Мэри Макдональд

Крайст Черч, Оксфорд

23 мая 1864 г.

Дорогое дитя!

У нас стоит такая ужасная жара, что я совсем ослабел и не могу даже держать в руках перо, а если бы мог, то толку все равно было бы мало: все чернила испарились и превратились в чёрное облако. Оно плавало по комнате, пачкая стены и потолок так, что на них не осталось ни одного светлого пятнышка. Сегодня стало несколько прохладнее, и немного чернил выпало на дне чернильницы в виде чёрного снега — как раз столько, что мне хватит написать и заказать фотографии для твоей мамы.

От этой жары я впал в меланхолию и сделался очень раздражительным. Подчас мне едва удаётся сдерживать себя. За примером далеко ходить не надо. Не далее как несколько минут назад ко мне с визитом пришёл епископ Оксфордский. С его стороны это было очень любезно, и он, бедняга, не имел в виду ничего дурного. Но когда я увидел своего гостя, то настолько вышел из себя, то швырнул ему в голову тяжёлую книгу. Боюсь, что книга сильно его ударила. [Примечание. То, о чем я тебе рассказал, не совсем верно, поэтому верить всему сказанному не нужно. В следующий раз не верь ничему так быстро. Ты хочешь знать почему? Сейчас объясню. Если ты будешь стараться верить всему, то мышцы твоего разума устанут, а ты сама ослабеешь настолько, что уже не сможешь поверить даже в самые простые вещи. Всего лишь на прошлой неделе один мой приятель решил поверить в Мальчика с пальчик. После долгих усилий это ему удалось, но какой ценой! У него не осталось даже сил поверить в то, что на улице идёт дождь, хотя это была абсолютная правда, — и он выбежал из дому без шляпы и зонтика! В результате его волосы серьёзно намокли, и один локон почти двое суток никак не хотел принимать нужный вид. (Примечание. Боюсь, что кое-что из сказанного не вполне верно…).] Передай Гревилю, что я продолжаю работать над его фотографией (той, которая должна быть в овальной рамке) и надеюсь выслать её через день-два. Передай маме, что, как ни жаль, никто из моих сестёр не сможет приехать в Лондон этим летом.

Наилучшие пожелания твоим папе и маме и самые нежные приветы тебе и другим детям. Остаюсь преданный тебе друг

Чарлз Л. Доджсон

P.S. Единственная неприятность, которая приключилась со мной в пятницу, — полученное от тебя письмо. Вот так-то!

Мэри Макдональд

Крайст Черч, Оксфорд

14 ноября 1864 г.

Дорогая Мэри!

Давным-давно жила-была маленькая девочка, и был у неё ворчливый старый дядюшка — соседи звали его Скрягой (что они хотели этим сказать, я не знаю). Как-то раз эта маленькая девочка пообещала своему дяде переписать для него сонет, который Розетти написал о Шекспире, и своего обещания, как ты знаешь, не выполнила. Нос у бедного дядюшки стал расти все длиннее и длиннее, а характер — портиться все сильнее и сильнее. Но почтальон день за днём проходил мимо дверей дядюшки, а сонета все не было…

Здесь я прерву свой рассказ, чтобы объяснить, как люди в те далёкие дни отправляли письма. Ворот и калиток тогда ещё не было, и поэтому столбы у ворот и калиток не должны были стоять на одном месте и носились вперёд и назад, где им только вздумается. Если кому-нибудь нужно было послать письмо, то он просто прикреплял его к столбу, который нёсся в подходящем направлении (правда, иногда столбы ни с того ни с сего меняли направление, и тогда возникала ужасная путаница), а тот, кто получал письмо, говорил, что оно «доставлено письмоносцем».

Все делалось очень просто в те давние дни. Если у кого-то было много денег, он просто клал их в банку, закапывал её под забором, говорил: «У меня деньги в банке» и больше ни о чем не беспокоился.

А как путешествовали в те далёкие времена! Вдоль дорог тогда стояли шесты. Люди влезали на них и старались удержаться на самой верхушке как можно дольше, а потом (обычно это происходило очень скоро) падали оттуда. Это и называлось путешествовать.

Но вернёмся к нашему рассказу о плохой девочке. Заканчивается он, как и следовало ожидать, тем, что пришёл большой серый ВОЛК и… Нет, я не в силах продолжать. От девочки не осталось ничего, кроме трёх маленьких косточек. Что и говорить, грустная история!

Твой любящий друг Ч. Л. Доджсон

Мэри Макдональд

Крайст Черч, Оксфорд

[5 декабря 1864 г.]

Дорогая Мэри!

Я уже давно должен был написать тебе, чтобы передать мою благодарность за сонет. Пожалуйста, не думай, что я не писал — ещё как писал! Сотни раз. Трудность была лишь в том, чтобы направить письмо куда следует. Сначала я направлял письма с такой силой, что они пролетали далеко мимо цели — некоторые из них потом подбирали на другом конце России. На прошлой неделе мне почти удалось попасть в цель и написать на конверте «Эрлз Террас, Кенсингтон», но я перебрал с номером и поставил 12000 вместо 12. Поэтому если ты спросишь на почте письмо с № 12000, то, смею думать, они отдадут тебе его. После этого здоровье моё сильно пошатнулось и я стал направлять письма так слабо, что они едва долетали до конца комнаты. «Оно ещё лежит у окна. Самбо?» «Да, масса, оно, чуть не вылетело в окно». Ты, должно быть, думаешь, что мой слуга негр, но это не так. Просто мне так нравятся негры, что я научил его говорить на ломаном английском и дал ему имя Самбо (его настоящее имя Джон Джонс). Каждое утро я начищаю ему физиономию сапожной щёткой. Он говорит, что ему нравится говорить на ломаном английском, но не нравится ходить с черным от ваксы лицом. «Странная фантазия», — сказал я ему.

Я намереваюсь приехать в город на несколько дней перед Рождеством и зайду к вам минут этак на 5 или около того. Знают ли твои папа и мама мисс Джин Ингелоу? Мне известно, что она живёт в Кенсингтоне.

Твой любящий друг Ч. Л. Доджсон

Димфне Эллис

[Крофт Ректори], Дарлингтон

3 августа 1865 г.

Дорогая Димфна!

Альбом с фотографиями, автографами и всем прочим прибыл благополучно, только железнодорожные служащие (которые внимательно прочитали его) заявили, что с твоей подписью ценность альбома стала «больше 10 фунтов стерлингов» и что его следовало «отправлять заказной бандеролью». Я сказал клерку, что это чепуха и что в Крэнбурне твою подпись оценили меньше, чем в 2 пенса, но он лишь мрачно покачал головой и сказал, что «в этом он разбирается лучше».

Кстати сказать, когда я попросил тебя прислать список твоих имён, я имел в виду полные имена, а ты прислала мне загадочный перечень инициалов, которые настолько озадачили меня, что я почти не сомкнул глаз ночью. Например, что означает «Ф» перед «Димфной»? Фатима, Фенелла или Феодора? Может быть (я не смею и надеяться на столь красивое имя), Фоскофорния?

Я так сожалею, что заставил тебя скучать после отъезда! Теперь мне совершенно ясно, что я не должен был приезжать. Но наша внезапная дружба была столь ужасной, что смею думать, ты столь же внезапно забудешь меня. Поэтому выше голову. Боюсь, тебе придётся с неделю или около того подождать фотографий.

С наилучшими пожеланиями м-ру и м-с Эллис и любовью к несчастным маленьким оборвышам (как там их бедные босые ножки?).

Остаюсь преданный Вам Ч. Л. Доджсон

Уне Тейлор

Крайст Черч, Оксфорд

16 ноября 1865 г.

Дорогая Уна!

Твои подруги, большие девочки, испортили книжки, которые они очень любили, не так ли? Теперь я, наконец, знаю, отчего портятся некоторые маленькие девочки: от того, что кто-то их очень любит. Разве не замечательно для тебя, что тебя никто особенно не любит — ведь иначе, как ты понимаешь, тебя могли бы испортить? («М-р Доджсон, не говорите, пожалуйста, глупости!»)

А теперь посмотрим на эту книгу и, если ты не признаешь, что картинки в ней красивее, чем в старой книге, я говорю, если ты не признаешь, то протри свои глазки и посмотри ещё раз, ибо это будет верным признаком того, что у тебя не все в порядке со зрением. («М-р Доджсон, я же просила Вас не говорить глупости!»)

Остаюсь твоим преданным другом Ч. Л. Доджсон

Мэри Макдональд

Крайст Черч, Оксфорд

22 января 1866 г.

Дорогая Мэри!

Я очень рад, что тебе понравилась новая книжка «Алиса в Стране Чудес», и я с большим удовольствием отправился бы в Лондон и снова увидел всех вас и Снежинку, если бы у меня было время, но, к сожалению, его у меня нет. Кстати сказать, теперь твоя очередь навестить меня. Я твёрдо помню, что в последний раз гостем был я. Как только ты приедешь в Оксфорд, найти мои апартаменты не составит никакого труда. Что же касается расстояния, то от Оксфорда до Лондона оно такое же, как от Лондона до Оксфорда. Если в твоём учебнике географии об этом ничего не говорится, то он безнадёжно устарел и тебе лучше раздобыть другой учебник.

Я долго ломал себе голову над тем, почему ты называешь себя противной девчонкой за то, что долго мне не писала. Противная девчонка? Как бы не так! Что за глупости? Стал бы я называть себя противным, если бы не писал тебе лет этак с 50? Ни за что! Я бы начал своё письмо, как обычно:

«Дорогая Мэри!

Пятьдесят лет назад ты спрашивала, что делать с котёнком, у которого заболели зубы, а я только сейчас вспомнил об этом. За пятьдесят лет боль могла пройти, но если же зубы у котёнка все ещё болят, то сделай следующее. Выкупай котёнка в заварном креме, затем дай ему 4 подушечки для булавок, вываренных в сургуче, а кончик его хвоста окуни в горячий кофе. Боль как рукой снимет! Это средство ещё никогда не подводило».

Поняла? Вот как надо писать письма!

Я хотел бы, чтобы ты сообщила мне фамилии твоих двоюродных сестёр (думаю, что это были твои кузины), с которыми мне довелось однажды вечером встретиться у вас дома. Звали их Мэри и Мэй. Передай, пожалуйста, своему папе, что я прочитал «Алек Форбс» и в восторге от него. Я очень хотел бы встретить Анни Андерсон в реальной жизни. Где она живёт?

С наилучшими пожеланиями папе и маме и любовью к твоим братьям и сёстрам остаюсь

твой любящий друг Чарлз Л. Доджсон

Анни Роджерс

[1867 г.]

Дорогая Анни!

Это поистине ужасно. Ты не имеешь ни малейшего представления о той печали, которая охватила меня, пока я пишу. Мне пришлось воспользоваться зонтиком, чтобы слезы не капали на бумагу. Ты приезжала вчера фотографироваться? И ты очень рассердилась из-за того, что меня не оказалось дома? Вот как было дело. Я отправился на прогулку с Бибкинсом, моим закадычным другом Бибкинсом. Мы отмахали много миль от Оксфорда — пятьдесят или сто, не помню. И в тот момент, когда мы пересекали поле, на котором паслось множество овец, мне внезапно пришла в голову одна мысль, и я спросил торжественно: «Добкинс, который сейчас час?» «Три часа», — ответил Фипкинс, несколько удивлённый моим тоном. Слезы потекли у меня по щекам. «Это тот самый ЧАС», — сказал я. «А скажите, скажите мне, Хопкинс, какой сегодня день недели?» «Разумеется, понедельник», — ответствовал Лупкинс. «Это тот самый ДЕНЬ!» — простонал я. Я заплакал. Я зарыдал. Овцы сгрудились возле меня и стали тереться своими нежными носами о мой нос. «Мопкинс! — воскликнул я. — Вы мой самый старый друг. Не обманывайте меня, Нупкинс! Который сейчас год?» «Думаю, что 1867-й», — отвечал Пипкинс. «Это тот самый ГОД!» — вскричал я так громко, что Тапкинс упал в обморок. Все было кончено: меня привезли домой на тележке в сопровождении верного Уопкинса, разобранного на несколько частей.

Когда я немного оправлюсь от потрясения и проведу несколько месяцев на морском курорте, я непременно навещу тебя и назначу другой день для фотографирования. А пока я ещё слишком слаб, чтобы писать самому, и поэтому за меня пишет Зипкинс.

Твой несчастный друг Льюис Кэрролл

Агнес Арглз

Крайст Черч, Оксфорд

28 ноября 1867 г.

Дорогая мисс Долли!

Я получил важные сведения от одного моего друга — некоего мистера Льюиса Кэррола, престранного человека и большого любителя нести всякую чепуху. Он сообщил мне, что когда-то ты попросила его написать ещё одну книгу вроде той, которую ты прочитала, — забыл, как она называется, что-то о лисе.

— Передайте ей, — сказал он, — что я только что написал небольшую повесть, которая напечатана в «Журнале тётушки Джуди», и заказал один экземпляр для неё.

— Прекрасно, — заметил я, — и это все, что вы хотели сообщить мне?

— Передайте ей ещё одно, — сказал он, и несколько слез скатилось по его щекам. — Я очень надеюсь (так ей и передайте), что она не рассердилась на меня за все те глупости, которые я наговорил о её имени. Вы ведь знаете, что иногда…

— Всегда, — поправил его я.

— … иногда я несу чепуху, и, если она рассердилась, то, надеюсь, что на этот раз простит меня!

Тут слезы хлынули на меня проливным дождём (я забыл сообщить тебе, что, разговаривая со мной, он высунулся из окна, под которым я стоял), и я промок почти насквозь.

— Немедленно прекратите, — пригрозил я, — или я ни о чем не сообщу ей!

Он втянул свою голову и закрыл окно.

Если ты вздумаешь написать ему письмо, то лучше всего пришли это письмо мне.

Преданный тебе Чарлз Л. Доджсон

Мэри Макдональд

Крайст Черч, Оксфорд

30 ноября 1867 г.

Дорогая Мэри!

Я не видел тебя так давно, что опасаюсь, как бы ты не воспользовалась представившейся возможностью, не «выросла большой» и не стала воротить нос от моих писем, восклицая:

— Какая несносная композиция! Любящий тебя дядюшка! Вот еще! Любящий тебя смычок! Напишу-ка я ему ответ в третьем лице! «Мисс М. Макдональд свидетельствует свое почтение и выражает удивление по поводу того, что… и т. д. и т. п.»

Посылаю тебе новый номер «Журнала тётушки Джуди» вместе с твоим экземпляром «Алисы», так как в этом журнале напечатана повесть того же автора. Мои наилучшие пожелания твоим папе и маме и сердечный привет братьям и сёстрам, если они у тебя есть.

Остаюсь любящим тебя дядюшкой

Ч. Л. Доджсон

Димфне Эллис

2 декабря 1867 г.

Уважаемая мисс Димфна!

Поскольку мистер Доджсон попросил меня написать вам вместо него, извещаю вас, что он послал вам номер «Журнала тётушки Джуди», чтобы вы могли прочитать небольшую повесть, которую он написал о Бруно и обо мне. Дорогая мисс Димфна! Если вам доведётся побывать в нашем лесу, я буду очень рад повидать вас и покажу вам красивый сад, который Бруно разбил для меня.

Любящий вас крохотный эльф

Сильви

Агнес Арглз

4 декабря 1867 г.

Достопочтенная леди!

Мистер Льюис Кэрролл попросил меня сегодня утром написать тебе вместо него и сообщить тебе вот о чем. Прежде всего он очень признателен за твоё чудесное письмо, посылает тебе свою фотографию, чтобы ты больше не гадала, как он выглядит, и надеется получить от тебя твою фотографию. (Мистер Льюис Кэрролл считает, что мне не следовало делать в конце это замечание, и предпочитает закончить предыдущую фразу словами «как он выглядит».) Затем он очень хотел бы знать, сколько тебе лет. Я сказал ему, что спрашивать леди о её возрасте невежливо, на что он заметил:

— Эта леди очень молода и не станет возражать против моего вопроса.

Бруно говорит, что ему очень хотелось бы показать тебе наш сад, который стал теперь «ещё красивее». Бруно устроил в саду небольшую бухточку — ты даже не представляешь, как красиво он все сделал.

Бруно просит передать тебе свой привет. Мистер Льюис Кэрролл также хотел бы передать тебе привет, но я сказал ему, что этого не следует делать, так как ему было бы лучше передать тебе «наилучшие пожелания», если уж ему так хочется, но он в ответ сказал только:

— Только я не передам ей ничего, — и ушел.

Не очень-то вежливо с его стороны?

Любящий тебя крохотный эльф

Сильви

Маргарет Каннингхэм

Февраль 1868 г.

Мисс М. Каннингхэм, должнику мистера Ч. Л. Доджсона

Счёт

_____Фунтов стерлингов. Шиллинговю. Пенсов

За одну похищенную перчатку по цене 4 шиллинга пара ___ 0. 2. 0

За боль от потери _____0. 3. 8½

За доставленное беспокойство ____ 0. 4. 4½

За причиненные неприятности ____ 0. 14. 7

За время, потраченное на поиски вора ____ 0. 1. 6

Итого 1 фунт 6 шиллингов 2 пенса

Получено с благодарностью Ч. Л. Доджсон

Неизвестному адресату

Крайст Черч, Оксфорд

9 февраля 1868 г.

Сэр!

Если беседа, которую я имел прошлым вечером у проректора Оксфордского университета, может служить достаточным оправданием моей дерзости, я осмелюсь побеспокоить вас, обратившись к вам с одним вопросом. Вы оказали бы мне важную услугу, если бы сообщили, где и как я мог бы раздобыть фотографию некоторого величественного сооружения — церкви или храма (чего именно, я не помню), о котором мне довелось слышать в Индии, должно быть в Калькутте (но где именно, я не уверен). Знаю лишь, что оно было воздвигнуто в память какой-то царственной особы, все из белого мрамора и по словам тех, кто его видел, представляет собой несомненно великолепнейший образчик архитектуры такого рода, лучше которого нет во всем мире.

Надеюсь, что моё описание позволит вам идентифицировать это сооружение, ибо я забыл, от кого мне стало известно об этом сооружении, и тем самым утратил всякую надежду раздобыть желаемое — фотографию этого сооружения. Будучи фотографом-любителем я имею сотни своих собственных фотографий, но охотно собираю любые хорошие или интересные фотографии, если они мне встретятся. Примите мои извинения за беспокойство. Остаюсь преданным вам

Ч. Л. Доджсон

Маргарет Каннингхэм

Чарл Стрит, Хэймаркет, Лондон

7 апреля 1868 г.

Дорогая Мэгги!

Боюсь, я очень плохой корреспондент, но надеюсь, что ты не перестанешь писать мне из-за этого. Я завёл себе записную книжку и постараюсь внести в неё и самого себя, если только не забуду, когда мой день рождения, но такие вещи легко забываются.

Кто-то сказал мне (думаю, какая-то птичка), что у тебя есть более удачные фотографии, на которых изображена ты. Если это действительно так, то, надеюсь, ты позволишь купить несколько таких фотографий. Фэнни заплатит тебе за них. Но как ты можешь, о Мэгги, просить у меня мою фотографию, которая была бы лучше той, которую я послал тебе! Ведь это самая лучшая фотография, которая была когда-либо сделана! Какая осанка, какое достоинство, какая благожелательность, какое…! По секрету скажу тебе (и прошу не говорить об этом никому!), что сама королева прислала попросить у меня одну такую фотографию, но так как уступать в подобных случаях — против моих правил, я был вынужден ответить: «Мистер Доджсон свидетельствует Её Величеству своё почтение и с сожалением сообщает, что неукоснительно придерживается правила не дарить своих фотографий никому, кроме юных леди».

Мне сказали, что мой ответ вызвал неудовольствие Её Величества, и она заметила:

— Я вовсе не так стара, как кажется.

Разумеется, не следует вызывать неудовольствие Её Величества, но тут, как ты знаешь, я ничем не мог помочь.

Любящий тебя друг

. . . . . .

Агнес Арглз

Крайст Черч, Оксфорд

17 апреля 1868 г.

Дорогая Долли!

Ты даже не представляешь, как мне пригодился твой подарок по пути в Лондон! Может быть, ты обратила внимание на старую леди, которая сидела рядом со мной в купе? Я имею в виду старушку с крючковатыми глазами и темно-синим носом. Так вот, как только поезд тронулся, она спросила у меня (кстати сказать, её манера говорить заронила у меня подозрение, что эта старушка — не такая уж леди):

— А что, эти три юные девы на платформе, которые прижимали к глазам носовые платочки, действительно проливали хрустальные слезы или только притворялись?

Мне не хотелось поправлять её даже своей правильной речью, поэтому я ответил:

— Они проливали настоящие слезы, мэм, но их слезы совсем не хрустальные!

— Молодой человек! — воскликнула пожилая леди. — Вы обижаете меня, — и принялась плакать.

Я попытался успокоить её и сказал как можно более радостным тоном:

— Прошу вас, не лейте хрустальные слезы. Не угодно ли лучше глоточек бренди?

— Нет! — отказалась она. — Не бренди, а поэзии, дайте мне поэзии!

Тут я достал подаренную тобой книжку и дал старой леди, и она читала её всю дорогу и только время от времени всхлипывала. Вернув мне книгу, пожилая леди сказала:

— Передайте той юной леди, которая подарила вам её (я вижу, её зовут Долли), что поэзия — это вещь! Пусть она читает стихи и не льёт хрустальные слезы!

С этими словами старая леди сошла с поезда, повторяя про себя:

— Это голос Омара!

Поэтому я и решил написать тебе и сообщить, чтó сказала старая леди.

Передай Эдит, что я пошлю ей ключевое слово, если ей захочется поупражняться в шифровании, но, боюсь, родителям это не очень понравится.

Как поживает Фокс?

Мой привет Лили.

Некоторые дети имеют пренеприятнейшее обыкновение вырастать и становиться большими. Надеюсь, ты не сделаешь ничего такого к нашей следующей встрече.

С наилучшими пожеланиями всему вашему семейству

любящий тебя Ч. Л. Доджсон

Эдит Джетт

Крофт Ректори, Дарлингтон

30 августа 1868 г.

Дорогая Эдит!

Я буду в Лондоне на этой неделе, возможно, в четверг или позже, и если ваше семейство будет дома, я загляну к вам на минутку, но прошу тебя не входить в комнату, так как я терпеть не могу встречаться с детьми.

Любящий тебя Ч. Л. Доджсон

P. S. Маргарет шлёт тебе привет. Моё направление — Уитби, Ист. Террас, 5.

Мэри Макдональд

Крайст Черч, Оксфорд

13 марта 1869 г.

Нечего сказать! Ты бесчувственная юная леди! Заставив меня в эти недели ждать ответа, ты преспокойно пишешь о чем-то другом, как будто ничего особенного не произошло! Я писал или написал (заметьте, мадам, что я пишу в прошедшем времени: весьма возможно, что я никогда не стану писать об этом впредь) тебе 26 января, предлагая прислать экземпляр немецкого издания «Алисы». И что же? Дни проходили за днями, ночи — за ночами (если я правильно помню, каждая ночь отделяет друг от друга два дня или что-нибудь вроде этого), но ответа все не было. Неделя проходила за неделей, месяц за месяцем, я постарел, отощал и загрустил, а ОТВЕТА ВСЕ НЕ БЫЛО. Мои друзья стали поговаривать о том, что волосы мои поседели, что от меня остались кожа и кости, и отпускать тому подобные приятные замечания, и… Но я не буду продолжать, ибо вспоминать об этом слишком тяжело. Скажу лишь, что за все эти годы беспокойства и ожидания (которые прошли с 26 января сего года — видишь, как быстро течёт время у нас в Оксфорде!) ОТВЕТА от юной особы с каменным сердцем ВСЕ НЕ БЫЛО!

А потом она спокойно пишет:

— Приезжайте посмотреть регату! Будет столько народу!

На это я отвечаю со стоном:

— Видно, мне на роду написано терпеть такое! Роду человеческому свойственна неблагодарность, но из всего человечества самая неблагодарная, самая чёрствая, самая… Перо моё отказывается писать, и я не скажу больше ни слова!

P. S. Боюсь, что меня не будет в городе, иначе я с удовольствием воспользовался приглашением, хотя бы для того, чтобы сказать тебе: «Неблагодарное чудовище! Прочь с глаз моих!»

Агнес Арглз

Честнатс, Гилдфорд

18 мая 1869 г.

Дорогая Долли!

Посылочка с анемонами и орхидеями пришла в Крайст Черч как раз вовремя, и я смог захватить ее с собой. Все цветы я передал своей старшей сестре, которая просила передать, что она очень признательна за подарок и хотела бы познакомиться с «садовником». Если тебя это не затруднит и ты могла бы прислать отросток, то он был бы с благодарностью принят. У одного анемона оказались корни, и он был сразу же высажен в саду. Бедняжка выглядел довольно жалко, но сейчас вполне оправился и чувствует себя превосходно.

Я пробуду здесь несколько дней и сегодня вечером возвращаюсь в Крайст Черч, где, вероятно, останусь до середины июня. После этого я буду свободен до октября и, возможно, сумею заглянуть к тебе (на полчасика, не больше), если ты окажешься где-нибудь поблизости. Ты спрашиваешь, что означает «поблизости». Ну что же, вопрос правильный. Я намереваюсь поделить свое время поровну между Пекином и Перу, неделю там, неделю здесь. Оба места необычайно интересны. В Пекине полно лисиц, в Перу — лилий. Жители Пекина питаются исключительно лисьими хвостами (с сливочным маслом, как тебе, должно быть, известно), а жители Перу очень любят втыкать лилии в волосы. Это очень интересно, хотя, возможно, тебе трудно в это поверить (если трудно, то, пожалуйста, не верь).

Где ты будешь летом? В стране лисиц или в стране лилий? Я не смогу ни спать, ни есть, пока не узнаю, где именно, поэтому надеюсь, что ты ответишь мне поскорее.

Самые лучшие пожелания всем родственникам, какие только у тебя могут быть.

Преданный тебе Ч. Л. Доджсон

Изабел Станден

Честнатс, Гилдфорд

22 августа 1869 г.

Дорогая Изабел!

Хотя наше знакомство длилось только пятнадцать минут, во всем Рединге нет человека, которого я знал бы дольше. Думаю, ты не очень рассердишься на меня за то, что я беспокою тебя по пустякам. Прежде чем встретить тебя в Гарденз, я купил кое-какие старые книги в одной лавочке в Рединге и оставил их там, чтобы потом зайти за ними, но сделать это так и не успел. Не помню, как называлась эта лавочка, но могу сказать, где она находится. Если ты узнаешь фамилию женщины, которая держит эту лавочку, и впишешь ее в бланк, который я прилагаю к этой записке, и отправишь ей по почте, я буду очень признателен…

Один мой друг (его зовут мистер Льюис Кэрролл) сообщил мне, что намеревается послать тебе книжку. Это очень близкий мой друг. Я знаю его всю свою жизнь (мы одного с ним возраста) и никогда с ним не разлучался. Разумеется, он был со мной и в Гарденс, не отходил от меня ни на ярд, даже когда я рисовал для тебя головоломки. Хотел бы я знать, заметила ли ты его?

Твой пятнадцатиминутный друг Ч. Л. Доджсон

P. S. Удалось ли тебе начертить три квадрата?

Эдит Арглз

Честнатс, Гилдфорд

7 сентября 1869 г.

Дорогая Эдит!

«Лучше послать короткую записочку вечерней почтой, чем письмо на трёх страницах утренней». (Это любимое изречение Конфуция. По правде говоря, он редко говорил что-нибудь ещё.) Долго ли ты пробудешь в Баббакомве? Я нахожусь в самом разгаре приготовлений к фотографированию, но, быть может, мне все же удастся выкроить несколько дней перед Оксфордом (куда я возвращаюсь около 5 октября). Очень сильное искушение!

Привет Долли и наилучшие пожелания всем.

Любящий тебя друг Ч. Л. Доджсон

Джорджине Уотсон

Честнатс, Гилдфорд

Дорогая Ина!

Хотя я не делаю подарков ко дню рождения, ничто не мешает мне написать ко дню рождения письмо. Я подошёл было к твоей двери, чтобы поздравить тебя с днём рождения, как мне повстречалась кошка. Она приняла меня за мышку и стала гонять меня то вверх, то вниз, так что под конец я едва мог держаться на ногах. Но каким-то образом мне удалось проникнуть в дом, где мне повстречалась мышка. Она приняла меня за кошку и начала швырять мне в голову утюги, посуду и бутылки. Разумеется, я снова выбежал на улицу, где мне повстречалась лошадь. Она приняла меня за тележку, и протащила меня до Гилдхолла, но самое ужасное случилось, когда мне повстречалась тележка, которая приняла меня за лошадь. Меня впрягли в тележку, и мне пришлось везти её мили и мили — до самого Мерроу. Поэтому, как ты понимаешь, я никак не мог попасть в ту комнату, где была ты.

Мне было приятно услышать, что по случаю своего дня рождения ты прилежно учила таблицу умножения.

Я все же успел заглянуть на кухню и увидел, что праздничное угощение готовится на славу! Полное блюдо корок, костей, пилюль, катушек из-под ниток, ревеня и магнезии! «Уж теперь-то, — подумал я, — она будет счастлива!» И с довольной улыбкой я пошёл дальше по своим делам.

