слава, которой никто из троян не оспорил И в которой ликиец тебя превзойти не гордился? Длани к Зевесу воздень и пусти ты пернатую в мужа, Кто бы он ни был, могучий: погибели много нанес он Ратям троянским; и многим и сильным сломил он колена! Разве не есть ли он бог, на троянский народ раздраженный? Гневный, быть может, за жертвы? а гнев погибелен бога!» Быстро Энею ответствовал славный сын Ликаонов: «Храбрый Эней, благородный советник троян меднолатных! Сыну Тидея могучему, кажется, муж сей подобен: Щит я его узнаю и с забралом шелом дыроокий; Вижу его и коней, но не бог ли то, верно не знаю. Если сей муж, как поведал я, сын бранодушный Тидеев, Он не без бога свирепствует; верно, при нем покровитель Бог предстоит, обвив рамена свои облаком темным: Он от него и стрелу налетавшую быстро отринул. Я уже бросил стрелу и уметил Тидеева сына В рамо десное, пробив совершенно доспешную лату, И уже уповал, что его я повергнул к Аиду; Нет, не повергнул! Есть, без сомнения, бог прогневленный! Коней со мною здесь нет, для сражения нет колесницы; В Зелии, в доме отца, у меня их одиннадцать пышных, Новых, недавно отделанных; к бережи их, покрывала Окрест висят, и для каждой из них двуяремные кони Подле стоят, утучняяся полбой и белым ячменем. Нет, не напрасно меня Ликаон, воинственный старец, Так увещал, отходящего к брани, в отеческом доме: Старец наказывал мне, ополчась на конях, в колеснице Трои сынов предводить на побоищах бурных сражений. Я не послушал отца, а сие бы полезнее было. Коней хотел пощадить, чтоб у граждан, в стенах заключенных, В корме они не нуждались, привыкнув питаться роскошно. Коней оставил и так устремился я пеш к Илиону, Твердо надежный на лук, но сей лук для меня не помощник! В двух воевод знаменитейших бросил я меткие стрелы: В сына Тидея и в сына Атрея; того и другого Ранивши, светлую кровь я извлек и озлобил их больше. В злую годину, я вижу, и лук, и пернатые стрелы Cнял со столба я в тот день, как решился в веселую Трою Рати троянские весть, угождая Приамову сыну. Если я вспять возвращусь и увижу моими очами Землю родную, жену и отеческий дом наш высокий, — Пусть иноземец враждебный тогда же мне голову срубит, Если я лук сей и стрелы в пылающий пламень не брошу, В щепы его изломав: бесполезный он был мне сопутник!» Пандару быстро Эней, предводитель троян, возражает: «Так не вещай, Ликаонид любезный! Не будет иначе Прежде, нежели мы человека сего, в колеснице Противостав, не изведаем оба оружием нашим. Шествуй ко мне, взойди на мою колесницу, увидишь, Троса кони каковы, несказанно искусные полем Быстро летать и туда и сюда, и в погоне и в бегстве. К граду и нас унесут они, бурные, если б и снова Славу Зевс даровал Диомеду, Тидееву сыну. Шествуй, любезный; и бич, и блестящие конские вожжи В руки прийми ты, а я с колесницы сойду, чтоб сразиться. Или врага принимай ты, а я озабочусь конями». Но ему возражает блистательный сын Ликаонов: «Сам удержи ты бразды и правь своими конями: Прытче они под возницей привычным помчат колесницу, Ежели мы побежим пред могучим Тидеевым сыном. Или они, оробевши, замнутся и с бранного поля Нас понесут неохотно, знакомого крика не слыша. Тою порою нагрянет на нас Диомед дерзновенный, Нас обоих умертвит и похитит коней знаменитых. Ты, Анхизид, удержи и бразды, управляй и конями; Я же его, налетевшего, пикою острою встречу». Так сговоряся и оба в блистательной став колеснице, Вскачь на Тидеева сына пустили коней быстроногих. Их усмотревши, Сфенел, знаменитый сын Капанеев, К сыну Тидея немедля крылатую речь устремляет: «Храбрый Тидид Диомед, о друг, драгоценнейший сердцу! Вижу могучих мужей, налетающих биться с тобою. Мощь обоих неизмерима: первый – стрелец знаменитый Пандар, гордящийся быть Ликаона Ликийского сыном; Тот же – троянец Эней, добродушного мужа Анхиза Сын, нарицающий матерью Зевсову дочь Афродиту. Стань в колесницу, и вспять мы уклонимся; так не свирепствуй, Между передних бросаясь, да жизни своей не погубишь». Грозно взглянув на него, отвечал Диомед нестрашимый: «Смолкни, о бегстве ни слова! к нему ты меня не преклонишь! Нет, не в породе моей, чтобы вспять отступать из сражений Или, робея, скрываться: крепка у меня еще сила! Мне даже леность всходить в колесницу; но так, как ты видишь, Пеш против них я иду; трепетать не велит мне Афина. Их в колеснице обратно не вынесут быстрые кони; Оба от нас не уйдут, хоть один и укрылся бы ныне. Молвлю тебе я иное, а ты сохрани то на сердце: Ежели мне Тритогения мудрая славу дарует Их обоих поразить, быстроногих ты собственных коней Здесь удержи, затянувши бразды за скобу колесницы; Сам, не забудь, Капанид, на Энеевых коней ты бросься И гони от троян к ополчениям храбрых данаев. Кони сии от породы, из коей Кронид громовержец Тросу ценою за сына, за юного дал Ганимеда; Кони сии превосходнее всех под авророй и солнцем. Сей-то породы себе у царя Лаомедона тайно Добыл Анхиз властелин, из своих кобылиц подославши: Шесть у Анхиза в дому родилося породы сей коней; Он, четырех удержав при себе, воспитал их у яслей; Двух же Энею отдал, разносящих в сражениях ужас. Если сих коней похитим, стяжаем великую славу!» Тою порой, как на месте герои взаимно вещали, Близко враги принеслися, гонящие коней их бурных. Первый к Тидиду воскликнул блистательный сын Ликаонов: «Пламенный сердцем, воинственный, сын знаменитый Тидея! Быстрой моею стрелой не смирен ты, пернатою горькой; Ныне еще испытаю копьем, не вернее ль умечу». Рек он – и, мощно сотрясши, послал длиннотенную пику, И поразил по щиту Диомеда; насквозь совершенно Острая медь пролетела и звучно ударилась в броню. Радуясь, громко воскликнул блистательный сын Ликаонов: «Ранен ты в пах и насквозь! и теперь, я надеюсь, не долго Будешь страдать; наконец даровал ты мне светлую славу!» Быстро ему, не смутясь, отвечал Диомед благородный: «Празден удар, ты обманут! но вы, я надеюся, оба Прежде едва ль отдохнете, доколе один здесь не ляжет Кровью своею насытить несытого бранью Арея!» Так произнес – и поверг; и копье направляет Афина Пандару в нос близ очей: пролетело сквозь белые зубы, Гибкий язык сокрушительной медью при корне отсекло И, острием просверкнувши насквозь, замерло в подбородке. Рухнулся он с колесницы, взгремели на падшем доспехи Пестрые, пышноблестящие; дрогнули тросские кони Бурные; там у него и душа разрешилась, и крепость. Прянул на землю Эней со щитом и с огромною пикой В страхе, да Пандаров труп у него не похитят ахейцы. Около мертвого ходя, как лев, могуществом гордый, Он перед ним и копье уставлял, и щит круговидный, Каждого, кто б ни приближился, душу исторгнуть грозящей Криком ужасным. Но камень рукой захватил сын Тидеев, Страшную тягость, какой бы не подняли два человека Ныне живущих людей, – но размахивал им и один он; Камнем Энея таким поразил по бедру, где крутая Лядвея ходит в бедре по составу, зовомому чашкой; Чашку удар раздробил, разорвал и бедерные жилы, Сорвал и кожу камень жестокий. Герой пораженный Пал на колено вперед; и, колеблясь, могучей рукою В дол упирался, и взор его черная ночь осенила. Тут неизбежно погиб бы Эней, предводитель народа, Если б того не увидела Зевсова дочь Афродита, Матерь, его породившая с пастырем юным, Анхизом. Около милого сына обвив она белые руки, Ризы своей перед ним распростерла блестящие сгибы, Кроя от вражеских стрел, да какой-либо конник данайский Медию персей ему не пронзит и души не исторгнет, Так уносила Киприда любезного сына из боя. Тою порою Сфенел Капанид не забыл наставлений, Данный ему Диомедом, воинственным сыном Тидея: Коней своих звуконогих вдали от бранной тревоги Он удержал и, бразды затянув за скобу колесницы, Бросился быстро на праздных Энея коней пышногривых, И, отогнав от троян к меднолатным дружинам ахеян, Другу отдал Деипилу, которого сверстников в сонме Более всех он любил, по согласию чувств их сердечных, Гнать повелев к кораблям мореходным; сам же, бесстрашный, Став в колеснице своей и блестящие вожжи ослабив, Вслед за Тидидом царем на конях звуконогих понесся, Пламенный. Тот же Киприду преследовал медью жестокой, Знав, что она не от мощных богинь, не от оных бессмертных, Кои присутствуют в бранях и битвы мужей устрояют, Так, как Афина или как громящая грады Энио. И едва лишь догнал, сквозь густые толпы пролетая, Прямо уставив копье, Диомед, воеватель бесстрашный, Острую медь устремил и у кисти ранил ей руку Нежную: быстро копье сквозь покров благовонный, богине Тканный самими Харитами, кожу пронзило на длани Возле перстов; заструилась бессмертная кровь Афродиты, Влага, какая струится у жителей неба счастливых: Ибо ни брашн не ядят, ни от гроздий вина не вкушают; Тем и бескровны они, и бессмертными их нарицают. Громко богиня вскричав, из объятий бросила сына; На руки быстро его Аполлон и приял и избавил, Облаком черным покрыв, да какой-либо конник ахейский Медию персей ему не пронзит и души не исторгнет. Грозно меж тем на богиню вскричал Диомед воеватель: «Скройся, Зевесова дочь! удалися от брани и боя. Или еще не довольно, что слабых ты жен обольщаешь? Если же смеешь и в брань ты мешаться, вперед, я надеюсь, Ты ужаснешься, когда и название брани услышишь!» Рек, – и она удаляется смутная, с скорбью глубокой. Быстро Ирида ее, поддержав, из толпищ выводит В омраке чувств от страданий; померкло прекрасное тело! Скоро ошуюю брани богиня находит Арея; Там он сидел; но копье и кони бессмертные были Мраком одеты; упав на колена, любезного брата Нежно молила она и просила коней златосбруйных: «Милый мой брат, помоги мне, дай мне коней с колесницей, Только достигнуть Олимпа, жилища богов безмятежных. Страшно я мучуся язвою; муж уязвил меня смертный, Вождь Диомед, который готов и с Зевесом сразиться!» Так изрекла, – и Арей отдает ей коней златосбруйных. Входит она в колесницу с глубоким крушением сердца; С нею Ирида взошла и, бразды захвативши в десницу, Коней стегнула бичом; полетели послушные кони; Быстро достигнули высей Олимпа, жилища бессмертных. Там удержала коней ветроногая вестница Зевса И, отрешив от ярма, предложила амброзию в пищу. Но Киприда стенящая пала к коленам Дионы, Матери милой, и матерь в объятия дочь заключила, Нежно ласкала рукой, вопрошала и так говорила: «Дочь моя милая, кто из бессмертных с тобой дерзновенно Так поступил, как бы явно какое ты зло сотворила?» Ей, восстенав, отвечала владычица смехов Киприда: «Ранил меня Диомед, предводитель аргосцев надменный, Ранил за то, что Энея хотела я вынесть из боя, Милого сына, который всего мне любезнее в мире. Ныне уже не троян и ахеян свирепствует битва; Ныне с богами сражаются гордые мужи данаи!» Ей богиня почтенная вновь говорила Диона: «Милая дочь, ободрись, претерпи, как ни горестно сердцу. Много уже от людей, на Олимпе живущие боги, Мы пострадали, взаимно друг другу беды устрояя. Так пострадал и Арей, как его Эфиальтес и Отос, Два Алоида огромные, страшною цепью сковали: Скован, тринадцать он месяцев в медной темнице томился. Верно бы там и погибнул Арей, ненасытимый бранью, Если бы мачеха их, Эрибея прекрасная, тайно Гермесу не дала вести: Гермес Арея похитил, Силы лишенного: страшные цепи его одолели. Гера подобно страдала, как сын Амфитриона мощный В перси ее поразил треконечною горькой стрелою. Лютая боль безотрадная Геру богиню терзала! Сам Айдес, меж богами, ужасный, страдал от пернатой. Тот же погибельный муж, громовержцева отрасль, Айдеса, Ранив у врат подле мертвых, в страдания горькие ввергнул. Он в Эгиохов дом, на Олимп высокий вознесся, Сердцем печален, болезнью терзаем; стрела роковая В мощном Айдесовом раме стояла и мучила душу, Бога Пеан врачевством, утоляющим боли, осыпав, Скоро его исцелил, не для смертной рожденного жизни. Дерзкий, неистовый! он не страшась совершал злодеянья: Луком богов оскорблял, на Олимпе великом живущих! Но на тебя Диомеда воздвигла Паллада Афина. Муж безрассудный! не ведает сын дерзновенный Тидеев: Кто на богов ополчается, тот не живет долголетен; Дети отцом его, на колени садяся, не кличут В дом свой пришедшего с подвигов мужеубийственной брани. Пусть же теперь сей Тидид, невзирая на гордую силу, Мыслит, да с ним кто иной, и сильнейший тебя, не сразится; И Адрастова дочь, добродушная Эгиалея, Некогда воплем полночным от сна не разбудит домашних, С грусти по юном супруге, храбрейшем герое ахейском, Верная сердцем супруга Тидида, смирителя коней». Так говоря, на руке ей бессмертную кровь отирала: Тяжкая боль унялась, и незапно рука исцелела. Тою порою, зревшие все, и Афина и Гера Речью язвительной гнев возбуждали Крониона Зевса; Первая речь начала светлоокая дева Афина: «Зевс, наш отец, не прогневаю ль словом тебя я, могучий? Верно, ахеянку новую ныне Киприда склоняла Ввериться Трои сынам, беспредельно богине любезным? И, быть может, ахеянку в пышной одежде лаская, Пряжкой златою себе поколола нежную руку?» Так изрекла; улыбнулся отец и бессмертных и смертных И, призвав пред лицо, провещал ко златой Афродите: «Милая дочь! не тебе заповеданы шумные брани. Ты занимайся делами приятными сладостных браков; Те же бурный Арей и Паллада Афина устроят». Так взаимно бессмертные между собою вещали. Тою порой на Энея напал Диомед нестрашимый: Зная, что сына Анхизова сам Аполлон покрывает, Он не страшился ни мощного бога; горел непрестанно Смерти Энея предать и доспех знаменитый похитить. Трижды Тидид нападал, умертвить Анхизида пылая; Трижды блистательный щит Аполлон отражал у Тидида; Но, лишь в четвертый раз налетел он, ужасный, как демон, Голосом грозным к нему провещал Аполлон дальновержец: «Вспомни себя, отступи и не мысли равняться с богами, Гордый Тидид! никогда меж собою не будет подобно Племя бессмертных богов и по праху влачащихся смертных!» Так провещал, – и назад Диомед отступил недалеко, Гнева боящийся бога, далеко разящего Феба. Феб же, Энея похитив из толпищ, его полагает В собственном храме своем, на вершине святого Пергама. Там Анхизиду и Лета, и стрелолюбивая Феба Сами в великом святилище мощь и красу возвращали. Тою порой Аполлон сотворил обманчивый призрак — Образ Энея живой и оружием самым подобный. Около призрака Трои сынов и бесстрашных данаев Сшиблись ряды, разбивая вкруг персей воловые кожи Пышных кругами щитов и крылатых щитков легкометных. К богу Арею тогда провещал Аполлон дальновержец: «Бурный Арей, мужегубец кровавый, стен разрушитель! Или сего человека из битв удалить не придешь ты, Воя Тидида, который готов и с Кронидом сразиться? Прежде богиню Киприду копьем поразил он в запястье; Здесь на меня самого устремился ужасный, как демон!» Так произнесши, воссел Аполлон на вершинах Пергама; Но свирепый Арей троян возбудить устремился, Вид Акамаса приняв, предводителя быстрого фраков. Звучно к сынам Приама, питомца Зевеса, взывал он: «О сыны Приама, хранимого Зевсом владыки! Долго ль еще вам убийство троян попускать аргивянам? Или пока не начнут при вратах Илиона сражаться? Пал воевода, почтенный для нас, как божественный Гектор! Доблестью славный Эней, знаменитая отрасль Анхиза! Грянем, из бранной тревоги спасем благородного друга!» Так говоря, возбудил он и силу и мужество в каждом. Тут Сарпедон укорять благородного Гектора начал: «Гектор! где твое мужество, коим ты прежде гордился? Град, говорил, защитить без народа, без ратей союзных Можешь один ты с зятьями и братьями; где ж твои братья? Здесь ни единого я не могу ни найти, ни приметить. Все из сражения прячутся, словно как псы перед скимном; Мы же здесь ратуем, мы, чужеземцы, притекшие в помощь; Ратую я, союзник ваш, издалека пришедший. Так, и ликийские долы, и ксанфские воды – далеки, Где я оставил супругу любезную, сына-младенца И сокровища многие, коих убогий алкает. Но, невзирая на то, предвожу ликиян, и готов я С мужем сразиться и сим, ничего не имея в Троаде, Что бы могли у меня иль унесть, иль увесть аргивяне. Ты ж – неподвижен стоишь и других не бодришь ополчений Храбро стоять, защищая и жен и детей в Илионе. Гектор, блюдись, да объяты, как всеувлекающей сетью, Все вы врагов разъяренных не будете плен и добыча! Скоро тогда сопостаты разрушат ваш град велелепный! Ты о делах сих заботиться должен и денно и нощно, Должен просить воевод, дальноземных союзников ваших, Бой непрестанно вести, а грозы и упреки оставить». Так говорил он, – и речь уязвила Гектора сердце: Быстро герой с колесницы с оружием прянул на землю: Острые копья колебля, кругом полетел по дружинам, В бой распаляя сердца; и возжег он жестокую сечу! Вспять возвратились трояне и стали в лицо аргивянам; Те же, сомкнувши ряды, нажидали врагов, не робели. Так, если ветер плевы рассевает по гумнам священным, Жателям, веющим хлеб, где Деметра с кудрями златыми Плод отделяет от плев, возбуждая дыхание ветров, Гумны кругом под плевою белеются, – так аргивяне С глав и до ног их белели под прахом, который меж ними Даже до медных небес воздымали копытами кони В быстрых, крутых поворотах; ворочали в бой их возницы, Прямо с могуществом рук на врагов устремляясь; но мраком Бурный Арей покрывает всю битву, троянам помощный, Вкруг по рядам их носясь: поспешил он исполнить заветы Феба, царя златострельного; Феб заповедал Арею Души троян возбудить, лишь узрел, что Паллада Афина Бой оставляет, богиня, защитница воинств ахейских. Сам же Энея вождя из святилища пышного храма Вывел и крепостью перси владыки народов наполнил. Стал Анхизид меж друзьями величествен; все веселились, Видя, что он, живой, невредимый, блистающий силой, Снова предстал, но его вопросить ни о чем не успели; Труд их заботил иной, на который стремил сребролукий, Смертных губитель Арей и неустально ярая Распря. Оба Аякса меж тем, Одиссей и Тидид воеводы Ревностно в бой возбуждали ахейских сынов; но ахейцы Сами ни силы троян не страшились, ни криков их грозных; Ждали недвижные, тучам подобные, кои Кронион В тихий, безветренный день, на высокие горы надвинув, Черные ставит незыбно, когда и Борей и другие Дремлют могучие ветры, которые мрачные тучи Шумными уст их дыханьями вкруг рассыпают по небу; Так ожидали данаи троян, неподвижно, бесстрашно. Царь Агамемнон летал по рядам, ободряя усердно: «Будьте мужами, друзья, и возвысьтеся доблестным духом; Воина воин стыдися на поприще подвигов ратных! Воинов, знающих стыд, избавляется боле, чем гибнет; Но беглецы не находят ни славы себе, ни избавы!» Рек – и стремительно ринул копье и переднего мужа Деикоона уметил, Энеева храброго друга, Сына Пергасова, в Трое равно, как сыны Дарданида, Чтимого: ревностен был он всегда между первых сражаться Пикой его поразил по щиту Агамемнон могучий; Щит копия не сдержал: сквозь него совершенно проникло И сквозь запон блистательный в нижнее чрево