Твой преданный друг Ч. Л. Д.

Агнес Арглз

Честнатс, Гилдфорд

3 января [1870 г.]

Дорогая Долли!

… Относительно того, чтобы я остался до вторника, должен заметить: ещё никому не удавалось поддерживать моё настроение на должном уровне более трёх дней подряд, и весьма возможно, что в понедельник утром оно будет прескверным и ты будешь только рада избавиться от меня, а я… Стану ли я думать о какой-то там девятилетней девочке? Одной девочки в доме мне вполне достаточно, и не обязательно, чтобы ей было ровно девять лет или чтобы она была очень маленькой. Но что действительно важно (и уж об этом я позабочусь непременно), так это то, чтобы её имя непременно начиналось на Д.

Ты говоришь: «Надеюсь, что Вы скоро увидите меня». Это зависит от тебя самой: если, когда я приеду, ты будешь все время смотреть в другую сторону и ни разу не повернёшь головы, то, вероятно, пройдёт немало времени прежде, чем ты увидишь

твоего преданного Ч. Л. Доджсона

Эдит Джебб

Лейчестер

18 января 1870 г.

Дорогая Эдит!

Обратила ли ты внимание на того джентльмена со странной внешностью, который сидел в одном купе со мной, когда я уезжал из Донкастера? Я имею в виду джентльмена вот с таким носом (как называются такие носы, я не знаю) и вот такими глазами. Он всё время косил одним глазом в окно, когда я высовывался, чтобы прошептать тебе в ушко: «До свидания» (кстати, я забыл, где именно расположено твоё ушко, но помню, что нашёл его где-то над подбородком), и, как только поезд тронулся, джентльмен сказал мне:

— Кажется, о.о.о.

Разумеется, я сразу понял, что это означает: «Она очень огорчена», и ответил:

— Ещё бы! Ведь я сказал, что собираюсь как-нибудь приехать сюда ещё раз.

Джентльмен от радости принялся потирать руки (и потирал их примерно полчаса), улыбаться от уха до уха (я имею в виду не от одного уха до другого, а одного уха вокруг всей головы до того же самого уха) и, наконец, сказал:

— С.с.с.с.

Сначала я подумал, что он просто шипит, как змея, и не обратил на это никакого внимания, но потом мне пришло в голову, что джентльмен хотел сказать:

— Смиритесь, сударь, стоит ли стенать?

Поэтому я улыбнулся и ответил:

— С.с.с. (что, разумеется, означало: «Совершенно справедливо, сэр!»)

Но джентльмен меня не понял и заявил весьма сердитым тоном:

— Не шипите на меня! Вы что: кошка или паровой котёл? С.с.

Я понял, что последнее означало: «Смолкните совсем», и ответил джентльмену:

— С.

Ты, конечно, сразу догадалась, что это означает: «Слушаюсь», но джентльмен ответил очень странно:

— У вас не голова, а к. чан к. пусты.

Я не смог понять, что он хотел этим сказать, и поэтому ничего ему не ответил. Думаю, что лучше всего рассказать тебе обо всем сразу же, чтобы ты могла сообщить в полицию или предпринять любые другие меры, которые сочтёшь необходимыми. Я ничуть не сомневаюсь, что моего попутчика зовут ХТАЙД ББЕДЖ (не правда ли, это очень странное имя?).

Преданный тебе Льюис Кэрролл

Эдит Джебб

Крайст Черч, Оксфорд

1 февраля 1870 г.

Бедная моя девочка!

Я не буду больше писать тебе таких трудных писем.

Неужели ты и в самом деле не смогла догадаться, что имел в виду джентльмен, когда сказал мне: «У вас не голова, а к. чан к. пусты»!

Представь, что мы сидим с тобой за столом и я говорю тебе:

— Эдит, милая, моя чашк. пуста. Налей-к. мне еще к.к.о.

Теперь ты догадалась? Нет? Тогда прочти предыдущую строчку ещё раз и попытайся все-таки догадаться.

Я хочу сказать тебе ещё кое-что. Пожалуйста, не думай, будто в ответ на свои письма я жду от тебя длинных писем. Мне очень нравится писать тебе, но я вовсе не хочу причинять тебе много хлопот с ответами. В следующий раз, когда ты останешься одна и тебе захочется получить от меня письмо, ты только сообщи мне об этом. А я буду очень рад получить от тебя хотя бы такое письмецо:

«Дорогой мистер Доджсон! Остаюсь любящей Вас Эдит.»

Ведь даже из такой коротенькой записочки я смогу извлечь нечто ценное, например, узнаю, что ты все ещё «остаёшься любящей меня» Эдит, поскольку ты вполне могла бы написать «не любящая Вас Эдит».

Когда ты в следующий раз увидишь девочку, которая сидела с тобой рядом за чаем, спроси у неё от моего имени, всегда ли она такая неприветливая. Мне очень хотелось бы это знать.

Неизменно любящий тебя Ч. Л. Доджсон

P. S. Какое у тебя ещё имя, кроме «Эдит»? Сообщи мне, и я составлю для тебя монограмму из всех твоих инициалов.

Агнес Хьюз

[1871 г.?]

Дорогая Агнес!

Ты просто лентяйка! Неужели ты думаешь, будто я стану делить поцелуи без твоей помощи? Ни за что на свете! Но я скажу тебе, как это сделать. Прежде всего необходимо взять четыре поцелуя, и… Тут мне вспоминается одна удивительная история, которая приключилась со мной вчера в половине пятого. Трое неизвестных постучали ко мне в дверь и попросили их впустить. Как ты думаешь, кого я увидел, открыв дверь?

Ни за что не догадаешься! Трёх кошек! Разве не удивительная история? Кошки были драные, взъерошенные. Я схватил первое, что попалось под руку (а попалась мне скалка), изо всех сил трахнул по кошкам и расплющил их в лепёшку! Так им и надо!

«Если вы вздумаете стучать в мою дверь, — сказал я кошкам, — я буду колотить вас по голове». Мне кажется, я поступил с ними честно. А как ты думаешь?

Любящий тебя Льюис Кэрролл

Агнес Хьюз

[1871 г.?]

Дорогая Агнес!

Продолжу свой рассказ о кошках. Кошки стали плоскими-плоскими, как засушенные цветы, но я не оставил их лежать на земле. Нет! Я поднял их и вообще старался вести себя с ними как молено более предупредительно. Вместо спальни я предложил им портфель. В обычной кровати им было бы неудобно: ведь они стали такими тонкими. Но между листами промакательной бумаги кошки чувствовали себя наверху блаженства. Вместо подушки я предложил каждой кошке перочистку. Устроив своих гостей, я отправился спать, но сначала дал им три колокольчика, чтобы они могли позвонить, если им ночью что-нибудь понадобится.

Как ты знаешь, у меня есть три колокольчика. В первый (самый большой) звонят, когда обед почти готов, во второй (который ещё больше первого) звонят, когда обед совсем готов, а в третий (который превосходит первый и второй вместе взятые) звонят все время, пока я обедаю. Я объяснил кошкам, что как только им что-нибудь понадобится, следует позвонить в колокольчик, и они звонили во все колокольчики всю ночь напролёт. Я подумал, что, может быть, им что-нибудь понадобилось, но мне очень хотелось спать и я не стал вставать.

Утром я подал кошкам студень из крысиных хвостиков и мышку с маслом, но они остались очень недовольны моим угощением. Им непременно хотелось отведать варёного пеликана, но я знал, что это блюдо для них вредно. Поэтому я сказал им:

— Отправляйтесь-ка вы на Финборо роуд, дом 2 и спросите там Агнес Хьюз. Если вам действительно можно попробовать варёного пеликана, то она угостит вас.

Затем я пожал всем кошкам лапки, пожелал им доброго пути и вывел их через трубу на крышу. Расставаться со мной им очень не хотелось, и они прихватили с собой колокольчики и портфель. Во всяком случае я не нашёл ни портфеля, ни колокольчиков после того, как кошки ушли, и тоже очень опечалился. Мне так хочется, чтобы они вернулись. «Они» — кошки или «они» — портфель и колокольчики? Неважно!

Как поживают Артур, Эми и Эмили? По-прежнему ли они гуляют по Финборо роуд и учат кошек хорошо обращаться с мышками? Я очень люблю всех кошек на Финборо роуд.

Передай им привет от меня.

Кому «им»?

Неважно.

Любящий тебя друг Льюис Кэрролл

Эми Хьюз

[1871 г.?]

Дорогая Эми!

Интересно, удалось ли тебе справиться с головоломками из «Страны Чудес»? Если ты (как тебе кажется) решила любую из них, то пришли мне своё решение. Если оно окажется неверным, я ни за что не скажу, что оно правильно!

Ты спрашиваешь, что было дальше с теми тремя кошками. Премилые это создания, вот что я тебе скажу! Знаешь ли ты, что с тех пор, как они впервые пришли, они ни на миг меня не покидают. Разве это не любезно с их стороны? Расскажи об этом Агнес. Ей будет очень интересно услышать. А какие они заботливые и внимательные! Знаешь, когда я отправился погулять, кошки вытащили из шкафа все мои книги и разложили их на полу, чтобы мне удобно было читать. Все книжки они открыли на пятидесятой странице, ибо считали, что начинать лучше всего именно с неё. Жаль только, что кошки нашли бутылочку с клеем и попытались приклеить картинки к потолку (им казалось, что это должно мне понравиться). Случайно капельки клея попали на книги, страницы склеились, и я уже никогда не смогу прочитать, что написано на пятидесятой странице ни в одной из них!

Но поскольку кошки хотели сделать мне приятное, я, разумеется, на них ничуть не рассердился. Более того, в награду я дал каждой кошке по ложке чернил. Правда, чернила кошкам пришлись не по вкусу, и они вместо того, чтобы поблагодарить меня, стали строить ужасные гримасы, но поскольку это были не просто чернила, а награда, кошкам все же пришлось выпить по полной ложке чернил. Одна из них стала совсем чёрной, хотя сначала была совсем белой.

Передай от меня привет всем детям, с которыми ты встретишься.

Посылаю два с половиной поцелуя. Раздели их с Агнес, Эмили и Годфри, только честно.

Преданный тебе Ч. Л. Доджсон

Мэри Макдональд

Крайст Черч, Оксфорд

6 февраля 1873 г.

Дорогая Мэри!

Большое спасибо за твоё письмо. Мои сестры Маргарет и Генриетта (та высокая девушка, которая была с нами на представлении «Синей бороды») и моя тётушка мисс Лютвидж находятся теперь на Веллингтон сквер, 2. Я сообщил им твой адрес и надеюсь, что они тебя навестят. Если хочешь, можешь пригласить Генриетту (другие не особенно любят театр) сходить с тобой на «Альфреда». Интересно, понравится ли ей спектакль? Но я ей ничего об этом не говорил, поэтому, если ты предпочтёшь пойти в театр строго привратным образом, то не пригласить Генриетту тебе будет совсем нетрудно.

Может быть, тебе приходилось слышать о мисс Генриетте Лютвидж, которая долгие годы жила в доме на Веллингтон сквер, 2, занималась там благотворительностью и т. д. В прошлом году она умерла и завещала свой дом моей тётушке мисс Люси Лютвидж, которая живёт с нами с самого нашего рождения.

Передай мой привет и наилучшие пожелания Лили по случаю её дня Рождения. Что и говорить, 21 год — возраст весьма юный. Подумать только, что в прошлом году я был вдвое, а ещё раньше втрое старше Лили! Когда именно я был втрое старше Лили, попытайся решить сама. Для тех кто любит такие вещи — это прекрасная арифметическая задача!

Привет всем

неизменно любящий тебя Ч. Л. Доджсон

Элен Фейлден

Крайст Черч, Оксфорд

15 марта 1873 г.

Дорогая Элен!

Твоя мама нарисовала такую горестную картину жизни, которую ты одиноко влачишь в Торки (если твоя жизнь действительно одинока: насколько я помню, твоя мама не употребляла этого слова, но мне показалось, что ты чувствуешь себя одинокой), и заметила, что ты любишь получать письма. Поэтому я решил скрасить хотя бы самую малость твоё безрадостное существование (как ты, должно быть, знаешь, твоя мама ничего не говорила о «безрадостном существовании», но, как мне кажется, могла иметь в виду нечто вроде этого) и сказал, что мог бы написать тебе письмо. Подобное заявление — большая самонадеянность с моей стороны, так как я за всю свою жизнь не смог написать ни одного письма (все мои письма неизменно заканчивались в конце первой страницы), но ведь пытаться никому не возбраняется. Это моя первая попытка и, боюсь, что она закончится неудачей, ибо писать мне особенно не о чем. Боюсь, что об Оксфорде тебе известно не так уж много, поэтому узнать о том, что здесь происходит, тебе будет не очень интересно, и хорошо, что не интересно, потому что в Оксфорде никогда ничего не происходит (по крайней мере мне так кажется!). Никогда и нигде ещё не было лучшего места для того, что никогда не происходит. С другой стороны, мне не так уж много известно о Торки, хотя я хотел бы немного узнать о том, как ты там поживаешь. Если у тебя будет время, напиши мне, что за жизнь в Торки. Года два назад мне довелось побывать недалеко от Торки — в Баббакоуме или в Мэри Черч. Не уверен, как именно называлось то место, где я жил, может быть, и Баббакоум, и Мэри Черч одно и то же место, во всяком случае я жил в доме мистера Арглза на берегу красивейшей бухты, которую ты когда-либо видела, с крутыми скалистыми берегами. Не случалось ли тебе бывать там? Иногда мы отправлялись на прогулку в Торки. Думаю, это было не дальше, чем в двух милях от того места, где ты живёшь сейчас. Вполне возможно, что я буду там снова в следующем году — в июле или в августе, но вряд ли застану там тебя. Впрочем, я уклонился далеко в сторону от главного. Я очень рад, что тебе понравился томик «Фантасмагории». Я пишу это для того, чтобы спросить тебя, читала ли ты мою небольшую сказку об эльфах «Месть Бруно», которая несколько лет назад была опубликована в «Журнале тётушки Джуди». Если не читала и хотела бы познакомиться с этой историей (хотя она написана для самых маленьких), я дам тебе почитать её. Боюсь, что у меня не осталось ни одного экземпляра, который я мог бы тебе подарить.

Обычно я редко вспоминаю об эльфах, и это единственный раз, когда я попытался написать о них. Получилось, что они очень похожи на детей.

Не знаю, любишь ли ты головоломки. Если любишь, то попробуй решить следующую. У некоего джентльмена (аристократа, чтобы было интереснее) в гостиной было только одно окно — квадратное окно высотой в 3 фута и шириной в 3 фута. У джентльмена очень болели глаза, а окно пропускало слишком много света, поэтому (как тебе нравится «поэтому» в нашей истории?) он послал за строителем и попросил того переделать окно так, чтобы оно пропускало вдвое меньше света. Но при этом джентльмену непременно хотелось, чтобы окно оставалось квадратным и имело 3 фута в высоту и 3 фута в ширину. Как удалось строителю удовлетворить требования заказчика? Использовать занавеси, жалюзи, цветные стекла и тому подобные ухищрения он не мог.

Не могу не поведать тебе ужасную историю о том, как я однажды пытался задать головоломку одной маленькой девочке. Дело было за обедом. Подали десерт. Девочку я видел в первый раз, но, так как она сидела рядом со мной, я опрометчиво предложил ей головоломку (думаю, ты её знаешь) о «лисе, гусе и мешке с зерном». Лису, гуся и мешок я попробовал изобразить с помощью печений. Мама девочки, сидевшая по другую сторону от неё, сказала:

— Поломай-ка свою головку, дорогая, и ты сможешь решить её правильно!

Последствия этого замечания были просто ужасные.

Девочка закричала от ужаса:

— Я не хочу ничего ломать! Мама! Мама!

И уткнувшись маме в колени, разрыдалась, да так, что её несколько минут нельзя было успокоить!

Это был урок мне, чтобы я не приставал к детям с головоломками. Надеюсь, что головоломка с квадратным окном не произведёт на тебя столь ужасное действие!

Твой преданный друг Ч. Л. Доджсон

Мэри Крофте

Гастингс, Веллингтон сквер, 2

12 апреля 1873 г.

Дорогая Мэри!

Пожалуйста, поблагодари того, кто послал мне мои ботинки и ручку, о которой я забыл попросить в телеграмме. А теперь я хочу объяснить тебе, как случилось, что я забыл свои ботинки. Видишь ли, когда настало время собираться в дорогу, мне на помощь пришла Этель. Она очень хорошая помощница (хоти, должен сказать, что она помогает особенно хорошо, когда не делает ничего, ибо стоит лишь ей сделать что-нибудь, как оказывается, что она делает не то). Я был очень признателен ей за помощь, хотя потерял на это время терпение и забыл ботинки. Прежде всего, когда в комнате находится ещё один человек, это приводит к путанице и неразберихе. Например, я сказал:

— Дорогая! Мне необходимо побриться перед дорогой; борода у меня выросла почти до пола!

С этими словами я развёл этак с галлон или около того мыльной пены и достал две-три бритвы, но так как в это время мы носились по комнате, спешно пытаясь упаковать вещи, я вместо того, чтобы побриться самому, побрил Этель (как это случилось, не пойму!). Думаю, ты заметила, какой гладкий был у неё подбородок, когда она вышла к обеду? Но это ещё не самое худшее. Самое худшее ещё впереди, оно-то и объясняет почему я забыл ботинки. Я сказал:

— Этель! Теперь нельзя терять ни минутки! Должны же мы упаковать все вещи! Запомни: все большие вещи нужно складывать в чемодан, все маленькие — в саквояж. За работу!

И мы принялись метаться по комнате, как сумасшедшие. Первой вещью, которую Этель попыталась уложить в чемодан, была кровать. Это была естественная ошибка, но я сказал Этель, что кровать нужно извлечь из чемодана, так как кроватей там, куда я еду, вполне достаточно, и, кроме того, эта кровать не моя. Затем как-то само собой получилось, что, пока мы носились по комнате, Этель подвернулась мне под руку, и я затолкал её вместе с другими мелкими вещами в саквояж, а она в это время (решив, что я достаточно велик ростом, и не заметив в спешке, что я живой) засунула меня в чемодан. Это было очень некстати, потому что выбрались мы не скоро, и я совсем забыл про ботинки. Теперь ты понимаешь, как все было.

Остаюсь до конца своих дней

твоим преданным другом

Ч. Л. Доджсон

Александре Китчин

Крайст Черч, Оксфорд

21 августа 1873 г.

Дорогая Экси!

Бедные, бедные Хью и Брук! Ты забыла, что у тебя три брата? Почему они не могут выбрать фотографии? Как ты помнишь, я говорил о детях. Может быть, ты считаешь, что Хью и Брук не дети и что дети только ты и Херберт, а Хью и Брук маленькие старички? Может быть, так оно и есть, и тогда фотографии их особенно не заинтересуют, но, должен сказать, что выглядят они очень молодо.

На следующий день после твоего отъезда я проходил мимо вашего сада и увидел маленького мопса, который там бегал. Заметив меня, мопс повернул ко мне свой нос. Я подошёл к нему и сказал:

— Очень некрасиво поворачивать свой нос на людей!

Глаза его наполнились слезами, и мопс ответил:

— Я вовсе не поворачивал нос на вас, сэр! Я просто пытался изо всех сил сдержаться, чтобы не заплакать!

— А о чем ты плачешь, мопсик? — спросил я.

Бедный пёсик вытер глаза лапами и сказал:

— Потому что моя Эк…

— Потому что твоя экстравагантность довела тебя до разорения? — спросил я. — Пусть это послужит тебе уроком. Не будь экстравагантным. В год тебе следует тратить не более чем полпенни.

— Совсем не потому, — возразил пёсик. — Я плачу потому, что моя Эк…

— Потому, что твоя экстраординарно хорошая хозяйка миссис Китчин уехала? — перебил я его.

— Да нет же! — рассердился пёс. — Дайте мне договорить! Я плачу потому, что моя Экси уехала!

— Ну и что с того, что уехала? — сказал я. — Ведь Экси девочка, а не косточка!

— Экси не косточка! — согласился мопс.

— Скажи мне по правде, — стал допытываться я, — что тебе нравится больше, Экси или косточка?

Пёсик подумал с минуту и сказал:

— Видите ли, она, конечно, достигла больших успехов в французском языке, но косточка все же вкуснее!

Сообщи мне, какие фотографии выбрали себе Хью и Брук. Передай им и Херберту мой привет и отрежь от него узенькую полоску для себя.

Очень любящий тебя Ч. Л. Доджсон

Мод Станден

Крайст Черч, Оксфорд

1 сентября 1873 г.

Дорогая Мод!

Как правильно пишется твой адрес: Виктория Плейс или Виктория сквер? В твоём письме значится «плейс». Я провёл сегодня полтора часа в Рединге, с половины первого до двух, безуспешно пытаясь разыскать тебя. Неудача посетила меня в основном по моей вине, так как я забыл номер твоего дома и не захватил с собой письмо. Сначала я отправился на Виктория Плейс, но дома там оказались такими маленькими, что ты вряд ли смогла втиснуться в какой-нибудь из них. Мне почему-то показалось, что на конверте значилось «дом номер 3», и я попытался справиться о тебе там, но мне ответили: «Такая здесь не проживает».

Затем я попытался найти тебя на Виктория сквер, но дома там начинались с номера 8, и поэтому номера 3 среди них не было. Тогда мне пришло в голову, что ты вполне могла бы оказаться в номере 11 и я позвонил у дверей этого дома, но опять тщетно, хотя служанка, открывшая дверь, мне обрадовалась, что очень странно, ибо я никак не мог быть тем лицом, которое она ожидала увидеть. Я не рискнул звонить подряд во все дома, иначе за мной вскоре гналась бы толпа разгневанных служанок, а это гораздо опаснее, чем рой ос. Поэтому я принялся медленно прогуливаться туда и обратно по противоположной стороне улицы в надежде, что кто-нибудь увидит меня из окон, но так как никто не выглянул, я повернул обратно, печально, но скрепя сердце я отправился на вокзал.

Преданный тебе Ч. Л. Доджсон

Р. 8. Есть ли у мисс Брюер фотография «кабинетных» или «визитных» размеров Элен в ночной сорочке? Передай привет от меня всем приветливым животным, которые, возможно, живут у тебя дома.

Беатрис Хэтч

Крайст Черч, Оксфорд

13 ноября 1873 г.

Моя дорогая Берди!

Я встретил её у ворот Том Гейт. Она шла, держась неестественно прямо и не сгибая ног в коленях. Мне показалось, что она пыталась найти, где я живу. Поэтому я спросил:

Почему ты пришла сюда одна, без Берди?

Берди уехала! И Эмили уехала! А Мабель плохо со мной обращается! — пожаловалась она, и две восковые слезинки скатились по её щекам.

Ах, какой же я глупый! Я же забыл тебе сказать, кто это был! Это была твоя новая кукла. Я очень обрадовался ей, пригласил её к себе в комнату, угостил её спичками и чашечкой расплавленного воска, так как бедняжка после долгой дороги была очень голодна и просто умирала от жажды.

Садись поближе к камину! — пригласил я её. — Устраивайся поудобнее, и мы побеседуем.

— Ах, нет! — возразила она. — Мне не следует этого делать! Я так легко плавлюсь!

И она попросила меня усадить её в противоположном конце комнаты, где было очень холодно. Там она устроилась у меня на коленях и принялась обмахиваться перочисткой, как веером, так как боялась, что кончик носа у неё начал плавиться.

Вы даже не представляете, какими осторожными приходиться быть нам, куклам, — сказала она. — У меня была сестра, так можете ли вы поверить, однажды она подошла к огню, чтобы погреть руки, и одна рука у нее отвалилась! Так, право, и отвалилась!

Разумеется, право, — заметил я, — ведь это была правая рука.

А откуда вы знаете, что у неё осталась левая рука, мистер Кэрролл? — поинтересовалась кукла.

Очень просто, — пояснил я. — Когда восковая кукла подходит к огню, она совсем не права, а как может быть у куклы, которая совсем не права, хоть что-нибудь правое?

Мне вовсе не смешно, — обиделась кукла. — Это очень грубая шутка. Даже обыкновенные деревянные куклы и те шутят лучше. Кроме того, мне сделали такой рот, что я просто не могу разжать губы и засмеяться, даже если бы очень захотела!

— Не печалься об этом, — успокоил её я, — а лучше скажи мне вот что. Я собираюсь послать Берди и остальным детям по фотографии, какую себе выберет каждый из них. Как ты думаешь, какую фотографию выберет Берди?

— Не знаю, — ответила кукла. — По-моему, вам лучше спросить об этом у неё самой.

Я взял куклу в Хэнсом Кэб. Как ты думаешь, какая фотография тебе понравится? Артур в костюме купидона? Или та, где Артур и Уилфрид сняты вместе? Или та, на которой изображены ты и Этель в костюмах маленьких оборвышей? Или фотография, где Этель стоит на ящике? Или фотография, на которой ты снята в одиночестве?

Любящий тебя Льюис Кэрролл

Гейнор Симпсон

[Честнатс, Гилдфорд]

27 декабря 1873 г.

Дорогая Гейнор!

Мою фамилию следует писать с буквой «g» в середине, т. е. Dodgson. Всякий, кто пишет её так же, как фамилию этого несчастного (я имею в виду Председателя Комитетов при Палате общин), оскорбляет меня глубоко и навсегда! Подобную небрежность я могу простить, но никогда не смогу забыть. Если же ты неправильно напишешь мою фамилию ещё раз, я буду звать тебя «…ейнор». Смогла бы ты быть счастливой, имея такое имя?

Что же касается танцев, то я, милая девочка, никогда не танцую, если мне не дают возможности делать это на свой особенный манер. Бесполезно пытаться описывать, как я танцую, словами — это надо видеть. В доме, где я пытался танцевать в последний раз, провалился пол. Правда, он был довольно шатким: балки имели в толщину всего лишь каких-нибудь шесть дюймов (такие тоненькие палочки вряд ли можно назвать балками). Нет, если уж танцевать на мой манер, то каменные своды гораздо надёжнее. Случалось ли тебе когда-нибудь видеть, как в зоопарке носорог и гиппопотам пытаются вместе танцевать менуэт? Очень трогательное зрелище!

Передай, любое письмо от меня Эми, которое, по-твоему, её больше всего удивит.

Преданный тебе друг Льюис Кэрролл

Джулии и Этель Арнольд

[Крайст Черч, Оксфорд]

[3 марта? 1874 г.]

Какие вы нехорошие девочки!

Во всей истории, даже если мы обратимся к временам Нерона и Гелиогабала, вряд ли найдётся ещё один пример детей, которые были бы такими бессердечными и так же забывали возвращать взятые книжки. В этом я совершенно уверен, потому что ни Нерон, ни Гелиогабал никогда не брали в руки ни одной книжки. В этом я также совершенно уверен, ибо в те дни книжек ещё не печатали.

Преданный вам Ч. Л. Д.

Эдит Джебб

Крайст Черч, Оксфорд

20 апреля 1875 г.

Дорогая Эдит!

Как отвратительно ты ведёшь себя! Сказать, что твоё поведение ложится несмываемым позором на все человечество, значит не сказать ничего! Сказать, что всякого, виновного в столь отвратительном поведении, следовало бы сослать на самые дальние окраины цивилизованного мира (например в Уимблдон) или заключить в тюрьму, сумасшедший дом или, что гораздо хуже, отправить в школу для девочек, означало бы назначить вполне заслуженную меру наказания!

— Что все это значит? — спросишь ты. — Что я такого сделала?

Ничего. В этом-то я как раз тебя и обвиняю. Твоя вина не в том, что ты что-то сделала, а в том, что ты ничего не сделала. Чтобы найти подходящее сравнение для столь бесчеловечного поведения, нам пришлось бы вернуться ко временам Нерона! Именно тогда, когда ты должна была побеспокоиться и разузнать, как ты обещала, полное имя Луи Эллиот, чтобы я мог послать ей «Алису», а Генри «Зазеркалье», ты по своей лени предпочитаешь вести жизнь жабы или боа-констриктора, не делая решительно ничего!

Могу я спросить у тебя, для чего, по-твоему, нужны маленькие девочки? Что толку от них, если они не выполняют своих обещаний и не стараются быть полезными? Гораздо лучше в таком случае обзавестись действительно полезными каминными решётками или телескопами.

Спроси у мамы, не согласится ли она дать мне на время свою книгу «Блюда на завтрак». Я попытался достать эту книгу, но она уже разошлась. А мне так хочется заказывать «блюда» на завтрак со знанием дела!

Полулюбящий тебя Льюис Кэрролл

Эдит Джебб

Крайст Черч, Оксфорд

17 мая 1875 г.

Уважаемая мисс Эдит Джебб!

Испросив у Ваших высокочтимых родителей разрешение направить Вам несколько строк в ту знаменательную пору, когда Вы совершенствуете свои знания в Уимблдоне, я берусь за перо в надежде, что Ваша достойнейшая наставница, прочитав моё письмо, не найдёт в нем ничего предосудительного, что могло бы помешать Вам ознакомиться с его содержанием. Я глубоко убеждён, что с моего пера не сорвётся, пусть даже случайно, ни одного замечания, способного хоть на миг возмутить плавное течение тех глубоких мыслей, которые Ваша превосходнейшая наставница, несомненно, стремится пробудить в Вас. Тернист путь учения, и одоление его — мýка (но не мукá, ибо последнее слово имеет несколько иное значение), но я надеюсь, что для Вас он будет усыпан розами. Как приятно бродить, построившись парами, по тенистым улочкам Уимблдона и шептать про себя: «Береги честь смолоду», «Под лежачий камень вода не течёт». Не сомневаюсь, что Ваша наставница, наделённая всеми мыслимыми добродетелями, услышав, сколь похвальное направление приняли Ваши мысли, не преминет поставить Вам высший балл, а бал, как я должен заметить, представляет собой зрелище, которого юная девушка, пользующаяся подобно Вам, уважаемая мисс Джебб, всеми благами просвещения, всячески должна избегать. Зрелище это весьма легкомысленно и непристойно, и я не буду задерживать Ваше внимание на его отвратительных подробностях. Зато сколь приятно, сидя с одной из соучениц под раскидистым («тенистым») дубом, нашёптывать друг другу немецкие глаголы неправильного спряжения! Даже чтение французского словаря от конца к началу может стать Вашим любимым занятием, коль скоро Вам выпало редкое счастье ощущать на себе неусыпное внимание мудрой наставницы! Приношу Вам свои извинения за слово, неожиданно сорвавшееся с моего пера и встречающееся лишь в романах, романсах, книгах, читаемых легкомысленными девушками, но никогда — в этом я абсолютно уверен! — не произносимое в стенах, где Вы имеете счастье находиться под бдительным оком несравненной леди, воплощающей в себе Вашего «наставника, философа и друга»!

Остаюсь, уважаемая мисс Эдит, преданный вам

Льюис Кэрролл

P. S. Не откажите в любезности передать мой почтительный привет Вашим родителям, когда Вы возымеете желание написать им письмо.

Гертруде Чатауэй

Крайст Черч, Оксфорд

13 октября 1875 г.

Дорогая Гертруда!

Я никогда не делаю подарков ко дню рождения, но, как ты видишь, иногда пишу письма ко дню рождения. Поэтому, как только я прибыл сюда, я сразу же принялся писать это письмо, чтобы пожелать тебе всего самого доброго по случаю завтрашнего дня рождения. Если я только не забуду и ты не возражаешь, то я непременно выпью твоё здоровье! Если бы я сидел рядом с тобой за завтраком и выпил твой чай, то это тебе вряд ли понравилось бы и ты захныкала бы:

— Мистер Доджсон выпил мой чай и мне ничего не оставил!

Поэтому я очень опасаюсь, что Сибил, когда она захочет в следующий раз узнать, чем ты занимаешься, найдёт тебя сидящей у самого берега моря и безутешно рыдающей:

— Мистер Доджсон выпил моё здоровье и мне ничего не оставил!

А как удивится доктор Монд, когда за ним пошлют, чтобы он посмотрел тебя:

— Мадам! Мне очень жаль, но я должен сказать вам, что у вашей девочки здоровья совсем не осталось! В жизни не видел ничего подобного!

— О, я легко объясню вам, в чем дело, доктор! — скажет твоя мама. — Видите ли, моя дочь познакомилась с одним джентльменом из Оксфорда и он выпил вчера её здоровье.

— Миссис Чатауэй, — ответит доктор, — единственный способ вылечить вашу дочь состоит в том, чтобы подождать до ближайшего дня рождения этого джентльмена и проследить за тем, чтобы она выпила его здоровье.

Вот тогда мы и поменяемся здоровьем. Интересно, понравится ли тебе моё здоровье? О Гертруда, как можно говорить такие глупости!

Пожалуйста, передай листочки «Ко всем ребятам, которые читают „Алису в Стране Чудес“» с приветами от меня, Вайолет и Дэлси, чтобы они могли вклеить их в конце «Алисы в Зазеркалье», а один листок пошли Алисе, когда в следующий раз надумаешь писать ей письмо.

А теперь прими мои наилучшие пожелания и полдюжины поцелуев.

Остаюсь любящий тебя друг

Льюис Кэрролл

Гертруде Чатауэй

Крайст Черч, Оксфорд

9 декабря 1875 г.

Дорогая Гертруда!

Должен тебя огорчить: если ты будешь каждый раз посылать мне по почте на один поцелуй больше, чем в предыдущем письме, у нас ничего не получится. Дело в том, что письма становятся всё тяжелее и тяжелее и платить за них приходится все больше и больше. Когда почтальон принёс мне последнее письмо от тебя, он выглядел очень мрачным.

— С вас причитаются два фунта стерлингов, сэр! — сказал он. — Доплатите за лишний вес, сэр!

(Мне кажется, что он самую малость преувеличил. Он частенько заставляет меня платить по два фунта, когда я считаю, что платить нужно всего один пенс.)

— Пожалуйста, мистер почтальон! — сказал я, изящно встав перед ним на колено. (Я очень хочу, чтобы ты как-нибудь увидела, как я преклоняю колени перед почтальоном.) — Прошу извинить меня за столь тяжёлое письмо. Оно от одной маленькой девочки.

— Всего лишь от маленькой девочки? — прорычал почтальон. — Интересно, из чего сделаны маленькие девочки?

— Из сахара и пряностей, — начал было объяснять я, — и всё это пере…

— Я не это имею в виду, — перебил меня почтальон. — Я хочу сказать: что хорошего в маленьких девочках, если они посылают такие тяжёлые письма?

— Согласен с вами, — печально ответил я, — хорошего в них не так уж много.

— Постарайтесь впредь не получать таких писем, — угрюмо посоветовал почтальон, — по крайней мере от этой девочки. Я её отлично знаю. Это очень плохая девочка.

Вряд ли почтальон сказал правду. Я не думаю, что он видел тебя хоть раз, и ты вовсе неплохая девочка. Но я пообещал ему, что мы не станем посылать друг другу много писем.

— Всего лишь какие-нибудь две тысячи четыреста семьдесят писем. Что-нибудь вроде этого, — сказал я ему.

— Так мало? — удивился почтальон. — Это пустяки! Я хотел сказать, чтобы вы не посылали друг другу много писем.

Поэтому теперь мы должны будем с тобой считать наши письма и как только дойдём до двух тысяч четырёхсот семидесяти, прекратим переписку, если только почтальон не разрешит нам писать дальше.

Иногда мне очень хочется снова очутиться на берегу моря в Сэндауне, а тебе?

Любящий тебя друг Льюис Кэрролл

P. S. Знаешь, почему поросёнок, который пытается разглядеть свой хвостик, напоминает маленькую девочку на берегу моря, которая слушает сказку? Потому, что поросёнок тоже говорит:

— Интересно, что там дальше?

Магдален Миллард

Крайст Черч, Оксфорд

15 декабря 1875 г.

Дорогая Магдален!

Я хочу объяснить тебе, почему я не зашёл к вам вчера. Я был очень огорчён, что не сумел повидать тебя, но у меня было так много разговоров по пути. Я пытался объяснить людям на улице, что иду к тебе, но они не слушали меня. Все они утверждали, что им некогда. По-моему, это просто невежливо с их стороны. Наконец, я встретил тележку, которая, как мне показалось, предназначалась для меня, но никак не мог разобрать, что было в ней. Сначала я увидел какие-то черты. Тогда я взглянул в телескоп и увидел выражение на каком-то лице, после чего я взглянул в микроскоп и увидел чьё-то лицо! Мне показалось, что оно очень похоже на моё лицо, поэтому я раздобыл большую лупу, чтобы разобраться во всем как следует, и к великой радости обнаружил, что это действительно был я. Мы пожали друг другу руки и принялись говорить о том и о сем, как вдруг подошёл я и присоединился к беседе, после чего разговор пошёл совсем задушевный. Я спросил:

— Помните, как мы собрались все вместе в Сэндауне?

И тогда я ответил:

— Было очень весело! С нами ещё была одна девочка по имени Магдален.

Тут вмешался я и сказал:

— Когда-то она мне нравилась, не так, чтобы очень, а самую малость.

Тут подошло время, и мы отправились на поезд. И кто, как ты думаешь, пришёл на станцию проводить нас? Ни за что не догадаешься! Два самых близких моих друга, которые случайно оказались на вокзале и просили меня подписать за них письмо.

Преданные тебе друзья Льюис Кэрролл и Ч. Л. Доджсон

Гертруде Чатауэй

Крайст Черч, Оксфорд

21 июля 1876 г.

Дорогая Гертруда!

Объясни, что мне делать без тебя в Сэндауне. Как я могу в одиночестве разгуливать по берегу? Как я могу один сидеть на тех деревянных ступенях? Видишь, без тебя ничего у меня не выйдет, поэтому приезжай! Если приедет Вайолет, я попрошу, чтобы она пригласила тебя погостить, а я загляну в Хизер-Белл и возьму тебя с собой. Если я выберусь с Сэндаун, то не смогу вернуться в тот же день, и тебе придётся позаботиться о моем ночлеге где-нибудь в Суонэйдже. Если тебе не удастся раздобыть для меня ничего подходящего, то, думаю, ты уступишь мне свою комнату, а сама переночуешь на берегу моря. Ясное дело, что в первую очередь следует заботиться о гостях и лишь потом о детях. Не сомневаюсь, что в эти тёплые ночи ночлег на берегу очень тебе понравится. А если тебе станет прохладно, ты сможешь спрятаться в купальной кабинке: всем известно, что спать в них очень удобно. Как ты знаешь, пол в купальных кабинах именно для этого делают из самого мягкого дерева. Посылаю тебе 7 поцелуев (чтобы хватило на целую неделю) и остаюсь

твоим любящим другом Льюис Кэрролл

Гертруде Чатауэй

Крайст Черч, Оксфорд

28 октября 1876 г.

Дорогая Гертруда!

Ты, наверное, опечалишься, удивишься и, может быть, даже не поверишь, когда узнаешь, какой странной болезнью я заболел с тех пор, как ты уехала. Я послал за доктором и, когда он пришёл, сказал ему: «Дайте мне какого-нибудь лекарства от усталости». Доктор возмутился: «Что за глупости! Вам не требуется никакого лекарства! Отправляйтесь- ка лучше спать!» Но я ответил: «Нет, у меня не такая усталость, при которой нужно спать. У меня усталость на лице». Доктор слегка нахмурился и сказал: «Вы правы. У Вас устал нос. Те, кто задирает нос кверху, очень любят спорить». Я не согласился с доктором: «Нет, нос у меня не устал. Может быть, волосы устали?» Доктор нахмурился ещё больше и сказал: «Теперь мне все понятно. Вы так плохо играли на фортепиано, что волосы у Вас встали дыбом, а поскольку это нелегко, то они очень устали». «Нет, — поспешил я заверить доктора, — я не играл на фортепиано и не убеждён, что у меня устали именно волосы. Скорее усталость ощущается где-то между носом и подбородком». Доктор стал совсем хмурым и спросил меня: «Не ходили ли Вы на подбородке?» «Нет», — ответил я. «Не знаю, что и думать, — сказал доктор, — это очень серьёзный случай в моей практике. Может быть у Вас устали губы?» «Ну конечно же! — закричал я. — Именно губы». Доктор сделался мрачным и сказал: «Вам не следовало раздавать столько поцелуев». «Но ведь я послал лишь один поцелуй своей знакомой — маленькой девочке», — возразил я. «Постарайтесь припомнить поточнее. Вы уверены, что это был лишь один поцелуй?» Я подумал и ответил: «Может быть, их было одиннадцать». «Вам не следует посылать ей больше ни одного поцелуя до тех пор, пока Ваши губы не отдохнут», — сказал доктор. «Что же мне делать? — спросил я, — ведь я должен этой девочке ещё сто восемьдесят два поцелуя». Доктор так опечалился, что слезы брызнули у него из глаз, и посоветовал: «Пошлите их в коробочке». И тут я вспомнил о маленькой коробочке, которую некогда купил в Дувре и думал подарить какой-нибудь маленькой девочке. Я уложил все поцелуи в коробочку и отправил её по почте. Напиши, получила ли ты их или они потерялись по дороге.

Если бы я хорошенько подумал обо всем, пока ты была здесь, я непременно отметил твой рост у притолки, там, где отмечен рост Экси и других моих маленьких друзей. Пожалуйста, сообщи мне твой рост (без туфель), и я сделаю отметку на двери хотя бы теперь.

Надеюсь, что ты отдохнула после тех восьми снимков, на которых я запечатлел тебя.

Любящий тебя друг Льюис Кэрролл

Берти Куту

Честнатс, Гилдфорд

9 июня [1877 г.?]

Мой дорогой Берти!

Я был бы очень рад исполнить твою просьбу и написать тебе, но мне мешает несколько обстоятельств. Думаю, когда ты узнаешь, что это за обстоятельства, ты поймёшь, почему я никак не смогу написать тебе письмо.

Во-первых, у меня нет чернил. Не веришь? Ах, если бы ты видел, какие чернила были в моё время! (Во времена битвы при Ватерлоо, в которой я принимал участие простым солдатом.) Стоило лишь налить немного чернил на бумагу, как они сами писали все что нужно! А те чернила, которые стоят на моем столе, настолько глупы, что даже если ты начнёшь писать слово, они все равно не сумеют его закончить!

Во-вторых, у меня нет времени. Не веришь? Ну что ж, не верь! Ах, если бы ты знал, какое время было в моё время! (Во времена битвы при Ватерлоо, в которой я командовал полком.) В сутках тогда было 25 часов, а иногда 30 или даже 40 часов!

В-третьих (и это самое важное), я очень не люблю детей. Почему, я не знаю, но в одном я уверен: я терпеть не могу детишек точно так же, как другие не терпят кресло-качалку или пудинг с изюмом! Не веришь? Я так и думал, что ты не поверишь. Ах, если бы ты видел, какие дети были в моё время! (Во времена битвы при Ватерлоо, в которой я командовал всей английской армией. Звали меня тогда дюком Веллингтоном, но потом я подумал, что столь длинное имя — дело слишком хлопотное, и изменил его на «мистер Доджсон». Это имя я выбрал себе потому, то оно начинается с той же буквы, как и слово «дюк».) Теперь ты и сам видишь, что написать тебе я никак не могу.

Есть ли у тебя сестры? Я не помню. Если есть, то передай им привет от меня. Я очень признателен твоим дяде и тёте за то, что они позволили мне оставить фотографию.

Надеюсь, ты не будешь разочарован, не получив письма от

любящего тебя друга Ч. Л. Доджсона.

Минелле Уилкокс

Истберн, Гранд Парейд, 44, Гросвенор Хаус

14 июля 1877 г.

Дорогая Нелла!

Если бы Истберн был всего лишь в миле от Скарборо, то я бы непременно наведался к тебе утром, но до тебя так далеко! По набережной вчера бегала туда и обратно маленькая девочка, всякий раз останавливаясь возле того места, где сидел я, и, взглянув на меня, убегала. Когда она проделала это раз шесть, я улыбнулся ей, она улыбнулась мне в ответ и убежала. В следующий раз я протянул ей руку и, когда мы обменялись рукопожатием, спросил:

— Не дашь ли ты мне кусочек водоросли?

Она ответила:

— Нет! — и убежала.

В следующий раз я спросил:

— Не отрежешь ли ты мне кусочек водоросли?

Она сказала:

— Но ведь у меня же нет ножниц!

Тогда я протянул ей складные ножницы, и она очень аккуратно отрезала кусочек водоросли и отдала его мне, после чего снова умчалась. Чуть спустя она вернулась и сказала:

— Боюсь, что моей маме не понравится, если она узнает, что я дала вам кусочек водоросли!

Я вернул ей подарок и посоветовал попросить маму взять иглу и нитку и сшить оба кусочка водоросли вместе. Она засмеялась и сказала, что будет хранить их в кармане. Ну разве она не прелесть? Я рад, что ты не убегаешь от меня то и дело, пока мы разговариваем.

Понравилась ли тебе Матильда Джейн и как она все время выбегает босиком под дождь?

Передай мой привет твоей маме и твоей тёте Люси: не спутай её с моей тётей Люси, которая живёт в Гилдфорде.

Твой любящий двоюродный брат Чарлз Л. Доджсон

Агнес Халл

Крайст Черч, Оксфорд

10 декабря 1877 г.

Дорогая Агнес!

Наконец-то мне удалось забыть тебя. Это была очень тяжёлая работа, но я взял шесть «уроков забывания» по полкроны за урок. Через три урока я забыл, как меня зовут и что мне нужно идти на следующий урок. Мой учитель сказал по этому поводу, что он доволен моими успехами.

Я надеюсь, — добавил он, — что вы не забудете заплатить за уроки!

Я ответил, что это зависит от того, насколько хорошими будут последующие уроки. И можешь себе представить, последние из шесть уроков были настолько замечательными, что я забыл все на свете! Я забыл, кто я такой. Я забыл, что нужно обедать, и уже, конечно, забыл заплатить своему учителю. Я дам тебе его адрес. Может быть, ты захочешь брать у него уроки, чтобы забыть меня. Он живёт где-то в центре Гайд Парка и зовут его «мистер Палапор Пьятам». Как приятно совсем забыть Агнес и Эви, и… Я счастлив так же, как день короток! (Мне следовало бы сказать, как день долог, но теперь зима, а не лето.)

О дитя, дитя! Почему ты ни разу не приехала в Оксфорд сфотографироваться? Всего лишь неделю назад я приобрёл первоклассный фотоаппарат, но девочке лет десяти, которая позировала мне, пришлось сидеть полторы минуты, так как свет сейчас слабый. Но если кто-нибудь привезёт тебя, то я сфотографирую тебя даже теперь. Я надеюсь пробыть здесь почти до Рождества. Что толку иметь взрослую сестру, если она не может сопровождать тебя в поездках по Англии? После Рождества я надеюсь побывать в Лондоне и сводить кое-кого из детей в «Пантомиму». Но прежде всего мне необходимо сводить моего друга Эвелин Дюбург в какой-нибудь театр (её родители всегда предоставляют мне ночлег, когда мне случается бывать в городе). Она утверждает, будто умышленно «остаётся маленькой», чтобы ходить вместе со мной. Она действительно ещё не стала взрослой (ей нет ещё и 16 лет, хотя и исполнится через неделю), поэтому её несколько детские вкусы вполне простительны. После того как я исполню свой долг и свожу её в театр, я примусь за вас. Два-два с половиной ребёнка меня вполне устроят.

— Как может быть полребёнка? — спросишь ты.

Видишь ли, большинство детей состоят частично из рук, частично из ног. Но если какой-нибудь ребёнок состоит только из рук или только из ног (из чего именно, не существенно), то о таком ребёнке я говорю, что это «полребёнка». Прилагаю к письму загадку, которую я придумал для тебя (ответ — слово из двух слов), а также анаграммы для твоей взрослой сестры. Мой привет Эви.

Твой любящий друг Льюис Кэрролл

Мэри Форшалл

Честнатс, Гилдфорд

27 декабря 1877 г.

Дорогая Мэй!

Ну кто бы мог подумать, что почти на самое Рождество доставит

Мне

Матрац и

Мадригал для

Мэй!

Надеюсь, моя милая, хватит с тебя этих М? Если нет, то скажи, и я пришлю тебе ещё несколько.

Я был очень рад получить небольшой матрац: подарки становятся более ценными, если их делают специально для тебя, и этот матрац мне очень дорог, так как он всегда будет напоминать мне о моем маленьком друге Мэй. Спасибо тебе большое за подарок.

Преданный тебе Льюис Кэрролл

Агнес Халл

[Брайтон]

4 января 1878 г.

Дорогая Агнес!

Предоставляю на твой выбор, когда вы втроём смогли бы отправиться со мной на дневной спектакль в «Пантомиму», так как я смогу в любой день приехать из Гилдфорда. Я мог бы приехать 8, 9, 10 или 11 января. Мне кажется, что для начала выбор достаточно велик. Выбрав день по своему усмотрению, пожалуйста, пошли своего «полномочного представителя» купить 4 билета и проследить, чтобы места были как можно ближе. В противном случае может случиться, что перед Джесси окажется какая-нибудь персона очень высокого роста и бедняжка Джесси все время будет плакать. Всякое удовольствие чуточку портится, если вы приезжаете в театр вчетвером и один из вас все время плачет. Я хорошо помню те дни слез на берегу, когда со всех сторон вас окружает солёная вода и вы даже не знаете, прилив это или отлив, на острове вы живете или на озере! Напиши мне, на какой день ты купишь билеты, иначе я не приеду и тебе придётся идти без меня. Я охотно пробуду у вас до часа дня. Думаю, нам лучше всего воспользоваться услугами железнодорожной компании «Метрополитен».

Очень любящий тебя Ч. Л. Доджсон

Джесси Синклер

Крайст Черч, Оксфорд

22 января 1878 г.

Дорогая Джесси!

Твоё письмо понравилось мне больше, чем что-либо ещё за последнее время. Я могу сообщить тебе также кое-что из того, что мне нравится. Если ты надумаешь когда-нибудь сделать мне подарок по случаю моего дня рождения (дни рождения у меня бывают раз в семь лет по пятым вторникам апреля), то ты будешь знать, что мне подарить. Я люблю, сказать по правде, очень люблю самую малость горчицы, если под неё подложен тонкий кусочек хорошего мяса. Я люблю жёлтый сахарный песок, если он смешан с яблочным пудингом, чтобы не было очень сладко. Но, наверное, больше всего я люблю соль, если под неё налить супа. Суп не даёт соли быть слишком сухой и помогает ей раствориться. Есть и другие вещи, которые я также люблю. Взять, например, булавки — только вокруг булавок должна быть подушечка, чтобы им было тепло. Люблю я и две-три пригоршни волос, только под ними всегда должна быть головка девочки, чтобы они могли расти. Иначе стоит лишь открыть дверь, как их разнесёт ветром по всей комнате и их легко будет потерять.

Передай Салли, что если она не может решить задачу о двух ворах и пяти яблоках, то в этом нет ничего страшного. Интересно, сможет ли она решить задачу о лисе, гусе и мешке зерна? Вот эта задача. Возвращается некто с рынка. По дороге ему нужно переправиться через реку. Лодка на берегу такая маленькая, что за один раз он может взять с собой что-нибудь одно: либо лису, либо гуся, либо мешок с зерном. Лису и гуся он не может оставить на берегу, так как лиса съест гуся. Гуся нельзя оставить с мешком зерна, так как гусь станет лакомиться зерном. Поэтому этому «некто» не остаётся ничего другого, как оставить на берегу лису и мешок зерна: ведь ты никогда не видела, чтобы лиса ела зерно, и вряд ли видела, чтобы зерно ело лису. Спроси у Салли, может ли она решить эту головоломку.

Думаю, что мне удастся время от времени выбираться и навещать тебя. Если мы будем видеться с тобой, скажем, раз в два года, то я уверен, что лет через десять мы станем добрыми друзьями. А ты как думаешь? Я буду очень рад узнать об этом от тебя, если ты захочешь написать мне письмо, и от Салли, если она захочет приложить руку к писанию писем. Если приложить руку ей не удастся, пусть попробует приложить ногу. Разборчивая ногопись — вещь очень хорошая. Передай мой привет ей, Кейт и Гарри, но не забудь и себе оставить немножко.

Твой преданный друг Льюис Кэрролл

P. S. Передай маме мою признательность за только что доставленное письмо.

Эдит Блейкмор

Крайст Черч, Оксфора

27 января 1878 г.

Дорогая Эдит!

Я весьма признателен тебе за твои пожелания по случаю моего дня рождения, носовые платки и альбом (очень красивый!), в котором есть место только для одной фотографии. Я вставил в него фотографию какой-то девочки, с которой я познакомился где-то на побережье. Помнится, это было Истберн.

Но, сказать по правде, ты не должна изливать на меня поток подарков. Ведь от них я скоро промокну до костей, простужусь, и доктор скажет мне:

— Вам следовало бы держать над головой раскрытый зонтик, коль скоро вы знаете, что приближается ваш день рождения.

Шлю тебе привет и поцелуй.

Твой любящий друг Ч. Л. Доджсон

Мэри Форшалл

Крайст Черч, Оксфорд

4 февраля 1878 г.

Дорогая Мэй!

Как тебя зовут: Мэри Фрэнсиз или Фрэнсиз Мэй! Когда ты гостила здесь, кто-то сказал, что тебя зовут Мэри Фрэнсиз, а теперь ты пишешь «Фрэнсиз Мэй». От неразберихи с твоими именами я просто заболел. Я бродил по колледжу, безнадёжно пытаясь найти какой-то выход, и время от времени натыкался на мистера Сэмпсона, а когда я осознал, кто передо мной, я спросил:

— Как же правильно: Мэри Фрэнсиз или Фрэнсиз Мэй?

Мистер Сэмпсон замигал и произнёс сонным голосом:

— В самом деле, как?

И я снова принялся бродить по колледжу, время от времени встречая его на своём пути.

Это ты все виновата и должна непременно помочь мне разобраться. Ты и сама знаешь, что должна.

Надеюсь, что твой папа чувствует себя лучше.

Преданный тебе Ч. Л. Доджсон

Саре Синклер

Крайст Черч, Оксфорд

9 февраля 1878 г.

Дорогая Салли!

Пожалуйста, передай Джесси, что я считаю все это чепухой. Надеюсь, она не подарит мне подушечку для булавок: у меня и без того есть три такие подушечки! Я забыл, о чем написал ей, тогда как она помнит моё письмо наизусть. Как ты теперь видишь, произошло следующее: письмо из моего ума перешло в её ум подобно тому, как человек переходит в новый дом. Хотел бы я знать, показался ли письму Джессин ум тёплым и уютным и нравится ли ему в новом доме так же, как в старом? Мне кажется, что когда письмо впервые попало в Джессин ум, оно оглянулось вокруг и сказало:

— Бедное я, бедное! Никогда мне не будет покоя в этом новом уме! Как я хотело бы вернуться в старый ум! Ну зачем здесь такая огромная, громоздкая софа, на которой может разместиться дюжина людей? И на ней ещё надпись: «ДОБРОТА». Я не смогу одно занять всю софу. В моем старом доме было всего лишь одно кресло — прекрасное мягкое кресло, в котором только и было место, что для меня, и на спинке кресла было написано «ЭГОИЗМ». Другие люди не могли беспокоить меня, так как для них не было кресел. А что за дурацкий стульчик стоит там, у самого огня, с надписью «СКРОМНОСТЬ». Видели бы вы, какой высокий стул стоял в моем старом доме! Сидя на нем, вы едва не доставали головой до потолка. И на нем, как вы догадываетесь, красовалась надпись «САМОМНЕНИЕ». Это гораздо лучшее название, чем «СКРОМНОСТЬ». А теперь посмотрим, что там в буфете. В моем старом доме в буфете стояла только одна большая бутыль с уксусом с надписью «ДУРНОЕ НАСТРОЕНИЕ», а этот буфет сверху донизу набит какими- то банками. Все они полны сахара, а на этикетах — надписи, да какие: «Любовь к Селли», «Любовь к Кэйт», «Любовь к Гарри»! Нет, терпеть не могу подобной чепухи! Выброшу-ка я их из окна!

Интересно, что сказало бы это письмо, попади оно в твой ум. И что, как ты думаешь, оно нашло бы там? Шлю Джесси, Кейти, Гарри и тебе привет и четыре поцелуя — по одному на каждого. Надеюсь, по дороге ничто не разобьётся.

Любящий тебя Льюис Кэрролл

P. S. Передай Джесси мою благодарность за письмо

Гертруде Чатауэй

Вокзал в Рединге (по дороге в Честнатс, Гилдфорд)

13 апреля 1878 г.

Дорогая Гертруда!

Поскольку мне пришлось пробыть здесь полчаса, я успел изучить путеводитель от крышки до крышки (большинство вещей я изучаю так же основательно, и поэтому по самую крышку набит всякими полезными сведениями), и знаешь, к чему я пришёл? Мне кажется, что на следующей неделе в любой день я смогу приехать в Винчфилд поездом, который прибывает туда в час дня. Выехав из Винчфилда в 6.30, я смогу вернуться в Гилдфорд к обеду. Следующий вопрос: далеко ли от Винчфилда до Ротервика? Не вздумай обмануть меня, испорченный ребёнок! Если расстояние от Винчфилда до Ротервика больше 100 миль, то я не смогу навестить тебя, и бесполезно об этом разговаривать. Если же оно меньше, то возникает ещё один вопрос: на сколько меньше? Это очень серьёзные вопросы, и, отвечая на них, ты должна быть серьёзна, как судья. Перо твоё не должно улыбаться, а песок, которым ты промокаешь написанное, должен быть сух (возможно, ты возразишь: песок не может быть сух, так как в нем всегда есть сок, а вот песка в соке быть не должно, но все это шуточки, и тебе не следовало бы шутить, когда я прошу тебя быть серьёзной), когда ты сядешь писать в Гилдфорд ответы на эти два вопроса. Можешь заодно сообщить мне, живёшь ли ты все ещё в Ротервике, у себя ли дома, получила ли ты моё письмо и все ли ты ещё маленькая или уже стала взрослой, собираешься ли ты на море следующим летом и сообщить мне о чем угодно ещё, что тебе известно (кроме алфавита и таблицы умножения). Шлю тебе 10 000 000 поцелуев.

Твой любящий друг Ч. Л. Доджсон

Агнес Халл

Крайст Черч, Оксфорд

17 октября 1878 г.