погрузло; C шумом на землю он пал, и взгремели на падшем доспехи. Тут Анхизид ниспровергнул храбрейших мужей из данаев, Двух Диоклесовых чад, Орсилоха и брата Крефона. В Фере, красиво устроенной, жил Диоклес, их родитель, Благами жизни богатый, ведущий свой род от Алфея, Коего воды широко текут чрез пилийскую землю. Он Орсилоха родил, неисчетных мужей властелина; Царь Орсилох породил Диоклеса, высокого духом; И от сего Диоклеса сыны-близнецы родилися, Вождь Орсилох и Крефон, в разнородных искусные битвах. Оба они, возмужалые, в черных судах к Илиону, Славному конями, с силой ахейских мужей прилетели, В брани Атрея сынам, Агамемнону и Менелаю, Чести ища, но кончину печальную оба снискали. Словно два мощные льва, на вершинах возросшие горных, Оба под матерью-львицей вскормленные в лесе дремучем, Тучных овец и тельцов круторогих из стад похищая, Окрест дворы у людей разоряют, доколе и сами Ловчих мужей от руки под убийственной медью не лягут, — Так и они, пораженные мощной рукою Энея, Рухнулись оба на землю, подобные соснам высоким. Падших увидя, воссетовал царь Менелай браноносный, Выступил дальше передних, покрытый сверкающей медью, Острой колеблющий пикой: Арей распалял ему душу С помыслом тайным, да будет сражен он руками Энея. Но увидел его Антилох, Несторид благородный, Выступил сам за передних, страшася, да пастырь народов Зла не потерпит и тяжких трудов их плоды уничтожит, Тою порою герои и руки, и острые копья Друг против друга уже подымали, пылая сразиться; Но предстал Антилох к воеводе ахеян Атриду, И остаться Эней не посмел, сколь ни пламенный воин, Двух браноносцев увидя, один за другого стоящих. Те же, убитых поспешно увлекши к дружинам ахейским, Там их оставили, бедных, друзьям возвративши печальным; Сами, назад обратившися, между передних сражались. Там Пилемена повергли, Арею подобного мужа, Бранных народов вождя, щитоносных мужей пафлагонян. Мужа сего Атрейон Менелай, знаменитый копейщик, Длинным копьем, сопротиву стоящего, в выю уметил; Вождь Антилох поразил у него и возницу Мидона, Отрасль Атимния: коней своих обращавшего бурных, Камнем его угодил он по локтю; бразды у Мидона, Костью слоновой блестящие, пали на пыльную землю, Прянул младой Антилох и мечом в висок его грянул; Он, тяжело воздохнувший, на прах с колесницы прекрасной Рухнулся вниз головой и, упавший на темя и плечи, Долго в сем виде стоял он, в песок погрузившись глубокий, Кони покуда, ударив, на прах опрокинули тело: Их, поражая бичом, Антилох угонял к аргивянам. Гектор героев узнал меж рядов и на них устремился С яростным криком; за ним и троян понеслися фаланги Сильные; их предводили кровавый Арей и Энио Грозная, следом ведущая бранный мятеж беспредельный: Бурный Арей, потрясая в деснице огромною пикой, То выступал перед Гектором, то позади устремлялся. Бога узрев, ужаснулся Тидид, воеватель могучий, И, как неопытный путник, великою степью идущий, Вдруг перед быстрой рекою, падущею в понт, цепенеет, Пеной кипящую видя, и смутный назад отступает, — Так отступил Диомед и немедля воскликнул к народу: «Други, почто мы дивимся, что ныне божественный Гектор Стал копьеборец славнейший, боец дерзновеннейший битве? С ним непрестанно присутствует бог, отражающий гибель! С ним и теперь он – Арей, во образе смертного мужа! Други, лицом к сопостатам всегда обращенные, с поля Вы отступайте, с богами отнюдь не дерзайте сражаться!» Так говорил он, но близко на них наступили трояне. Гектор двух ратоборцев повергнул, испытанных в битвах, Бывших в одной колеснице, Менесфа и с ним Анхиала. Падших узрев, пожалел их великий Аякс Теламонид; К ним приступил он и стал и, пославши сверкающий дротик, Амфия свергнул, Селагова сына, который средь Песа Жил, обладатель богатств и полей; но судьба Селагида В брань увлекла поборать за Приама и всех Приамидов. В запон его поразил Теламониев сын многомощный; В нижнее чрево ему погрузилась огромная пика; С шумом он грянулся в прах; и Аякс прибежал победитель, Жадный доспехи совлечь; но трояне посыпали копья Острые, ярко блестящие; много их щит его принял. Он же, пятой наступив на сраженного, медную пику Вырвал назад; но других не успел драгоценных доспехов С плеч унести Селагидовых: стрелы его засыпали. Он окружения сильного гордых троян убоялся: Много их, мощных, отважных, уставив дроты, наступало; Ими, сколь ни был огромен и сколь ни могуч и ни славен, Прогнан Аякс и назад отступил, поколебанный силой. Так браноносцы сии подвизалися в пламенной битве. Тою порой Тлиполем Гераклид, и огромный и сильный, Злою судьбой сведен с Сарпедоном божественным в битву. Чуть соступились герои, идущие друг против друга, Сын знаменитый и внук воздымателя облаков Зевса, Так Тлиполем Гераклид к сопротивнику первый воскликнул: «Ликии царь Сарпедон! какая тебе неизбежность Здесь между войск трепетать, человек незнакомый с войною? Лжец, кто расславил тебя громоносного Зевса рожденьем! Нет, несравненно ты мал пред великими теми мужами, Кои от Зевса родились, меж древних племен человеков, И каков, повествуют, великая сила Геракла, Был мой родитель, герой дерзновеннейший, львиное сердце! Он, приплывши сюда, чтоб взыскать с Лаомедона коней, Только с шестью кораблями, с дружиною ратною малой, Град Илион разгромил и пустынными стогны оставил! Ты же робок душой и предводишь народ на погибель. Нет, для троян, я надеюся, ты обороной не будешь, Ликию бросил напрасно, и будь ты стократно сильнейший, Мною теперь же сраженный, пойдешь ко вратам Аидеса!» Ликии царь Сарпедон Тлиполему ответствовал быстро: «Так, Тлиполем, Геракл разорил Илион знаменитый, Но царя Лаомедона алое безумство карая: Царь своего благодетеля речью поносной озлобил И не отдал коней, для которых тот шел издалека. Что ж до тебя, предвещаю тебе я конец и погибель; Их от меня ты приймешь и, копьем сим поверженный, славу Даруешь мне, и Аиду, конями гордящемусь, душу». Так говорил Сарпедон; но, сотрясши, свой ясенный дротик Взнес Тлиполем; обоих сопротивников длинные копья Вдруг полетели из рук: угодил Сарпедон Гераклида В самую выю, и жало насквозь несмиримое вышло: Быстро темная ночь Тлиполемовы очи покрыла. Но и сам Тлиполем в бедро улучил Сарпедона Пикой огромною; тело рассекшее, бурное жало Стукнуло в кость; но отец от него отвращает погибель. Тут Сарпедона героя усердные други из битвы Вынесть спешили; его удручала огромная пика, Влекшаясь в теле; никто не подумал, никто не помыслил Ясенной пики извлечь из бедра, да с спешащими шел бы; Так озабочены были трудящиесь вкруг Сарпедона. Но Тлиполема данаи, блестящие медью, спешили Вынесть из боя; увидел его Одиссей знаменитый, Твердый душою, и вспыхнуло в нем благородное сердце; Он между помыслов двух колебался умом и душою: Прежде настигнуть ли сына громами звучащего Зевса? Или, напав на ликиян, у множества души исторгнуть? Но не ему, Одиссею почтенному, сужено было Зевсова сына могучего медию острой низвергнуть. Сердце его на ликийский народ обратила Паллада. Там он Керана, Аластора, Хромия битвой низринул, Галия, вслед Ноемона, Алкандра убил и Притана; И еще бы их более сверг Одиссей знаменитый, Если бы скоро его не узрел шлемоблещущий Гектор: Ринулся он сквозь передних, сияющей медью покрытый, Ужас данаям несущий. Обрадован друга приходом, Зевсов сын, Сарпедон, говорил ему гласом печальным: «Гектор! не дай, умоляю, лежать мне добычей ахеян; Друг, защити! и пускай уже в вашем приязненном граде Жизнь оставит меня; не судила, как вижу, судьбина, В дом возвратившемусь, в землю отечества милого сердцу, Там обрадовать мне и супругу, и юного сына!» Так говорил, но ему не ответствовал Гектор великий, Быстро пронесся вперед, нетерпеньем пылая скорее Рать аргивян отразить и у множества души исторгнуть. Тою порой Сарпедона героя друзья посадили В поле, под буком прекрасным метателя молнии Зевса. Там из бедра у него извлек длиннотенную пику Храбрый, могучий Пелагон, друг, им отлично любимый: Дух Сарпедона оставил, и очи покрылися мглою. Скоро опять он вздохнул, и кругом его ветер прохладный Вновь оживил, повевая, тяжелое персей дыханье. Рать аргивян, пред Ареем и Гектором меднодоспешным Тесно фаланги сомкнувши, как к черным судам не бежала, Так в вперед не бросалася в бой, но лицом непрестанно Вся отступала, узнав, что Арей в ополченьях троянских. Кто же был первый и кто был последний, которых доспехи Гектор могучий похитил и медный Арей душегубец? Тевфрас, бессмертным подобный, и после Орест конеборец, Воин бесстрашный Эномаос, Трех, этолийский копейщик, Энопа отрасль Гелен и Орезбий пестропоясный, Муж, обитающий в Гиле, богатства стяжатель заботный, Около озера живший Кефисского, где и другие Жили семейства беотян, уделов богатых владыки. Их лишь узрела лилейнораменная Гера богиня, Храбрый ахейский народ истребляющих в битве свирепой, Быстро к Афине Палладе крылатую речь устремила: «Горе, дочь необорная молний метателя Зевса! Тщетным словом с тобой обнадежили мы Менелая В дом возвратить разрушителем Трои высокотвердынной, Если свирепствовать так попускаем убийце Арею! Нет, устремимся, помыслим и сами о доблести бранной!» Так говоря, преклонила дочь светлоокую Зевса; Но сама, устремясь, снаряжала коней златосбруйных Гера, богиня старейшая, отрасль великого Крона. Геба ж с боков колесницы набросила гнутые крути Медных колес осьмиспичных, на оси железной ходящих; Ободы их золотые, нетленные, сверху которых Медные шины положены плотные, диво для взора! Ступицы их серебром, округленные, окрест сияли; Кузов блестящими пышно сребром и златом ремнями Был прикреплен, и на нем возвышались дугою две скобы; Дышло серебряное из него выходило; на оном Геба златое; прекрасное вяжет ярмо, продевает Пышную упряжь златую; и быстро под упряжь ту Гера Коней бессмертных подводит, пылая и бранью и боем. Тою порою Афина, в чертоге отца Эгиоха, Тонкий покров разрешила, стру o й на помост он скатился, Страшный очам, поразительным Ужасом весь окруженный: Вместо ж его облачася броней громоносного Зевса, Бранным доспехом она ополчалася к брани плачевной. Бросила около персей эгид, бахромою косматый, Пышноузорный, который сама, сотворив, украшала; Там и Раздор, и Могучесть, и, трепет бегущих. Погоня, Там и глава Горгоны чудовища страшного образ, Страшная, грозная, знаменье бога всесильного Зевса! Шлем на чело возложила украшенный, четыребляшный, Златом сияющий, ста бы градов ратоборцев покрывший. Так в колеснице пламенной став, копием ополчилась Тяжким, огромным, могучим; которым ряды сокрушает Сильных, на коих разгневана дщерь всемогущего бога. Гера немедля с бичом налегла на коней быстроногих; С громом врата им небесные сами разверзлись при Горах, Cтраже которых Олимп и великое вверено небо, Чтобы облак густой разверзать иль смыкать перед ними. Сими богини вратами коней подстрекаемых гнали; Скоро они обрели, далеко от бессмертных сидящим, Зевса царя одного, на превыспреннем холме Олимпа. Там, коней удержавши, лилейнораменная Гера Кронова сына царя вопрошала и так говорила: «Или не гневен ты, Зевс, на такие злодейства Арея? Сколько мужей и каких погубил он в народе ахейском Нагло, насильственно! Я сокрушаюсь, тогда как спокойно В сердце своем веселятся Киприда и Феб, подстрекая К брани безумца сего, справедливости чуждого всякой. Зевс, наш отец! на меня раздражишься ли, если Арея Брань я принужу оставить ударом, быть может, жестоким?» Гере немедля ответствовал туч воздыматель Кронион: «Шествуй, восставь на Арея богиню победы, Палладу; Больше обыкла она повергать его в тяжкие скорби». Рек, – и ему покорилась лилейнораменная Гера; Коней хлестнула бичом; полетели покорные кони, Между землею паря и звездами усеянным небом.  °Cколько пространства воздушного муж обымает очами, Сидя на холме подзорном и смотря на мрачное море, — Столько прядают разом богов гордовыйные кони. К Трое принесшимся им и к рекам совокупно текущим, Где Симоис и Скамандр быстрокатные воды сливают, Там коней удержала лилейнораменная Гера И, отрешив от ярма, окружила облаком темным; Им Симоис разостлал амброзию сладкую в паству. Сами богини спешат, голубицам подобные робким, Поступью легкой, горя поборать за данаев любезных. И лишь достигли туда, где и многих мужей и храбрейших Вкруг Диомеда вождя, укротителя мощного коней, Сонмы густые стояли, как львы, пожиратели крови, Или как вепри, которых мощь не легко одолима, — Там пред аргивцами став, возопила великая Гера, В образе Стентора, мощного, медноголосого мужа, Так вопиющего, как пятьдесят совокупно другие: «Стыд, аргивяне, презренные, дивные только по виду! Прежде, как в грозные битвы вступал Ахиллес благородный, Трои сыны никогда из Дардановых врат не дерзали Выступить: все трепетали его сокрушительной пики! Ныне ж далеко от стен, пред судами, трояне воюют!» Так говоря, возбудила и силу и мужество в каждом. Тою порой к Диомеду подходит Паллада Афина: Видит царя у своей колесницы; близ коней он стоя, Рану свою прохлаждал, нанесенную Пандара медью. Храброго пот изнурял под ремнем широким, держащим Выпуклый щит: изнурялся он им, и рука цепенела; Но, подымая ремень, отирал он кровавую рану. Зевсова дочь, преклоняся на конский ярем, возгласила! «Нет, Тидей произвел себе не подобного сына! Ростом Тидей был мал, но по духу воитель великий! Некогда я запрещала ему подвизаться, герою, Бурной душой увлекаясь, когда он один от ахеян В Фивы пришел послом к многочисленным Кадма потомкам. Я повелела ему пировать спокойно в чертогах; Но Тидей, как всегда, обладаемый мужеством бурным, Юных кадмеян к борьбам вызывал и легко сопротивных Всех победил: таково я сама поборала Тидею! Так я тебе предстою, благосклонно всегда охраняю И ободряю тебя с фригиянами весело биться; Но иль усталость от подвигов бурных тебя поразила Или связала робость бездушная! После сего ты Сын ли героя Тидея, великого в бранях Инида?» Ей отвечая немедленно, рек Диомед благородный: «О! познаю я тебя, светлоокая дочь громовержца! Искренне все пред тобой изреку, ничего не сокрою. Нет, не усталость меня и не робость бездушная держит, Но заветы я помню, какие мне ты завещала: Ты повелела не ратовать мне ни с одним из блаженных Жителей неба, но если Крониона дочь, Афродита, Явится в брани, разить Афродиту острою медью. Вот для чего отступаю и сам я, и прочим аргивцам Всем повелел, уклоняяся, здесь воедино собраться: Вижу Арея; гремящею битвою он управляет». Вновь провещала к нему светлоокая дочь Эгиоха: «Чадо Тидея, о воин, любезнейший сердцу Афины! Нет, не страшися теперь ни Арея сего, ни другого Сильного бога; сама за тебя я поборницей буду! Мужествуй, в бой на Арея лети на конях звуконогих; Cмело сойдись и рази, не убойся свирепства Арея, Буйного бога сего, сотворенное зло, вероломца! Сам он недавно обет произнес предо мной и пред Герой Ратовать против троян и всегда поборать за ахеян; Ныне ж стоит за троян, вероломный, ахеян оставил!» Так говоря, с колесницы Сфенела согнала на землю, Быстро повлекши рукой, – и покорный мгновенно он спрянул; Быстро сама в колесницу к Тидиду восходит богиня, Бранью пылая; ужасно дубовая ось застонала, Зевса подъявшая грозную дщерь и храбрейшего мужа. Разом и бич и бразды захвативши, Паллада Афина Вдруг на Арея на первого бурных коней устремила. В те поры он обнажал Перифаса, вождя этолиян, Мужа огромного, мощного, славную ветвь Охезия; Мужа сего кровавый Арей обнажал, но Афина Шлемом Аида покрылась, да будет незрима Арею. Смертных губитель едва усмотрел Диомеда героя, Вдруг этолиян вождя, Перифаса огромного, бросил Там распростертого, где у сраженного душу исторгнул: Быстро и прямо пошел на Тидида, смирителя коней. Только лишь сблизились оба, летящие друг против друга, Бог, устремяся вперед, над конским ярмом и браздами Пикою медной ударил, пылающий душу исторгнуть; Но, рукой ухватив, светлоокая дщерь Эгиоха Пику отбросила вбок, да напрасно она пронесется. И тогда на Арея напал Диомед нестрашимый С медным копьем; и, усилив его, устремила Паллада В пах под живот, где бог опоясывал медную повязь; Там Диомед поразил и, бессмертную плоть растерзавши, Вырвал обратно копье; и взревел Арей меднобронный Cтрашно, как будто бы девять иль десять воскликнули тысяч Сильных мужей на войне, зачинающих ярую битву. Дрогнули все, и дружины троян, и дружины ахеян, С ужасом: так заревел Арей, ненасытный войною. Сколько черна и угрюма от облаков кажется мрачность, Если неистово дышащий, знойный воздвигнется ветер, — Взору Тидида таков показался, кровью покрытый, Медный Арей, с облаками идущий к пространному небу. Быстро бессмертный вознесся к жилищу бессмертных, Олимпу. Там близ Кронида владыки воссел он, печальный и мрачный, И, бессмертную кровь показуя, струимую раной, Тяжко стенающий, к Зевсу вещал он крылатые речи: «Или без гнева ты, Зевс, на ужасные смотришь злодейства? Боги, мы непрестанно, по замыслам друг против друга, Терпим беды жесточайшие, благо творя человекам; Все на тебя негодуем: отец ты неистовой дщери, Пагубной всем, у которой одни злодеяния в мыслях! Боги другие, колико ни есть их на светлом Олимпе, Все мы тебе повинуемся, каждый готов покориться. Сей лишь одной никогда не смиряешь ни словом, ни делом: Но потворствуешь ей, породивши зловредную дочерь! Ныне она Диомеда, Тидеева гордого сына, С диким свирепством его на бессмертных богов устремила! Прежде Киприду богиню из рук поразил он в запястье; После с копьем на меня самого устремился, как демон! Быстрые ноги меня лишь избавили, иначе долго б Там я простертый страдал, между страшными грудами трупов, Или б живой изнемог, под ударами гибельной меди!» Грозно воззрев на него, провещал громовержец Кронион: «Смолкни, о ты, переметник! не вой, близ меня воссидящий! Ты ненавистнейший мне меж богов, населяющих небо! Только тебе и приятны вражда, да раздоры, да битвы! Матери дух у тебя, необузданный, вечно строптивый, Геры, которую сам я с трудом укрощаю словами! Ты и теперь, как я мню, по ее же внушениям страждешь! Но тебя я страдающим долее видеть не в силах: Отрасль моя ты, и матерь тебя от меня породила. Если б от бога другого родился ты, столько злотворный, Был бы уже ты давно преисподнее всех Уранидов!» Рек, – и его врачевать повелел громовержец Пеану. Язву Пеан врачевством, утоляющим боли, осыпав, Быстро его исцелил, не для смертной рожденного жизни. Словно смоковничий сок, с молоком перемешанный белым, Жидкое вяжет, когда его быстро колеблет смешавший, — С равной Пеан быстротой исцелил уязвленного бога. Геба омыла его, облачила одеждою пышной, И близ Зевса Кронида воссел он, славою гордый. Паки тогда возвратилась в обитель великого Зевса Гера Аргивская купно с Афиною Алалкоменой, Так обуздав истребителя, мужеубийцу Арея.