Нечего сказать! Из всего ужасного, что когда-либо совершила юная леди десяти лет от роду, дабы сэкономить один пенни, пересылка по почте чудной книжки, над которой я провёл столько бессонных часов, бандеролью, чтобы углы её были ободраны по дороге, сама книжка неминуемо зачитана всеми почтовыми служащими (которые имеют обыкновение читать такие книжки, подсыпав предварительно угля в огонь, и оставляют на всех страницах черные отпечатки своих пальцев), а её красивый кожаный переплёт исцарапан почтовыми кошками, словом, из всего ужасного такой поступок ужаснее всего! Ты вряд ли заслуживаешь того, чтобы получить книжку снова, кошмарный ребёнок. Разумеется, мне ясны те истинные побуждения, которыми ты руководствовалась. Ты думала, что если пошлёшь мне книжку по почте, то я буду ждать от тебя приложенного к ней письма, а ты слишком горда, чтобы снизойти до какого-то там письма! Ох, гордыня, гордыня! Как она портит ребёнка, который в остальном вполне сносен! А хуже всего, когда человек гордится своим происхождением. Помимо всего прочего, я не верю, что фамилия Халл такая древняя, как ты утверждаешь, и что Яфет взял себе фамилию Халл якобы потому, что он построил остов Ноева ковчега. Я вообще не уверен, что у ковчега был остов. И когда ты утверждаешь, будто жену Яфета звали Агнессой и тебя назвали в её честь, ты все просто выдумываешь. Кроме того, я сам также произошёл от Яфета: поэтому тебе не следует слишком высоко задирать свой нос (и подбородок, и глаза, и волосы)!

Негативы высушены и покрыты лаком, и все, кроме двух самых больших с твоими снимками, отправятся в местную мастерскую, где с них сделают отпечатки. А те два, которые я хочу послать в Лондон, придётся где-нибудь оставить, чтобы фотограф из Танбридж-Уэллса мог взять их и сделать с них отпечатки. Это будет небольшим приятным поручением для Эви…

Передай всем от меня привет и три… Нет, бесполезно пересылать что-нибудь по почте, все равно до тебя не дойдёт, и ты не заслуживаешь ни одного…

Твой любящий друг Льюис Кэрролл

Менелле Уилкокс

Крайст Черч, Оксфорд

20 октября 1878 г.

Дорогая Нелла!

Большое спасибо тебе за кольцо для салфеток, но я никогда ничем таким не пользовался и надеюсь, что ты не станешь возражать, если я предложу тебе подарить его кому-нибудь другому. А если тебе действительно хочется сделать что-нибудь для меня, то сшей мне лучше мешочек (хотя бы квадратной формы шириной с лист писчей бумаги). Вот это будет действительно полезная вещь, и мне будет очень приятно иметь такой мешочек. Вышей на нем свои инициалы, и я всегда буду помнить, кто сделал его для меня.

А теперь я хочу рассказать тебе кое-что. Как-то раз в Истберне мне довелось увидеть… Кого бы ты думала? Ну, конечно же, ты сразу догадаешься: Снарка! Впрочем, это был не то чтобы Снарк, но весьма близко к тому. Я зашёл к одной своей знакомой, у которой гостила маленькая девочка. Домашние звали её Бибби. (Она приехала из Индии, и ей семь лет. Вот было бы здорово, если бы её прислали твоей маме: я уверен, что девочка тебе очень понравилась бы!) Вдруг в комнату вошёл её братец, и я чуть было не подумал, что он учинит что-нибудь непотребное, ибо моя знакомая воскликнула:

— Буджум! Пожалуйста, ничего не трогай!

Ну разве это не великолепно увидеть, наконец, живого Буджума? Счастлив сообщить, что при виде его я не исчез бесследно, но ведь я и не Пекарь. Не знаю, как зовут на самом деле Буджума. «Снарка» зовут Клер (красивое имя, не правда ли?) — Клер Тертон.

Сейчас уже полночь, поэтому желаю тебе спокойной ночи. Мне тоже пора спать.

Шлю тебе свой привет и четырнадцать поцелуев, которых должно хватить на неделю.

Преданный тебе всегда двоюродный брат

Льюис Кэрролл

Агнес Халл

Крайст Черч, Оксфорд

22 октября 1878 г.

Хотел бы я знать, откуда она знает, что от пересылки по почте с книжкой ничего не случится? Разве не ясно, что я, у которого книги перед глазами с утра до ночи, я, который часами не сводит с них взгляда, затуманенного слезами, знает об этом чуточку больше. Кроме того, есть ещё кое-что, о чем я не упоминал, например, несколько жуков, раздавленных между страницами. И после всего, когда я подписываюсь «любящий тебя», ты опускаешься на одну ступень и подписываешься «преданная Вам»? Очень хорошо! Тогда я спущусь ещё на одну ступеньку и подпишусь так:

Твой Льюис Кэрролл

Агнес Халл

Крайст Черч, Оксфорд

16 ноября 1878 г.

Дорогая моя Агнес!

(Я написал это в 10 часов утра, а теперь уже половина третьего.) Стоило мне написать «дорогая моя Агнес», как раздался стук в дверь, ко мне в комнату вошёл аристократ. Это слово тебе придётся объяснить Джесси: она, несомненно, подумает, что оно означает «ори сто крат», то есть кричи сто раз, чтобы поймать, например, тележку. Но для того чтобы поймать тележку, мне вовсе не нужно кричать сто раз: если я захочу, то могу поймать тележку руками. Впрочем, зачем мне ловить тележку? Ведь если бы я поймал несколько тележек, то все равно не знал бы, что с ними делать. Поэтому аристократ означает не «кричи сто раз», а человека, имеющего титул баронета и носящего перед своей фамилией приставку «сэр»: Сэр Как-бишь-его-зовут (как ты, должно быть, догадываешься, это не его настоящее имя). Так вот: с десяти часов утра и до сих пор я только и делаю, что завтракаю и читаю лекции (поочерёдно).

Что касается твоей книги, то разве ты не знаешь, сколь высокой добродетелью почитается терпение? Тебе непременно следовало бы пополнить ею тот весьма скудный запас добродетелей, которым ты сейчас обладаешь. (Сейчас твой характер состоит только из двух качеств — лживости и угрюмости с небольшими вкраплениями кое-где жадности.) Книга настолько испорчена дохлыми жуками, что я не смогу выслать её, пока она не побывает в прачечной (мне пока не удалось найти ни одной прачечной, которая взялась бы «отстирать» книжный муслин). Кроме того, я успел придумать только одну загадку:

— Что общего у Агнес с термометром?

— То, что Агнес не поднимается, когда холодно.

Мне почему-то кажется, что эта загадка тебе не понравится. Передай, пожалуйста, твоей маме, что я очень признателен ей за фотографии Э. и Дж. Что касается твоей фотографии, то сходство прямо- таки поразительное! Мне не оставалось ничего другого, как поцеловать её — так она была похожа на оригинал. Поэтому я должен тебе не так уже много. Посылаю тебе поэтому 1 поцелуй, 2 поцелуя Эви и 3 поцелуя Джесси. Пожалуйста, раздели поцелуи честно. Сообщи мне, как зовут мальчика-инвалида и его адрес. Тогда я смогу послать ему «Пасхальное приветствие».

Твой любящий друг Ч. Л. Доджсон

Менелле Уилкокс

Крайст Черч, Оксфорд

19 ноября 1878 г.

Дорогая Нелла!

Какой чудесный мешочек ты сшила! И как он мне пригодится, особенно, когда я соберусь куда-нибудь съездить. В него входит все, что мне хотелось бы взять с собой: лютики, живая мышка или ещё что-нибудь. Большое тебе спасибо за него. Я всегда буду вспоминать о тебе, когда мне случится им пользоваться.

Любящий тебя двоюродный брат

Ч. Л. Доджсон

P. S. Передай привет от меня твоей маме.

Агнес Халл

Крайст Черч, Оксфорд

21 декабря 1878 г.

Милая моя Агнес!

Судя по всему к тебе вновь возвращается твоё обычное расположение духа. Это очень странно и совсем не то, что следовало бы желать, особенно если принять во внимание, сколь скверно это расположение даже после того, как ты обретёшь его вновь. Это одно из тех расположений духа, о которых так трудно удержаться, чтобы не сказать: «Чем быстрее его утратишь, тем лучше!»

Я написал по старой ошибке, что твоё имя она произносит неправильно, так как «Агнес» рифмуется со словом «лес», а не «лис». В ответ мне было сказано:

— Ну конечно же, я произнесла имя «Агнес» неправильно! Ведь на то я и ошибка, чтобы было неправильно!

Что касается «лиса», то она посылает его мех тебе в подарок и надеется, что он пригодится тебе в холодную погоду.

Новая загадка.

— Почему Агнес знает о насекомых больше, чем многие люди?

— Потому что она далеко продвинулась в энтомологии.

Твой любящий друг Льюис Кэрролл

Эдит Блейкмор

Честнатс, Гилдфорд

26 декабря 1878 г.

Дорогая Эдит!

Шлю тебе свой привет, полтора поцелуя и желаю тебе хорошего сливового пудинга.

Преданный тебе Ч. Л. Доджсон

Агнес Халл

Честнатс, Гилдфорд

26 декабря 1878 г.

Дорогая Агнес!

Несколько дней назад я послал тебе загадку с ответом-«притворяшкой» (я называю так ответы, в которых спрятаны настоящие ответы) и думаю, что настало время послать тебе полную её разгадку.

— Почему Агнес знает о насекомых больше, чем многие люди?

— Потому что она далеко продвинулась в энтомологии.

Разумеется, ты знаешь, что «она» — это «elle»? (А если не знаешь, то что толку от того, что ты берёшь уроки французского языка?)

— Пусть будет по-вашему, — скажешь ты. — А почему «elle» так глубоко продвинулась в энтомологии?

Ах, Агнес, Агнес! Разве тебе так трудно произнести всю последнюю фразу вслух? Или ты не знаешь, что «л» — седьмая буква в слове «энтомология»? Она расположена в самой глубине слова, далеко от его начала — дальше просто некуда, куда же дальше?

Надеюсь, что фотографии, где ты в пляжном костюме, пришли в целости.

Твой любящий друг Льюис Кэрролл

Мэри Пэриш

Крайст Черч, Оксфорд

13 февраля 1879 г.

Дорогая Мэй!

Ты, должно быть, сочтёшь необычайной дерзостью с моей стороны не только надоедать тебе ещё одним сводом правил игры, но даже писать тебе, с которой я не настолько знаком, чтобы осмелиться даже заговорить! Но я некоторым образом давно знаком с тобой чисто зрительно. Я говорю «некоторым образом» потому, что видел тебя только с большого расстояния, а когда я подошёл поближе, чтобы рассмотреть тебя получше, ты оказалась совсем не похожей на себя. Дело в том, что когда я смотрел на тебя издали, у меня сложилось вполне определённое представление о том, что черты твоего лица расположены во вполне определённом порядке. Естественно, я очень удивился, когда разглядел тебя поближе и увидел, что твой нос расположен ниже глаз, а рот расположен ещё ниже. «Во взгляде издали есть своя прелесть», как тебе, должно быть, известно. И все же я узнавал тебя — более или менее — с первого взгляда и не раз говорил своим сёстрам:

— Я очень хочу, чтобы меня познакомили с Мэй Пэриш.

На что мои сестры отвечали:

— Она такая гордячка! или:

— У нее дурной характер! — или ещё что-нибудь в том же духе, чтобы я передумал.

Но от этого становилось только хуже. Дело в том, что я больше всего люблю в детях такие качества как (1) гордыню, (2) дурной характер и (3) леность и лживость (последние два качества всегда сопутствуют друг другу: они так хорошо дополняют одно другое). Именно потому я и не люблю маленьких Хэйдонов, что в них нет ни капельки этих свойств! Глупышки!

Хотелось бы мне знать, не сочтёшь ли ты оскорблением, если я подпишу это письмо так:

преданный тебе Льюис Кэрролл

Агнес Халл

Крайст Черч, Оксфорд

5 марта 1879 г.

Милая моя Агнес!

Что толку посылать тебе книжку? Я отказался от этой затеи. Дело в том, что я, не переставая, придумывал все новые и новые загадки, но стоило мне открыть книгу, как я тотчас же обнаруживал, что е` уже изобрели до меня и она смотрела мне прямо в лицо, большая, как жизнь, ещё больше, большая, как самая большая жизнь, такая большая, что она вылезала из книжки, как только я раскрывал страницы, и отправлялась за покупками (разумеется, за свой счёт). Книжка сейчас почти пуста, так много загадок убежало из неё. Все они отправились в Лондон. Ты легко узнаешь их, если выдумываешь прогуляться по лондонским улицам. Все они приняли фамилию «Смит» и занимаются главным образом торговлей «чаем, кофе, перцем, курительным и нюхательным табаком, распивочно и навынос».

Шлю тебе некоторое количество самых лучших пожеланий, а также некоторое количество пожеланий, самую малость, похуже, чтобы ты могла распорядиться ими в соответствии со своими наилучшими пожеланиями. Передавай их только тем, кто меня любит.

Твой любящий друг Ч. Л. Доджсон

Мэри Форшалл

Крайст Черч, Оксфорд

6 марта 1879 г.

Дорогая Мэй!

Играешь ли ты в какие-нибудь игры? Или твой идеал жизни — «завтрак, уроки, обед, уроки, чай, уроки, сон, уроки, завтрак, уроки» и т. д.? Это просто великолепный образ жизни и жить так столь же интересно, как быть швейной машиной или кофемолкой. (Кстати сказать, это очень интересный вопрос, и ты, пожалуйста, ответь на него: чем бы ты предпочла быть — швейной машиной или кофейной мельницей?) Если ты вообще когда-нибудь играешь в игры, то, может быть, ты попробуешь и скажешь, нравится ли тебе моя новая игра «Ланрик»? Я придумал её месяца два назад, и правила этой игры менялись почти так же часто, как у тебя меняются желания за обедом, когда ты говоришь:

— Я хочу сначала мясо, а потом пудинг! Нет, сначала пудинг, а потом мясо! Нет, мясо с пудингом! Нет, я не хочу ни мяса, ни пудинга!

Но не будем отвлекаться: если ты придумаешь какие-нибудь усовершенствования к правилам, пожалуйста, сообщи мне.

Знаешь, как легче всего покорить детей? Лучше всего корить и бранить их, не переставая. Мистер Симпсон не шлёт тебе привет. Сказать по правде, я его не спрашивал. Возможно, он и не послал бы тебе привет и с его стороны это было бы очень грубо, если бы я спросил бы его, не передать ли тебе привет, а у него не оказалось бы под рукой ничего, кроме неприязни. Не думаешь ли ты, что спокойнее всего ни о чем его не спрашивать? Но не будем отвлекаться. Знаешь ли ты, откуда взят девиз к «Ланрику»?

Эдит Джебб

Крайст Черч, Оксфорд

5 июня 1879 г.

Дорогая Эдит!

Долгое время — возможно, годы, по всей вероятности, месяцы и уж заведомо недели — я пребывал в полном неведении относительно того, как связаться с вашим семейством. «Фэрбек Холл» — вот все, что мне было известно. Я был уверен, что это где-то в Англии, но сомневался, смогу ли по этому адресу разыскать тебя? Наконец, одна из тех счастливых мыслей, которые приходят в голову гениям вроде меня, не чаще одного-двух раз в столетие, снизошла на меня: «Напишу-ка я по их старому адресу. Ведь новый ректор знает, где они сейчас». Так я и сделал. Новый ректор действительно знает, где вы сейчас. Более того, он сообщил об этом мне.

А теперь приступим снова к переговорам. Думаю, эта игра покажется тебе весьма успокаивающей. Она представляет собой что-то вроде такого средства, которое врачи называют альтернативой: если у тебя болит голова, игра снимает боль, а если голова у тебя не болела, то скорее всего заболит от игры.

С наилучшими пожеланиями твоему семейству любящий тебя

Ч. Л. Доджсон

P. S. Думаю, что в начале и в конце моего письма ощущается некоторая вольность, чтобы не сказать дерзость. Следовательно, я могу рассчитывать на то, что в любом ответе, который ты соблаговолишь послать мне, будет некоторое достоинство, чтобы не сказать чопорность.

Агнес Халл

Дорогая Агнес!

(Пожалуйста, не обращай внимание на то, что я начал своё письмо так. Ты также можешь начать своё письмо ко мне, как тебе заблагорассудится.) Думаю, я могу спокойно послать твой билет в Истберн, так как даже если ты приедешь в город завтра, у тебя будет время забрать его. У тебя будет достаточно времени, чтобы налюбоваться билетом и прочитать его от первой до последней строчки. Эви, прочитав «с 4 до 7», захлопает в ладоши и воскликнет:

— Замечательно! Это самые счастливые годы моего детства!

Алиса, прочитав билет, скажет:

— Отношение 4 к 7 есть число, какую долю число 4 составляет от числа 7.

Ты, прочитав билет, непременно скажешь:

— Сколь незначительна та часть дня, когда мы действительно свободны от мистера Доджсона! До четырёх он нестерпимо докучает всем, а около семи приходит снова, чтобы предложить прогулку в Девонширский парк или какую-нибудь другую чепуху в таком же роде!

Так что билет даст массу пищи тем слабым органам, которые вы называете «наши умы».

Привет Эви и Джесси. (Не знаю, что передать Алисе. Пожалуйста, посмотри, выдержит ли она «наилучшие пожелания».)

Неизменно любящий тебя друг

Ч. Л. Доджсон

Катлин Эшвеге

Крайст Черч, Оксфорд

24 октября 1879 г.

Дорогая Катлин!

Я очень рад получить от тебя письмо, так как я был совершенно уверен, что мне не придётся больше ни увидеть тебя, ни даже услышать о тебе. Ведь все, что я знал о тебе, — это фамилия, ни призрака имени, ни тени адреса, и мне отнюдь не хотелось тратить все моё небольшое состояние на объявления вроде таких:

«Если юная леди, некогда проезжавшая по железной дороге…» или до конца своих дней бродить по улицам, повторяя: «Катлин!», как та молодая женщина, которая приехала за тридевять земель на поиски своего возлюбленного, зная о нем лишь, что его зовут «Эдвард» (или «Ричард», думаю, что историю ты знаешь лучше меня) и что он обретается где-то в Англии. Вряд ли нужно говорить о том, что на розыски у неё ушло некоторое время. Я знаю лишь, что если бы ты очень захотела, то смогла бы написать мне через Макмиллана. Но прошло уже три месяца с нашей встречи, и я потерял всякую надежду, поэтому сюрприз был приятный.

Теперь я надеюсь, что могу считать тебя одним из моих маленьких друзей. Я люблю детей (за исключением мальчишек), и у меня больше маленьких друзей, чем я смог бы сосчитать на пальцах, даже если бы я был сороконожкой. (Кстати, есть ли у них пальцы? Боюсь, что у них только ноги, но, разумеется, они используют их для той же цели, и поэтому никакие другие насекомые, кроме сороконожек, не могут научиться умножать столбиком.) У меня есть несколько маленьких друзей, которые живут неподалёку от тебя: одна девочка в Беккенхеме, две в Балхеме, две в Херн Хилле, одна в Пекхеме, поэтому у меня есть шанс оказаться в твоих краях ещё до того, как наступит 1979 год. Если мне случится оказаться в твоих кругах, могу ли я навестить тебя? Я очень сожалею, что твоей шее ничуть не легче. Может быть, тебя нужно свозить в Маргейт? Маргейтский воздух такой целебный: он излечивает кого угодно от чего угодно.

Должно быть, у тебя уже есть две мои книги об Алисе. А есть ли у тебя «Охота на Снарка»? Если нет, то я буду очень рад прислать тебе её. Иллюстрации (их нарисовал мистер Холидей) очень хороши, а стихи, если не захочешь, можешь не читать.

Как правильно произносится твоя фамилия? «Эсквидж» или как-то иначе? Это немецкая фамилия?

Если ты умеешь играть в «Дублеты», то за сколько звеньев тебе удастся превратить КАТН в LEEN ?

С наилучшими пожеланиями твоей маме.

Твой преданный друг Чарлз Л. Доджсон

Агнес Халл

Крайст Черч, Оксфорд

25 октября 1879 г.

Дорогая Агнес!

Жила-была одна девочка. Однажды (как сейчас помню, это было 30 сентября) написал я ей письмо и не получил в ответ ни слова (интересно, знаешь ли ты эту девочку?). И лишь спустя 2 или 3 недели я получаю от этой юной особы (не думаю, что ты её знаешь) послание, в котором говорится примерно следующее: если бы я написал ей, то она, возможно, соблаговолила бы написать мне. Разве это не жестоко? Но поскольку я слишком люблю эту юную особу (нет, у меня не осталось ни малейшего сомнения в том, что ты её не знаешь) и поэтому не могу сердиться на неё, что бы она ни сделала или ни сказала, я написал ей письмо (но, разумеется, ты её не знаешь) и отправил его той же почтой, которая доставит это письмо тебе.

Пожалуйста, передай привет от меня Эви и Джесси и скажи Эви, что её письмо холодное и резкое, чтобы не сказать грубое. Но я знаю, что сердце у неё мягкое и попытаюсь простить её. Скажи Джесси: я очень рад тому, что рука у неё снова в полном порядке.

Я умолил Эдит Денман нарисовать для меня твой портрет, на котором ты была бы одета, как в тот памятный день, когда ты, к своему несчастью, поранила ногу, а я, к своему счастью, оказался поблизости и смог помочь тебе. Не будь злюкой и не говори ей, чтобы она не рисовала портрет! Если же ты все же рассердишься из-за этого, то, пожалуйста, сфотографируйся, прежде чем у тебя пройдёт злость: я хочу посмотреть, как выглядит твоё лицо, когда ты сердишься!

Пишу в страшной спешке: у меня всего лишь несколько свободных минут в перерыве между двумя лекциями.

Надеюсь, тебе понравились фотографии. Когда-нибудь я возьму Джесси в театр и подарю фотографию и ей…

Агнес Халл

Крайст Черч, Оксфорд

2 ноября 1879 г.

Милая!

Я уверен, что ты сможешь увидеть пьесу ещё до того, как пройдёт много времени. Вот как я об этом узнал: 1889 год будет длинным (365 дней — это действительно «много времени», как мне кажется), и я думаю, что тебе по всей вероятности удастся посмотреть «Гамлета» до наступления 1889 года. Сейчас ты слишком маленькая, а к 1886 году станешь достаточно взрослой, и тогда мы разработаем с тобой план посещения «Лицеума».

Не удивило ли тебя моё обращение в начале письма? Думаю, оно вызвало у тебя сложное чувство, своего рода смесь удивления и негодования. (Очень важно, чтобы негодование не переходило в грубость.) Несколько месяцев назад я также был несказанно удивлён, получив от одной дамы из Оксфорда письмо, которое начиналось словами: «Мой милый!» Я прочитал его вне себя от изумления, полагая, что оно прислано мне в шутку, но вскоре догадался, что письмо предназначалось не мне. Позднее я обнаружил, что эта дама написала и отправила той же почтой письмо своему мужу, перепутав конверты. Думаю, что ты уже давно догадалась по началу этого письма, что в действительности оно предназначалось другому лицу; но потом я передумал и закончил его, как письмо тебе. Должен ли я признаться, кто это «другое лицо»? Ну хорошо, если ты обещаешь держать все в секрете. Это лицо (ты уверена, что не выдашь тайну?) — мисс Гисборн, та дама, которая придумывает разные правила для маленьких Беллов. Я думал, что нам с ней лучше всего скрывать нашу дружбу, пока мы находимся в Истберне из опасения, что ты станешь ревновать. Я проникся к ней симпатией с тех пор, как услышал, какие превосходные правила она сочиняет для детей, которые имеют обыкновение снимать башмаки и чулки. В этих правилах столько здравого смысла!

Неизменно любящий тебя Ч. Л. Д.

P. S. Привет Алисе. Я напишу ей о мышках через день или два. Мне хочется, чтобы ты и Алиса прочитали «Гамлета» и «Венецианского купца». Интересно, какая из этих двух пьес понравится тебе больше. Надеюсь, тебе понравилась монограмма, которую я придумал для тебя.

Агнес Халл

Крайст Черч, Оксфорд

26 ноября 1879 г.

Дорогая моя!

Ты очень жестока. Мне так понравилось начало твоего письма, а затем почти напрочь лишила меня радости, признавшись, что любишь меня потому, что я обещал сводить тебя в «Лицеум». Не нужна мне такая любовь! Станешь ли ты дорожить привязанностью кошки, которая мурлычит и трётся о ноги, пока ей известно, что в буфете есть сливки?

Пожалуйста, напиши мне в следующий раз такое письмо, какое ты написала бы, если бы никакого «Лицеума» вовсе не было. И, пожалуйста, приготовься сходить со мной в «Лицеум» на дневной спектакль 20 декабря, потому что, как ни странно, у меня оказались два билета и я все думал, кому бы предложить лишний билет. В тот день я буду возвращаться из Хэтфилда в Гилдфорд, поэтому не обращай внимания, если мои манеры сначала покажутся тебе немного заносчивыми. Дело в том, что там, откуда я прибуду, я вращался в обществе лордов и леди, поэтому мне будет нелегко снисходить к нетитулованному ребёнку! Но это быстро пройдёт, и мой подбородок опустится до обычного уровня. Надеюсь, ты не очень испугаешься приехать без Алисы? А я прихвачу немного сена, чтобы дать тебе пожевать, если ты захочешь упасть в обморок.

Бесконечно много приветов и поцелуев Эви и Джесси. Боюсь, что писать «и то же тебе» бесполезно: если я никогда не кончу целовать Эви и Джесси, то как я смогу начать целовать тебя?

Твой любящий друг Льюис Кэрролл

Эдит Блейкмор

Крайст Черч, Оксфорд

30 ноября 1879 г.

Дорогая Эдит!

Каким лентяем ты, должно быть, считаешь меня за то, что я так долго не высылаю тебе фотографию. Но в действительности я очень занят: ведь мне приходится писать целые груды и даже полные тележки писем. Я так устаю, что ложусь спать ровно через минуту после того, как встану, а иногда даже за минуту до того, как встану! Слышала ли ты, чтобы кто-нибудь так уставал?

Не вздумай отвечать мне на это письмо: помни, что ты меня уже поблагодарила за фотографию заранее.

Твой любящий друг Ч. Л. Доджсон

Агнес Халл

Крайт Черс, Оксфорд

2 декабря 1879 г.

Дорогая Агнес!

Вот теперь ты написала мне действительно очень хорошее письмо, и оно меня очень обрадовало. Я буду хранить его долгие годы. К тому времени ты постареешь, станешь чопорной и будешь подписываться в конце письма: «С уважением…», а при встрече будешь удостаивать меня едва заметным холодным поклоном. Вот тогда я достану твоё письмо и, взглянув на него, замечу: «Подумать только! А ведь когда-то она была таким милым ребёнком!»

Прежде чем читать дальше, попроси Алису, чтобы она дала тебе 2 или 3 сухих носовых платка. Они тебе понадобятся. Такие у меня для тебя плохие новости! На 20-е хороших мест не осталось, поэтому билеты куплены на 10 января (я сообщил моим друзьям, что это самый удобный день после 20 декабря). Сможешь ли ты пойти в театр 10 января? И как ты будешь ждать так долго? Почти шесть недель! Ужасно!

Передай Алисе, что я удивлён, больше чем это можно выразить словами, её необычным письмом! Скажи ей, что не подобает юной девушке в её возрасте признаваться в любви джентльмену!! Как она могла подумать о чем-то таком!!! И что скажет об этом миссис Гранди?!!! А затем, когда передашь ей все это, сообщи ей, что я её люблю!!!!!!

Я слышал сегодня от Эдит, что она «видела Халлов, они все веселы и жизнерадостны, даже Агнес, которая простудилась и слегла в постель». Хотел бы я быть вместе с Эдит. Лишь однажды мне представился случай увидеть ту юную особу в столь живописном виде, но я не смог воспользоваться им потому, что в комнате оказалась ещё одна юная особа (внучка миссис Гранди), которая не позволила мне войти, и я был лишён удовольствия.

В великой спешке неизменно любящий тебя Ч. Л. Д.

P. S. Если тебе предложат сходить 10-го на «Порцию», не отказывайся. «Синица в руках». Не возражай мне. Я тебя прощаю. Если никто не предложит, то непременно постарайся выздороветь к 10-му. Передай от меня поцелуй всем, кто их принимает.

Агнес Халл

Крайст Черч, Оксфорд

15 декабря 1879 г.

До-ро-га-я Аг-нес!

Разумеется, мне известна истинная причина, по которой Эвелина мне не пишет: она очень обиделась на меня за то, что во второй раз я не пригласил её в театр (в первый раз я пригласил её, Джесси и Эмиатта в «Детский передник», а теперь приглашаю только Джесси и Эмиатта в «Стренд»). Но вот как в действительности я распределил развлечения.

Трагедии

Алиса — «Венецианский купец». Предложено, но отклонено.

Эмиатт — Предложения ещё не было.

Агнес — «Венецианский купец». Предложено и принято, хотя идти не собирается.

Эвелин — Предложения ещё не было.

Джесси — «Банчи».