 

Песнь шестая

СВИДАНИЕ ГЕКТОРА С АНДРОМАХОЙ

Страшную брань меж троян и ахеян оставили боги; Но свирепствовал бой, или здесь, или там по долине, Воинств, один на других устремляющих медные копья, Между брегов Симоиса и пышноструистого Ксанфа. Первый Аякс Теламонид, стена меднобронных данаев, Прорвал фалангу троян и возрадовал светом дружины, Мужа сразив, браноносца храбрейшего рати фракийской, Эвсора ветвь, Акамаса, ужасного ростом и силой. Мужа сего поражает он первый в шелом коневласый[ Шелом коневласый – шлем, украшенный гривой из конского волоса.] И вонзает в чело: погрузилось глубоко внутрь кости Медное жало, и тьма Акамасовы очи покрыла. Там же Аксила поверг Диомед, воеватель могучий, Сына Тевфрасова: он обитал в велелепной Арисбе, Благами жизни богатый и друг человекам любезный; Дружески всех принимал он, в дому при дороге живущий; Но никто из друзей тех его от беды не избавил, В помощь никто не предстал; обоих Диомед воеватель Жизни лишил – и его, и Калезия друга, который Правил конями; и оба сошли неразлучные в землю. Дреса, герой Эвриал, и Офелтия мощного свергнув, Быстро пошел на Эсепа и Педаса, нимфой рожденных, Абарбареей наядой, прекрасному Буколиону; Буколион же был сын Лаомедона, славного мужа, Старший в семействе, но матерью тайно, без брака рожденный: Пастырь, у стад он своих сочетался любовию с нимфой; Нимфа, зачавшая, двух близнецов-сынов сих родила: Юношам вместе и дух сокрушил, и прекрасные члены Сын Мекистеев, герой, и с рамен их похитил доспехи. Там же, дышащий бранью, сразил Полипет Астиала; Царь Одиссей перкозийского воя Пидита низринул Медною пикой; и Тевкр Аретаона, храброго в битвах. Несторов сын, Антилох, устремивши сияющий дротик, Аблера сверг; и владыка мужей Агамемнон – Элата: Он обитал на брегах светлоструйной реки Сатниона, В граде высоком Педасе. Филака бегущего сринул Леит герой; Эврипил же, сразив, обнажил Меланфея. Но Адраста живым изловил Менелай копьеносный: Кони его, пораженные страхом на битвенном поле, Вдруг об мириковой куст колесницу с разбега ударив, Дышло ее на конце раздробили и сами помчались К граду, куда и других устрашенные кони бежали. Сам же Адраст, с колесницы стремглав к колесу покатяся, Грянулся оземь лицом; и пред павшим стал налетевший Сильный Атрид Менелай, грозя длиннотенною пикой. Ноги его обхватил и воскликнул Адраст, умоляя: «Даруй мне жизнь, о Атрид, и получишь ты выкуп достойный! Много сокровищ хранится в отеческом доме богатом, Много и меди, и злата, и хитрых изделий железа. С радостью выдаст тебе неисчислимый выкуп отец мой, Если услышит, что я нахожуся живой у данаев!» Так говорил – и уже преклонял Менелаево сердце; Храбрый уже помышлял поручить одному из клевретов Пленника весть к кораблям мореходным, как вдруг Агамемнон, В встречу бегущий, предстал и грозно вскричал Менелаю: «Слабый душой Менелай, ко троянцам ли ныне ты столько Жалостлив? Дело прекрасное сделали эти троянцы В доме твоем! Чтоб никто не избег от погибели черной И от нашей руки; ни младенец, которого матерь Носит в утробе своей, чтоб и он не избег! да погибнут В Трое живущие все и лишенные гроба исчезнут!» Так говорящий, герой отвратил помышление брата, Правду ему говоря; Менелай светлокудрый Адраста Молча рукой оттолкнул; и ему Агамемнон в утроу Пику вонзил; опрокинулся он, и мужей повелитель, Ставши ногою на перси, вонзенную пику исторгнул. Нестор меж тем аргивян возбуждал, громогласно вещая: «Други, данаи герои, бесстрашные слуги Арея! Ныне меж вас да никто, на добычи бросаясь, не медлит Сзади рядов, чтобы больше отнесть их в стан корабельный. Нет, поразим сопротивников; после и их вы спокойно Можете все обнажить на побоище мертвые трупы». Так говоря, возбудил он и душу и мужество в каждом. В оное время трояне от дышащих бранью данаев Скрылись бы в град, побежденные собственной слабостью духа, Если б Энею и Гектору мудрого не дал совета Сын Приамов Гелен, знаменитейший птицегадатель: «Гектор, Эней! на вас, воеводы, лежит наипаче Бремя забот о народе троянском; отличны вы оба В каждом намеренье вашем, сражаться ли нужно иль мыслить. Cтаньте же здесь и бегущие рати у врат удержите, Сами везде устремляясь, доколе в объятия жен их Все беглецы не падут и врагам в посмеянье не будут! Но когда вы троянские вкруг ободрите фаланги, Мы, оставаяся здесь, с аргивянами будем сражаться, Сколько бы ни были ими теснимы: велит неизбежность. Гектор, но ты поспеши в Илион и совет мой поведай Матери нашей: пускай соберет благородных троянок В замок градской[ В замок градской – в акрополь, крепость, находившуюся посреди города; у нас такая крепость носила название «кремль».], перед храм светлоокой Паллады богини. Там, заключенные двери отверзя священного дома, Пышный покров, величайший, прелестнейший всех из хранимых В царском дому и который сама наиболее любит, Пусть на колена его лепокудрой Афины положит. Пусть ей двенадцать крав, однолетних, ярма не познавших, В храме заклать обрекается, если, молитвы услыша, Град богиня помилует, жен и младенцев невинных; Если от Трои священной она отразит Диомеда, Бурного воя сего, повелителя мощного бегства, Мужа, который, я мыслю, храбрейший в народе ахейском! Так ни Пелид не страшил нас, великий мужей предводитель, Cын, как вещают, богини бессмертной! Тидид аргивянин Пуще свирепствует; в мужестве с оным никто не сравнится!» Так говорил он, – и Гектор послушался брата советов; Быстро герои с колесницы с оружием прянул на землю; Острые копья колебля, кругом обходил ополченья, Дух распаляя на бой; и восставил он страшную сечу. В бой обратились трояне и стали в лицо аргивянам; Вспять подалися ряды аргивян, укротили убийство, Мысля, что бог незримый, нисшедший от звездного неба, Сам за врагов их поборствует; так обратились трояне. Гектор еще возбуждал, восклицающий звучно к троянам: «Храбрые Трои сыны и союзники славные наши! Будьте мужами, о други, воспомните бурную силу. Я ненадолго от вас отлучуся в священную Трою Старцам советным поведать и нашим супругам, да купно Молят небесных богов, обетуя стотельчие жертвы». Так говоря им, шествовал шлемом сверкающий Гектор; Билася сзади его, по стопам и по вые, концами Черная кожа, которая щит окружала огромный. Главк между тем, Гипполохид, и сын знаменитый Тидея Между фаланг на средину сходились, пылая сразиться. Чуть соступились герои, идущие друг против друга, Первый из них взговорил Диомед, воеватель могучий: «Кто ты, бестрепетный муж от земных обитателей смертных? Прежде не зрел я тебя на боях, прославляющих мужа; Но сегодня, как вижу, далеко ты мужеством дерзким Всех превосходишь, когда моего копия нажидаешь. Дети одних злополучных встречаются с силой моею! Если бессмертный ты бог, от высокого неба нисшедший, Я никогда не дерзал с божествами Олимпа сражаться. Нет, и могучий Ликург, знаменитая отрасль Дриаса, Долго не жил, на богов, небожителей, руки поднявший. Некогда, дерзкий, напав на питательниц буйного Вакха, Их по божественной Ниссе преследовал: нимфы вакханки Фирсы зеленые бросили в прах, от убийцы Ликурга Сулицей острой свирепо разимые; Вакх устрашенный Бросился в волны морские и принят Фетидой на лоно, Трепетный, в ужас введенный неистовством буйного мужа. Все на Ликурга прогневались мирно живущие боги; Кронов же сын ослепил Дриатида; и после не долгой Жизнию он наслаждался, бессмертным всем ненавистный. Нет, с богами блаженными я не желаю сражаться! Если же смертный ты муж и воскормлен плодами земными, Ближе предстань, да к пределу ты смерти скорее достигнешь». Быстро ему отвечал воинственный сын Гипполохов: «Сын благородный Тидея, почто вопрошаешь о роде? Листьям в дубравах древесных подобны сыны человеков: Ветер одни по земле развевает, другие дубрава, Вновь расцветая, рождает, и с новой весной возрастают; Так человеки: сии нарождаются, те погибают. Если ж ты хочешь, тебе и о том объявлю, чтобы знал ты Наших и предков и род; человекам он многим известен. Есть в конеславном Аргоне град знаменитый Эфира; В оном Сизиф обитал, препрославленный мудростью смертный, Тот Сизиф Эолид, от которого Главк породился. Главк даровал бытие непорочному Беллерофонту, Коему щедрые боги красу и любезную доблесть В дар ниспослали; но Прет неповинному гибель умыслил: Злобно его из народа изгнал (повелитель ахеян Был он сильнейший: под скипетр его покорил их Кронион). C юношей Прета жена возжелала, Антия младая, Тайной любви насладиться; но к ищущей был непреклонен, Чувств благородных исполненный, Беллерофонт непорочный; И жена, клевеща, говорила властителю Прету: – Смерть тебе Прет, когда сам не погубишь ты Беллерофонта: Он насладиться любовью со мною хотел, с нехотящей. — Так клеветала; разгневался царь, таковое услыша; Но убить не решился: в душе он сего ужасался; В Ликию выслал его и вручил злосоветные знаки[… злосоветные знаки, много на дщице складней начертав их … – В этом месте мы видим единственное у Гомера упоминание о способе письма. До конца античности греки и римляне пользовались в быту для письма складными дощечками, намазанными воском, по которому острой палочкой, называвшейся «стилем», выцарапывались буквы.], Много на дщице складной начертав их, ему на погибель; Дщицу же тестю велел показать, да от тестя погибнет. Беллерофонт отошел, под счастливым покровом бессмертных. Мирно достиг он ликийской земли и пучинного Ксанфа; Принял его благосклонно ликийских мужей повелитель; Девять дней угощал, ежедневно тельца закалая. Но воссиявшей десятой богине Заре розоперстой, Гостя расспрашивал царь и потребовал знаки увидеть, Кои принес он ему от любезного зятя, от Прета. И когда он приял злосоветные зятевы знаки, Юноше Беллерофонту убить заповедал Химеру Лютую, коей порода была от богов, не от смертных: Лев головою, задом дракон и коза серединой, Страшно дыхала она пожирающим пламенем бурным. Грозную он поразил, чудесами богов ободренный. После войною ходил на солимов, народ знаменитый; В битве, ужаснее сей, как поведал он, не был с мужами; В подвиге третьем разбил амазонок он мужеобразных. Но ему, возвращавшемусь. Прет погибель устроил: Избранных в царстве пространном ликиян храбрейших в засаду Скрыл на пути; но они своего не увидели дома: Всех поразил их воинственный Беллерофонт непорочный. Царь наконец познал знаменитую отрасль бессмертных; В доме его удержал и дочь сочетал с ним царевну; Отдал ему половину блистательной почести царской; И ликийцы ему отделили удел превосходный, Лучшее поле для сада и пашен, да властвует оным. Трое родилося чад от премудрого Беллерофонта: Мужи Исандр, Гипполох и прекрасная Лаодамия. С Лаодамией прекрасной почил громовержец Кронион, И она Сарпедона, подобного богу, родила. Cтав напоследок и сам небожителям всем ненавистен[Став напоследок и сам небожителям всем ненавистен. – Беллерофонт, чтобы убить Химеру, поймал и обуздал крылатого коня Пегаса; затем с помощью Пегаса герой захотел взлететь на Олимп, но конь сбросил его, и Беллерофонт, ненавидимый богами, долго скитался по земле, потеряв зрение и охромев.], Он по Алейскому полю скитался кругом, одинокий, Сердце глодая себе, убегая следов человека. Сына Исандра ему Эниалий, несытый убийством, Свергнул, когда воевал он с солимами, славным народом. Дочь у него – златобраздая гневная Феба сразила. Жил Гипполох, от него я рожден и горжуся сям родом. Он послал меня в Трою и мне заповедовал крепко Тщиться других превзойти, непрестанно пылать отличиться, Рода отцов не бесчестить, которые славой своею Были отличны в Эфире и в царстве ликийском престранном. Вот и порода и кровь, каковыми тебе я хвалюся». Рек, – и наполнился радостью сын благородный Тидеев; Медную пику свою водрузил в даровитую землю И приветную речь устремил к предводителю Главку: «Сын Гипполохов! ты гость мне отеческий[ Ты гость мне отеческий – то есть человек, связанный со мной узами взаимного гостеприимства (проксенией). Приняв чужеземца у себя в доме, угостив его и дав ему подарки, человек сам становился «гостем» своего гостя и мог рассчитывать встретить с его стороны у него на родине такой же прием. Проксения играла очень важную роль в древнейшую эпоху, когда иноземцы не пользовались на чужбине никакой правовой защитой. Отношения проксении передавались по наследству: проксения Диомеда и Главка восходит к предкам обоих героев.], гость стародавний! Некогда дед мой Иней знаменитого Беллерофонта В собственном доме двадцать дней угощал дружелюбно. Оба друг другу они превосходные дали гостинцы: Дед мой, Иней, предложил блистающий пурпуром пояс; Беллерофонт же златой подарил ему кубок двудонный: Кубок и я, при отходе, оставил в отеческом доме; Но Тидея не помню; меня он младенцем оставил В дни, как под Фивами градом ахейское воинство пало. Храбрый! отныне тебе я средь Аргоса гость и приятель. Ты же мне – в Ликии, если приду я к народам ликийским. С копьями ж нашими будем с тобой и в толпах расходиться. Множество здесь для меня и троян, и союзников славных; Буду разить, кого бог приведет и кого я постигну. Множество здесь для тебя аргивян, поражай кого можешь. Главк! обменяемся нашим оружием; пусть и другие Знают, что дружбою мы со времен праотцовских гордимся». Так говорили они – и, с своих колесниц соскочивши, За руки оба взялись и на дружбу взаимно клялися. В оное время у Главка рассудок восхитил Кронион: Он Диомеду герою доспех золотой свой на медный, Во сто ценимый тельцов, обменял на стоящий девять. Гектор меж тем приближился к Скейским воротам и к дубу. Окрест героя бежали троянские жены и девы, Те вопрошая о детях, о милых друзьях и о братьях, Те о супругах; но он повелел им молиться бессмертным Всем, небеса населяющим: многим беды угрожали! Но когда подошел он к прекрасному дому Приама, К зданию с гладкими вдоль переходами (в нем заключалось Вкруг пятьдесят почивален, из гладко отесанных камней, Близко одна от другой устроенных, в коих Приама Все почивали сыны у цветущих супруг их законных; Дщерей его на другой стороне, на дворе, почивальни Были двенадцать, под кровлей одною, из тесаных камней, Близко одна от другой устроенных, в коих Приама Все почивали зятья у цветущих супруг их стыдливых), Там повстречала его милосердая матерь Гекуба, Шедшая в дом к Лаодике, своей миловиднейшей дщери; За руку сына взяла, вопрошала