Музыкальный театр

Аписа — «Мадам Фавар» 4 октября

Эмиатт — То же на 20 декабря

Агнес — То же 4 октября

Эвелин — То же 4 октября

Джесси — То же на 20 декабря

Другие развлечения

Алиса — Лекция об учёте векселей. Предложено, но отклонено.

Эмиатт — Поздравления от меня по поводу поступления в дом для престарелых Чартерхаус.

Агнес — Поцелуй. Предложено, но отклонено.

Эвелин — Взял у нее на два дня котёнка по кличке «Фурия».

Джесси — Предложено научить играть в карточную игру «Папа Иоанн». Предложение принято.

Поэтому Эви особенно подходит трагедия. Пусть она это поймёт и перестанет быть очень сердитой. Передай ей, что детям совсем не к лицу быть фурией.

Лю-бя-щий те-бя друг Ч. Л. Д.

Агнес Халл

Крайст Черч, Оксфсрд

18 декабря 1879 г.

Дорогая Агги!

(Я заметил, что в твоём письме проскальзывают холодные нотки, но не стану понимать этого намёка!) Мои письма ты не должна понимать слишком серьёзно, иначе я не стану писать тебе. Разумеется, когда я написал, что Эви очень сердится на меня за то, что я не пригласил её на «Мадам Фавар», я просто дурачился. Что делать, так уж я устроен!

Итак, ты полагаешь, что мы скоро увидимся? И что писать ещё какие-нибудь письма будет некогда? А мне кажется, что до встречи ещё, ох, как долго! Часы и часы — 30 или 40! Должен сказать, что за это время вполне можно успеть написать ещё пятнадцать писем: 4 сегодня, 8 завтра и 3 в субботу утром. Ты так привыкнешь к стуку почтальона, что под конец станешь говорить, едва заслышав его:

— Вот ещё одно письмо от мистера Доджсона!

А когда горничная принесёт тебе письмо, ты только скажешь:

— Некогда мне читать! Бросьте его в огонь!

Передай привет от меня Алисе и скажи ей, чтобы она не нервничала из-за экзаменов. В Оксфорде на экзаменах все лучшие кандидаты боятся, что их срежут, а после экзамена их увенчивают красивыми венками из цветной капусты, и её, несомненно, ждёт та же участь.

Тут я должен закончить это письмо, иначе мне не останется времени, чтобы не спеша написать тебе сегодня остальные четыре письма.

P. S. Привет Э. и Дж.

Агнес Халл

Честнатс, Гилдфорд

22 декабря 1879 г.

Дорогая Агги!

Уэблинги дают в четверг 8-го представление, и я собираюсь сводить на него двух из моих сестёр (Каролину и Генриетту) и маленького брата (Эдвинга). Если ты угостишь нас потом обедом, то мы сможем вернуться поздним поездом. Но, пожалуйста, скажи своей матушке, чтобы она не слишком хлопотала из-за нас: мы очень простые люди.

Начав с наиболее существенной части — просьбе об обеде! — я перехожу теперь к более вежливой части. Приедет ли кто-нибудь из вас или вы все вместе к нам? Я смогу принять любого из детей (Алиса и Эмиатт тоже сойдут за детей!), кто захочет приехать. Где провести разграничительную черту, я не знаю, так как вы все ведёте себя одинаково плохо. Если миссис Халл также приедет, то мистер Халл, возможно, захочет её сопровождать и тогда у меня на руках окажется девять человек.

Передайте, пожалуйста, через мисс Эдит Денман, сколько вас собирается приехать: я попрошу её купить для вас билеты.

Закончив на этом вежливую часть моего письма, я перехожу к меланхолической части. Вероятно, ты огорчишься, когда узнаешь, что мистер Ирвинг не выразил особого восторга по поводу моего намерения привести ребёнка в «Лицеум» 10-го. Он решительно возражает против детей. По его словам, он не столько против имени, сколько против возраста:

— Приводите любую Агнес, и я слова не скажу! — заявил он. — Но таких маленьких! Нет уж, увольте!

Мне не хотелось бы спорить с ним, поэтому я надеюсь, что ты не станешь возражать, если я несколько изменю наш план и приглашу вместо тебя мисс Агнесс Г. Она приезжает 8-го в Лондон на несколько дней (чтобы проконсультировать мастера, который шьёт ей парики), поэтому все устроится как нельзя лучше. А когда она вернётся, ты от неё обо всем узнаешь.

Привет Э. и Дж., 11/2 поцелуя Дж., 21/2 Э. и 31/2 У.

Эмили [35]

Эдинбург

14 февраля [1880 г.]

Дорогая Эмили!

В прошлую субботу был мой день рождения. Как я хотела бы, чтобы это был и твой день рождения: ведь тогда мы были бы с тобой одного возраста. Ко мне в дверь постучал разносчик. Он сказал, что тачает обувь и продаёт кукольные туфельки. Я очень испугалась его, так как в доме никого не было, кроме меня и моей тётушки (горничная уходит ночевать к себе домой). Тётушка купила пару туфелек для моей куклы. Это очень мило с её стороны, не правда ли? Я в восторге. Приезжай к нам повидаться с ней и со мной, как в прошлом году.

Любящая тебя Мабель

Александре Китчин

Крайст Черч, Оксфорд

15 февраля 1880 г.

Милая моя Неизвестная Величина!

Мысли, которые приходят задним числом, всегда самые лучшие. (Я настолько убеждён в этом, что почти все мои мысли теперь уходят мне в голову задним числом. Мыслей, которые приходили бы мне в голову передним числом, у меня, как правило, не бывает.) И вот, поразмыслив задним числом, я решил:

— Подарю-ка я ей обе фотографии. Надеюсь, «Ариэль» тебе понравится, как он понравился Оулсам. Правда, вчера я ругал эту фотографию на чем свет стоит, но все мои высказывания были сильно преувеличены (почти все мои высказывания, как правило, сильно преувеличены).

— Но почему две? — спросишь ты. — Это так много! Он (то есть я) так щедр! Я так рада!

На что я отвечу:

— Просто так!

Не исключено (кто может сказать с уверенностью? Во всяком случае, не я, ибо как правило, ничего не могу утверждать с уверенностью.), что вторая фотография должна выразить мою признательность тебе за те фотографии трёх твоих подружек, которые ты обещала прислать.

— Как? Признательность за фотографии, которые он (то есть я) ещё не получил? — скажешь ты.

— О, да!

Дело в том, что последние события привели меня в сильное замешательство (тебе этого не понять, но твоя мама прекрасно поймёт меня и посочувствует мне), и все мои чувства действуют, как правило, в обратную сторону. Поэтому, когда я вспомнил, что получу от тебя те фотографии, я был очень тебе признателен. А когда я получил их, мне остаётся лишь надеяться на то, что ты не забудешь прислать их мне!

Боюсь, что пройдёт ещё недель шесть, прежде чем я смогу пригласить тебя с Дороти в мою студию. Надеюсь, к тому времени она не успеет вырасти слишком высокой, а ты, я боюсь, успеешь. Пожалуйста, не расти больше, если можешь, пока я снова не сфотографирую тебя. Фотографии, на которых голова не умещается в кадре, выглядят, как правило, не очень красиво (высокие люди выходят на фотографиях именно так).

Итак, дорогой мой Знак Умножения, мне остаётся лишь скрепить это письмо своей подписью (что я делаю не без нервозности, которую твоя мама поймёт и посочувствует мне).

Преданный тебе Льюис Кэрролл

Мэри Браун

Крайст Черч, Оксфорд

2 марта 1880 г.

Дорогая Мэри!

(Может быть, мне следовало бы написать «мисс Браун»? Я знаю, что ты уже находишься в опасной близости к 20 годам, но мне скоро стукнет 50 и поэтому я счёл обращение «Мэри» вполне допустимым. Когда ты станешь «миссис Кто-нибудь», как наш старый друг Дженни, я буду более почтителен.) Я получил твоё письмо (получил, стыдно сказать, 27 августа 1879 г.), в котором ты спрашиваешь: «Почему вы не объясните „Снарка“?» На этот вопрос я ответил давным-давно. Позволь мне привести мой ответ ещё раз: «Потому что не могу ничего объяснить!» А ты можешь объяснить то, что сама не понимаешь?

Из твоего письма я узнал, что в сентябре ты собираешься пойти в лондонскую школу. Почему ты не написала, в какую школу? Лондон большой город и в нем много школ для девочек, слишком много, чтобы их можно было обойти. Разве ты не понимаешь, что, обойдя девятнадцать из них и выслушав брюзгливые ответы девятнадцати директрис: «Среди наших воспитанниц никакой мисс Браун не значится», я в отчаянии откажусь от дальнейших поисков?

Играла ли ты когда-нибудь в «Дублеты»? Если тебе нравится эта игра, я пришлю тебе второе издание: оно больше первого и напечатано лучше. Если тебя «Дублеты» не интересуют, я не стану докучать тебе и останусь просто

любящим тебя Ч. Л. Доджсоном

Аделаиде Пейн

Крайст Черч, Оксфорд

8 марта 1880 г.

Дорогая Ада!

(Ведь уменьшительное от твоего имени Ада? Аделаида — очень красивое имя, но когда человек ужасно занят, ему некогда писать такие длинные слова, в особенности, если сначала ещё нужно с полчаса вспоминать, как они пишутся, а затем пойти и справиться по словарю, правильно ли ты его написал, а словарь, конечно, оказывается в соседней комнате на самом верху книжного шкафа, где он пролежал долгие месяцы и почти скрылся под толстым слоем пыли, так что сначала ещё нужно взять тряпку и вытереть его, но при этом поднимается такая туча пыли, что ты чуть не задыхаешься, и уже после того, когда, наконец, удастся разобраться, где собственно словарь и где пыль, нужно ещё вспомнить, где стоит буква А — в начале или в конце алфавита, ибо ты твёрдо помнишь, что она, во всяком случае, находится не в середине его, затем выясняется, что страницы словаря пропылились настолько, что на них трудно что-либо разобрать, и, прежде чем перевернуть очередную страницу, нужно ещё пойти и сначала вымыть руки, причём мыло скорее всего куда-то затерялось, кувшин пуст, а полотенца нет вообще и чтобы найти эти вещи, необходимо потратить не один час, а затем пойти и купить новый кусок мыла — я думаю, что, узнав обо всех этих трудностях, ты не станешь возражать, если я буду называть тебя уменьшительным именем и, обращаясь к тебе, говорить: «Дорогая Ада!».) В прошлом письме ты сообщаешь, что хотела бы иметь мой портрет. Посылаю тебе свою фотографию. Надеюсь, она тебе понравится.

Очень любящий тебя Льюис Кэрролл

Гертруде Чатауэй

Крайст Черч, Оксфорд

23 мая 1880 г.

Дорогая Гертруда!

Очень тебе благодарен за три фотографии. Они просто великолепны и делают честь твоему вкусу. Но ты не написала, сколько я должен тебе за них, а я отнюдь не намеревался просить у тебя подарок! Что это за ролик, вокруг которого они были обёрнуты? Футляр для иголок или что-нибудь ещё? Нужно ли мне вернуть его тебе?

Передо мной ворох писем, на которые мне непременно нужно ответить, поэтому на этот раз я не могу написать тебе длинное письмо.

Должно быть, взобраться на пирамиду Хеопса очень здорово!

Когда мы в следующий раз встретимся с тобой, я, наверное, буду смущаться в твоём присутствии: ведь ты выросла за это время из маленькой девочки и гигантскую юную деву. Разумеется, после того, как я тебя увижу, мне придётся подписывать письма к тебе: «С уважением…», но до тех пор я не обязан знать, какого ты роста, поэтому пока я подписываюсь просто:

любящий тебя друг Ч. Л. Доджсон.

P. S. Мои лучшие пожелания твоим родителям и сёстрам.

Джулии Арнольд

Честнатс, Гилфорд

7 июня 1880 г.

Дорогая Джуди!

Они изо всех сил пытались выгородить тебя, когда я зашёл на следующий день, а ты дулась наверху и не пожелала сойти вниз. Они привели все оправдания, какие только смогли придумать. Это была жестокая борьба между добротой и совестью. Этель сказала:

— Она куда-то вышла.

И добавила еле слышным голосом:

— Из себя.

Герида подхватила:

— Её нет дома.

И добавила тихо:

— Правильнее сказать, у неё не все дома.

А сестра Гериды (не знаю, как её зовут на самом деле, но даже если бы и знал, её все равно следовало бы называть «мисс Дрейг») ограничилась замечанием:

— Уверяю вас, она куда-то пропала.

И добавила шопотом:

— Что за пропащее создание!

Разумеется, все эти «реплики в сторону», сколь ни остроумны они были в качестве экспромта, все же были достаточно слышны и не избежали моего внимания. Не прошло и трёх четвертей часа, как я путём умозаключений уяснил себе истинное положение вещей. Тебя, конечно, удивит та лёгкость и быстрота, с которой я разгадал эту тайну. Но разве я напрасно прослужил десять лет сыщиком в Лондоне? Смею тебя уверить, совсем не напрасно.

Но вернёмся к теме моего письма. В следующую среду я, как всегда, возвращаюсь в Крайст Черч. Поэтому в субботу в 11 часов утра (если только погода не изменит своей постоянной привязанности к тучам и проливному дождю) я буду рад наблюдать у себя следующие явления.

Гериду — я хочу снять её в гимназической форме (к которой, замечу кстати, туфли подходят лучше, чем башмаки, а чулки могут быть серыми или какого-нибудь другого цвета, но не черными и не белыми). Если угодно, она может быть и «графом Бриссаком».

Мисс Др… Я имею в виду «сестру Гериды». Я лелею смутную надежду, что она, возможно, не сочтёт себя слишком взрослой для гимназической формы. Вместе они составили бы прелестную группу. Может быть, ей понравится костюм графа Бриссака? Может быть, ей не захочется сниматься в костюме какого-то персонажа, тогда я просто сниму её для портрета.

3. Джуди или Этель, или обеих девочек, если ты захочешь приехать и вы согласитесь побывать у меня без того, чтобы я вас фотографировал (так как те фотографии, о которых я уже говорил, потребуют предостаточно работы для одного визита). Может быть, если ты согласишься взять на себя роль сопровождающего лица, это придаст смелости твоим юным друзьям.

Преданный тебе Ч. Л. Доджсон

Александре Китчин

Крайст Черч, Оксфорд

16 июня [?1880 г.]

…Женщины обладают сверхъестественной интуицией — способностью, гораздо более тонкой, чем способность к здравому суждению…

Прилагаю к письму фотографию — № 2222. Запомнить это число (на тот случай, если ты захочешь иметь ещё несколько таких фотографий) совсем нетрудно. Стоит лишь сказать про себя: «Два, два, два, два». Звучит красиво, не правда ли? А вот загадка: как сделать превосходную фотографию? Ответ: сначала снять восход, а потом к восходной фотографии приставить «пре-…».

Агнес Халл

Лашингтон Роуд, 7, Истбурн

25 июля 1880 г.

Моя дорогая Агги!

Я хочу обратить твое внимание (если я вообще могу привлечь твое внимание, что весьма трудно) главным образом на то, какая у меня здесь спокойная теперь жизнь: мимо не проносятся орды детишек, оглушая несчастного инвалида (то есть меня) криками, которыми они (то есть ты) оглашали воздух.

Криками? — спросишь ты.

Считай, что тебе просто повезло, ведь я мог с полным основанием написать «воплями».

Оглашали воздух? — удивишься ты.

Считай, что тебе просто повезло, ведь я мог с полным основанием написать «небо». Увы! Как все вокруг изменится через какие-нибудь две недели!

Передай мой привет любой из твоих сестёр, чьи имена оканчиваются на согласные.

Любящий тебя Ч. Л. Д.

P. S. Здесь неподалёку живёт одно чудесное семейство, и я познакомился почти со всеми мальчиками (как я обычно делаю). Девочка у них только одна. Это второй ребёнок, и зовут её Эми. Старший мальчик уже почти взрослый. Они зовут его Алик. Кроме него, есть ещё Джордж, Эли (странное имя, не правда ли?) и… Забыл имя самого младшего! Они говорят, что Джордж очень беспокойный мальчик: он встаёт до того, как его будят! Иногда он встаёт на 23 часа раньше, чем нужно. Но я его за это очень люблю.

Двоюродному брату и крестнику У. М. Уилкоксу

Крайст Черч, Оксфорд

23 ноября 1880 г.

Дорогой Уилли!

Я очень часто подумываю о том, чтобы написать тебе, но хорошие решения очень похожи на корку пирога — только тем, что их очень легко нарушить, но, надеюсь, не тем, что если ждать их выполнения очень долго, то они от этого портятся.

Мне кажется, что у тебя должно появиться свободное время в эти длинные вечера, когда становится возможно играть в другие игры, чем футбол и крокет. Может быть, тебе захочется сыграть с каким-нибудь приятелем в мою новую игру «Мишмаш»? Надеюсь, правила этой игры достаточно ясны, но если что-нибудь в них непонятно, то я готов тебе объяснить.

Надеюсь, что ум твой и тело расцветают в школе пышным цветом и ты не ведешь такой праздный образ жизни, какой некогда вёл я. Надеюсь также, что, став постарше, ты будешь надеждой и утешением своей матери. В своих письмах ко мне она много рассказывает о тебе.

Твой неизменно преданный двоюродный брат и крестный отец

Ч. Л. Доджсон

P. S. Прилагаю к письму клочок бумаги. Думаю, ты сможешь позабавиться, если отнесёшь его на почту и вручишь клерку, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Ручаюсь, что эксперимент будет интересный и поучительный!

Двоюродному брату и крестнику У. М. Уилкоксу

Крайст Черч, Оксфорд

25 ноября 1880 г.

Мой дорогой Уилли!

Разве я не предупреждал тебя в письме, что если ты отнесёшь ту бумажку на почту, то произойдёт нечто интересное и поучительное? А ты думал, что они просто выдадут тебе деньги или произойдёт что-нибудь заурядное, обыденное? Как бы не так! Те, кто работает в почтовом отделении в Кентербери, слишком умны для этого. Станут они делать то, что от них все ожидают! Да они всегда придумают какой-нибудь сюрприз!

Но на этот раз ты можешь пойти и удивить их. Только прихвати с собой ту бумажку и покажи им её. Не думаю, чтобы они отказались выдать тебе деньги. Уж не придираются ли они к тому, что ты подписываешься «У.М. Уилкокс»? Полагаю, что они не должны этого делать. Раз ты подписываешься «У. Уилкокс», то не имеет ни малейшего значения, сколько других букв ты вставляешь в промежутке между «У» и «Уилкокс».

Слово «кот» вполне подходит в качестве фрагмента, но придумать слово, которое содержало бы его в качестве своей части, очень легко. Начать с того, что «кот» — сам по себе слово, поэтому ты можешь назвать слово «кот» и это будет правильно. Но ты можешь назвать и такие слова, как «котлета», «бойкот», «котёл». Слов, которые подходят, очень много. Ты увидишь, что в такую игру хорошо играть, имея по два-три участника с каждой стороны. Вы можете шёпотом советоваться между собой относительно того, какой фрагмент предложить другой стороне. Если вы сами не сможете придумать хороший трудный «фрагмент», поищите в какой-нибудь книге.

Вот несколько трудных фрагментов, чтобы вы могли задать их вашим противникам:

«лстр» из слова «полстраницы»,

«еел» из слова «змеелов»,

«олл» из слова «коллодий»,

«сиц» из слова «околесица»,

«оап» из слова «фотоаппарат»,

«вчи» из слова «певчий».

Преданный тебе Ч. Л. Доджсон

Агнес Халл

Честнатс, Гилдфорд

12 января 1881 г.

Дорогая Агги!

Все мы должны (более или менее) стойко переносить разочарования, даже такие дети, как ты, сколь бы давно они ни жаждали испить «Чашу» удовольствия. Поэтому я надеюсь, что ты не стала бы очень досадовать, если бы я сказал, что не могу взять тебя в театр. Но на этот раз я могу, поэтому мои замечания о том, как следует переносить разочарование, чуточку неуместны: они пригодятся в следующий раз. Я написал миссис Бейн письмо с просьбой о ночлеге и пригласил её в «Лицеум». Ночлег она мне предоставила, но чувствует себя не вполне здоровой и поэтому не сможет пойти со мной в театр. Ты, разумеется, очень огорчишься, что ей нездоровится, и прольёшь слезину или две, которые при анализе окажутся в точности такого же состава, как крокодиловы слезы.

Неизменно любящий тебя Ч. Л. Доджсон

Эдит Блейкмор

Крайст Черч, Оксфорд

1 февраля 1881 г.

Милый дружок!

Я ждал с 27 января, чтобы поблагодарить тебя за письмо и подарок в надежде, что смогу сообщить тебе: «Подарок доставлен в целости и сохранности». Но так как твой подарок до сих пор не дошёл, я решил больше не ждать. Огромное тебе спасибо за все твои пожелания по случаю моего дня рождения и за весы, где бы они ни находились. Я долго ломал голову, почему твой подарок такой весомый. Сначала я подумал:

— Милая заботливая крошка Эдит! Она знает, что я вечно болею и принимаю горы лекарств. Вот она и боится, как бы я не принял чего-нибудь лишнего, и послала мне хорошенькие аптечные весы, чтобы я мог взвешивать лекарства гран за граном.

Потом я подумал:

— Нет! Она знает, что я люблю музыку, и послала мне гаммы, чтобы я мог упражняться на фортепиано или фисгармонии.

Затем я подумал:

— Какой же я глупый! Ну, конечно же, она послала мне в подарок рыбу! Прекрасного лосося в чешуйках, завёрнутого в водоросли и посыпанного песочком.

Когда твой подарок, наконец, придёт по почте, я узнаю, какая из моих загадок была правильной!

Передай мои наилучшие пожелания твоему отцу (надеюсь, что сейчас ему лучше, чем тогда, когда я видел его) и твоей матери.

Неизменно любящий тебя Ч. Л. Доджсон

Агнес Халл

Крайст Черч, Оксфорд

25 марта 1881 г.

Моя милая Агги!

(Должен признаться, что ты причинила мне сильную боль, и поэтому твоё имя мне хочется произносить с подвыванием: Аг-ау-ау-ау-ги!) Разумеется, я сразу догадался, что ты знаешь, почему я опоздал: виной всему небывалый по силе снегопад, который застиг меня по дороге из Лондона в Оксфорд. Ты, конечно, прочитала об этом в заметке, опубликованной в газете «Тайме». Я имею в виду заметку, которая начиналась так: «Сильный снегопад расстроил все планы одного пассажира, называть которого по имени нам нет необходимости. Достаточно сказать нашим читателям, что это самый выдающийся человек в Англии. Не только самый высокий, самый сильный, самый красивый, — он обладает всеми этими качествами, но ими далеко не исчерпываются все стороны его богато одарённой натуры. К тому же он самый умный, самый доброжелательный, самый и т. д. и т. п.» Я пишу тебе, чтобы ты поняла, до какой степени я огорчён, что редактор описал мой портрет так прямолинейно и бесхитростно, хотя я умолял его сохранить в тайне моё пребывание в поезде. Но после некоторого размышления я решил, что истинная скромность требует одного: ничего не писать о себе, поэтому я умолкаю.

Ты, конечно, знаешь поэму Теннисона «Дочь мельника», которая начинается так:

Дочь мельника… Ну кто бы мог узнать? Так выросла, красавицею стала… Как я хотел бы той серёжкой стать, Что в ушке юной девы заблистала.

Тебе, конечно, будет интересно узнать, что мне посчастливилось найти (среди старых бумаг мистера Теннисона) подлинную рукопись этой поэмы. Края её оказались сильно оборванными: посылаю тебе точную копию одной страницы. Впоследствии Теннисон сильно изменил свою поэму. Первоначально она называлась так: «Как некая особа в летах пригласила некую юную особу в театр и как пожилая особа не смогла довезти юную особу до театра».

Начиналась поэма в совсем другом размере:

Двое в театр уж было пошли: Спектакль подходящий в афише нашли. Пошли да вернулись — ведь вот незадача! Хотели в театр, а случилось иначе: Один театрал решил остаться дома. Ну что ж оставалось, скажите, другому?

Потом Теннисон передумал и написал поэму так, как я привёл её выше.

Всегда любящий тебя Льюис Кэрролл

Агнес Халл

Крайст Черч, Оксфорд

21 апреля 1881 г.

Дорогая Агги!

(О да! Я очень хорошо знаю, что ты думаешь про себя:

— И как только этот человек не понимает намёков? Он мог бы увидеть по началу моего последнего письма, что я отношусь к нему все более прохладно!

Почему я не вижу? Ещё как вижу! Но разве есть какая-нибудь причина, по которой моё отношение к тебе также должно стать прохладным? Я обращаюсь с вопросом к тебе, весьма разумной юной особе, которая по часу ведёт беседы с Алисой перед тем как встать по утрам и изрядно поднаторела в логике: имею ли я право любить тебя, если мне это нравится? Разумеется, в той же мере, в какой ты имеешь право не любить меня, если тебе это нравится. И, конечно же, тебе не следует писать, что ты любишь меня, если ты любишь меня: нет, нет, истина превыше всего!) (Громкие крики одобрения. Объявляется перерыв на десять минут.) Я приехал в Лондон в понедельник вместе с мистером Сэмпсоном (некоторые из вас встречались с ним в Истберне), чтобы посмотреть «Чашу» и «Хитрость Беллы», и во вторник нанёс один или два визита прежде чем вернуться в Гилдфорд и проезжал по Хай-стрит в Кенсингтоне. Я (наполовину) решил (про себя), что загляну в дом № 55. Но Здравый Смысл возразил:

— Агги станет поддразнивать Вас и предложит поцеловать её в самый кончик левого ушка. При этом она скажет: «Это в последний раз, мистер Доджсон! В следующем месяце мне исполнится шестнадцать лет!»

— Не знаю, — продолжал Здравый Смысл, — почему последний раз всякий раз так неприятен? Лучше всего было бы избежать его и подождать, пока ей исполнится шестнадцать. Тогда при встрече вы сможете обмениваться с ней рукопожатием. Это спокойно и удобно.

— Ты прав, Здравый Смысл, — согласился я. — Отправлюсь-ка я лучше с визитом к другим юным особам.

Тебе вовсе не нужно так зевать и думать: «Какое ужасное письмо! Что за скука!» Я хочу рассказать тебе кое-что о «Чаше». Возможно, это покажется тебе интересным. Некая особа (моя двоюродная сестра) сообщила мне, что очень хотела бы прочитать эту пьесу, и спрашивала, не мог бы я раздобыть для неё рукопись (так как «Чаша» не опубликована). Я написал одной из звёзд «Лицеума» письмо с просьбой помочь, если это ей удастся. Почти сразу же в ответ я получил бандероль, в которой был печатный экземпляр пьесы, принадлежавший моей корреспондентке с дарственной надписью «Эллен Терри от А. Теннисона» с исправлениями, сделанными рукой Теннисона, и пометками самой актрисы относительно настроения героини, выражения её лица и т. д. (т. е. всего того, что в театре принято называть «кухней»). Все это делало экземпляр чрезвычайно интересным. Я подозреваю, что столь ценный экземпляр был послан мне по ошибке. Однако я очень рад, что такая ошибка случилась. Вторая присланная мне в той же бандероли книга оказалась рукописной копией первой, каллиграфически переписанной в альбом одной юной девушкой, другом мисс Терри. Посылаю тебе печатный экземпляр, а рукописный я послал моей двоюродной сестре почитать. Если мисс Терри позволит, я хотел бы снять копию с него прежде, чем отослать рукописный экземпляр обратно. А коль скоро я это сделаю, то не исключено, что когда-нибудь, если ты будешь очень хорошей девочкой и в один прекрасный день не будешь дуться, я, возможно, позволю тебе взглянуть на него — одним глазком. Как? Ты не согласна? Какая ты жадина! Хорошо, так и быть, я позволю тебе взглянуть на него двумя глазами.

Что касается «Хитрости Беллы», то я не слишком высокого мнения об этой пьесе. Хотя в ней есть две очень смешные роли. Одна, в которой «Легация Харди» (мисс Э. Терри), чтобы подшутить над «Дорикуром» (мистер Ирвинг), который по чьему-то завещанию должен на ней жениться, разыгрывает из себя неотёсанную деревенскую девушку; другая, в которой Дорикур, чтобы избежать брака с мисс Харди, притворяется сумасшедшим. Мистер Ирвинг, когда захочет, может быть очень смешным, а что касается комического дарования мисс Терри, то слова бессильны передать его! Лучше попробуй напрячь воображение и попытайся увидеть её роль мысленным взором!

Думаю, что, дочитав до этого места, ты скажешь: «Письмо и без того достаточно длинное. Не пора ли вам кончить его, мистер Доджсон». Поэтому я заканчиваю. Наилучшие пожелания à vos soeurs (надеюсь, что это — хороший французский).

Твой любящий друг Ч. Л. Д.

Агнес Халл

Крайст Черч, Оксфорд

30 апреля 1881 г.

Противный паук!

(Ты совершенно права. Неважно, как начинается письмо, как оно продолжается и даже как оно заканчивается. Нет ничего проще, чем написать холодное письмо, — гораздо легче, если это только возможно, чем написать тёплое письмо. Например, как-то раз мне понадобилось обратиться к декану с письмом по поводу каких-то дел колледжа и я начал письмо так: «Невежественное существо!», а он был настолько глуп, что сделал вид, будто рассердился, и вздумал придираться к тому, будто письмо написано не по форме, а потом предложил проректору выгнать меня из университета, и все это по твоей вине!) Боюсь, что я не смогу прислать тебе драгоценный экземпляр пьесы; мисс Терри только одолжила его мне и моей двоюродной сестре. Но смею думать, что я прихвачу этот экземпляр или его копию с собой в Истберн, и тогда в любой день, когда тебе случится заглянуть ко мне (а я надеюсь, что ты это непременно сделаешь!), пока ты будешь смотреть мои книги, разглядывать фотографии или фисгармонию, а я продолжать заниматься своими делами, приглядывая за тобой, чтобы ты ничего не натворила, тогда, говорю я, так и быть, я позволю тебе прочитать несколько строк одним глазом, если другой будет неотрывно взирать на меня с выражением глубокой благодарности. Что думает Амиатт о «Полковнике»? Один мой знакомый сказал, что это «совершеннейшая чепуха»!

Итак, прощай!

Презирающий тебя Ч. Л. Д.

P. S. Передай Алисе привет и сообщи ей, что её ждёт «Узелок V». Получила ли она узелки III и IV? Привет Джесси и Эви.

Агнес Халл

Крайст Черч, Оксфорд

21 мая 1881 г.

Дорогая Агги!

(Должен заявить с самого начала, что не жду в ответ ничего больше, кроме «Уважаемый мистер Доджсон!» и «Искренне Ваша».) Дело в том, что заказать отдельную ложу на «Отелло» стоит гинею, и я считаю, что с твоей стороны это неоправданно высокая цена. Я знаю, чего стоит вытащить из тебя «Дорогой»: ты была достаточно честной и сама рассказала мне об этом. Вполне возможно, что, если я пообещаю тебе билет на «Отелло», то услышу в ответ «Дорогой, дорогой», но не следует покупать сладости слишком дорогой ценой. Например, я никогда не покупаю ячменный сахар по 3 шиллинга 6 пенсов за палочку. Мораль ясна.

Кроме того, разве купленная любовь многого стоит? Сомневаюсь.

Посылаю тебе копию последнего счета, по которому мне пришлось заплатить за такую любовь. Думаю, что от такого рода ячменного сахара мне придётся теперь отказаться. (Мисс Уиггинс очень милая девочка. Она живёт где-то в Лондоне, но её точный адрес я, как назло, забыл.)

Всегда любящий тебя друг Ч. Л. Доджсон

Мистеру Ч. Л. Доджсону,

доктору, от мисс Амелли Уиггинс

Фунты. Шиллинги. Пенсы

За то, что я улыбалась при встрече с Вами на улице — Экземпляр поэмы Теннисона

За то, что я делала вид, будто мне нравятся Ваши шутки (на самом деле они мне вовсе не нравились) — Шкатулка для рукоделия

За то, что я с притворным интересом слушала Ваши истории (хотя в действительности я просто изнывала от скуки) — Письменный столик

За то, что письмо к Вам я начинаю со слов «Дорогой мистер Доджсон», а заканчиваю «Любящая Вас А» (сплошное притворство) — Ложа в «Лицеуме»

И т о г о £ 50.0.0.

Счет оплачен.

А. Уиггинс

Агнес Халл

Крайст Черч, Оксфорд

11 июля 1881 г.

Драгоценнейшая Агнес!

После той необыкновенной, высокочайшей, уму не постижимой чести или привилегии (не знаю, как и назвать?), которую ты оказала (или предоставила?) мне, я не могу должным образом выразить свою признательность, послушно и покорно следуя всем твоим наставлениям в других вопросах. Поэтому я и начал это письмо в соответствии с новой патентованной (с гарантией: при стирке не линяет) формой писем, установленной Вашим Высочеством.

Передай, пожалуйста, Джесси, что название, которое я не написал тогда для неё, — Тристан д'Акунья. Что мне особенно нравится в Джесси, так это её послушание. Необычайное, хотя и несколько особого рода. Стоит мне сказать: «Зажги свечу», как она тотчас же погасит лампу. Заметила ли ты сегодня, что когда я сказал ей: «Джесси, выпрыгни из окна», она опрометью бросилась к двери?

Твой (какое слово полагается дальше по твоей новой форме? Ах, да, вспомнил!) любящий друг.

Привет твоим сёстрам, кроме

Агнес Халл

Лашингтон Роуд, 7, Истберн

3 октября 1881 г.

Дорогая Агги!

Не думаю, чтобы я успел подарить тебе последнее издание «Ланрика». Попробуй поиграть в эту игру и сообщи мне, если сочтёшь необходимым внести в неё какие-нибудь усовершенствования.

У нас стоит сейчас великолепная погода, гораздо лучше, чем летом. Почему ты так быстро уехала? Без тебя так скучно, хотя у меня сейчас здесь Марион, что несколько утешает меня, и кроме того, так как Марион не гуляет рано утром, ещё одна дама, с которой я познакомился у моря. Мы с ней совершаем прогулки и беседуем. Интересно, много ли я смогу рассказать тебе о ней, чтобы все сказанное было чистой правдой и чтобы тебе не наскучило? Прежде всего, она уже в возрасте, живёт в Исгберне, домом правит старый-престарый джентльмен. Он дедушка. (Его внучка (не могу сказать, есть ли у неё сестры или нет) — прелестная девочка, мой друг, лет ей 11–15.) Каждое слово, написанное здесь, — чистейшая правда, и если я добавлю (и это чистейшая правда), что зовут её Джулией, то думаю, ты сразу поймёшь, что не нужно задавать больше никаких вопросов.

Привет Эви.

Всегда любящий тебя Ч. Л. Д.

Марион Ричардс

Крайст Черч, Оксфорд

26 октября 1881 г.

Дорогая моя девочка!

(Подумать только! За всю свою жизнь я ни разу не начинал так ни одного письма!)

Марион. Не стоило начинать так и это письмо. Гораздо красивее было бы написать вместо «девочка» просто «Марион».

Я. Решительно не согласен. «Девочка» рифмуется с «белочкой» и «стрелочкой», а «Марион» — только со словом «аккордеон».

Но, разумеется, мне вскоре придётся обращаться к тебе иначе: наша дружба началась так быстро (а это очень опасно), так внезапно (почти как железнодорожная катастрофа), что она просто не может не кончиться так же внезапно. Надеюсь, в будущем году мы будем при встрече только обмениваться рукопожатием, ещё через год — поклоном, как только завидим друг друга на противоположных сторонах улицы.

Не думай, пожалуйста, будто я начинаю забывать тебя и поэтому ленюсь писать тебе письма. Ничуть! Просто я ужасно занят! Со всем этим преподаванием, проверкой домашних заданий, подготовкой лекций, писанием писем я иногда так запутываюсь, что едва могу отличить себя от чернильного прибора. Пожалей меня, дитя моё! Когда у кого-нибудь путаница в уме, это ещё не так страшно, но когда дело доходит до того, что бутерброды и апельсиновый мармелад я отправляю в чернильницу, а перо обмакиваю в себя и наливаю в себя чернила, вот это действительно ужасно! Однако при всей моей занятости мне все же удалось напечатать несколько экземпляров правил «Ланрика», и я посылаю тебе 4 штуки: одну тебе, 3 остальные можешь раздать 4 своим друзьям. Один из моих учеников в этом семестре — настоящий негр, лицо у него чёрное, как уголь, и курчавые волосы. Мне придётся прикрепить таблички на ведёрке с углём и на моем новом студенте с надписями «Это ведёрко с углём» и «Это он», чтобы знать, кто есть кто.

Большое спасибо твоей маме за письмо и проспект. Я как-нибудь ей напишу.

Неизменно любящий тебя друг

Ч. Л. Доджсон

Фрэнсиз Хардмен

Крайст Черч, Оксфорд

29 ноября 1881 г.

Ну скажи, пожалуйста, милое моё дитя, с чего ты взяла, что я непременно должен был ответить на твоё письмо? Ведь я думал, что твоё письмо было ответом на моё и сделал в журнале, где я регистрирую письма, соответствующую пометку. (Может ли быть ответ на ответ? Если да, то тогда может быть вопрос на вопрос. А коли так, то какой вопрос есть на этот вопрос? Ответь, дитя моё, и не вздумай отделаться чем-нибудь вроде «Не знаю, сэр».) Я должен снова перечитать твоё письмо и посмотреть, на что в нем требуется ответить. Вижу! В нем сообщается, когда у тебя день рождения, и ты, конечно, ожидала, что я не удержусь от какого-нибудь милого замечания по поводу твоего возраста! (Позволь мне минуточку подумать. В разговоре с дамой, как мне кажется, нужно сделать вид, будто вы удивлены, узнав, сколько ей лет: вы, конечно же, думали, что она гораздо моложе.) Прости, пожалуйста, мою забывчивость. Итак, тебе исполняется пятнадцать лет! Не может быть! Ни за что не поверю! По стилю твоего письма я думал, что тебе пять лет! (Позволь мне минутку подумать. Это звучит как-то не так. Теоретически должен был получиться изящный комплимент, а практически почему-то звучит невежливо. Уберу-ка я лучше последнюю фразу. Да, так и сделаю!) Поразмыслив немного, я пришёл к выводу, что просто убрать фразу — не совсем то, что мне хочется. Поэтому я прошу убрать целиком все моё замечание вместе с извинениями и заменить его следующим. Не может быть! Ни за что не поверю! Судя по твоему виду, я думал, что тебе сто пятнадцать лет\ (Не знаю почему, но звучит как-то не так, как надо для юной девушки! Уберу-ка я лучше последнюю фразу.) Будь любезна, позволь мне убрать последнее замечание!

Прости за всю эту чепуху!

Я очень обрадовался, получив твоё письмо. Большое тебе за него спасибо! Реджинальд передал мне вчера все письма. Приветы от Гейнор и Эми я возвращаю назад в том же виде, но несколько больших размеров (процентов этак на 10) и более тёплыми (при температуре от 60 до 75 градусов). Письмо от тебя могло бы быть чуть менее официальным (например, без «наилучших пожеланий»), но я не жалуюсь.

Неизменно преданный тебе

Ч. Л. Доджсон

Агнес Халл

Крайст Черч, Оксфорд

2 декабря 1881 г.

Дорогая Агги!

Я хотел бы, чтобы лорд Чемберлен не так рьяно вмешивался в театральные дела. Когда я попытался было заказать ложу в «Корте» на комедию «Помолвленная», намереваясь сходить в театр вместе с мистером Сэмпсоном (взять с собой Алису), он тихо сообщил мне, что по новым правилам при посещении театра «число леди в компании должно быть равно числу джентльменов». «Но ведь тогда она будет отчаянно ссориться с любой другой леди, какую бы я ни пригласил в театр!» — взмолился я (это было личное интервью, не предназначенное для чужих ушей). «Попробуйте пригласить кого-нибудь из её сестёр», — посоветовал мистер Сэмпсон. «О, это ещё хуже! — воскликнул я. — Тогда они скорее всего станут драться!». В ответ мистер Сэмпсон улыбнулся и заметил: «В этом случае вы сможете обратиться к полиции. По новым правилам каждый десятый в зале — полисмен, и им даны строгие указания тащить в кутузку всякого, кто начнёт выходить из себя». Я не смог заставить лорда Чемберлена изменить то правило, о котором упоминал мистер Сэмпсон, боюсь, что и тебе это вряд ли удастся, поэтому, ничего не поделаешь, придётся тебе отправиться в театр вместе с нами. (Надеюсь, ни ты, ни Алиса не возражаете против общества мистера Сэмпсона?) Спектакль идёт три дня: 14-го, 15-го и 20-го. Подходит ли вам какой-нибудь из них? Если подходит, то напиши! (С ещё большей, чем обычно, присущей тебе пламенной энергией.) Остаюсь

всегда любящий тебя Ч. Л. Доджсон

Эдит Блейкмор

Крайст Черч, Оксфорд

27 января 1882 г.

Дорогая Эдит!

Очень признателен тебе за твоё письмо, нарисованный крокус и подставку из бумаги. Очень жаль, что твоему отцу не стало лучше. Думаю, что когда наступит лето, тебе следовало бы посоветовать ему съездить в Истберн (ведь он так полагается на твои советы!). Тогда время от времени я буду иметь удовольствие видеть тебя в мой театральный бинокль на другом конце берега и смогу сказать себе: «А вот и Эдит! Я её вижу. Но если она взглянет в мою сторону, то мне придётся уйти домой, чтобы она меня не увидела».

А как по-твоему, что я сделаю на свой день рождения? Я закажу огромный сливовый пудинг! Он будет такой большой, что его хватит на четырёх, и я съем его у себя в комнате один до последней крошки. Доктор говорит, что он опасается за моё здоровье. Но в ответ на это я скажу прямо и без обиняков: «Чепуха!»

Твой любящий друг Ч. Л. Доджсон

Джесси Халл

Крайст Черч, Оксфорд

1 февраля 1882 г.

Дорогая Джесси!

Как тебе живётся у мисс Хифи? Без «сцен», надутых физиономий и слез? Надеюсь, мисс Хифи не будет в обиде на меня за то, что я позволю себе привести несколько фраз из её письма ко мне о тебе.

«Уважаемый мистер Доджсон!

…Боюсь, что Ваше предложение объединить Агнес и Джесси, дабы в классе было трое (вы и две ученицы), не заслуживает обсуждения… Ещё одна причина состоит в том, что Ваша манера рисования совершенно не подходит Вашим ученицам — она просто будет им мешать. Агнес уже сейчас превосходит как художник Тинторето и Тернера и почти сравнилась с Милле, а Джесси (малышка!) рисует так, что Рафаэль (будь он жив) покачнулся бы. Неужели Вы думаете, мистер Доджсон, что Ваши рисунки, которым красная цена два с половиной пенни, могут висеть в одной комнате с их неподражаемыми картинами? Сама мысль об этом нелепа!.. Смею заверить Вас, что полотна Тернера, Рафаэля, Тициана и Рубенса не идут ни в какое сравнение с тем, что могут создать Агнес и Джесси!.. Милая Агнес в настоящее время все больше склоняется к домам. Когда я пишу „склоняется“, то делаю это по зрелом размышлении, ибо должна признаться, что её дома действительно склоняются в одну сторону, а дым валит из трубы прямо-таки каменный. Кроме того, она считает, что деревья должны быть похожи на клубки пряжи, но все это мелочи… Малышка Джесси предпочитает рисовать фигуры — детей и животных, и почти всегда число пальцев на руках и ногах оказывается правильным. А если Вы научитесь различать коров и уток, то не сможете не признать, что нарисованы они премило!»

Но довольно! Думаю, теперь ты достаточно хорошо представляешь, что думает о тебе мисс Хифи. А теперь я хотел бы, чтобы ты или Агги сообщили мне, что вы думаете о мисс Хифи.

Передай мой самый нежный привет Агги. Надеюсь, она не слишком возгордится, узнав о том, сколь высокого мнения о ней мисс Хифи? Привет и поцелуи Эви и Алисе, а также тебе самой.

Любящий тебя друг

Чарлз Лютвидж, а также Доджсон

Флоренс Балфур

Крайст Черч, Оксфорд

10 февраля 1882 г.

Дорогая Берди!

Можно представить себе чувства пожилой леди, которая, дав корм своей канарейке, отправляется на прогулку, а по возвращении обнаруживает в клетке большущую живую индюшку, или старого джентльмена, который, посадив вечером на цепь небольшого терьера, утром обнаруживает разъярённого гиппопотама, бегающего на цепи у собачьей будки. Именно такие чувства обуревают меня, когда я пытаюсь вызвать в памяти то дитя, которое любило шлёпать босиком по воде на побережье у Сэндауна. Я нашёл восхитительную фотографию того же микрокосма, внезапно вытянувшегося в высокую молодую особу, на которую я по скромности боюсь и взглянуть даже в телескоп, вне всякого сомнения, совершенно необходимый, чтобы получить хотя бы какое-нибудь представление о том, как она улыбается, или удостовериться в том, что у неё есть брови!

Уф! Столь длинное предложение истощило всю мою энергию, и я могу из последних сил только поблагодарить тебя за 2 фотографии. Они так похожи на оригиналы! Собираешься ли ты в Сэндаун следующим летом? Вполне возможно, что мне удастся заглянуть туда дня на 2–3, но мой штаб теперь находится в Истберне. Остаюсь

преданный тебе Ч. Л. Доджсон

Марион Ричардс

Крайст Черч, Оксфорд

14 февраля 1882 г.

Дорогая Марион!

(Ещё бы не дорогая! Очень дорогая, должен прямо сказать! Чего только не стоил мне этот ребёнок — тут и поездки по железной дороге, и посещения «Аквариума», и завтраки, за которыми только и подавай ей самые дорогие желе, черепаховый суп и прочее в том же роде! Я не говорю уже о том, что мне приходится платить за причинённый ею ущерб, когда она ни с того ни с сего становится дикой и крушит вещи! Как видите, у меня есть все основания называть её «дорогой».) Знает ли твоя мама какую-нибудь хорошую (и не очень дорогую) книгу, в которой бы рассказывалось о том, как разводить морские водоросли? Может быть, она сообщит мне название этой книги и кто её издатель? Может быть, если эта книга переплетена не очень изящно, твоя мама даст мне взглянуть на неё (пришлёт бандеролью по почте)? Сведения о водорослях очень нужны мне для одной моей знакомой (гувернантки) в Брайтоне, а единственная книга, которая у меня есть, это «Полчаса на берегу моря» Тейлора, где о разведении водорослей говорится только на двух страницах. В Истберне у меня остались «Что мы видим на морском берегу» Вуда и большая книга миссис Гетти о водорослях.

Всегда любящий тебя друг Ч. Л. Доджсон

Агнес Халл

Крайст Черч, Оксфорд

19 февраля 1882 г.

Дражайшая моя Агнес!

Я дал себе («Разве можно дать себе что-нибудь? — спросишь ты. — Ведь для того, чтобы вы могли дать какую-то вещь, она должна быть вашей, а как можно дать кому-нибудь то, что ему уже принадлежит?» На это я отвечу: «Если мы примемся рассуждать, едва успев начать письмо, то оно никогда не будет написано») две недели на то, чтобы постичь всю глубину письма от Джесси, но после некоторой умственной агонии я был вынужден отказаться от своего намерения и обратиться за разъяснениями к тебе. Джесси пишет (ссылаясь на моё замечание о том, что ты рисуешь «наклонные» дома, — вопрос, относящийся к компетенции архитектора, а не художника: если дома построены наклонно, то как должен изображать их художник?). Итак, говорю я, Джесси пишет: «Агнес рисует не дома, а только головы, а головы всегда наклоняются в ту сторону, куда нужно». Возникает вопрос, который довёл меня до умственной агонии. В какую сторону должна быть наклонена голова? Не сомневаюсь, что ответ у тебя уже готов: «Если вы предложите мне леденец, то моя голова наклонится вперёд, а если сигару, то назад, если вы предоставите мне на выбор, выполнять ли мне мои обязанности или не выполнять, то моя голова наклонится вправо, а если вы разрежете яблоко пополам и спросите, какую половину я хотел бы взять, то моя голова наклонится влево». Все это прекрасно, но говорит лишь о том, в какую сторону наклоняется твоя голова, и ничего о том, в какую сторону ей нужно наклоняться. Поэтому, дорогое моё дитя, подтолкни тележку и помоги мне выбраться из топи, которая меня засасывает: приставь пальчик ко лбу (на манер, излюбленный Шекспиром) и поразмысли над заданным мной трудным вопросом, а затем возьми перо и бумагу и напиши мне своё объяснение. Как только мне станет известно, в какую сторону должна наклоняться голова, я перестану таиться от дневного света и дерзну выйти на улицу — ведь мне тогда будет достоверно и j лестно, под каким наклоном я должен держать голову. Что за пытку я испытал! Передай Джесси, что я простил её.

Неизменно любящий тебя Ч. Л. Д.

Агнес Халл

Крайст Черч, Оксфорд

24 мая 1882 г.

Дорогая Агги!

Хотя я надеюсь увидеть тебя на этой неделе, все же считаю необходимым черкнуть тебе несколько строк и сообщить, что давно я не получал письма, которое бы так обрадовало меня, как только что полученное от тебя. Ведь приятно даже узнать, что ты не совсем забыт, в особенности если стареешь, седеешь и глупеешь, но узнать, что тебя помнят с любовью, во сто крат приятнее! Огромное спасибо тебе за фотографию: она просто первоклассная. Но письмо я ценю ещё больше: на фотографии только твоё лицо, а в письме вся ты.

Всегда любящий тебя старый друг (намереваюсь оставаться таким, пока ты сама не станешь старой, седой и сварливой).

Ч. Л. Доджсон

Кейт Терри Льюис

Крайст Черч, Оксфорд

5 июня 1882 г.

Дорогая Кэти!

Не могла бы ты выбрать минутку и послать мне открытку — всего лишь несколько слов о том, как чувствует себя твоя мама? Доктор Жиро в своём последнем письме сообщил мне не очень утешительные вести, но я надеюсь, что теперь надобность в его услугах отпала. Я буду очень рад услышать, что твоей маме стало лучше. Надеюсь, что в следующий раз, когда я заеду к вам, ты будешь дома. В прошлый мой визит ты отправилась к зубному врачу. О, как я тебе завидовал, когда узнал об этом! Замечательно, конечно, сходить в театр на хороший спектакль или побывать в картинной галерее, но побывать у зубного врача! Нет слов (ведь в самом деле нет?), чтобы выразить восторг по этому поводу! Доктор Жиро очень встревожился, когда увидел, какое действие оказала на меня услышанная новость.

— У вас острый приступ желтухи? — спросил он с беспокойством.

— Нет, — ответил я. — А почему вы думаете, что у меня желтуха?

— Потому что глаза у вас вдруг стали зелёными!

— Пустяки! — успокоил его я. — Это всего лишь приступ зеленоглазой зависти, который охватил меня, когда я услышал, какое счастье выпало милой Кэти!

Ну разве это не забавный случай?

Наилучшие пожелания твоим родителям и привет твоим сёстрам.

Очень любящий тебя Ч. Л. Доджсон

Эдит Блейкмор

Крайст Черч, Оксфорд

7 ноября 1882 г.

Дорогая Эдит!

Как часто, должно быть, тебе бывает нужна булавка! Например, ты заходишь в лавку к булочнику и говоришь:

— Дайте мне, пожалуйста, самую большую плюшку, какая у вас только есть за полпенни.

Булочник тупо смотрит на тебя и не вполне понимает, что тебе нужно. Как удобно иметь под рукой в таких случаях булавку! Ею можно уколоть булочника в руку и сказать:

— А теперь пошевеливайтесь и не смотрите на меня так тупо, болван!

Или другой случай. Ты идёшь по улице, и вдруг на твоём пути огромная собака. Ну как ты продолжишь свой путь, если у тебя не окажется под рукой булавки, чтобы уколоть пса? Разумеется, после того, как ты его уколешь, он с воем убежит, а ты с довольной улыбкой пойдёшь себе дальше.

Даже если случится, что тебе не нужна булавка, то как часто, должно быть, ты думаешь про себя:

— Говорят, Интерлакен очень красивое место. Хотела бы я знать, как оно выглядит! (Интерлакен — это то самое место, которое изображено на этой подушечке для булавок.)

Ну, а когда тебе не нужны ни булавки, ни картинки, может быть, ты вспомнишь о старшем друге, который иногда думает о своём маленьком друге Эдит и сейчас вспоминает тот день, когда встретил тебя на набережной, когда тебе впервые разрешили пойти одной поискать его.

Надеюсь, что твоему папе лучше. Передай ему и твоей маме самые лучшие пожелания.

Всегда любящий тебя Ч. Л. Доджсон

P. S. Подушечку для булавок разрисовала одна молодая художница, моя хорошая знакомая.

Эдит Блейкмор

Лашингтон Роуд, 7, Истберн

16 августа 1883 г.

Дорогая Эдит!

Он влетел в комнату и никак не мог найти дорогу назад, потому что, глупый, пытался вылететь не через то окно, через которое он влетел, а через другое, а оно было закрыто. Прости, я забыл сказать тебе, кто, собственно, влетел. Это был молодой желторотый воробей, а за окном на дереве его с нетерпением ждали множество воробьёв постарше и все не могли взять в толк, куда девался их товарищ. Так вот, когда я протянул руку и схватил воробья, он даже не пытался улететь, а просто сжался в комочек и позволил мне взять себя. Должно быть, он рассуждал так: «Вот большое мудрое существо, которое знает все про эти ужасные окна и про то, как летать через них. Не буду-ка я ему мешать. Пусть он мне поможет». Пока я нёс его к другому окну, мне захотелось взглянуть на него — как он себя чувствует в моем кулаке? Воробушек сидел тихо и только норовил всё отвернуться от меня. Должно быть, ему не так уж часто приходилось бывать в обществе. Когда я поднёс его к открытому окну и разжал кулак, он улетел не сразу. Крепко держась за мой большой палец, он, наверное, думал: «Уж не хотите ли вы сказать, что я действительно могу вас покинуть? И где, собственно, я нахожусь?» А затем он вдруг почувствовал, что свободен, и прямиком полетел на дерево, как стрела. Но интереснее всего, пожалуй, был разговор между птицами после всего случившегося. Они окружили его со всех сторон и заговорили все сразу. Я думал, что они расспрашивают его о пережитом им приключении, но не мог расслышать его слабый голосок среди шума. Каждый из воробьёв, не умолкая ни на миг, только и делал, что спрашивал. Не думаю, чтобы они расслышали хотя бы слово в ответ: решительно ничего не было слышно. А когда он кончил, они принялись объяснять ему, что они сделали бы, если бы оказались на его месте. Но поскольку они по-прежнему говорили все вместе, не думаю, чтобы от их объяснения было много проку. Наконец (я догадался об этом по их голосам), они дали воробушку добрый совет. По-видимому, совет давали старые воробьи, так как они чирикали низкими голосами. Но они опять все испортили, так как по своему обыкновению говорили все вместе. Больше я ничего не слыхал. Молодой воробушек так и не заговорил. Должно быть, он отправился спать, пока старые птицы оживлённо продолжали наставлять его.

Постой-ка, постой-ка. Разве об этом я собирался написать тебе? Нет, не об этом: пожалуйста, прочитай все, что ты прочитала, обратно. В действительности я хотел поговорить с тобой о подарках ко дню рождения, которые ты так любишь делать мне. Поскольку я никак не могу уговорить тебя не делать мне больше подарков, мне придётся назвать тебе несколько вещей, которые действительно были бы мне полезны, с тем, чтобы в следующий раз ты могла их мне подарить. Прежде всего должен сказать, что любую вещь, изготовленную для меня ребёнком, я предпочитаю любым купленным подаркам. У меня таких подарков не так уж много, но когда я их получал, мне было очень приятно. Небольшие мешочки из неотбелённого холста — очень полезная вещь, 4 дюйма на 4 или 6 дюймов на 6 — очень удобные размеры (с двойным шнурком, чтобы их можно было затягивать в обе стороны; затянутый мешочек закрыт очень надёжно). Если ты предпочитаешь работать не с холстом, а с тканью, то я бы весьма приветствовал прихватку для чайника. У меня их две, но они уже порядком износились. Боюсь, что ты можешь подумать, будто я жадина. Нет, я говорю с тобой обо всем этом только потому, что ты так любишь посылать мне подарки! Того, что я уже назвал, тебе хватит на 3–4 моих дня рождения. Но если ты захочешь сделать мне какой-нибудь подарок своими руками, то, пожалуйста, не забудь пометить где-нибудь в уголке «Э. Б.» или «Эдит», чтобы я всегда знал, от кого этот подарок.

Как бы мне хотелось хотя бы иногда видеть тебя на берегу! Почти все дети, которых я знал, уехали, и у меня осталось здесь очень мало друзей: заводить новых друзей нелегко, кроме того, новые друзья могут оказаться ужасными, а вовсе не приятными! С детьми иногда это бывает.

Надеюсь, что твой папа чувствует себя хорошо. Передай мои наилучшие пожелания ему, твоей маме и сестре.

Надеюсь, я уже поблагодарил тебя за чудесную рождественскую открытку с твоим собственным рисунком и конвертом и письмо, которое ты написала мне в январе. Боюсь, что я поблагодарил тебя только в короткой записке, поэтому сейчас хочу поблагодарить ещё раз по-настоящему.

Прости за это короткое письмецо: когда у тебя в распоряжении есть только две минуты на то, чтобы написать письмо, запечатать его в конверт, да ещё написать адрес, поневоле приходится быть кратким. Ты не находишь?

Твой любящий друг Ч. Л. Доджсон

Мэри Форшалл

Честнатс, Голдфорд

28 декабря 1883 г.

Моя дорогая Мэй!

Я и не думал, что это твоя работа! Я принял её за работу профессионала, причём прекрасную: она удостоилась также особых похвал со стороны моих сестёр, что само по себе немало, так как они пресытились рождественскими открытками. Можешь не сомневаться: я буду беречь твою открытку, как…, как…, как…, как я не знаю что и всегда! Спасибо тебе большое за неё!

Надеюсь, мистер Сэмпсон чувствует себя превосходно и говорит «пожалуйста», когда хочет чего-нибудь ещё.

Неизменно (какое длинное слово!)

любящий тебя Ч. Л. Доджсон

Аделаиде Пейн (?)