и так говорила: «Что ты, о сын мой, приходишь, оставив свирепую битву? Верно, жестоко теснят ненавистные мужи ахейцы, Ратуя близко стены? И тебя устремило к нам сердце: Хочешь ты, с замка троянского, руки воздеть к Олимпийцу? Но помедли, мой Гектор, вина я вынесу чашу Зевсу отцу возлиять и другим божествам вековечным; После и сам ты, когда пожелаешь испить, укрепишься; Мужу, трудом истомленному, силы вино обновляет; Ты же, мой сын, истомился, за граждан твоих подвизаясь». Ей отвечал знаменитый, шеломом сверкающий Гектор: «Сладкого пить мне вина не носи, о почтенная матерь! Ты обессилишь меня, потеряю я крепость и храбрость. Чермное ж Зевсу вино возлиять неомытой рукою Я не дерзну, и не должно сгустителя облаков Зевса Чествовать или молить оскверненному кровью и прахом. Но иди ты, о матерь, Афины добычелюбивой В храм, с благовонным курением, с сонмом жен благородных. Пышный покров, величайший, прекраснейший всех из хранимых В царском дому, и какой ты сама наиболее любишь, Взяв, на колена его положи лепокудрой Афине; И двенадцать крав однолетних, ярма не познавших, В храме заклать обрекайся ты, если, молитвы услыша, Град богиня помилует, жен и младенцев невинных; Если от Трои священной она отразит Диомеда, Бурного воя сего, повелителя мощного бегства. Шествуй же, матерь, ко храму Афины добычелюбивой; Я же к Парису иду, чтобы к воинству из дому вызвать, Ежели хочет советы он слушать. О! был бы он там же Пожран землей! Воспитал Олимпиец его на погибель Трое, Приаму отцу и всем нам, Приамовым чадам! Если б его я увидел сходящего в бездны Аид, Кажется, сердце мое позабыло бы. горькие бедства!» Так говорил, – и Гекуба немедля служительниц дома Вызвала; жен благородных они собирали по граду. Тою порой сама в благовонную горницу всходит; Там у нее сохранялися пышноузорные ризы, Жен сидонских работы, которых Парис боговидный Сам из Сидона привез, проплывая пространное море. Сим он путем увозил знаменитую родом Елену. Выбрав, из оных одну, понесла пред Афину Гекуба Большую, лучшую в доме, которая швением пышным Словно звезда сияла и в самом лежала исподе. С оной пошла, и за ней благородные многие жены. В замок градской им притекшим, ко храму Афины богини, Двери пред ними разверзла прелестная ликом Феано, Дщерь Киссея, жена Антенора, смирителя коней, Трои мужами избранная жрица Афины богини. Там с воздеянием рук возопили они пред Афиной; Ризу Гекубы румяноланитая жрица Феано Взяв, на колена кладет лепокудрой Афины Паллады И с обетами молит рожденную богом великим: «Мощная в бранях, защитница града, Паллада Афина! Дрот сокруши Диомедов и дай, о богиня, да сам он Ныне, погибельный, грянется ниц перед башнею Скейской! Ныне ж двенадцать крав однолетних, ярма не познавших, В храме тебе мы пожертвуем, если, молитвы услыша, Град помилуешь Трою и жен, и младенцев невинных!» Так возглашала, молясь; но Афина молитву отвергла. Тою порой, как они умоляли рожденную Зевсом, Гектор великий достигнул Парисова пышного дома. Сам он дом сей устроил с мужами, какие в то время В целой Троаде холмистой славнейшие зодчие были: Мужи ему почивальню, и гридню, и двор сотворили В замке градском, невдали от Приама и Гектора дома. В двери вступил божественный Гектор; в деснице держал он Пику в одиннадцать локтей; далеко на древке сияло Медное жало копья и кольцо вкруг него золотое. Брата нашел в почивальне, в трудах над оружием пышным: Щит он, и латы, и гнутые луки испытывал, праздный. Там и Елена Аргивская в круге сидела домашних Жен рукодельниц и славные им назначала работы. Гектор, взглянув на него, укорял оскорбительной речью: «Ты не вовремя, несчастный, теперь напыщаешься гневом. Гибнет троянский народ, пред высокою града стеною Ратуя с сильным врагом; за тебя и война и сраженья Вкруг Илиона пылают; ты сам поругаешь другого, Если увидишь кого оставляющим грозную битву. Шествуй, пока Илион под огнем сопостатов не вспыхнул». Быстро ему отвечал Приамид Александр боговидный: «Гектор! ты вправе хулить, и твоя мне хула справедлива; Душу открою тебе; преклонися и выслушай слово: Я не от гнева досель, не от злобы на граждан троянских Праздный сидел в почивальне; хотел я печали предаться. Ныне ж супруга меня дружелюбною речью своею Выйти на брань возбудила; и ныне, чувствую сам я, Лучше идти мне сражаться: победа меж смертных превратна. Ежели можно, помедли, пока ополчусь я доспехом; Или иди: поспешу за тобой и настичь уповаю». Рек он; ни слова ему не ответствовал Гектор великий. К Гектору с лаской Елена смиренную речь обратила: «Деверь жены бесстыдной, виновницы бед нечестивой! Если б в тот день же меня, как на свет породила лишь матерь, Вихорь свирепый, восхитя, умчал на пустынную гору Или в кипящие волны ревущего моря низринул, — Волны б меня поглотили и дел бы таких не свершилось! Но, как такие беды божества предназначили сами, Пусть даровали бы мне благороднее сердцем супруга, Мужа, который бы чувствовал стыд и укоры людские! Сей и теперь легкомыслен, подобным и после он будет; И за то, я надеюсь, достойным плодом насладится! Но войди ты сюда и воссядь успокоиться в кресло, Деверь; твою наиболее душу труды угнетают, Ради меня, недостойной, и ради вины Александра: Злую нам участь назначил Кронион, что даже по смерти Мы оставаться должны на бесславные песни потомкам!» Ей немедля ответствовал Гектор великий: «Елена, Cесть не упрашивай; как ни приветна ты, я не склонюся; Сильно меня увлекает душа на защиту сограждан, Кои на ратных полях моего возвращения жаждут. Ты же его побуждай; ополчившися, пусть поспешает; Пусть он потщится меня в стенах еще града настигнуть. Я посещу лишь мой дом и на малое время останусь Видеть домашних, супругу драгую и сына-младенца: Ибо не знаю, из боя к своим возвращусь ли еще я Или меня уже боги погубят руками данаев». Так говоря, удалился шеломом сверкающий Гектор. Cкоро достигнул герой своего благозданного дома; Но в дому не нашел Андромахи лилейнораменной. С сыном она и с одною кормилицей пышноодежной Вышед, стояла на башне, печально стеная и плача. Гектор, в дому у себя не нашед непорочной супруги, Стал на пороге и так говорил прислужницам-женам: «Жены-прислужницы, вы мне скорее поведайте правду: Где Андромаха супруга, куда удалилась из дому? Вышла ль к золовкам своим, иль к невесткам пышноодежным, Или ко храму Афины поборницы, где и другие Жены троян благородные грозную молят богиню?» И ему отвечала усердная ключница дома: «Гектор, когда повелел ты, тебе я поведаю правду. Нет, не к золовкам своим, не к невесткам пошла Андромаха, Или ко храму Афины поборницы, где и другие Жены троян благородные грозную молят богиню, — К башне пошла илионской великой: встревожилась вестью, Будто троян утесняет могучая сила ахеян; И к стене городской, торопливая, ринулась бегом, Словно умом исступленная; с ней и кормилица с сыном». Так отвечала, – и Гектор стремительно из дому вышел Прежней дорогой назад, по красиво устроенным стогнам. Он приближался уже, протекая обширную Трою, К Скейским воротам (чрез них был выход из города в поле); Там Андромаха супруга, бегущая, в встречу предстала, Отрасль богатого дома, прекрасная дочь Этиона; Сей Этион обитал при подошвах лесистого Плака, В Фивах Плакийских, мужей киликиян властитель державный; Оного дочь сочеталася с Гектором меднодоспешным. Там предстала супруга: за нею одна из прислужниц Cына у персей держала, бессловного вовсе, младенца, Плод их единый, прелестный, подобный звезде лучезарной. Гектор его называл Скамандрием[ Гектор его называл Скамандрием; граждане Трои – Астианаксом … – Гектор называет сына в честь бога реки Скамандра, но троянцы зовут мальчика в честь отца Астианаксом, так как это имя значит «вождь города».]; граждане Трои — Астианаксом: единый бо Гектор защитой был Трои. Тихо отец улыбнулся, безмолвно взирая на сына. Подле него Андромаха стояла, лиющая слезы; Руку пожала ему и такие слова говорила: «Муж удивительный, губит тебя твоя храбрость! ни сына Ты не жалеешь, младенца, ни бедной матери; скоро Буду вдовой я, несчастная! скоро тебя аргивяне, Вместе напавши, убьют! а тобою покинутой, Гектор, Лучше мне в землю сойти: никакой мне не будет отрады, Если, постигнутый роком, меня ты оставишь: удел мой — Горести! Нет у меня ни отца, ни матери нежной! Старца отца моего умертвил Ахиллес быстроногий, В день, как и град разорил киликийских народов цветущий, Фивы высоковоротные. Сам он убил Этиона, Но не смел обнажить: устрашался нечестия сердцем; Старца он предал сожжению вместе с оружием пышным. Создал над прахом могилу; и окрест могилы той ульмы[ Ульм – вяз, платан.] Нимфы холмов насадили, Зевеса великого дщери. Братья мои однокровные – семь оставалось их в доме — Все и в единый день преселились в обитель Аида: Всех злополучных избил Ахиллес, быстроногий ристатель, В стаде застигнув тяжелых тельцов и овец белорунных. Матерь мою, при долинах дубравного Плака царицу, Пленницей в стан свой привлек он с другими добычами брани, Но даровал ей свободу, приняв неисчислимый выкуп; Феба ж и матерь мою поразила в отеческом доме! Гектор, ты все мне теперь – и отец, и любезная матерь, Ты и брат мой единственный, ты и супруг мой прекрасный! Сжалься же ты надо мною и с нами останься на башне, Сына не сделай ты сирым, супруги не сделай вдовою; Воинство наше поставь у смоковницы: там наипаче Город приступен врагам и восход на твердыню удобен: Трижды туда приступая, на град покушались герои, Оба Аякса могучие, Идоменей знаменитый, Оба Атрея сыны и Тидид, дерзновеннейший воин. Верно, о том им сказал прорицатель какой-либо мудрый, Или, быть может, самих устремляло их вещее сердце».  Ей отвечал знаменитый, шеломом сверкающий Гектор: «Всё и меня то, супруга, не меньше тревожит; но страшный Стыд мне пред каждым троянцем и длинноодежной троянкой, Если, как робкий, останусь я здесь, удаляясь от боя. Сердце мне то запретит; научился быть я бесстрашным, Храбро всегда меж троянами первыми биться на битвах, Славы доброй отцу и себе самому добывая! Твердо я ведаю сам, убеждаясь и мыслью и сердцем, Будет некогда день, и погибнет священная Троя, С нею погибнет Приам и народ копьеносца Приама. Но не столько меня сокрушает грядущее горе Трои; Приама родителя, матери дряхлой, Гекубы, Горе, тех братьев возлюбленных, юношей многих и храбрых, Кои полягут во прах под руками врагов разъяренных, Сколько твое, о супруга! тебя меднолатный ахеец, Слезы лиющую, в плен повлечет и похитит свободу! И, невольница, в Аргосе будешь ты ткать чужеземке, Воду носить от ключей Мессеиса или Гиперея, С ропотом горьким в душе; но заставит жестокая нужда! Льющую слезы тебя кто-нибудь там увидит и скажет: Гектора это жена, превышавшего храбростью в битвах Всех конеборцев троян, как сражалися вкруг Илиона! Скажет – и в сердце твоем возбудит он новую горечь: Вспомнишь ты мужа, который тебя защитил бы от рабства! Но да погибну и буду засыпан я перстью земною Прежде, чем плен твой увижу и жалобный вопль твой услышу!» Рек – и сына обнять устремился блистательный Гектор; Но младенец назад, пышноризой кормилицы к лону С криком припал, устрашася любезного отчего вида, Яркою медью испуган и гребнем косматовласатым, Видя ужасно его закачавшимся сверху шелома. Сладко любезный родитель и нежная мать улыбнулись. Шлем с головы немедля снимает божественный Гектор, Наземь кладет его, пышноблестящий, и, на руки взявши Милого сына, целует, качает его и, поднявши, Так говорит, умоляя и Зевса, и прочих бессмертных: «Зевс и бессмертные боги! о, сотворите, да будет Сей мой возлюбленный сын, как и я, знаменит среди граждан; Так же и силою крепок, и в Трое да царствует мощно. Пусть о нем некогда скажут, из боя идущего видя: Он и отца превосходит! И пусть он с кровавой корыстью Входит, врагов сокрушитель, и радует матери сердце!» Рек – и супруге возлюбленной на руки он полагает Милого сына; дитя к благовонному лону прижала Мать, улыбаясь сквозь слезы. Супруг умилился душевно, Обнял ее и, рукою ласкающий, так говорил ей: «Добрая! сердце себе не круши неумеренной скорбью. Против судьбы человек меня не пошлет к Аидесу; Но судьбы, как я мню, не избег ни один земнородный Муж, ни отважный, ни робкий, как скоро на свет он родится. Шествуй, любезная, в дом, озаботься своими делами; Тканьем, пряжей займися, приказывай женам домашним Дело свое исправлять; а война – мужей озаботит Всех, наиболе ж меня, в Илионе священном рожденных». Речи окончивши, поднял с земли бронеблещущий Гектор Гривистый шлем; и пошла Андромаха безмолвная к дому, Часто назад озираясь, слезы ручьем проливая. Скоро достигла она устроением славного дома Гектора мужегубителя; в оном служительниц многих, Собранных вместе, нашла и к плачу их всех возбудила: Ими заживо Гектор был в своем доме оплакан. Нет, они помышляли, ему из погибельной брани В дом не прийти, не избегнуть от рук и свирепства данаев. Тою порой и Парис не медлил в высоких палатах. В пышный одевшись доспех, испещренный блистательной медью, Он устремился по граду, надежный на быстрые ноги. Словно конь застоялый, ячменем раскормленный в яслях, Привязь расторгнув, летит, поражая копытами поле; Пламенный, плавать обыкший в потоке широкотекущем, Пышет, голову кверху несет; вкруг рамен его мощных Грива играет; красой благородною сам он гордится; Быстро стопы его мчат к кобылицам и паствам знакомым: Так лепокудрый Парис от высот Илионского замка, Пышным оружием окрест, как ясное солнце, сияя, Шествовал радостно-гордый; быстро несли его ноги; Гектора скоро настиг он, когда Приамид лишь оставил Место, где незадолго беседовал, с кроткой супругой. К Гектору первый вещал Приамид Александр боговидный: «Верно, почтеннейший брат, твою задержал я поспешность Долгим медленьем своим и к поре не приспел, как велел ты?» И ему отвечал шлемоблещущий Гектор великий: «Друг! ни один человек, душой справедливый, не может Ратных деяний твоих опорочивать: воин ты храбрый, Часто лишь медлен, к трудам неохотен; а я непрестанно Сердцем терзаюсь, когда на тебя поношение слышу Трои мужей, за тебя подымающих труд беспредельный. Но поспешим, а рассудимся после, когда нам Кронион Даст в благодарность небесным богам, бесконечно живущим, Чашу свободы поставить в обителях наших свободных, После изгнанья из Трои ахеян меднодоспешных».

 

Песнь седьмая

ЕДИНОБОРСТВО ГЕКТОРА И АЯКСА

Так говорящий, пронесся вратами блистательный Гектор; С ним устремился и брат Александр: и душой Приамиды Оба пылали воинствовать снова и храбро сражаться. Словно пловцам, долговременно жаждущим, бог посылает Ветер попутный, когда уже, множеством весел блестящих Поит рассекая, устали, все члены трудом изнуривши, — Так предводители их ожидавшим троянам явились. Начали битву: Парис поразил Арейфоева сына, Жителя Арны Менесфия, коего палиценосный Царь породил Арейфой с черноокою Филомедузой. Гектор вождя Эионея острою пикой ударил В выю, под круг крепкомедного шлема, и крепость разрушил. Главк, Гипполохова отрасль, ликийских мужей воевода, Дексия, сына Ифиноя, в бурном сражении пикой В рамо пронзил, кобылиц на него напускавшего быстрых; В прах с колесницы он пал, и его сокрушилися члены. Их лишь увидела светлая взором Афина богиня, Так истребляющих воинов Аргоса в битве жестокой, Вдруг от Олимпа высокого, бросившись, бурно помчалась К Трое священной; навстречу богине, узрев от Пергама, Феб Аполлон устремился: троянам желал он победы. В встречу спешащие боги сошлися у древнего дуба; Первый к богине воззвал дальномечущий Феб сребролукий: «Что ты, волнения полная, дочь всемогущего Зевса, Сходишь с Олимпа? К чему ты стремима сим пламенным духом? Или склонить аргивянам неверную брани победу Хочешь? Троян погибающих ты никогда не жалеешь? Но прийми ты совет мой, и то благотворнее будет: Нынешний день прекратим мы войну и убийство народов; После да ратуют снова, доколе священного града, Трои, конца не увидят, когда уже столько приятно Вашему сердцу, богини великие, град сей разрушить». Быстро воззвала к нему светлоокая дочь Эгиоха: «Так, дальновержец, да будет с подобною думою в сердце Я низошла от Олимпа, к сраженью троян и ахеян. Но возвести, прекратить ратоборство их как ты намерен?» Снова богине ответствовал царь Аполлон сребролукий: «Гектора мы, укротителя коней, отважность возвысим. Пусть Приамид вызывает храбрейших героев данайских Выйти один на один и сразиться решительной битвой; Сим оскорбленные меднопоножные мужи данаи Сами возбудят бойца одноборствовать с Гектором славным». Так говорил, – и склонилася дочь светлоокая Зевса. Сын Приамов, Гелен прорицатель, почувствовал духом Оный совет, обоим божествам совещавшим приятный, К Гектору брату предстал и так говорил воеводе: «Гектор, пастырь народа, советами равный Крониду! Будешь ли мне ты послушен, усердносоветному брату? Дай повеление сесть и троянам, и всем аргивянам; Cам же меж воинств на бой вызывай, да храбрейший данаец Выйдет один на тебя и сразится решительным боем. Ныне тебе не судьба умереть и предела достигнуть; Слышал я голос такой небожителей вечно живущих». Так произнес, – и восхитился Гектор услышанной речью, Вышел один на средину и, взявши копье посредине, Спнул фаланги троянские; все, успокоясь, воссели. Царь Агамемнон равно удержал меднобронных данаев. Тою порой Афина Паллада и Феб сребролукий, Оба возиесшися, словно как ястребы, хищные птицы, Cели на дубе высоком отца молненосного Зевса, Ратями вместе любуясь: ряды их сидели густые, Грозно щиты, и шеломы, и острые копья вздымая, Словно как Зефир порывистый по морю зыбь разливает, Если он вдруг подымается: море чернеет под нею, — Ратей ряды таковы и троян, и бесстрашных данаев В поле сидели, и Гектор вещал, между ратями стоя: «Трои сыны и ахеяне храбрые, слух преклоните; Я вам поведаю, что мне велит благородное сердце: Наших условий высокоцарящий Кронид не исполнил, Но, беды совещающий, нам обоюдно готовит Битвы, покуда иль вы кренкобашенный град наш возьмете Или падете от нас при своих кораблях мореходных. Здесь, о ахеяне, с вами храбрейшие ваши герои; Тот, у которого сердце со мною сразиться пылает, Пусть изойдет и с божественным Гекторем станет на битву. Так говорю я, и Зевс уговора свидетель нам будет. Если противник меня поразит сокрушительной медью, Сняв он оружия, пусть отнесет к кораблям мореходным; Тело же пусть возвратит, чтоб трояне меня и троянки, Честь воздавая последнюю, в доме огню приобщили. Если же я поражу и меня луконоеец прославит, — Взявши доспехи его, внесу в Илион их священный И повешу во храме метателя стрел Аполлона; Тело ж назад возвращу к кораблям обоюдувесельным. Пусть похоронят его кудреглавые мужи ахейцы И на брегу Геллеспонта широкого холм да насыплют. Некогда, видя его, кто-нибудь и от поздних потомков Скажет, плывя в корабле многовеслом по черному понту: – Вот ратоборца могила, умершего в древние веки: В бранях его знаменитого свергнул божественный Гектор! — Так нерожденные скажут, и слава моя не погибнет». Рек, – и молчанье глубокое все аргивяне хранили: Вызов стыдились отвергнуть, равно и принять ужасались. Вдруг восстал Менелай и вещал между сонма ахеян, Всех упрекая жестоко и горестно сердцем стеная: «Горе мне! о самохвалы! ахеянки вы-не ахейцы! Срам для ахейских мужей из ужасных ужаснейший будет, Если от них ни один не посмеет на Гектора выйти: Но погибните все вы, рассыпьтесь водою и прахом, Вы, сидящие здесь, как народ без души и без чести! Я ополчуся и выйду на Гектора! знаю, что свыше Жребий победы находится, в воле богов всемогущих». Так говоря, покрывался поспешно оружием пышным; И тогда, Менелай, ты расстался бы с сладкою жизнью В мощных руках Приамида, далеко сильнейшего мужа, Если б тебя удержать не воздвиглись цари и герои: Сам повелитель мужей, Агамемнон пространнодержавный, За руку брата схватил, называл и вещал, убеждая: «Ты исступлен, Менелай благородный! такое безумство Вовсе тебя не достойно: смири огорченное сердце; В ревности гордой с сильнейшим тебя не дерзай состязаться, С Гектором, сына Приама: его и другие трепещут! С ним и Пелид быстроногий на славных мужам ратоборствах С страхом встречается, – воин, тебя несравненно храбрейший! Сядь при дружине своей, успокойся, питомец Зевеса; Мы от ахеян ему одноборца другого возбудим; Сколь он ни будет бесстрашен и боя кровавого жаден, С радостью, верно, колена преклонит, когда лишь безвреден Выйдет из пламенной битвы и страшного единоборства!» Так говорящий герой отвратил помышление брата, Правду ему говоря: покорился Атрид, и клевреты Весело с плеч Менелая оружия светлые сняли. Нестор от сонма ахеян восстал и вещал им печальный! «Боги! великая скорбь на ахейскую землю приходит! Истинно горько восплачет Пелей, седой конеборец, Славный мужей мирмидонских вития и мудрый советник. Он восхищался, когда, вопрошая меня в своем доме, Каждого порознь ахейца разведывал род и потомство; Ныне ж, когда он услышит, что всех ужасает их Гектор, Верно, не раз к небожителям руки прострет, да скорее Дух сокрушенный его погрузится в обитель Аида! Если бы ныне, о Зевс, Аполлон и Паллада Афина! Молод я был, как в те годы, когда у гремучего брега Билася рать пилиян и аркадян, копейщиков славных, Около фейских твердынь, недалеко от струй Иардана. В воинстве их впереди Эревфалион, богу подобный, Первый стоял, ополченный оружием Арейфооя, Славного Арейфооя, прозванием палицеиосца, Данным ему от мужей и от жен, опоясаньем красных: Мощный, не луком тугим, не копьем длиннотенным сражался, Он булавою железной ряды разрывал сопротивиых. Оного храбрый Ликург одолел, но не силой – коварством, В тесном проходе; не мог он себя булавой и железной Спасть от смерти: Ликург, на дороге его упредивши, В чрево копьем поразил, и об дол он ударился тылом. Снял победитель оружия, дар душегубца Арея; После и сам их носил, выходя на Ареевы споры. Но когда обессилел герой, состаревшийся в доме, Отдал тяжелый доспех Эревфальону, ратному другу: Cими доспехами гордый, выкрикивал всех он храбрейших;! Все трепетали, страшились, никто не отважился выйти. Вспыхнуло сердце во мне, на свою уповая отвагу, С гордым сразиться, хотя между сверстников был я и младший. Я с ним сразился, – и мне торжество даровала Афина! Большего всех и сильнейшего всех я убил человека! В прахе лежал он, огромный, сюда и туда распростертый, Если бы так я был млад и не чувствовал немощи в силах, Скоро противника встретил бы шлемом сверкающий Гектор! В вашем же воинстве сколько ни есть храбрейших данаев, Cердцем никто не пылает противником Гектору выйти!» Так их старец стыдил, – и мгновенно воспрянули девять Первый воздвигся Атрид, повелитель мужей Агамемнон; После воспрянул Тидид Диомед, воеватель могучий; Оба Аякса вожди, облеченные бурною силой; Дерзостный Идоменей и его совоинственник грозный, Вождь Мерион, ч o ловеков губителю равный, Арею; После герой Эврипил, блистательный сын Эвемона; Вслед Андремонид Фоас и за ним Одиссей знаменитый. Столько восстало их, жаждущих с Гектором славным сразиться. Cлово опять обратил к ним Нестор, конник геренский: «Жребии бросим, друзья, и которого жребий назначит, Тот несомненно, я верю, возрадует души ахеян И не менее радостен будет и сам, коль спасенный Выйдет из пламенной битвы и страшного единоборства». Так произнес он, – и каждый, наметивши собственный жребий. Бросил в медный шелом Агамемнона, сына Атрея. Рати молились и длани к бессмертным горе воздевали; Так не один говорил, на пространное небо взирая: «Даруй, о Зевс! да падет на Аякса, или Диомеда, Иль на царя самого многозлатой Микены, Атрида». Так говорили, – а Нестор шелом сотрясал пред собраньем; Вылетел жребий из шлема, данаями всеми желанный, Жребий Аякса; и вестник, понесши кругом по собранью, Всем, от десной стороны, показал воеводам ахейским. Знака никто не признал, отрекался от жребия каждый. Вестник предстал и к тому, по собранию окрест носящий, Кто и означил, и в шлем положил; Теламонид великий К вестнику руку простер, и вестник, приближася, подал; Жребий увидевши, знак свой узнал и в восторге сердечном На землю бросил его и к ахеям вскричал Теламонид: «Жребий, ахеяне, мой! веселюся и сам я сердечно! Так над божественным Гектором льщусь одержать я победу. Друга, пока я в рядах боевые доспехи надену, Вы молитеся Зевсу, могущему Кронову сыну, Между собою, безмолвно, да вас не услышат трояне. Или молитеся громко: мы никого не страшимся! Кто б ни желал, против воли меня не подвигнет он с поля Силой, ни ратным искусством; и я не невеждой, надеюсь, Сам у отца моего в Саламине рожден и воспитан!» Так говорил; а данаи молили могущего Зевса. Так не один возглашал, на пространное небо взирая: «Зевс отец, обладающий с Иды, преславныи, великий, Дай ты Аяксу обресть и победу, и светлую славу! Если ж и Гектора любишь, когда и об нем промышляешь, — Равные им обоим и могущество даруй, и славу!» Так говорили. Аякс покрывался блистательной медью И, как скоро одеялся весь в боевые доспехи, Начал вперед выступать, как Арей выступает огромный, Если он шествует к брани народов, которых Кронион Духом вражды сердцегложущей свел на кровавую битву: Вышел таков Теламонид огромный, твердыня данаев, Грозным лицом осклабляясь; и звучными сильный стопами Шел, широко выступая, копьем длиннотенным колебля. Все аргивяне, смотря на него, восхищалися духом; Но троянину каждому трепет вступил во все члены; Даже у Гектора сердце в могучей груди содрогалось; Но ни врага избежать, ни в толпы ополчений укрыться Не было боле возможности: сам на сражение вызвал. Быстро Аякс подходил, пред собою несущий, как башню, Медный щит семикожный, который художник составил Тихий, усмарь знаменитейший, в Гиле обителью живший; Он сей щит сотворил легкодвижимый, семь сочетавши Кож из тучнейших волов и восьмую из меди поверхность. Щит сей неся перед грудью, Аякс Теламонид могучий Стал против Гектора близко и голосом грозным воскликнул: «Гектор, теперь ты узнаешь, один на один подвизаясь, В рати ахейской земли каковы и другие герои Есть, без Пелида, фаланг разрывателя, с львиной душою! Он у своих кораблей, при дружинах своих мирмидонских, Празден лежит, на царя Агамемнона злобу питая. Нас же, ахеян, которые выйти с тобою готовы, Много таких! Начинай, Приамид, поединок и битву!» Но ему отвечал шлемоблещущий Гектор великий: «Сын Теламонов, Аякс благородный, властитель народа, Тщетно меня ты, как будто ребенка, испытывать хочешь Или как деву, которая дел ратоборных не знает. Знаю довольно я брань и кровавое мужеубийство! Щит мой умею направо, умею налево метать я, — Жесткую тяжесть, – и с нею могу неусталый сражаться; Пеший, умею ходить я под грозные звуки Арея; Конный, умею, скача, с кобылиц быстроногих сражаться. Но не хочу нападать на такого, как ты, ратоборца, Скрытно высматривая, но открыто, когда лишь умечу». Рек он – и, мощно сотрясши, поверг длиннотенную пику И поразил Теламонида в выпуклый щит семикожный, В яркую полосу меди, что сверху восьмая лежала: Шесть в нем полос пробежала, рассекши, бурная пика, В коже седьмой увязла. Тогда Теламонид великий, Мощный Аякс, размахнувши, послал длиинотенную пику И вогнал Приамиду оружие в щит круговидный: Щит светозарный насквозь пролетела могучая пика. Броню насквозь, украшеньем изящную, быстро пронзила И на чреве, под ребрами, самый хитон растерзала, Бурная: Гектор отпрянул и гибели черной избегнул. Оба исторгнули вновь длиннотенные копья и разом Сшиблися вновь, как свирепые львы, пожиратели крови, Или как звери лесов, нелегко одолимые вепри. Гектор копьем в середину щита Теламонида грянул, Но щита не прорвал: на меди изогнулося жало. В щит, налетевши, ударил Аякс, и насквозь совершенно Вышло копье, напиравшего Гектора вспять отразило, Вскользь пробежало по вые, – и черная кровь заструилась. Боя герой не прервал, шлемоблещущий пламенный Гектор: Но, назад он подавшися, камень рукою могучей Сорвал, средь поля лежавший, – черный, жестокий, огромный; Махом поверг, и Аяксов блистательный щит семикожный Глыбой в средину ударил; взревела вся медь щитовая. Быстро Аякс подхватил несравненно огромнейший камень; Ринул его, размахав, и, напрягши безмерную силу, В щит угодил и насквозь проломил его камнем жерновным, Ранил колена врагу: на хребет опрокинулся Гектор, Сверху натиснут щитом; но незапно воздвиг Приамида Феб; и тогда рукопашно мечами б они изрубились, Если б к героям глашатаи, вестники бога и смертных, Вдруг не предстали – один от троян, а другой от ахеян, Вестник Идей и Талфибий, мужи разумные оба. Между героями скиптры они протянули, и рек им Вестник троянский. Идей, исполненный мудрых советов: «Кончите, дети любезные, кончите брань и сраженье: Оба равно вы любезны гонителю облаков Зевсу; Оба храбрейшие воины: в том убедилися все мы. Но приближается ночь; покориться и ночи приятно». Быстро к нему обратясь, отвечал Теламонид великий: «Вестник, что ты произнес, повели произнесть Приамиду; Он вызывал на сражение наших храбрейших героев; Он и начни: покориться готов я, коль он пожелает». И ему отвечал шлемоблещущий Гектор великий: «Так, Теламонид, тебе и великость, и силу, и разум Бог даровал; меж ахеями ты копьеборец славнейший. Кончим на нынешний день и борьбу и сражение наше! После сойдемся и будем сражаться, пока уже демон Нас не разлучит, из двух одному даровавши победу. Ныне приближилась ночь; покориться и ночи приятно. Шествуй – и пред кораблями всех аргивян ты обрадуй, Более ж другов любезных и ближних, каких ты имеешь; Я же в Приамовом граде великом обрадую, в Трое, Сердце троян и длинные ризы влачащих троянок, Кои молиться о мне соберутся в божественном храме. Сын Теламонов! почтим мы друг друга дарами на память. Некогда пусть говорят и Троады сыны и Эллады: Бились герои, пылая враждой, пожирающей сердце; Но разлучились они, примиренные дружбой взаимной». Гектор, слово окончивши, меч подает среброгвоздный Вместе с ножнами его и красивым ремнем перевесным; Сын Теламона вручает блистающий пурпуром пояс. Так разлучася, герои – один к ополченьям ахейским Шествовал, к сонмам троянским другой поспешал; и трояне Радуясь сердцем, смотрели, что шествует здрав и безвреден Гектор, Аяксовой силы и рук необорных избегший; В град повели Приамида не ждавшие видеть живого. Так и Аякса красивопоножные мужи данаи К сыну Атрея вели, восхищенного славой победы. Им собравшимся в кущах владыки народов Атрида, Ради пришедших, тельца пятилетнего царь Агамемнон Тучного жертвой заклал всемогущему Зевсу Крониду. Быстро его одирают, трудятся, всего рассекают, Рубят искусно на мелкие части, пронзают рожнами, Жарят на них осторожно и, всё уготовив, снимают. Скоро окончился труд, и немедленно пир уготован: Все пировали, никто не нуждался на пиршестве общем; Но Аякса героя особо хребтом бесконечным Сам Агамемнон почтил, повелитель ахеян державный. И когда питием и пищею глад утолили, Старец в собрании первый слагать размышления начал, Нестор, который и прежде блистал превосходством советов; Он, благомысленный, так говорил и советовал в сонме: «Царь Агамемнон и вы, воеводы народов данайских! Много уже на боях полегло кудреглавых данаев, Коих черную кровь по брегам пышноструйного Ксанфа Бурный Арей разлиял, и в Аид погрузились их души. Должно с зарею, Атрид, прекратить ратоборство данаев. Мы же, поднявшися дружно, свезем с побоища трупы В стан на волах и на месках и все совокупно сожжем их, Одаль судов мореходных: да кости отцовские детям Каждый в дом понесет, возвращайся в землю родную. После, на месте сожженья, собравшись, насыплем могилу, Общую всем на долине, а подле построим немедля Стену и башни высокие, нам и судам оборону. В опых устроим ворота и крепко сплоченные створы, Путь бы чрез оные был колесницам и коням просторный. Подле стены той, снаружи, ров вскопаем глубокий; Пусть он, идущий кругом, воспящает и конных и пеших, Чтоб когда-либо рать не нагрянула гордых пергамлян». Так говорил он; совет одобряя, цари восклицали. Мужи троянские также совет, на вершине Пергама, Смутный и шумный держали, пред домом Приама владыки. Первый на нем Антенор совещать благомысленный начал: «Трои сыны, и дарданцы, и вы, о союзники наши! Слух преклоните, скажу я, что в персях мне сердце внушает: Ныне решимся: Елену Аргивскую вместе с богатством Выдадим сильным Атридам; нарушивши клятвы святые, Мы вероломно воюем; за то и добра никакого Нам, я уверен, не выйдет, пока не исполним, как рек я». Так произнесши, воссел Антенор; и восстал между ними Богу подобный Парис, супруг лепокудрой Елены; Он Антенору в ответ устремляет крылатые речи: «Ты, Антенор, говоришь неугодное мне совершенно! Мог ты совет и другой, благотворнейший всем нам, примыслить! Если же то, что сказал, произнес ты от чистого сердца, Разум твой, без сомнения, боги похитили сами! Я меж троян, укротителей коней, поведаю мысли И скажу я им прямо: Елены не выдам, супруги! Что до сокровищ, которые в дом я из Аргоса вывез, Все соглашаюся выдать и собственных к оным прибавить». Так произнес и воссел Приамид; и восстал между ними Древний Приам Дарданид, советник, равный бессмертным. Он, благомыслия полный, советовал так на соборе: «Трои сыны, и дарданцы, и вы, о союзники наши! Слух преклоните, скажу я, что в персях мне сердце внушает: Ныне вы, дети мои, вечеряйте во граде, как прежде; Помните стражу ночную и бодрствуйте каждый на страже. Завтра же вестник Идей да пойдет к кораблям мореходным, Мощным Атрея сынам, Агамемнону и Менелаю, Думу поведать Париса, от коего распря восстала. Он и сию им измолвит разумную речь: не хотят ли Мало почить от погибельной брани, доколе убитых Трупы сожжем; и заратуем снова, пока уже демон Нас не разлучит, одним иль другим даровавши победу». Так говорил, – и, внимательно слушая, все покорились. Рати троянские вместе, толпа близ толпы, вечеряли. Рано утром Идей отошел к кораблям мореходным И обрел уж на сонме данаев, клевретов Арея, Подле кормы корабельной царя Агамемнона. Вестник Стал посреди воевод и вещал им голосом звучным: «Царь Агамемнон и вы, предводители ратей ахейских! Царь мне Приам повелел и другие сановники Трои Думу поведать, когда то желательно вам и приятно, Сына его Александра, от коего распря восстала: Те из сокровищ, которые он в кораблях многоместных В Трою из Аргоса вывез (о, лучше б он прежде погибнул!), Хочет все возвратить и собственных к оным прибавить; Но супругу младую Атрида царя, Менелая, Выдать Парис отрекается, как ни склоняли трояне. Слово еще и сие повелели сказать: не хотите ль Вы опочить от погибельной брани, доколе убитых Трупы сожжем; и заратуем снова, пока уже демон Нас не разлучит, одним иль другим даровавши победу». Рек, – и молчанье глубокое все аргивяне хранили. Но меж них взговорил Диомед, воевателъ могучий: «Нет, да никто между нас не приемлет сокровищ Париса, Даже Елены! Понятно уже и тому, кто бессмыслен, Что над градом троянским грянуть готова погибель!» Так произнес, – и воскликнули окрест ахейские мужи, Все удивляясь речам Диомеда, смирителя коней. И тогда ко Идею вещал Агамемнон державный: «Слышишь ты сам, провозвестник троянский, речи ахеян: Так отвечают ахеян, так я и сам помышляю. Что до сожжения мертвых, нисколько тому не противлюсь. Долг – ничего не щадить для окончивших дни человеков, И умерших немедленно должно огнем успокоить. Зевс да услышит обет мой, Геры супруг громоносный!» Так произнес – и горе небожителям поднял он скипетр; И, обратно Идей отошел к Илиону святому. Тою порою сидели на сонме трояне, дардане, Все совокупно: они ожидали, когда возвратится Вестник почтенный. Идей возвратился и, став посреди их, Весть произнес; и, поднявшись, трояне готовились быстро, Те привозить мертвецов, а другие – древа из дубравы. Сонмы ахеян равно от судов многовеслых спешили, — Те привозить мертвецов, а другие – древа из дубравы. Солнце лучами новыми чуть поразило долины, Вышед из тихокатящихся волн Океана глубоких В путь свой небесный, как оба народа встретились в поле. Трудно им было узнать на побоище каждого мужа: Только водой омывая покрытых и кровью и прахом, Клали тела на возы, проливая горючие слезы; Громко рыдать Приам запрещал им: трояне безмолвно Мертвых своих на костер полагали, печальные сердцем, И, предав их огню, возвратилися к Трое священной. Так и с другой стороны меднолатные мужи ахейцы Мертвых своих на костер полагали, печальные сердцем, И, предав их огню, возвращались к судам мореходным. Не было утро еще, но седели уж сумраки ночи, И на труд поднялися ахеян отборные мужи. Там, где тела сожигали, насыпали дружно могилу, Общую всем на долине; близ оной воздвигнулк стену, Башни высокие, воинству их и судам оборону; В них сотворили ворота и крепко сплоченные створы, Путь бы чрез оные был колесницам и коням просторный. Подле стены той, снаружи, ров ископали великий, Всюду широкие, глубокий, в колья по нем водрузили. Так подвизалися там кудреглавые мужи ахейцы. Боги меж тем, восседя у Кронида, метателя молний, Все изумлялися, видя великое дело ахеян. В сонме их начал вещать Посейдаон, земли колебатель: «Зевс громовержец, какой человек на земле беспредельной Ныне богам исповедает волю свою или помысл? Или не видишь ты, в ночь кудреглавые мужи ахейцы Создали стену своим кораблям и пред нею глубокий Вывели ров, а бессмертным от них возданы ль гекатомбы Слава о ней распрострется, где только Денница сияет; Но забудут об оной, которую я с Аполлоном Около града царю Лаомедону создал, томяся!» Гневно вздохнув, отвечал Посейдаону Зевс тучеводец: «Бог много мощный, землею колеблющий, что ты вещаешь! Пусть от бессмертных другой устрашается замыслов равных, Кто пред тобою далёко слабее и силой и духом! Слава твоя распрострется, где только Денница сияет. Верь и дерзай: и когда кудреглавые мужи ахейцы В быстрых судах понесутся к любезным отечества землям, Стену сломи их и, всю с основания в море обрушив, Изнова берег великий покрой ты песками морскими, Да и след потребится огромной стены сей ахейской». Так взаимно бессмертные между собою вещали. Солнце зашло, и свершилось великое дело ахеян. В кущах они закапали тельцов, вечерять собирались. Тою порой корабли, нагруж o нные винами Лемна, Многие к брегу пристали: Эвней Язонид послал их, Сын Ипсипилы, рожденный с Язоном, владыкой народа. Двум Атрейонам, царю Агамемнону и Менелаю, Тысячу мер, как подарок, напитка прислал Язонион. Прочие мужи ахейские меной вино покупали: Те за звенящую медь, за седое железо меняли, Те за воловые кожи или за волов круторогих, Те за своих полоненных. И пир уготовлен веселый. Целую ночь кудреглавые мужи ахейцы по стану Вкруг пировали, а Трои сыны и союзники – в граде. Целую ночь им беды совещал олимпийский провидец, Грозно гремящий, – и страх находил на пирующих бледный: Мужи вино проливали из кубков; не смел ни единый Пить, не возлив наперед всемогущему Кронову сыну. Все наконец возлегли и дарами сна насладились.