Честнатс, Гильдфорд

9 января 1884 г.

Дорогая Ада!

Позволь мне заверить тебя, если ты думаешь, будто я огорчён новым «отчуждением» в наших дружеских отношениях, то я ничуть не огорчён: такие изменения в отношениях с моими юными друзьями случаются сплошь и рядом. По правде говоря (а именно это нам советует и именно это имеет определённые преимущества), большинство (скажем, процентов 60) моих юных друзей перестают быть друзьями совсем, как только вырастут; примерно 30 процентов меняют «любящий вас» на «искренне ваш», и только процентов 10 сохраняют со мной прежние дружеские отношения. Мне доставляет большое удовлетворение сознавать, что ты принадлежишь к этим 10 процентам.

Прилагаемую к письму книгу иллюстрировал один мой друг. Надеюсь, ты не сочтёшь её слишком детской и не откажешься от неё.

Преданный тебе Ч. Л. Доджсон

Эдит Блейкмор

Крайст Черч, Оксфорд

27 января 1885 г.

Дорогая Эдит!

Большое спасибо. Я страшно занят, поэтому не могу написать тебе более подробно. Посылаю тебе 1,000000 поцелуев (ведь ты уже знакома с десятичными дробями?).

Любящий тебя Ч. Л. Доджсон

Эдит Рикс

Бедфорд стрит 29, Ковент Гарден, Лондон

13 февраля 1885 г.

Уважаемая мисс Эдит Рикс!

Когда ты получишь мартовский номер «Monthly Packet» с критическим разбором решений задачи о ветеранах, ты не найдёшь в нем упоминания о себе. Мне показалось, что будет лучше, если я напишу тебе сам (ведь, по твоим словам, ты «упорно изучаешь математику»), нежели будут критиковать твои ошибки вместе с ошибками других читательниц.

Прежде всего о задаче. Я хочу высказать несколько замечаний по поводу тех мест в твоём решении, которые помечены теми же номерами.

1) Если я правильно тебя понял, ты имеешь в виду «400». Не так ли?

2) Думаю, что ты имеешь в виду «средний процент». Слово «отношение» здесь явно не подходит.

3) Вряд ли имеет смысл предполагать, что число ветеранов с одним увечьем составляет такой-то процент от общего числа ветеранов. Из условия задачи следует, что увечья заведомо получили 85, а может быть и все 100 процентов ветеранов. Это все, что мы можем с уверенностью утверждать.

4) Какой смысл было вводить символ «k». Мы ни разу о нем больше не слышали!

5) Это утверждение заведомо абсурдно! «Изменяться» означает «принимать различные значения». Но число 4 — постоянная, или константа. Оно не может изменяться.

6) Ты почему-то предполагаешь, что число ветеранов, получивших 4 увечья, составляет 1/4 числа тех, кто получил только одно увечье.

Поразмыслив, я пришёл к выводу, что эта задача слишком трудна для тебя. Поэтому не стану объяснять тебе, как надлежало бы решать задачу, а вместо этого дам тебе несколько советов относительно того, как следует изучать математику. Мой первый совет. «Если ты упорно и достаточно долго пытаешься что-то понять и тебе это так и не удаётся, отложи то, что ты изучаешь, в сторону. Подожди до следующего утра, и, если тебе и тогда не станет ясно то, что ты хотела понять и у тебя нет человека, который мог бы объяснить непонятное место, оставь это место совсем и обратись к тому разделу математики, который тебе понятен. Когда я изучал математику в университете, рассчитывая получить почётную стипендию, мне иногда случалось, овладев 10–20 страницами, вдруг завязнуть в непролазной трясине и на следующее утро подтвердить, что все так же мало понятно, как и накануне. В таких случаях я неукоснительно следовал правилу: начни книгу ещё раз с самого начала. И, бывало, через каких-нибудь две недели снова добирался до трудного места, но уже с таким наступательным порывом, который позволял преодолевать злополучную „заковыку“ с ходу».

Мой второй совет: «Никогда не оставляй нерешённую трудность на потом. Я имею в виду: не углубляйся в книгу дальше до тех пор, пока не преодолеешь трудность. В этом отношении математика полностью отличается от многих других предметов. Предположим, что ты читаешь какую-то итальянскую книгу и тебе встретилось безнадёжно тёмное по смыслу предложение. Не теряй зря времени на расшифровку непонятного предложения! Пропусти его и иди дальше. Ты великолепно обойдёшься и без него. Но если ты пропустишь какую-нибудь математическую трудность, то вскоре пожнёшь плоды своей небрежности: тебе встретится какое-нибудь другое доказательство, опирающееся на пропущенное тобой утверждение, и ты будешь все глубже и глубже увязать в трясине».

Мой третий совет: «Продолжай работу лишь до тех пор, пока голова остаётся совершенно ясной. Как только ты почувствуешь, что мысли твои начинают мешаться, остановись и отдохни, ибо в противном случае тебя ожидает заслуженная кара: ты никогда не выучишь математику! Поверь мне!»

Твой искренний друг (не имеющий ни малейшего представления о том, кто ты такая)

Льюис Кэрролл

Этель Арнольд

[Крайст Черч, Оксфорд]

24 февраля 1885 г.

Дорогая Этель!

Дабы спасти ещё сохранившиеся жалкие крохи нашей былой дружбы (пришедшей в упадок с тех пор, как ты сосредоточила всю отпущенную тебе способность любить на одном-единственном индивидууме в Лондоне) и не дать им кануть в забвение, я намереваюсь, если в четверг погода будет благоприятствовать этому, прибыть на наше обычное место встречи в 3½. И если ты будешь там, мы совершим с тобой прогулку, а затем заглянем сюда и выпьем по чашечке чая, который, как известно, не опьяняет, и ты расскажешь мне, каково находиться в обществе человека, некогда бывшего твоим другом!

Передай, пожалуйста, Джуди (с приветом от меня, который я посылаю ей с большой неохотой), что я могу забыть, но не могу простить её в высшей степени бессердечное поведение вчера в моих апартаментах. Ты не присутствовала при этом, и я не стану терзать твою чувствительную натуру описанием содеянного ею. Но когда-нибудь я с ней расквитаюсь. Она придёт ко мне едва живая от жажды, и я достану бутылку великолепного холодного лимонада. Затем я открою бутылку, налью пенящийся лимонад в большой бокал, поставлю его на таком расстоянии от неё, чтобы она могла дотянуться, и выпью лимонад на её глазах сам, доставив тем самым ей несказанное удовлетворение! Ей не оставлю ни капли!

Я очень рад, что твоя матушка так хорошо выглядит и охотно принимает участие во всех развлечениях.

Неизменно любящий тебя Ч. Л. Доджсон

P. S. Все же это очень мило с твоей стороны привести повидаться со мной моего старого доброго друга. А теперь, когда она скрылась с моих глаз, какие математические соображения могли бы утешить меня? «Может быть, она ограничена и поверхностна? — сказал я себе. — Может быть, ей недостаёт глубины? Но она по крайней мере равносторонняя и равноугольная, словом, она не что иное, как Многоугольник!»

Эдит Рикс

Крайст Черч, Оксфорд

Дорогая Эдит!

Передай, пожалуйста, твоей матушке, что я был вне себя от ужаса, когда увидел, как она адресовала своё письмо ко мне. Я предпочитаю получать письма, адресованные так: «Преп. Ч.Л. Доджсону, Крайст Черч, Оксфорд». Если приходит письмо, адресованное «Льюису Кэрроллу, Крайст Черч», то либо его отправляют в отдел невостребованных писем, либо надпись на конверте отпечатывается в умах всех письмоносцев и других людей, через руки которых оно проходит, а именно этого мне особенно хотелось бы избежать.

Принеси, пожалуйста, своей сестре от моего имени все извинения, какие только потребуются, за вольность, которую я позволил себе с её именем. Единственное моё оправдание состоит в том, что я знаю только её уменьшительное имя. Ну откуда я мог бы догадаться, как её полное имя? Ведь её вполне могли бы звать Карлоттой, Зилотой, Балотой или Цветком Лотоса (очень красивое имя!) и даже Шарлоттой. Я никогда в жизни не посылал ничего юной деве, о которой имел лишь самое смутное представление. Имя — загадка, возраст — где-то между 1 и 19 (ты даже не знаешь, как это утомительно представлять себе её то в виде лепечущего карапуза пяти лет от роду, то в виде стройной девятнадцатилетней девушки!), характер — кое-какие сведения о её характере мне удалось собрать (когда разговор зашёл о времени моего визита к вам, твоя матушка сказала: «Лучше всего вам было бы навестить нас, когда Лотти будет дома, иначе она никогда не простит нам»). И все же я не могу рассматривать один лишь факт — её склонность не прощать, как полное выражение всего её характера. Думается, кое-какие другие качества у этого характера остались пока нераскрытыми.

Любящий тебя Ч. Л. Доджсон

Уилтону Риксу

Крайст Черч, Оксфорд

20 мая 1885 г.

Достопочтенный сэр!

Зная вас как отличного алгебраиста (отличного от всех других алгебраистов лицом, ростом и т. д.), я счёл возможным представить на ваше благоусмотрение одну трудность, которая давно не даёт мне покоя.

Если каждая из величин х и у в отдельности равна 1, то ясно, что 2 × (x2 — y2) = 0 и что 5 × (х — у)= 0. Следовательно, 2 × (x2 — у2) = 5 × (х — у).

Разделив теперь обе части этого уравнения на (x — у), мы получим 2 × (x + y) = 5. Но (x + y) = (1 + 1) = 2. Следовательно, 2 × 2 = 5.

С тех пор, как этот тревожный факт стал мне известен, я потерял покой и сплю не более 8 часов за ночь и ем не чаще 3 раз в день.

Надеюсь, вы проявите ко мне жалость и объясните, в чем тут дело.

Признательный вам Льюис Кэрролл

Изабел Станден

Крайст Черч, Оксфорд

11 июня 1885 г.

Таинственная вы молодая особа! Чтобы описать, как мы все утро прочёсывали зал № 1 и зал № 2, как маленькая Феб время от времени произносила: «Кажется, я вижу леди, которую мы ждём!» и как отчаяние проникло ко мне в душу, когда наступило 11 часов, а Изабел все не было, и как я вскрыл твоё письмо во вторник утром и узнал из него, какое неудачное стечение обстоятельств помешало тебе приехать, и как я воскликнул: «Но почему она не скажет об этом ни слова!» — чтобы описать все это, нужно перо Дж. П. Р. Джеймса, поэтому я не ставлю здесь своей подписи.

Попытаюсь взглянуть на «дом», где вы служите гувернанткой. Охраняют ли его драконы? Или мне можно похитить вас на время, чтобы мы могли погулять и побеседовать? Остаюсь, моя дорогая Изабел, как всегда

преданным вам Ч. Л. Доджcоном

Эдит Рикс

Лашингтон Роуд, 7, Истберн

29 июля 1885 г.

Дитя моё!

Вполне возможно, что если мы будем долго продолжать в том же духе, то наша переписка в конце концов примет вполне дружеский тон. Разумеется, я отнюдь не утверждаю, что именно так и будет (это было бы слишком смелое пророчество). Просто мне кажется, что дело движется именно в этом направлении.

Ты пишешь, что шлёпанцы для слона можно было бы сделать, только это были бы уже не шлёпанцы, а сапоги. Это замечание убеждает меня в том, что какая-то ветвь твоей фамилии непременно должна быть в Ирландии. Интересно, как их фамилия? (О дитя, будь снисходительна к моей рассеянности! Дама, живущая в доме напротив, целый день распевает. Репертуар её состоит в основном из причитаний, и в её исполнении все они звучат на один мотив. В голосе её есть одна сильная нота, и дама об этом знает! Мне кажется, что это чистое ля, но у меня нет особого слуха. Стоит ей взять эту ноту, как она тотчас же завывает!) Должно быть, О'Рикси?

Что касается твоих неинтересных соседей, то я тебе очень сочувствую. Как я хотел бы, чтобы ты была здесь. Я мог бы тогда научить тебя не говорить: «Трудно все время ходить в гости в одно и то же место, как это делают все!»

А теперь я перехожу к наиболее интересной части твоего письма — вопросу о том, можешь ли ты считать меня твоим настоящим другом, писать мне обо всем, что тебе только вздумается, и спрашивать моего совета? Почему же нельзя? Конечно, можно, дитя моё! Для чего же я ещё? Но, мой дорогой маленький друг, ты даже не представляешь, что для меня значат эти слова! Когда кто-то смотрит на меня или хочет спросить у меня совета, я чувствую скорее робость, чем гордость, — робость при мысли, что другие думают обо мне так хорошо и что я есть на самом деле. Но разве не сказано: «Уча, учись»? Впрочем, мне не хотелось бы говорить о себе, это не очень удачная тема. Возможно, о любых двух людях можно сказать, что, если бы каждый из них все глубже проникал в мысли другого, то любовь рано или поздно зачахла, — не берусь судить с уверенностью. Как бы то ни было, мне хотелось бы завоевать любовь моих малолетних друзей, хотя я знаю, что не заслуживаю её. Пожалуйста, пиши мне свободно, так, как тебе хочется.

Теперь я дошёл до города и встречи с Феб в пятницу — она брызгалась и шлёпала босиком по воде, «счастливая, как птица, что летит» (это слова из той песенки, которую она напевала, когда я впервые увидел её). Во вторник вечером принесли телеграмму: ей срочно нужно быть в театре на следующее утро. Поэтому вместо того чтобы ложиться спать, Феб принялась собирать в дорогу все вещи, и мы уехали последним поездом, добравшись до её дома около часа ночи. Но даже те четыре дня, которые она дышала морским воздухом, и новое ощущение, к счастью, пошли ей на пользу. После её отъезда я чувствую себя очень одиноким. Она необыкновенно милый ребёнок и к тому же ребёнок думающий. Было очень трогательно видеть, как в глазах её появлялось особое выражение, когда мы беседовали с ней о Боге и о небесах, — как будто ангел-хранитель нашёптывал ей что-то (мы каждый день читали с ней понемногу Библию, я не помню никого из моих маленьких друзей, кто заботился бы о душе так же, как он заботится о теле).

Разумеется, при всем том между разумом старого человека и маленького ребёнка не так уж много общего, но все же, как мне кажется, некая общность существует…

Мэри Майлхэм

Лашингтон Роуд, 7, Истберн

6 сентября 1885 г.

Дорогая Мэй!

Большое тебе спасибо за персики. Они были просто великолепны. Съесть такой персик было почти так же приятно, как поцеловать тебя, хотя, разумеется, не совсем: думаю, что если бы я точно все измерил, то мог бы сказать «на три четверти так же приятно». Мы очень хорошо проводим здесь время, пески здесь такие красивые. Но мне очень хотелось бы в один прекрасный день встретить тебя, и чтобы ты стирала свой носовой платочек в небольшом водоёме среди скал! Я брожу по берегу, ищу тебя, но напрасно, и тогда я спрашиваю: «Где же Мэй?» А глупый лодочник, недослышав, отвечает: «Какой май, сэр! На дворе уже сентябрь!» И это меня совсем не утешает.

Всегда любящий тебя Ч. Л. Д.

Эдит Рикс

Крайст Черч, Оксфорд

30 октября 1885 г.

Дорогая Эдит!

Наконец, пришли автографы. Посылаю тебе в письме твои автографы. Я написал об этом Лотти и послал ей её автографы, попросив, чтобы она показала письмо тебе — это избавило бы меня от необходимости писать об одном и том же дважды.

Не помню, сколько раз я говорил о тебе мисс Терри, но не думаю, чтобы я упоминал в разговоре о твоей работе в колледже (иначе мисс Терри не думала бы, что ты и Лотти ещё «маленькие дети!»), поэтому точность замечания «о тех, кто думает и т. д.» чисто случайная.

Интересно, какое заключение тебе удастся вывести из трёх посылок:

«Ни один здоровый англичанин не отшельник»,

«Все сильные отшельники здоровы»,

«Все здоровые англичане сильны».

Должен честно признаться, что они очень удивляют и беспокоят меня.

Я по-прежнему ищу всякого рода «математические изюминки», хотя отнюдь не уверен, что мне удастся объяснить их.

Твой любящий дядя Ч. Л. Доджсон

Эдит Рикс

Крайст Черч, Оксфорд

13 декабря 1885 г.

Дорогая Эдит!

В последнее время логические задачи причиняют мне немалые страдания. Я окончательно запутался с вопросом о смысле общеутвердительных утверждений, так как в обычных книгах по логике говорится, что «все х суть у» и даже намёком не указывается на существование какого-то х, а свидетельствует лишь о нерасторжимости соответствующих качеств: всякий раз, когда существует х, должен существовать и z. Что же касается утверждения «некоторые х суть z», то они хранят упорное молчание, а ныне здравствующие авторитеты, в том числе и наш профессор логики, придерживаются противоположных взглядов! Одни говорят, будто свойства настолько связаны между собой, что если бы какие-то х существовали, то некоторые х должны были бы быть z. Другие усматривают в утверждении «все х суть z» только совместимость, т. е. считают, что какие-то х могли бы быть z, и продолжали бы утверждать с неколебимой верой в истинность своих слов, будто «некоторые сапоги сделаны из бронзы», даже если бы перед ними выстроить все сапоги в мире и им было бы достоверно известно, что ни одна пара не сделана из меди по одной лишь причине: утверждение о том, будто сапоги тачают из бронзы, внутренне непротиворечиво. Разве это не удивительно? Мне придётся упомянуть об этом в моем большом трактате по логике, но я собираюсь проводить линию «каждый автор может вкладывать в фразу любой смысл, какой ему заблагорассудится, если он объяснит его заранее». Но я не рискну утверждать «некоторые сапоги сделаны из бронзы» до тех пор, пока не раздобуду пару бронзовых сапог! Профессор логики заходил ко мне однажды побеседовать обо всем этом, и у нас вышел длинный и горячий спор с результатом х — х. Эту величину ты сумеешь вычислить сама.

Ч. Л. Доджсон

Марион Ричард

Крайст Черч, Оксфорд

8 февраля 1886 г.

Дорогая Марион!

Получишь ли ты наибольшее удовольствие от историй, собранных в этой книге, или вдоволь намучаешься с задачами, испытаешь ли ты удовлетворение при мысли, что твой старый друг все ещё помнит тебя, или ощутишь разочарование, обнаружив, насколько он забыл твои вкусы, если вздумал послать тебе книжку вместо сдобной булочки с изюмом, — вопрос (или вопросы), решить которые я не в силах. Кстати, я вдруг задумался над тем, решаем ли мы вопросы? В том, что мы решаем ответы, нет ни малейшего сомнения, но не кажется ли тебе, что вопросы решают нас? Ведь, как ты знаешь, собака машет хвостом, а не хвост собакой. Например, вопрос «Увижу ли я когда-нибудь ещё раз Марион?» решил, что я должен ответить: «Вряд ли. Почти все время, пока ты находишься в Истберне, она в школе, а небольшие каникулы, когда те, наконец, наступают, она проводит у своих родных в деревне.» А вопрос «Обрадуется ли она, если я когда-нибудь увижу её снова?» решил, что я должен ответить: «К тому времени она станет особой гигантского роста, необычайно чванной и такой учёной, что три обыкновенных оксфордских профессора понадобятся для того, чтобы держать свечу перед ней!» Поэтому я остаюсь (содрогаясь при мысли о вольности, которую я допускаю, подписываясь так)

любящим тебя другом Чарлзом Л. Доджсоном

Шарлотте Рикс

Крайст Черч, Оксфорд

21 марта 1886 г.

Дорогая Лотти!

Задача, что ты мне задала, принадлежит к числу тех, которые могут быть решены только с помощью строжайшего и неукоснительного следования правилам логики.

Прежде всего совершенно невероятно, чтобы два различных человека почти в одно и то же время послали ручки с перьями Эди и тебе. Поэтому мы с достаточным основанием можем предположить, что ручки посланы одним и тем же лицом. Мы можем также смело считать это лицо вашим другом, поскольку враги никогда не делают ничего подобного.

Следующий вопрос: кто отправитель, леди или джентльмен? Поскольку ты не слышала о таинственном незнакомце (или незнакомке) решительно ничего, ясно, что это никак не могла быть леди. Ни одна женщина не в состоянии хранить секрет: если бы какая-нибудь леди послала тебе писчие перья, она непременно уведомила бы тебя письмом за несколько лет до самого события о том, что тебя ожидает, или дала бы объявление в специальной колонке газеты «Тайме». Поэтому я заключаю, что перья тебе послал джентльмен.

Следующий вопрос: ты с ним едва знакома или он тебя хорошо знает? Человек, который случайно познакомился с тобой, не мог бы догадаться, что такой подарок был бы тебе приятен, так как не знал бы, умеешь ли ты читать или писать. Отсюда я заключаю, что отправитель знал тебя в течение какого-то времени.

«Стар он или молод?» — ещё один вопрос. Компания по выпуску авторучек «Стилограф» — а именно такой авторучкой написан твой адрес — требует, чтобы деньги высылались одновременно с заказом.

Ни один молодой человек не платит по счёту вперёд: если он и платит лет через сто, то и тогда считает, что делает великое одолжение. Поэтому мы можем считать твёрдо установленным, что отправитель — джентльмен в возрасте, который поддерживает с тобой и с Эди дружеские отношения.

Наконец, нет ли какой-нибудь зацепки, которая позволила бы нам составить суждение о его характере? Единственное его деяние, о котором нам известно, это дароприношение, и только в этом направлении мы можем устремить свою мысль в надежде испытать его характер. Щедр он или жаден? Вопрос тонкий, но я сумел докопаться до истины. Он жаден, так как, должно быть, сказал себе: «Я должен подарить девочкам что-нибудь, но терпеть не могу транжирить деньги. Что бы мне такое подарить им подешевле? Подарю-ка я им по пёрышку: дёшево и мило!»

«Но если он такой жадный, — возразишь ты, — то зачем ему вообще нам что-нибудь дарить?» Боюсь, что тут, милая Лотти, я вынужден буду сдаться. Эта задача принадлежит уже к тому непонятному разделу логики, который известен под названием «женская логика» и с которым я не знаком. Могу только добавить, что остаюсь

всегда преданным тебе Ч. Л. Доджсоном

Эве Пиндер

Крайст Черч, Оксфорд

25 октября 1886 г.

Дорогая Эва!

(Не моя вина, как ты знаешь, что мне приходится начинать так письмо. Как ты сама можешь засвидетельствовать, я сделал все, что мог, не выходя за рамки вежливости, дабы избежать знакомства с тобой и твоими товарищами по несчастью.) Я весьма признателен тебе за адрес и дни рождения. Нелли Флетчер не значится в твоём списке, но её день рождения я могу узнать от её сестры, которая находится здесь. День рождения Кати Мартимер написан весьма неразборчиво и заставляет теряться в догадках. Ты написала дату так: 2оо декабря (по крайней мере так можно передать эту закорючку, которая стоит после двойки: написанное можно прочесть и как 2, и как 20, 23, 26 или 29. Если я когда-нибудь вздумаю послать ей бриллиантовый браслет в подарок на день рождения, то мне придётся основательно поиздержаться, да и упаковать 6 браслетов будет довольно хлопотно, зато я буду уверен, что она непременно получит подарок в свой день рождения. (Начав письмо так, как я начал, я считаю совершенно необходимым закончить его так, как я закончу, чтобы не впасть в противоречие. Ведь если мы впадаем в противоречие, то мы ничто. Если бы в начале письма я обратился бы к тебе, как к «мисс», то закончить его я должен был бы: «Искренне Ваш…» Но возможна ли искренность в подобных обстоятельствах? Поэтому я кончаю письмо.)

Преданный тебе Ч. Л. Доджсон

P. S. Передай привет от меня Глэдис. Что она имела в виду, когда сказала, что за 24 часа до того, как ей полагается отправляться спать по субботам, она бодрствовала. Если она не спала, то что происходило в то знаменательное время? Думаю, что кто-то очень хотел спать!

Кэтрин Сэвил Кларк

Крайст Черч, Оксфорд

5 ноября 1886 г.

Дорогая Китти!

Куда катится этот мир! Слыханное ли это дело, чтобы юная леди не старше 24 лет написала письмо джентльмену не моложе 25 лет и подписалась «любящий вас маленький друг»! Нет слов, чтобы выразить, как я потрясён! Я просмотрел весь словарь и не смог найти слов, которые были бы достаточно сильными для этого, пока, наконец, не дошёл до буквы Z, после чего мне пришлось оставить свою затею, поскольку, как ты знаешь, на «Z» начинается немного слов.

Мне было очень приятно прочитать, что тебе «очень приятно иметь» меня, — только, милое моё дитя, не следует говорить обо мне так, будто я корь.

Я был бы очень рад приехать и посмотреть, как ты и твои друзья разыгрываете пьесы, только не «самые трагические трагедии», как ты собираешься в честь моего приезда. Боюсь, что от таких трагедий я и без того устал: их так много. Думаю, мне лучше приехать, когда вы будете играть три трагедии (больше я просто не вынесу). Если мне позволено выбирать, то я предпочёл бы «Гамлет», «Отелло» и «Макбет».

Передай привет мышке-соне и твоим сёстрам.

Любящий тебя друг Ч. Л. Доджсон

Уинфред Стивенс

Крайст Черч, Оксфорд

22 мая 1887 г.

Дорогая Уинни!

Поскольку ты очень устала от чтения этого длинного-предлинного письма, я кончаю писать и ставлю подпись.

Любящий тебя Ч. Л. Доджсон

P. S. Ты даже не представляешь, как трудно мне было написать «Уинни» вместо «мисс Стивенс» или «любящий тебя» вместо «преданный Вам».

P. P. S. Я надеюсь, что через год-другой мне удастся выкроить время и пригласить тебя ещё на одну прогулку. Правда, к тому времени Время начнёт «оставлять морщины на твоём безоблачном челе», но какое это имеет значение? Чем почтеннее возраст того, с кем идёшь на прогулку, тем более юным выглядишь сам. Мне будет приятно услышать, как люди станут шёпотом спрашивать друг у друга:

— Кто этот милый мальчик, который идёт рядом вон с той дряхлой старушкой? Он заботится о ней так трогательно, словно она его прабабушка!

P. P. P. S. На этом писать кончаю, так как очень тороплюсь.

Эдит Люси

Лашингтон Роуд, 7, Истберн

10 сентября 1887 г.

Дорогая Эдит!

Ты действительно не должна думать, будто что-нибудь в твоём поведении могло показаться мне грубым хотя бы в малейшей степени! Ничего грубого в твоём поведении не было. Нет, дорогое моё дитя, существует множество различных вещей, которые ты можешь делать, но есть и такие вещи, которые ты сделать просто не в силах. Например, перепрыгнуть через Луну или быть грубой с кем-нибудь.

Преданный тебе Ч. Л. Д.

Эдит Блейкмор

Крайст Черч, Оксфорд

22 декабря 1887 г.

Дорогая Эдит!

Какая странная вещь Память! Она вся состоит, как ты должно быть знаешь, из закоулков и полочек, на которых очень удобно спрятать что-нибудь подальше с глаз. На одной из таких полок (которая начала было покрываться пылью от того, что на неё давно не заглядывали) я обнаружил имя маленькой девочки, с которой я давным-давно, в Средние века (в эпоху Карла Великого), встречался в Истберне.

Если я могу верить бирмингемским газетам, то эта маленькая девочка теперь около 6 футов росту и когда она появляется на улицах, вокруг неё собираются восторженные толпы. Однако она, должно быть, изрядно состарилась и теперь, когда она снова впала в детство, самое время порадовать её книжкой.

Я посылаю эту книжку заблаговременно, чтобы ты могла её читать, когда захочешь.

Это работа одного из моих больших друзей миссис Шют, которая вышла замуж за одного из преподавателей колледжа Крайст Черч, а теперь, будучи ещё совсем молодой, осталась вдовой. Она живёт в Лондоне со своим старым отцом и занимается рисунком и живописью в «Слейде», находя в этих занятиях удовлетворение. Она великолепно рисует фигуры. Об этом ты можешь судить хотя бы по этим рисункам кукол. Думаю, она поступила очень мудро, придав лицам кукол так много различных выражений.

Наилучшие пожелания твоей маме, сестре, брату и тебе самой Весёлого всем вам Рождества!

Всегда преданный тебе Ч. Л. Доджсон

Шарлотте Рикс

Честнатс, ГилДфорд

29 декабря 1887 г.

Дорогая Лотти!

Всегда желательно, а иногда и возможно, умерить безумную ревность, с которой младшая сестра (остающаяся в лохмотьях среди золы и пыли) наблюдает за отъездом старшей сестры, разодетой в пух и прах, в чертоги, залитые ослепительным светом, если в критический момент подарить младшей сестре подходящий к случаю подарок, который обычно встречается в двух разновидностях — шоколадного драже или книги с цветными картинками. Эта книга моего большого друга художницы миссис Шют: она занимается в Школе искусств Слейда и, как мне кажется, действительно великолепно рисует фигуры. Ты вряд ли сможешь судить о её искусстве по рисункам кукол. Думаю, она поступила достаточно мудро, придав лицам кукол различные выражения.