 

Песнь восьмая

СОБРАНИЕ БОГОВ. ПРЕРВАННАЯ БИТВА

В ризе златистой Заря простиралась над всею землею, Как богов на собор призвал молнелюбец Кронион; И, на высшей главе многохолмного сидя Олимпа, Сам он вещал; а бессмертные окрест безмолвно внимали. «Слушайте слово мое, и боги небес, и богини: Я вам поведаю, что мне в персях сердце внушает; И никто от богинь, и никто от богов да не мыслит Слово мое ниспровергнуть; покорные все совокупно Мне споспешайте, да я беспрепятственно дело исполню! Кто ж из бессмертных мятежно захочет, и я то узнаю, С неба сойти, пособлять илионянам или данаям, Тот, пораженный позорно, страдать на Олимп возвратится! Или восхичу его и низвергну я в сумрачный Тартар, В пропасть далекую, где под землей глубочайшая бездна: Где и медяный помост, и ворота железные. Тартар, Столько далекий от ада, как светлое небо от дола! Там он почувствует, сколько могучее всех я бессмертных! Или дерзайте, изведайте, боги, да все убедитесь: Цепь золотую теперь же спустив от высокого неба, Все до последнего бога и все до последней богини Свесьтесь по ней; но совлечь не возможете с неба на землю Зевса, строителя вышнего, сколько бы вы ни трудились! Если же я, рассудивши за благо, повлечь возжелаю, — С самой землею и с самым морем ее повлеку я И моею десницею окрест вершины Олимпа Цепь обовью; и вселенная вся на высоких повиснет — Столько превыше богов и столько превыше я смертных!» Так он вещал, – и молчанье глубокое боги хранили, Все пораженные речью: ужасно грозен вещал он; Но наконец светлоокая так возгласила Афина: «О всемогущий отец наш, Кронион, верховный владыко! Ведаем мы совершенно, что сила твоя необорна; Но милосердуем мы об ахеянах, доблестных воях, Кои, судьбу их жестокую скоро исполнив, погибнут. Все мы, однако, от брани воздержимся, если велишь ты; Мы лишь советы внушим аргивянам, да храбрые мужи В Трое погибнут не все под твоим сокрушительным гневом». Ей, улыбаясь, ответствовал тучегонитель Кронион: «Бодрствуй, Тритония, милая дочь! не с намереньем в сердце Я говорю, и с тобою милостив быть я желаю». Так произнес он – и впряг в колесницу коней медноногих, Бурно летающих, гривы волнующих вкруг золотые; Золотом сам он оделся; в руку художеством дивный Бич захватил золотой и на блещущей стал колеснице; Коней погнал, – и послушные быстро они полетели, Между землею паря и звездами усеянным небом. Он устремлял их на Иду, зверей многоводную матерь, К Гаргару холму, где роща его и алтарь благовонный. Там коней удержал повелитель бессмертных и смертных И, от ярма отрешив, окружил их мраком великим. Сам на вершине Идейской воссел, величаяся славой, Град созерцая троян и суда меднобронных данаев. Тою порой укрепилися снедью ахейские мужи, Быстро по кущам и в битву оружием все покрывались. Трои сыны на другой стороне ополчались но граду, В меньшем числе, но и так готовые крепко сражаться, Нуждой влекомые кровной, сражаться за жен и детей их. Все растворились ворота; из оных зареяли рати Конные, пешие; шум между толп их воздвигся ужасный. Рати, на место одно устремляйся, быстро сошлися; Разом сразилися кожи, сразилися копья и силы Воинов, медью одеянных; выпуклобляшные разом Сшиблись щиты со щитами; гром поднялся ужасный. Вместе смешались победные крики и смертные стоны Воев губящих и гибнущих; кровью земля заструилась. Долго, как длилося утро и день возрастал светоносный, Стрелы и тех и других поражали – и падали вои. Но лишь сияющий Гелиос стад на средине небесной, Зевс распростер, промыслитель, весы золотые; на них он Бросил два жребия Смерти, в сон погружающей долгий: Жребий троян конеборных и меднооружных данаев; Взял посредине и поднял: данайских сынов преклонился День роковой, данайских сынов до земли многоплодной Жребий спустился, троян же до эвеэдного неба вознесся. Страшно грянул от Иды Кронид и перун, по лазури, Пламенный бросил в ахейские рати; ахейцы, увидя, Все изумились, покрылися лица их ужасом бледным. Идоменей оставаться не смел, ни Атрид Агамемнон; Ни Аяксы вожди не остались, клевреты Арея. Нестор один средь побоища, страж аргивян, оставался Волей недоброю: конь пострадал, пораженный стрелою. Ранил его Александр, супруг лепокудрой Елены, В голову, в самое темя, где первые волосы коней Идут от черепа к вые: опасное место; от боли Конь заскакал на дыбы: пернатая в мозг погрузилась. Коней смутил и других он, крутяся вкруг пагубной меди. Тою порою, как старец, к коню пораженному бросясь, Припряжь отсечь напрягается, Гектора быстрые кони Скачут сквозь волны бегущих, отважного мча властелина, Гектора! Тут бы старец жизнь погубил неизбежно, Если б его не узрел Диомед, воеватель могучий. Страшно воскликнул герой, призывая царя Одиссея: «Сын благородный Лаэрта, герой Одиссей многоумный! Что ты бежишь, обращая хребет, как в толпе малодушный? Пику тебе, берется, вонзят бегущему в плечи. Стань, Одиссей, отразим мы от старца свирепого мужа». Рек; не услышал его Одиссей, благородный страдалец; Мимо промчался, бежа к кораблям многоместным ахейским, Но Диомед, и один оставаясь, вперед устремился; Cтал перед конским ярмом геренского старца Нелида И к нему взговорил, устремляя крылатые речи: «Старец, жестоко тебя ратоборцы младые стесняют! Сила оставила, старость тебя удручила лихая; Немощен твой и возница, и кони твои не проворны. Шествуй ко мне, взойди на мою колесницу; увидишь, Троса, кони каковы, несказанно искусные в поле Быстро летать и туда и сюда, и в погоне и в бегстве. Я их вчера у Энея отбил, разносителя бегства. Вверь ты своих попеченью сподвижников, сих же с тобою Мы устремим на троян конеборных, да ныне и Гектор Узрит, в руке и моей способна ль свирепствовать пика!» Так произнес; не преслушался Нестор, конник геренский; Старца приняв кобылиц, озаботились ими клевреты, Сильные двое, Сфенел с Эвримедонон славолюбивым. Сами вожди совокупно вошли в колесницу Тидида; Нестор немедленно в руки приял блестящие вожжи, Коней стегнул, и пред Гектором быстро они очутились. В Гектора, прямо летящего, дрот Диомед устремляет; И в него не попал; по его браздодержца-клеврета, Cына Фебея почтенного, Смелого Эниопоя, Коней браздами гонящего, в грудь поражает у сердца: В прах с колесницы он пал, и отпрянули в сторону кони Бурные; там сокрушилась его и душа и могучесть. Гектору сердце стеснила жестокая скорбь о вознице; Но его наконец, невзирая на жалость о друге, Бросил и смелого окрест возницы искал; и не долго Кони нуждались в правителе; скоро достойный явился: Архептолем, Ифитид бесстрашный; ему он на коней Быстрых взойти повелел и бразды к управлению вверил. Cеча была б, совершилось бы невозвратимое дело, В граде своем заключились бы, словно как овцы, трояне; Но увидел то быстро отец и бессмертных и смертных. Он, загремевши ужасно, перун сребропламенный бросил И на землю его, пред конями Тидида, повергнул: Страшным пламенем вверх воспаленная пыхнула сера; Кони от ужаса, прянув назад, под ярмом задрожали; Пышные коней бразды убежали из старцевых дланей; С сердцем трепещущим он провещал к Диомеду герою: «Друг Диомед, оборачивай к бегству коней быстроногих. Или не чувствуешь ты, не тебе от Кронида победа! Ныне его на бою громомещущий Зевс прославляет, Гектора; после, быть может, когда возжелает, дарует Славу и нам. Человек не преложит советов Зевеса, Сколько бы ни был он силен: могучее он, громовержец!» Но ему отвечал Диомед, знаменитый воитель: «Всё справедливо и всё ты разумно, старец, вещаешь; Но болезнь мне жестокая сердце и душу проходит! Гектор некогда скажет, пред сонмом троян велереча: – Вождь Диомед от меня к кораблям убежал, устрашенный. — Cкажет хвалясь, и тогда расступися, земля, подо мною!» Вновь Диомеду ответствовал Нестор, конник геренский: «Сын браноносца Тидея, бестрепетный, что ты вещаешь? Если бы Гектор тебя и робким назвал и бессильным, Веры ему не дадут ни дардане, ни граждане Трои; Веры ему не дадут и супруги троян щитоносцев, Коих супругов цветущих толпы распростер ты по праху». Так говоря, обратил он на бегство коней звуконогих Рати бегущей в толпу; и на них и трояне и Гектор, Страшные крики подняв, задождили свистящие стрелы. Голосом звучным кричал ему вслед шлемоблещущий Гектор: «О Диомед! перед всеми тебя почитали данаи Местом, и брашном, и полными кубками в пиршествах общих; Впредь не почтут: пред всех их женщиной ты оказался! Сгибни, презренная дева! скорей, чем меня отразивши, На стены наши взойдешь или наших супруг похищенных В плен повлечешь ты; скорее тебя я к демону свергну!» Так восклицал; а Тидид волновался в сомнительных думах: Вспять обратить ли коней и сразиться ли противуставши? Трижды на думу сию и умом он и сердцем решался; Трижды с идейского Гаргара грозно гремел промыслитель Зевс, возвещая троянам победу сомнительной битвы. Гектор же снова троян возбуждал, восклицающий звучно: «Трои сыны, и ликийцы, и вы, рукопашцы дарданцы! Будьте мужами, о други, помните бурную доблесть! Чувствую, мне благосклонный Кронид знаменает сим троном В брани победу и славу, ахейцам же срам и погибель! Мужи-безумцы, они в оборону примыслили стены, Слабые, храбрым презренные, силам моим не преграда! Кони же наши легко чрез ископанный ров перепрянут. Но когда я приближусь к аргивским судам мореходным, Помните, други! с огнем вы пылающим будьте готовы. Пламенем я истреблю их суда и самих пред судами Всех изобью аргивян, удушаемых дымом пожарным!» Так произнесши, к коиям обратился и к ним говорил он: «Ксанф, и Подарг, и божественный Ламп, и могучий мой Эфоп! Ныне, о кони, вы мне заплатите за корм свой роскошный: Часто моя Андромаха, дочтенная дочь Этиона, Первым вам предлагала пшеницу приятную в пищу, Вам растворяла вино к питию, до желания сердца, Прежде меня, для нее драгоценного мужа младого! Мчитеся ж, кони, летите; настигнем врагов и похитим Несторов щит, о котором слава до неба восходят, Будто из золота весь он – и круг, и его рукояти; И с рамен Диомеда, смирителя коней, добудем Пышные, дивные латы, Гефеста бессмертного дело! Если похитим мы их, несомненно уверен, ахейцы В эту же ночь на суда быстролетные бросятся к бегству!» Так возносясь, восклицал он, прогневалась мощная Гера, Восколебалась на троне, и дрогнул Олимп многохолмный. Быстро вещала она к Посейдону, великому богу: «Бог многомощный, колеблющий землю! ужели нисколько Сердца твое не страдает о гибнущих храбрых данаях! Тех, что и в Эге тебе, и в Гелике столько приятных Жертв и даров посвящают? споспешествуй им ты в победе! Если б и все, аргивян покровители, мы возжелали, Трои сынов отразив, обуздать громоносного Зевса, Скоро бы он сокрушился, сидя одинокий на Иде!» Ей, негодуя, ответствовал мощный земли колебатель: «О дерзословная Гера! какие ты речи вещаешь? Нет, не желаю отнюдь, чтобы кто-либо смел от бессмертных С Зевсом Кронидом сражаться; могуществом всех он превыше!» Так на Олимпе бессмертные между собою вещали. Тою порой от судов, между рвом и стеною, пространство всё наполнено было и коней и воев толпами Страшно теснимых данаев: теснил их, подобно Арею, Гектор могучий, когда даровал ему славу Кронион. Он истребил бы свирепым огнем и суда их у моря, Если бы Гера царю Агамемнону в мысль не вложила Быстро народ возбудить, хоть и сам он об оном же пекся: Он устремился стопами широкими к стану ахеян, Мощной рукою держа великий свой плащ пурпуровый. Стал Агамемнон на черный, огромный корабль Одиссея, Бывший в средине, да голос его обоюдно услышат В кущах конечных Аякса и в кущах царя Ахиллеса, Кои на самых концах с многовесльми их кораблями Стали, надежные оба на силу их рук и на храбрость. Там, поразительным голосом, он вопиял к аргивянам: «Стыд, аргивяне! отродье презренное, дивные видом! Где похвальбы, как храбрейшими сами себя величали, Те, что на Лемне, тщеславные, громко вы произносили? Там на пирах, поедая рогатых волов неисчетных, Чаши до дна выпивая, вином через край налитые, На сто, на двести троян, говорили вы, каждый из наших Станет смело на бой! а теперь одного мы не стоим Гектора! Он к кораблям приближается с пламенем бурным! Зевс Олимпийский, кого на земле от царей многомощных Равной ты карой карал и толикой лишал его славы? Я же, о Зевс, миновал ли когда твой алтарь велелепный, В черном моем корабле сюда на несчастие плывший? Нет, на всех возжигал я тельчие туки и бедра, Сердцем пылая разрушить высокотвердынную Трою. Ныне, о Зевс, хоть одно для меня ты исполни желанье! Дай хотя нам ты самим от врагов избежать и спастися; Здесь не предай на погибель сынам Илиона ахеян!» Рек; умилился отец над царем, проливающим слезы! Знаменье дал, да спасется аргивский народ, не погибнет: Быстро орла ниспослал, между вещих вернейшую птицу. Мчащий в когтях он еленя, рождение быстрыя лани, Близ алтаря велелепного Зевсова бросил еленя, Где племена аргивян поклонялись всевещему Зевсу. Чуть усмотрели они, что от Зевса явилася птица, Жарче на рати троянские бросились, вспыхнули боем. Но не успел ни один, сколь ни много данаев тут было, Славиться прежде Тидида, что, бурных коней устремивши, Выгнал за ров, на противных ударил и смело сразился. Первый из всех он троянского мужа, доспешника, свергнул, Фрадмона ветвь, Агелая; тогда, как троянец на бегство Коней ворочал, ему, обращенному, острую пику Он между плеч углубил и сквозь, перси кровавую выгнал: Пал с колесницы он в прах, и взгремели на падшем доспехи. После Тидида, Атриды цари устремилися оба; Вслед их Аяксы вожди, облеченные бурною силой, Идоменей Девкалид и его сподвижник ужасный, Вождь Мерион, Эниалию равный, губителю смертных; После герой Эврипил, препрославленный сын Эвемона. Тевкр же, девятым исшед, наляцатель жестокого лука, Стал под великим щитом Теламонова сына Аякса. Вкруг осмотревши и метко стрельнувши в толпу сопротивных, Часто Аякс отсторанивал щит; а стрелец знаменитый, Ранил кого-либо; раненый, пав, расставался с душою; Тевкр же бросался назад, и, как к матери сын, приникал он К брату Аяксу, и сильный щитом покрывал его светлым. Кто ж меж троянами первый сражен Теламонидом Тевкром? Первый Орсилох, за ним Офелест и воинственный Ормен, Детор, и Хромий, и муж Ликофонт, небожителю равный, Гамопаон, Полиемонов сын, и могучий Меланипп: Сих, одного за другим, положил он на тучную землю. Тевкра увидев, восхитился духом Атрид Агамемнон, Как он из крепкого лука троян истребляет фаланги; Быстро приближился, стал и к нему, восхищенный, воскликнул: «Тевкр, удалая глава! предводитель мужей, Теламонид! Так поражай и успеешь, и светом ахейцам ты будешь, Славой отцу Теламону: тебя возлелеял он с детства И, побочного сына, воспитывал в собственном доме: Старца, хотя и далекого, славой возвысь благородной! Я же тебе говорю, и исполнено слово то будет: Ежели даруют мне громовержущий Зевс и Афина Град разорить, устроением пышную Трою Приама, — Первому после меня тебе вручу я награду: Или треножник сияющий, или коней с колесницей, Или младую жену, да с тобою восходит на ложе». Рек он, – и быстро Атриду ответствовал Тевкр непорочный: «Сын знаменитый Атреев, почто, как и сам я стараюсь, Ты побуждаешь меня? Ни на миг я, покуда есть сила, Празден не буду; с тех пор, как троян отразили мы к граду, С тех уже пор я стрелами, врагов принимая, сражаю. Восемь уже я послал изощреннейших стрел долгожалых; Восемь вонзились они в благороднейших юношей ратных; Только сего не дается свирепого пса мне уметать!» Так произнес, – и пернатою новой из лука он прыснул, В Гектора метя; его поразить разгоралось в нем сердце, И в него не попал; но невинного Горгифиона, Храброго сына Приамова, в грудь поразил он стрелою, Сына, который рожден от жены, из Эзимы поятой, Кастианиры прекрасной, видом богине подобной. Словно как мак в цветнике наклоняет голову набок, Пышный, плодом отягченный и крупною влагой весенней, — Так он голову набок склонил, отягченную шлемом. Тевкр же пернатою новой из лука могучего прыснул, В Гектора метя; его поразить распылалось в нем сердце, И не уметил опять: Аполлон отразил роковую; Архептолема она, Приамидова друга-возницу, Пламенно в бой устремлявшегось, острая, в грудь поразила: В прах с колесницы он пал, и отпрянули в сторону кони Бурные; там сокрушилась его и душа и могучесть. Тяжкая грусть по вознице у Гектора сердце стеснила; Но оставил его, невзирая на жалость о друге; Брату герой повелел, Кебриону, стоящему близко, Конские вожжи принять, и немедленно тот покорился. Гектор же сам с колесницы сияющей прянул на землю С криком ужасным и, камень рукою восхитив огромный, Ринулся прямо на Тевкра, убить стреловержца пылая. Тою порой из колчана пернатую горькую вынув, Тевкр приложил к тетиве, – и его шлемоблещущий Гектор, Лук наляцавшего крепкий, по раму, где ключ отделяет Выю от персей и где особливо опасное место, — Там, на себя устремленного, камнем ударил жестоким, Жилу рассек у стрельца; онемела рука возле кисти, Он на колено поникнул, и лук из руки его выпал. Cын Теламонов, Аякс, не оставил падшего брата; Быстро примчась, заступил и щитом заградил круговидным. Тою норой, под него преклоняся, усердные друга, Ехиев сын, Мекистей, и младой благородный Аластор, К черным его кораблям понесли, стенящего тяжко. Снова храбрость троян Олимпиец Кронион возвысил; Прямо к глубокому рву трояне погнали ахеян; Гектор вперед между первыми несся, могучестью гордый. Словно как пес быстрорыщущий льва или дикого вепря, Следом гону и на резвые ноги надеяся, ловит То за бока, то за бедра и все стережет извороты, — Так шлемоблещущий Гектор данаев гнал, непрестанно Мужа последнего пикой сражая: бежали данаи. Но когда перешли частокол и окоп свой глубокий, В смуте бежа, и от рук уже вражеских многие пали, — Подле судов удержались от бегства ахейские мужи. Там, ободряя друг друга и руки горе воздевая, Всех олимпийских богов умоляли мольбой громогласной. Гектор же грозный носился кругом на конях пышногривых, Взором подобный Горгоне и людоубийце Арею. Так их увидев, исполнилась жалости Гера богиня И мгновенно Палладе крылатую речь устремила: «Дщерь громовержца Кронида, Паллада! ужели данаям, Гибнущим горестно, мы хоть в последний раз не поможем? Верно, жестокий свои жребии они совершат и погибнут Все под рукой одного; нестерпимо над ними свирепство Гектора, сына Приамова: сколько он зла им соделал!» Ей отвечала немедленно дочь громовержца Афина: «И давно бы уж он и свирепство и душу извергнул, Здесь, на родимой земле, сокрушенный руками данаев, Если б отец мой, Кронид, не свирепствовал мрачной душою. Лютый, всегда неправдивый, моих предприятий рушитель, Он никогда не воспомнит, что несколько раз я спасала Сына его, Эврисфеем томимого в подвигах тяжких. Там он вопил к небесам, и меня от высокого неба Сыну его помогать ниспослал Олимпиец Кронион. Если б я прежде умом проницательным то предузнала, В дни, как его Эврисфей посылал во Аид крепковратньй Пса увести из Эреба, от страшного бога Аида, — Он не избегнул бы гибельных вод, глубокого Стикса. Ныне меня ненавидит и волю Фетиды свершает: Ноги лобзала ему и касалась брады Нереида, Слезно моля, да прославит он ей градоборца Пелида. Будет, когда он опять назовет и Афину любезной! Гера, не медли, впряги в колесницу коней звуконогих; Я между тем поспешаю в чертоги отца Эгиоха: Там я оружием грозным на бой ополчусь и увижу, Нам Приамид сей надменный, шеломом сверкающий Гектор Будет ли рад, как мы явимся обе на битвенном поле? О! не один и троянец насытит псов и пернатых Телом и туком своим, распрострись пред судами ахеян!» Так изрекла; преклонилась лилейнораменная Гера: Бросясь и быстро носясь, снаряжала коней златосбруйных Гера, богиня стрейшая, отрасль великого Крона. Тою порой Афина в чертоге отца Эгиоха Тонкий покров разрешила, стру o й на помост он скатился Пышноузорный, который сама, сотворив, украшала; Вместо его облачася броней громоносного Зевса, Бранным доспехом она ополчалася к брани плачевной; Так в колеснице пламенной став, копием ополчилась Тяжким, огромным, могучим, которым ряды сокрушает Сильных, на коих. разгневана дщерь всемогущего бога. Гера немедля с бичом налегла на коней быстролетных; С громом врата им небесные сами разверзлись, при Горах, Страже которых Олимп и великое вверено небо, Чтобы облак густой разверзть иль сомкнуть перед ними. Оным путем, чрез сии врата подстрекаемых коней Гнали богини. От Иды узрев их, исполнился гнева Зевс, – и Ириду к ним устремил златокрылую с вестью: «Мчися, Ирида крылатая, вспять возврати их, не дай им Дальше стремиться; или не к добру мы сойдемся во брани! Так я, реки им, вещаю и так непреложно исполню: Коням я ноги сломлю под блестящею их колесницей; Их с колесницы сражу и в прах сокрушу колесницу! И ни в десять свершившихся лет круговратных богини Язв не излечат глубоких, какие мой гром нанесет им. Будет помнить Афина, когда на отца ополчалась! Но против Геры не столько я злобен, не столько я гневен: Гера обыкнула всё разрушать мне, что я ни замыслю!» Рек он, – и бросилась вестница, равная вихрям Ирида: Прямо с Идейских вершин на великий Олимп устремилась. Там, при первых вратах многохолмной горы Олимпийской Встретив богинь, удержала и Зевсов глагол возвестила; «Что предприемлете? что ваше сердце свирепствует в персях? Зевс воспрещает Кронид поборать кудреглавым ахейцам. Так он грозил, громовержец, и так непреложно исполнит: Сломит колена коням под златой колесницею вашей, Вас с колесницы сразит и в прах сокрушит колесницу; И ни в десять уже совершившихся дет круговратных Вы не излечите язв, которые гром нанесет вам. Будешь, Афина, ты помнить, когда на отца ополчалась! Но против Геры не столько он злобен, не столько он гневен: Гера обыкнула всё разрушать, что Кронид ни замыслит! Ты же, ужасная, – псица бесстыдная, ежели точно Противу Зевса дерзаешь поднять огромную пику!» Слово скончав, отлетела подобная вихрям Ирида. И к Афине тогда провещала державная Гера: «Нет, светлоокая дочь Эгиохова! Я не желаю, Я не позволю себе против Зевса за смертных сражаться! Пусть между ними единый живет, а другой погибает, Как предназначено; Зевс, совещался с собственным сердцем, Сам да присудит, что следует, Трои сынам и ахейцам!» Так произнесши, назад обратила коней быстроногих. Горы, принесшимся им, пышногривых коней отрешили, Их привязали браздами у яслей, амброзии полных; Но колесницу богинь преклонили к стенам кругозарным. Сами богини, притекшие вспять, между сонма бессмертных Сели на кресла златые, с печалью глубокою в сердце. Зевс от Иды горы, в колеснице красивоколесной, Коней к Олимпу погнал и принесся к собору бессмертных. Коней его отрешил Посейдон, земли колебатель, И колесницу, покрыв полотном, на подножье поставил. Сам на златом престоле пространногремящий Кронион Сел, – и великий Олимп задрожал под стопами владыки. Смутны, одни, от Зевса далёко, Афина и Гера Вместе сидели, не смея начать ни вопроса, ни речи. Мыслью своею проник то Кронион и сам возгласил к ним: «Чем опечалены так и Афина и Гера богиня? В брани, мужей прославляющей, вы подвизались не долго, К пагубе храбрых троян, на которых пылаете злобой! Так, у меня таковы необорные силы и руки; Боги меня не подвигнут, колико ни есть на Олимпе! Вам же трепет объял и сердца, и прекрасные члены Прежде, чем брань вы узрели и грозные подвиги брани. Паки глаголю я вам (и глаголы б мои совершились): Вы на своей колеснице, моим пораженные громом, Вспять никогда не пришли б на Олимп, обитель бессмертных!» Так он вещал; негодуя, вздохнули Афина и Гера: Вместе сидели они и троянам беды совещали. Но Афина смолчала, не молвила, гневная, слова Зевсу отцу; а ее волновала свирепая злоба. Гера же гнева в груди не сдержала, воскликнула к Зевсу: «Мрачный Кронион! какие слова ты, жестокий, вещаешь? Ведаем мы совершенно, что сила твоя необорна; Но милосердуем мы об ахеянах, доблестных воях, Кои, судьбу их жестокую скоро исполнив, погибнут! Обе, однако, от брани воздержимся, если велишь ты; Мы лишь советы внушим аргивянам, да храбрые мужи В Трое погибнут не все под твоим сокрушительным гневе! К ней обратясь, возгласил воздымающий тучи Кронион: «Завтра с Денницею ты, волоокая, грозная Гера, Можешь, коль хочешь, увидеть, как будет Кронид многомощный Боле еще истреблять ополчение храбрых данаев: Ибо от брани руки не спокоит стремительный Гектор Прежде, пока при судах не воспрянет Пелид быстроногий, В день, как уже пред кормами их воинства будут сражаться, В страшной столпясь тесноте, вкруг Патроклова мертвого тела. Так суждено! и пылающий гнев твой в ничто я вменяю! Если бы даже ты в гневе дошла до последних пределов Суши и моря, туда, где Япет и Крон заточенный, Cидя, ни ветром, ни светом высокоходящего солнца Ввек насладиться не могут; кругом их Тартар глубокий! Если б, вещаю тебе, и туда ты, скитаясь, достигла, Гнев твой вменю ни во что, невзирая на всю твою наглость!» Рек, – и умолкла пред Зевсом лилейнораменная Гера. Пал между тем в Океан лучезарный пламенник солнца, Черную ночь навлекая на многоплодящую землю. День сокрылся противу желаний троян; но ахейцам Сладкая, всем вожделенная, мрачная ночь наступила. В войске троянском совет сотворил блистательный Гектор, Вдаль от ахейских судов, к реке отошедши пучинной, В чистое поле, где место от трупов свободное было. Там, сошедшие с коней, трояне слушали слово. Гектор его говорил им великий; в деснице держал он Пику в одиннадцать локтей; далеко на пике сияло Медное жало ее и кольцо вкруг него золотое. Он, опираясь на пику, вещал им крылатые речи: «Слух преклоните, трояне, дардане и рати союзных! Я уповал, что в сей день, истребив и суда и ахеян, Мы, торжествуя, обратно в святый Илион возвратимся: Прежде настигнула. тьма; и единая тьма сохранила Рать аргивян и суда их на береге шумного моря. Други, и мы покоримся настигнувшей сумрачной ночи; Вечерю здесь учредим. Ратоборцы, коней пышногривых Всех вы от ярм отрешивши, задайте обильно им корму; Сами скорее из града волов и упитанных агниц К вечере в стан пригоните; вина животворного, хлебов Нам из домов принесите; и после совлечь поспешайте Множество леса, да целую ночь, до Зари светоносной, Окрест огни здесь пылают и зарево к небу восходит; Ради того, чтоб во тьме кудреглавые мужи ахейцы В дом не решились бежать по широким хребтам Геллеспонта Или дабы на суда не взошли безопасно и мирно. Нет, пускай не один и в отечестве рану врачует, Раненный острым копьем иль крылатой стрелою троянской, Скачущий в судно данаец; и пусть ужаснутся народы Слезную брань наносить укротителям коней троянам! Вестники Зевсу любезные, вы объявите, да в граде Бодрые отроки все и от лет обеленные старцы Трою святую кругом стерегут с богосозданных башен; Жены ж, слабейшие силами, каждая в собственном доме, Яркий огонь да разводят, и крепкая стража да будет: В град не ворвался б враждебный отряд при отсутствии воинств. Так да будет, как я говорю, браноносцы трояне! Мысли, народу сегодня полезные, сказаны мною; Завтра другие троянам, смирителям коней, скажу я. Льщуся, молясь и надеясь на Зевса и прочих бессмертных, Я изгоню из Троады неистовых псов навожденных, Коих судьба лихая на черных судах привела к нам. Но во мраке ночном охраним и себя мы во стане; Завтра же, с светом Зари, ополчася оружием бранным, Мы пред судами ахеян воздвигнем свирепую жесточь. Там я увижу, меня ль Диомед, воеватель могучий, Боем к стенам от судов отразит или я, Диомеда Медью убив, в Илион возвращуся с корыстью кровавой. Завтра пред нами покажет он мужество, если посмеет Встретить летящий мой дрот; но, надеюся, завтра меж первых! Будет пронзенный лежать, с неисчетными окрест друзьями, Он пред солнцем всходящим. О! если бы столько же верно Был я бессмертен и жизнью моей никогда не стареющ Cлавился всеми, как славятся Феб и Паллада Афина, — Сколько то верно, что день сей несет аргивянам погибель!» Так Приамид говорил, – и кругом восклицали трояне; Быстрых коней отрешали, под ярмами потом покрытых, И, пред своей колесницею каждый, вязали браздами. После из града и тучных волов, и упитанных агниц К рати поспешно пригнали, вина животворного, хлебов В стан принесли из домов, навлачили множество леса И сожигали полные в жертву богам гекатомбы. Их благовоние ветры с земли до небес возносили Облакам дыма, но боги блаженные жертв не прияли, Презрели их; ненавистна была им священная Троя, И владыка Приам, и народ копьеносца Приама. Гордо мечтая, трояне на поприще бранном сидели Целую ночь; и огни их несчетные в поле пылали. Словно как на небе около месяца ясного сонмом Кажутся звезды прекрасные, ежели воздух безветрен; Все кругом открывается – холмы, высокие горы, Долы; небесный эфир разверзается весь беспредельный; Видны все звезды; и пастырь, дивуясь, душой веселится, — Cтолько меж черных судов и глубокопучинного Ксанфа Зрелость огней троянских, пылающих пред Илионом. Тысяча в поле горело огней, и пред каждым огнищем Вкруг пятьдесят ратоборцев сидело при зареве ярком. Кони их, белым ячменем и сладкой питаяся полбой, Подле своих колесниц ожидали Зари лепотронной.

 

Песнь девятая

ПОСОЛЬСТВО

Так охраняли трояне свой стан: но ахеян волнует Ужас, свыше ниспосланный, бегства дрожащего спутник; Грусть нестерпимая самых отважнейших дух поражает. Словно два быстрые ветра волнуют понт многорыбный, Шумный Борей и Зефир, кои, из Фракии дуя, Вдруг налетают, свирепые; вдруг почерневшие зыби Грозно холмятся и множество пороста хлещут из моря, — Так раздиралися души в груди благородных данаев. Царь Агамемнон, печалью глубокою в сердце пронзенный, Окрест ходил, рассылая глашатаев звонкоголосых К сонму вождей приглашать, но по имени каждого мужа, Тихо, без клича, и сам между первых владыка трудился. Мужи совета сидели унылые. Царь Агамемнон Встал, проливающий слезы, как горный поток черноводный С верху стремнистой скалы проливает мрачные воды. Он, глубоко стенающий, так говорил меж данаев: «Други, вожди и властители мудрые храбрых данаев, Зевс громовержец меня уловил в неизбежную гибель! Пагубный! прежде обетом и знаменьем сам предназначил Мне возвратиться рушителем Трои высокотвердынной; Ныне же злое прельщение он совершил и велит мне В Аргос бесславным бежать, погубившему столько народа! Так, без сомнения, богу, всемощному Зевсу, угодно. Многих уже он градов разрушил высокие главы, И еще сокрушит: беспредельно могущество Зевса. Други, внемлите и, что повелю я вам, все повинуйтесь: Должно бежать; возвратимся в драгое отечество наше; Нам не разрушить Трои, с широкими стогнами града!» Так говорил, – и молчанье глубокое все сохраняли; Долго сидели безмолвны, унылые духом, данаи. Но меж них наконец взговорил Диомед благородный: «Сын Атреев! на речи твои неразумные первый Я возражу, как в собраньях позволено; царь, не сердися. Храбрость мою порицал ты недавно пред ратью ахейской; Робким меня, невоинственным ты называл; но довольно Ведают то аргивяне – и юноша каждый и старец. Дар лишь единый тебе даровал хитроумный Кронион: Скипетром власти славиться дал он тебе перед всеми; Твердости ж не дал, в которой верховная власть человека! О добродушный! ужели ты веришь, что мы, аргивяне, Так невоинственны, так малосильны, как ты называешь? Ежели сам ты столь пламенно жаждешь в дом возвратиться, Мчися! Дорога открыта, суда возле моря готовы, Коих толикое множество ты устремил из Микены. Но останутся здесь другие герои ахеян, Трои пока не разрушим во прах! но когда и другие… Пусть их бегут с кораблями к любезным отечества землям! Я и Сфенел остаемся и будем сражаться, доколе Трои конца не найдем; и надеюся, с богом пришли мы[ …с богом пришли мы – пришли при благоприятных знаменьях, посланных богами.]!» Так произнес, – и воскликнули окрест ахейские мужи, Смелым дивяся речам Диомеда, смирителя коней. Но, между ними восстав, говорил благомысленный Нестор: «Сын Тидеев, ты, как в сражениях воин храбрейший, Так и в советах, из сверстников юных, советник отличный. Речи твоей не осудит никто из присущих данаев, Слова противу не скажет; но речи к концу не довел ты. Молод еще ты и сыном моим, без сомнения, был бы Самым юнейшим; однако ж, Тидид, говорил ты разумно Между аргивских царей: говорил бо ты всё справедливо. Ныне же я, пред тобою гордящийся старостью жизни, Слово скажу и окончу его, и никто из ахеян Речи моей не осудит, ни сам Агамемнон державный. Тот беззаконен, безроден, скиталец бездомный на свете, Кто междоусобную брань, человекам ужасную, любит! Но покоримся теперь наступающей сумрачной ночи: Воинство пусть вечеряет; а стражи пусть совокупно Выйдут и станут кругом у изрытого рва за стеною. Дело сие возлагаю на юношей. После немедля Ты начни, Агамемнон: державнейший ты между нами, — Пир для старейшин устрой: и прилично тебе и способно; Стан твой полон вина; аргивяне его от фракиян Каждый день в кораблях по широкому понту привозят; Всем к угощенью обилуешь, властвуешь многим народом. Собранным многим, того ты послушайся, кто между ними Лучший совет присоветует: нужен теперь для ахеян Добрый, разумный совет: сопостаты почти пред судами Жгут огни неисчетные; кто веселится, их видя? Днешняя ночь иль погубит нам воинство, или избавит!» Так он вещал, – и, внимательно слушав, они покорились. К страже, с оружьем в руках, устремились ахейские мужи: Несторов сын, Фразимед, народа пилосского пастырь; С ним Аскалаф и Иялмен, сыны мужегубца Арея, Критский герой Мерион, Деипир, Афарей нестрашимый И Крейона рождение, вождь Ликомед благородный. Семь воевод предводили стражу; и по сту за каждым Юношей стройно текли, воздымая высокие копья. К месту пришед, между рвом и стеной посредине воссели; Там разложили огонь, и устроивал вечерю каждый. Царь Агамемнон старейшин ахейских собравшихся вводит В царскую сень и пир предлагает им, сердцу приятный. К сладостным яствам предложенным руки герои простерли; И когда питием и пищею глад утолили, Старец меж оными первый слагать помышления начал, Нестор, который и прежде блистал превосходством советов; Он, благомысленный, так говорил и советовал в сонме: «Славою светлый Атрид, повелитель мужей Агамемнон! Слово начну я с тебя и окончу тобою: могучий Многих народов ты царь, и тебе вручил Олимпиец Скиптр и законы, да суд и совет произносишь народу. Более всех ты обязан и сказывать слово и слушать; Мысль исполнять и другого, если кто, сердцем внушенный, Доброе скажет, но что совершить от тебя то зависит. Ныне я вам поведаю, что мне является лучшим. Думы другой, превосходнее сей, никто не примыслит, В сердце какую ношу я, с давней поры и доныне, С оного дня, как ты, о божественный, Брисову дочерь Силой из кущи исторг у пылавшего гневом Пелида, Нашим не вняв убеждениям. Сколько тебя, Агамемнон, Я отговаривал; но, увлекаяся духом высоким, Мужа, храбрейшего в рати, которого чествуют боги, Ты обесчестил, награды лишив. Но хоть ныне, могучий, Вместе подумаем, как бы его умолить нам, смягчивши Лестными сердцу дарами и дружеской ласковой речью». Быстро ему отвечал повелитель мужей Агамемнон: «Старец, не ложно мои погрешения ты обличаешь. Так, погрешил, не могу отрекаться я! Стоит народа Смертный единый, которого Зевс от сердца возлюбит: Так он сего, возлюбив, превознес, а данаев унизил. Но как уже погрешил, обуявшего сердца послушав, Сам я загладить хочу и несметные выдать награды. Здесь, перед вами, дары знаменитые все я исчислю: Десять талантов золота, двадцать лаханей блестящих; Семь треножников новых, не бывших в огне, и двенадцать Коней могучих, победных, стяжавших награды ристаний. Истинно жил бы не беден и в злате высоко ценимом Тот не нуждался бы муж, у которого было бы столько, Сколько наград для меня быстроногие вынесли кони! Семь непорочных жен, рукодельниц искусных, дарую, Лесбосских, коих тогда, как разрушил он Лесбос цветущий, Cам я избрал, красотой побеждающих жен земнородных. Сих ему дам; и при них возвращу я и ту, что похитил, Брисову дочь; и притом величайшею клятвой клянуся: Нет, не всходил я на одр, никогда не сближался я с нею, Так, как мужам и женам свойственно меж человеков. всё то получит он ныне; еще же, когда аргивянам Трою Приама великую боги дадут ниспровергнуть, Пусть он и медью и златом корабль обильно наполнит, Сам наблюдая, как будем делить боевую добычу. Пусть из троянских жен изберет по желанию двадцать, После Аргивской Елены красой превосходнейших в Трое. Если же в Аргос придем мы, в ахейский край благодатный, Зятем его назову я и честью сравняю с Орестом, С сыном одним у меня, возрастающим в полном довольстве. Три у меня расцветают в дому благосозданном дщери: Хрисофемиса, Лаодика, юная Ифианасса. Пусть он, какую желает, любезную сердцу, без вена В отеческий дом отведет; а приданое сам я за нею Славное дам, какого никто не давал за невестой. Семь подарю я градов, процветающих, многонародных: Град Кардамилу, Энопу и тучную травами Геру, Феры, любимые небом, Анфею с глубокой долиной, Гроздьем венчанный Педас и Эпею, град велелепный. Все же они у приморья, с Пилосом смежны песчаным: Их населяют богатые мужи овцами, волами, Кои дарами его, как бога, чествовать будут И под скиптром ему заплатят богатые дани. Так я немедля исполню, как скоро вражду он оставит. Пусть примирится; Аид несмирим, Аид непреклонен; Но зато из богов, ненавистнее всех он и людям. Пусть мне уступит, как следует: я и владычеством высшим, Я и годов старшинством перед ним справедливо горжуся». Рек, – и Атриду ответствовал Нестор, конник геренский: «Сын знаменитый Атрея, владыка мужей Агамемнон! Нет, дары не презренные хочешь ты дать Ахиллесу. Благо, друзья! поспешим же нарочных послать, да скорее Шествуют мужи избранные к сени царя Ахиллеса. Или позвольте, я сам изберу их; они согласятся: Феникс, любимец богов, предводитель посольства да будет; После Аякс Теламонид и царь Одиссей благородный; Но Эврибат и Годий да идут, как вестники, с ними. На руки дайте воды, сотворите святое молчанье, И помолимся Зевсу, да ныне помилует нас он!» Так говорил, – и для всех произнес он приятное слово. Вестники скоро царям возлияли на руки воду; Юноши, чермным вином наполнив доверху чаши, Кубками всем подносили, от правой страны н