Наше с тобой знакомство длилось каких-нибудь 2 часа, не так ли? Как странно, что мы с тобой все ещё друзья! Я подумываю о том, чтобы написать оду, которая начиналась бы словами:

Не беда, что знаком я с тобой Два часа, иль каких-то сто двадцать минут. Ведь с тех пор мы друзья, И немало нас ждут…

и т. д. и т. п., только не знаю, как придать ей должный пафос. Мне почему-то кажется, что не следует писать о том, что «твой локон, увы, поседел!»

Любящий тебя Ч. Л. Доджсон

Люси Уолтерс

Крайст Черч, Оксфорд

17 марта 1888 г.

Дорогая Люси!

Когда я спрашиваю себя, чем может быть вызвана столь резкая перемена в отношениях, чем я мог столь сильно обидеть тебя, чтобы после письма от 8 февраля, подписанного «Любящая Вас», получить письмо от 15 марта, подписанного уже «Искренне Ваша», повторяю, когда я спрашиваю себя, то причина на первый взгляд кажется окутанной тайной. Тем не менее жизненно важно установить, в чем состоят мои прегрешения, и, если это возможно, принести за них свои извинения, ибо требуется лишь самое поверхностное знакомство с тройным правилом, чтобы понять, что наша переписка будет продолжаться по нисходящей («С неизменным почтением», «С уважением»), пока наконец ты не напишешь мне в третьем лице («Мисс Люси Уолтерс свидетельствует своё почтение и т. д.»).

Десять часов напряжённых размышлений открыли мне глаза. Как я теперь вижу, мой (почти) неисправимый промах состоял в том, что, получив очень милое письмо от тебя с приглашением побывать в Херкомеровой школе искусств в Баши (Хертфордшир), я последовал дурному совету и ответил моей двоюродной сестре Энни.

Признаю, что это было с моей стороны очень дурно и жестоко. Единственное, чем я могу, как мне кажется, поправить дело, — это выбрать несколько писем, полученных мной от других людей, и ответить на них тебе.

Не удивляйся поэтому, моя дорогая Люси, если получишь от меня послание вроде следующего:

«Дорогая Люси! Верно ли, что бедная восковая кукла упала и разбила себе нос? Если так, то мне её очень жалко…»

Или, например, ты получишь такое письмо:

«Дорогая Люси! Присланный вами на пробу образец вина мною одобрен. Пришлите, пожалуйста, шесть дюжин и обеспечьте сохранность при доставке…»

Или, например, такое письмо:

«Дорогая Люси! Если часы, оставленные у вас для ремонта, не будут возвращены мне в течение месяца, то я буду вынужден обратиться к моему нотариусу с просьбой…»

Ясно, что я получил письма от маленькой девочки, от поставщика вин и от часового мастера, а ответы им всем прислал тебе.

Могу ли я надеяться на то, что после того, как ты получишь дюжину или около того таких писем, то сочтёшь их вполне достаточной компенсацией за совершенное мной преступление и постепенно вернёшься к тем дружеским отношениям, которые так долго существовали между нами?

Всегда любящий тебя Ч. Л. Доджсон

Племяннице Менелле Доджсон

Крейст Черч, Оксфорд

10 мая 1888 г.

Дорогая Нелла!

КАК! Ты не хочешь ждать 18 лет? Странно!

Ведь как только пройдёт 17 лет 11 месяцев и 3 недели, тебе останется ждать лишь одну неделю. А что такое неделя? Поскольку решить столь трудную загадку почти невозможно, я скажу тебе ответ (только, пожалуйста, не говори никому): неделя — это семь дней!

Часовщик сообщил мне, что на изготовление часов ему потребуется 18 лет и 5 дней, но я сказал: «Нельзя ли побыстрее?» — и дал ему понять, что тебе очень не хотелось бы ждать ещё и 5 дней. Узнав об этом, часовщик пообещал приложить все усилия, чтобы закончить часы к концу восемнадцатилетнего срока.

Иметь собственные часы будет очень удобно: если Эдит когда-нибудь бросит свои часы в тебя, ты сможешь бросить свои часы в неё. И те и другие часы разобьются, а поскольку новых часов я тебе не подарю, все кончится ко всеобщему удовольствию…

Любящий тебя дядя Чарлз Л. Доджсон

Эдит Нэш

Лашингтон Роуд. 7, Истберн

10 августа 1888 г.

Дорогая Эдит!

Это очень жестокая шутка с твоей стороны сообщить мне, что ты в Дувре, когда тебе прекрасно известно, что я всегда отдыхаю в Истберне! Думаешь, примчаться в Дувр, чтоб взглянуть на тебя, так же легко, как перейти Лашингтон Роуд? А я проделывал это раз или два, ты помнишь? Совсем другое дело приехать в Дувр и остаться там хотя бы на короткое время.

Но предположим, что я буду в Дувре 20-го или 21-го и предположим, что мне захочется сходить в театр на «Как вам это нравится?» Шекспира. Возникает очень важный вопрос:

— Позволят ли тебе пойти со мной в театр?

Если ты ответишь «да», то возникает более важный вопрос:

— Захочешь ли ты пойти со мной в театр?

Если ты ответишь «да», то возникает еще более важный вопрос-

— Пойдёшь ли ты со мной в театр?

Если ты ответишь «да», то возникает самый важный вопрос:

— Вырос ли твой крохотный умишко до достаточно больших размеров, чтобы Шекспир тебе понравился?

Ведь в Шекспире смысла несравненно больше, чем в той пьесе («Корневильские колокола»?), на которую я водил тебя в Девонширский зелёный театр.

Как ты думаешь? Достаточно ли ты взрослая («большая»), чтобы наслаждаться Шекспиром?

Самые лучшие пожелания твоим родителям и привет Барбаре.

Любящий тебя Ч. Л. Доджсон

Эдит Рикс

Лашингтон Роуд, 7, Истберн

15 августа 1888 г.

Мой дорогой, старинный и незабываемый (хотя и несколько забывчивый) друг!

(Разве это не прекрасное начало?) Посылаю тебе книжку (великолепное средство для сильной головной боли и бессонницы). Она напомнит тебе о друге, к которому ты некогда питала (быть может, несколько наигранную) привязанность.

Я пробыл здесь в полном одиночестве около 3 недель, наслаждаясь сознанием того, что могу гулять, не встречая ни одного знакомого лица, и могу ни с кем не разговаривать! Поэтому всю свою интеллектуальную мощь я сосредоточил на своей книге (повести) и смог за это время основательно продвинуться.

Однако я основательно устал от того, что у меня не было ни одного друга детского возраста. Поэтому я познакомился с девочкой лет двенадцати, которая живёт через несколько дверей от меня. Я надеялся, что моя новая знакомая — единственная девочка в семье. Каков же был мой ужас, когда я узнал, что она одна из шести сестёр, старшей из которых около двадцати пяти лет! (Я никогда не умел разговаривать с девушками старше двадцати.) Но, по-видимому, это хорошая семья.

О Эдит, если бы ты могла приехать и побыть немного здесь! Думаю, что твоих опасений относительно миссис Гранди можно было бы избежать, организовав 2–3 визита, наносимых последовательно. Истберн был бы одним из них. Если миссис Гранди заглянет и спросит, где ты, ей просто будет сказано: «Мисс Эдит нет дома, она совершает раунд визитов». Противная старая сплетница вряд ли настолько въедлива, чтобы допытываться: «А где она сейчас?» Во всяком случае, если она такова, то вполне заслуживает, чтобы её довольно резко оборвали! Возможно, мне удастся уговорить Эдит Барнс нанести ещё один визит (ты будешь шокирована, когда узнаешь, что ей в этом году исполнится двадцать лет!). Есть неплохой шанс за то, что ко мне в гости приедет ещё один мой маленький друг Иза Боумен. Но если бы ты приехала, то, разумеется, все визиты были бы распределены так, чтобы не помешать твоим планам.

Любящий тебя дядя Ч. Л. Доджсон

Эллен Найт

Лашингтон Роуд, 7, Истберн

1 сентября 1888 г.

Дорогая Нелли!

Одного большого письма вполне достаточно. Я подпишусь под ним своим настоящим именем. Другим именем я пользуюсь в своих книгах по одной простой причине, я не хочу, чтобы меня знал кто-нибудь, кроме моих друзей. Мне кажется, что ты и я непременно будем друзьями. Даже когда я вошёл в вагон и сказал: «Пожалуйста, не вставайте из-за меня! Ложитесь на своё место!» — а ты ответила: «Нечего тут командовать! Занимайтесь-ка лучше своими делами!» — то и тогда я только подумал: «Ничего! Вскоре мы познакомимся поближе!» Даже когда я предложил тебе головоломку, а ты сказала: «Не хочу! Терпеть не могу головоломок!», даже тогда я подумал: «Должно быть, что-то выводит её из терпения! Долго это не продлится!» Самое большое разочарование я испытал, когда обратился к тебе со словами: «Ты только посмотри, Нелли! Сидней решил головоломку!», а ты ответила: «Ничего подобного! Да он за всю свою жизнь не решил ни одной головоломки!» Вот тут я почти оставил надежду. Но затем я подумал: «Пошлю-ка я ей что-нибудь, либо сдобную булочку из пекарен Челси, либо книжку! Может быть, тогда она не будет такой грубой!» Потребовалось 3 или 4 месяца, чтобы решить, чему именно следует отдать предпочтение: булочке или книжке. Хотел бы я знать, одобрила ли ты мой выбор? Может быть, тебе больше по вкусу пришлась бы сдобная булочка?

Я в большом затруднении относительно того, какую книгу послать Сиднею. Он выглядит слишком юным для «Сквозь зеркало». Хотя головоломку он все-таки решил (не помню уже, какую; думаю, «Четыре бедняка».

Как бы мне хотелось, чтобы ты жила не так далеко. Боюсь, что мы никогда больше не увидимся. Почему бы тебе не приехать в Истберн и не побыть здесь немного? Это очаровательное место, и я надеюсь пробыть здесь примерно до 10 октября. Моё постоянное обиталище — Крайст Черч, Оксфорд, но сюда я приезжаю каждое лето.

Твой новый старый (новый как друг, старый как человек) любящий тебя друг

Чарлз Л. Доджсон

Племяннице Люси Доджсон

Копия переписки между А. В. (мистером А. Бахом) и С. D. (мистером Ч. Доджсоном). Март 1889 г.

1. (от А. В. к С. D.)

Какого цвета циферблат вы предпочитаете?

2. (от С. D. к А. В.)

Цвета лица молоденькой девочки.

3. (от А. В. к С. D.)

Это лучше, чем золотой циферблат — цвет лица ребенка, больного желтухой. Все дети болеют желтухой.

4. (от С. D. к А. В.)

Этот ребёнок не болел.

5. (от А. В. к С. D.)

Я имел в виду, что все дети обычно болеют желтухой.

6. (от С. D. к А. В.)

Этот ребёнок обычно не болеет желтухой: если и болеет, то не чаще 2–3 раза в год. Циферблат должен по цвету подходить ей к лицу, когда она вполне здорова.

7. (от А. В. к С. D.)

Это зависит от того, сколько уроков у неё каждый день.

8. (от С. D. к А. В.)

Что вы имеете в виду?

9. (от А. В. к С. D.)

Разве не ясно? Если ребёнок занимается в день в течение одного часа, то цвет лица у него ярко-красный. Если ребёнок занимается в день два часа, то цвет лица у него не столь яркий, и т. д. А сколько часов в день занимается эта зверюшка?

10. (от С. D. к А. В.)

Она не зверюшка.

11. (от А. В. к С. D.)

Значит, она растеньице. Не придирайтесь к словам.

12. (от С. D. к А. В.)

Около 25 часов в сутки.

13. (от А. В. к С. D.)

Прекрасно! Теперь я знаю, что делать. Циферблат по цвету будет точно подходить к ее лицу. Когда ребёнок работает 25 часов в сутки, его лицо…

14. (от С. D. к А. В.)

Что его лицо?

15. (от А. В. к С. D.)

Неважно!

Я решил, что дальнейший обмен письмами бесполезен.

Ч.Д.

Изабелле Боумен

Крайст Черч, Оксфорд

14 апреля 1890 г.

Дорогая моя!

Хорошо вам втроём — тебе, Нелли и Эмси — посылать мне миллионы объятий и поцелуев. Но прошу тебя, подумай, сколько времени отняло бы такое количество объятий и поцелуев у твоего старого и очень занятого дядюшки! Попробуй обнимать и целовать Эмси в течение одной минуты по часам и ты убедишься, что делать это быстрее, чем 20 раз в минуту, нельзя. «Миллионы» же означают по крайней мере 2 миллиона.

2 000 000 (объятий и поцелуев): 20 = 100 000 (минут).

100 000 (минут): 60 = 1666 (часов).

1666 (часов): 12 = 138 (дней, считая, что день продолжается 12 часов).

138 (дней): 6 = 23 (недели).

Я не мог бы обнимать и целовать вас больше чем по 12 часов в сутки и не хотел бы проводить за этим занятием воскресенья. В итоге, как ты видишь, на миллионы объятий и поцелуев мне пришлось бы затратить 23 недели тяжёлой работы. Нет, милая моя девочка, я просто не в состоянии столь расточительно расходовать своё время.

Почему я не писал с тех пор, как отправил тебе последнее письмо? А как я мог, моё глупенькое-глупенькое дитя? Как я мог написать тебе, если последнее письмо я уже отправил, а это ещё не написал? Если хочешь, можешь сама проверить на поцелуях. Пойди и поцелуй Нелли от меня несколько раз и попытайся поцеловать её после того, как ты поцелуешь её в последний раз, и перед тем, как ты поцелуешь её в следующий раз. А теперь возвращайся на своё место. Я хочу задать тебе несколько вопросов.

— Поцеловала ли ты Нелли несколько раз?

— Да, дорогой дядя.

— Во сколько ты поцеловала её в последний раз?

— В пять минут одиннадцатого, дядя.

— Прекрасно! Целовала ли ты её с тех пор?

— Видите ли, дядя… Я… гм!… кха-кха! (Простите, дядя! У меня такой сильный кашель!) Я думаю… Я думаю… То есть я хочу сказать… И…

— А! Понимаю! «Иза» начинается с буквы «И». Сдаётся мне, что на этот раз последняя буква тоже будет «И».

Во всяком случае я не писал тебе не потому, что был болен, а потому, что я ужасный лентяй и все откладывал письмо к тебе со дня на день, пока, наконец, не сказал себе:

— Хорош, нечего сказать! Теперь уже писать письмо просто некогда, ведь 1 апреля они отплывают.

И я бы ничуть не удивился, если бы это письмо пришло из Фулхэма, а не из Луисвилля. Думаю, к середине мая вы доберётесь туда. Но прошу тебя, не пиши мне писем оттуда! Я просто не смогу вынести этих ужасных писем! Я их терпеть не могу! Стану ли я целовать твои письма? Думаю, что вскоре смогу поцеловать (и не раз!) тебя, надоеда ты эдакая! Но достаточно на сегодня!

Большое тебе спасибо за те две фотографии. Они мне — гм! — очень понравились. По правде говоря, я считаю их лучшими из всего, что видел.

Передай мои наилучшие пожелания своей маме, 1/2 поцелуя Нелли, 1/200 поцелуя Эмси, а 1/2000000 поцелуя возьми себе. Остаюсь искренне любящий тебя дядюшка

Ч. Л. Доджсон

Изабелле Боумен

Лашингтон Роуд, 7, Истерн

30 августа 1890 г.

Ты противная-препротивная, испорченная девчонка! Ты забыла наклеить на конверт марку, и твоему бедному старому дядюшке пришлось доплатить ДВА ПЕНСА! Отдать последние два пенса! Подумай об этом. За это я тебя строго накажу, когда ты здесь будешь. Трепещи! Слышишь? Ну, пожалуйста, трепещи!

Сегодня у меня нет времени, и я задам тебе только один вопрос. Кто эти «все», которые присоединяются к тебе, когда ты пишешь, что обнимаешь и целуешь меня? Может быть, тебе почудилось, что ты дома и ты решила передать мне приветы (как это часто делают) от Нелли и Эмси, которые ни о чем таком и не помышляли? Хорошенькое дело — посылать приветы от людей, которые и не думали передавать их. Я не хочу сказать этим, будто считаю такие приветы обманом; все знают, что обычно приветы посылают, хотя их никто не передаёт; но удовольствия такие приветы доставляют меньше. Мои сестры пишут мне: «С горячим приветом от всех». Я знаю, что это неправда и ценю такие «приветы» не очень высоко. В другой раз муж одной из девочек, с которой я дружил, когда она была маленькой, закончил письмо ко мне словами: «Этель также шлёт вам наилучшие пожелания». В ответном письме я (разумеется, в шутку) заявил: «Я не собираюсь посылать Этель наилучшие пожелания, поэтому не стану вообще писать ей ничего». Вскоре Этель сообщила мне, что ничего не знала о письме мужа ко мне. «Разумеется, я не стала бы посылать наилучшие пожелания», — и добавила, что непременно поделится с мужем собственным умом. Бедный муж!

Неизменно любящий тебя дядя Ч. Л. Д.

Энид Стивенс

Крайст Черч, Оксфорд

15 марта 1891 г.

Дорогая Энид!

Передай маме, что я очень удивлён и ещё больше польщён её письмом. Я надеюсь, что она привезёт тебя ко мне на чашку чаю и что в тот день, когда это случится, ты будешь в хорошем настроении: плачущие дети в нашем колледже не особо желательны, к тому же они раздражают декана. Как всегда посылаю тебе свой нежный привет. Возьми молоток, сильно стукни по моему привету, а когда он развалится на две части, отдай половинку Уинни.

Всегда любящий тебя Ч. Л. Доджсон

Энид Стивенс

Крайст Черч, Оксфорд

7 апреля 1891 г.

ДОРОГАЯ Энид!

Итак, ты считаешь себя достаточно храброй, чтобы отважиться совершить со мной прогулку? Я не ошибся? Тогда я зайду за тобой 31 апреля в 13 часов и сначала мы отправимся с тобой в Оксфордский зоопарк, где я суну тебя в клетку к ЛЬВАМ, а когда те как следует насытятся, суну то, что от тебя ещё останется, в клетку к ТИГРАМ. Затем мы вернёмся ко мне, и я толстой палкой хорошенько вздую мою новую маленькую приятельницу. Потом я запру тебя в угольном чулане и посажу на целую неделю на хлеб и воду. Домой я отвезу тебя на тележке, на которой развозят молоко, — в жестянке из-под молока. После всего этого, когда я в следующий раз загляну к вам в гости, ты закричишь громче, чем КАКАДУ!

Любящий тебя друг Льюис Кэрролл

Уинфред Стивенс

Крайст Черч, Оксфорд

30 апреля 1891 г.

Дорогая Уинни!

Так нечестно! Я предвкушал удовольствие от прогулки в Хедингтон с Энид, а вместо этого вынужден довольствоваться скучной прогулкой с её старшей сестрой! Леди «в возрасте», — конечно же, весьма преклонном, угрюмая, сварливая, но делать нечего! Будь, что будет!

Вот и все, дорогая Уинни. Если ты когда-нибудь получишь от джентльмена письмо, которое будет ещё более грубым, чем это, пожалуйста, покажи его мне!

Любящий тебя друг Ч. Л. Д.

Сиднею Боулсу

Крайст Черч, Оксфорд

Мне так стыдно, я так сожалею! Ведь я даже не подозревал о твоём существовании, веришь? Получить от тебя привет было для меня такой неожиданностью! Я чувствовал себя так, словно кто-то неожиданно вбежал ко мне в комнату и поцеловал меня! (Такое со мной происходит теперь почти каждый день.) Если бы я только знал о твоём существовании, то давно передал бы тебе целый ворох, кипы приветов! Поразмыслив, я понял, что мне следовало передать тебе приветы, не особенно заботясь о том, существуешь ты или не существуешь. По каким-то причинам люди, которые не существуют, гораздо приятнее в обращении, чем те, которые существуют. Например, люди, которые не существуют, никогда не бывают грубыми, они никогда не противоречат тебе и никогда не наступают на ноги! Как видишь, они действительно гораздо приятнее в обращении, чем те, которые существуют. Впрочем, неважно: ведь ты существуешь и с этим ничего не поделаешь, и я беру на себя смелость утверждать, что в обхождении ты такой же приятный, как если бы ты не существовал.

Какую книгу мне подарить тебе теперь, когда я твёрдо знаю, что ты существуешь? Нравится ли тебе «Алиса в Стране Чудес»? А «Алиса в подземелье»? (Это та книга, которую я написал сначала, с моими собственными иллюстрациями.)

Передай от меня привет и поцелуй Уинни, Вере и себе (только не забудь поцеловать самого себя, лучше всего в лоб).

Преданный тебе Льюис Кэрролл

Беатрис Эрл

Крайст Черч, Оксфорд

14 июня 1891 г.

Дорогая Би!

Какие жёсткие требования предъявляют некоторые люди к своим друзьям! Недавно я составил несколько сизигий на имя одной своей юной приятельницы и спросил её в письме, не хочет ли она совершить со мной прогулку. Вот каким был её ответ:

«Благодарю вас за сизигии. Думаю, что вы получите за эту цепочку 22 очка. Если вам это удастся, то я буду очень рада совершить с вами прогулку».

В действительности я уже получил за ту головоломку 17 очков и склонен думать, что это число очков максимально возможное. Эта же требовательная юная особа хотела подвигнуть меня на ещё большие свершения, и поскольку самым сильным для меня побудительным мотивом, который она могла придумать, была прогулка в её возвышающем душу обществе, эта прогулка и была мне обещана, если мне удастся одержать победу.

Не отрицая ценности предложенной награды, я все же должен заметить, что невозможное остаётся невозможным, какие бы перспективы вам ни сулили за то, чтобы совершить невозможное. Поэтому я не стану предпринимать больше никаких попыток.

Любящий тебя Ч. Л. Доджсон

P. S. Причина, по которой я не зашёл за тобой на прогулку во вторник, заключается в том, что в это время мне необходимо было поездом в 2.2 отправиться в Салисбери, а я не умею находиться в двух местах сразу (независимо от того, можешь ли проделывать нечто такое или нет).

Элен Боумен

Крайст Черч, Оксфорд

1 ноября 1891 г.

Ч. Л. Д. дядюшке тебя любящему — внуку его, а ему не салфетку послала и забыла об этом ты, с тех пор прошли которые, лет 80 или 70 за что, лишь жаль. Любила очень его ты, что неудивительно, и старичком приятным очень был он. Ему только предназначаться могла салфетка поэтому. Дедушка мой был Доджсоном дядей единственным и, не родился ещё я в то время ведь. Сам догадался я — Доджсона для дяди красивое очень кое-что сделаю я: про себя сказал ты, к работе приступая, что о том, а салфетку вышила ты давно-давным, что узнал я от неё. Иза сказала об этом мне? Предназначалась она для кого, узнал я как, знаешь. Сохранилась прекрасно эта салфеточка. Дедушки для моего вышила ты, которую салфеточку изящную в подарок от тебя получить было мне приятно как! Нелли, дорогая моя

Племяннице Вайолет Доджсон

Лашингтон Роуд, 7, Истберн

10 августа 1892 г.

Дорогая Вайолет!

Дикая идея только что пришла мне в голову: ведь ты вполне могла бы приехать и погостить у меня несколько дней! Я написал об этой идее твоему отцу, и он и твоя матушка (разумеется, весьма неохотно) дали своё согласие. Теперь все зависит от тебя. Если ты ответишь: «Нет! Нет!! Нет!!!», — ну что ж, тогда мне придётся сообщить твоим родителям: «Игра окончена! Она задирает нос и не желает принять моё приглашение! А кончик носа у неё (как кончики всех носов) и без того вздёрнут! Когда перед тобой задирают нос, это унизительно, но я изо всех сил постараюсь вытерпеть!»

Если ты ответишь мне, что, вообще говоря, ты не знаешь, как тебе поступить, но думаешь, что один раз побывать у меня в гостях все же можно, то я назначу день, заеду за тобой в Гилдфорд и привезу тебя к себе. Мы сделаем вид, будто ты погостишь у меня дня 3–4, хотя я отлично знаю, что на следующий же день ты захочешь вернуться домой.

Любящий тебя дядя Чарлз Л. Доджсон

Энид Стивенс

Крайст Черч, Оксфорд

17 ноября 1892 г.

Если ты не можешь прийти утром, то я отложу поход на выставку до следующей недели.

Все же я буду завтра у галереи в 2'/г, и если ты доберёшься до неё на трамвае, то хорошо, а если ты не сможешь, то я немного (минут 10–12) подожду сам с собой.

Любящий тебя друг Ч. Л. Доджсон

Энид Стивенс

Крайст Черч, Оксфорд

12 декабря 1892 г.

Хотел бы я знать, дорогая моя, что ты там «обнаружила». Ты прислала мне 7 изящно написанных примеров на подсчёт денежных сумм, и во всех примерах после «итого» значится 12 фунтов 18 шиллингов 11 пенсов. Но ты не говоришь, что ты в них обнаружила! Уж не думаешь ли ты, будто обнаружила, что счёт на любую сумму денег, какую только ты можешь придумать, даст в итоге 12 фунтов 18 шиллингов 11 пенсов. Если ты действительно так думаешь, то давай проверим твою догадку каким-нибудь другим способом. Предположим, что однажды ты встречаешь во время прогулки одного за другим семерых людей и у каждого из них палка в руке. Ты возвращаешься с прогулки и говоришь своей маме: «Знаешь, я обнаружила кое-что! Оказывается, в Оксфорде все разгуливают с палками!» Предположим, что в следующий раз ты встречаешь во время прогулки человека с зонтиком. Что ты теперь скажешь о правиле, которое ты, по твоим словам, обнаружила? А теперь вернёмся к задаче с деньгами. Предположим, что ты решаешь следующий пример и у тебя получается 10 фунтов 15 шиллингов 9 пенсов. Ты по-прежнему будешь утверждать, что «обнаружила кое-что в вашей задаче»?

А вот ещё одна задача-головоломка для тебя. Не одолжит ли твоя матушка мне дочку в следующую пятницу? Разумеется, обычным забавным образом. Как? Ты не знаешь, что означает «обычным забавным образом»? Тем самым образом, которым твоя матушка имеет обыкновение одалживать дочку. Она говорит: «Можете прийти к нам в дом, можете сидеть у нас, сколько захотите, можете держать дочку у себя на коленях, можете целовать её раз в полчаса (но не чаще!), только не забирать её никуда из дома».

Предположим, что ты отправилась к Жанет (кстати сказать, я был очень огорчён, когда узнал, что вы снова поссорились!) и спросила: «Жанет, дорогая, не одолжишь ли ты мне свой зонтик?» И предположим, Жанет тебе ответила: «Конечно, Энид, дорогая! Вот мой зонтик. Ты можешь сидеть здесь, сколько захочешь, можешь сжимать его в своих объятиях, можешь целовать его раз в двадцать минут (но не чаще!), но не выносить из дома». Если бы Жанет так ответила, то что бы ты подумала? Боюсь, что ты поссорилась бы с ней ещё сильнее, чем обычно!

Любящий тебя друг Ч. Л. Доджсон

Энид Стивенс

Крайст Черч, Оксфорд

28 февраля 1893 г.

О, моё дорогое дитя! Как ты меня озадачила! Я до сих пор не могу разгадать присланный тобой шифр, но хотел бы знать одну вещь. Всегда ли каждый символ означает одно и то же? Шифр хорош, если его может прочитать лишь тот, кто знает ключ к нему. Но если какой-нибудь символ означает у тебя то А, то Б, то В, то твой шифр не сможет прочесть никто, даже если у него будет ключ, ибо откуда он будет знать, каким значением символа ему надлежит воспользоваться?

В твоём шифре очень часто встречается комбинация «vw». По-видимому, «vw» означает «th», но в других местах эта расшифровка не подходит: я никак не могу справиться с комбинацией «vw vw». Ей должна была бы соответствовать комбинация «th th», но ведь никто, как ты знаешь, не говорит «the the».

Я с радостью загляну к вам в пятницу и выпью с тобой чаю или, если ты предпочитаешь, свожу тебя куда-нибудь. Думаю, что когда ты пишешь «в половине пятого», это означает, что до этого времени ты будешь занята, а в половине пятого поздно отправляться в Крайст Черч: у тебя бы не осталось времени, чтобы хотя бы немного побыть в стенах колледжа.

Любящий тебя Ч. Л. Д.

Энид Стивенс

Крайст Черч, Оксфорд

27 июня 1893 г.

Дорогая Энид!

Просмотри, пожалуйста, этот список книг и вычеркни названия тех, которые ты либо уже читала, либо не будешь читать, даже если я дам тебе за это 6 шиллингов. Если мы когда-нибудь совершим вместе поездку по железной дороге (это совершенно невероятно, но чего только не бывает на свете!), то я смогу захватить с собой какую-нибудь книгу, которая, возможно, позволит тебе сохранить умеренно хорошее настроение хотя бы какое-то время.

Прими три поцелуя — ××× — от

любящего тебя Ч. Л. Д.

Эдит Миллер

Лашингтон Роуд, 7, Истберн

30 июля 1893 г.

Дорогая Эдит!

Нет ли где-то рядом с тобой девочек, которые начинают жаловаться на мальчиков (где-то рядом со мной), что те не приходят навестить их и не водят их на прогулки так часто, как им хотелось бы?

Дело в том, что мальчики всю неделю остаются совсем без прогулок. Они внезапно сделали удивительное открытие: оказывается, они умеют писать! И их перья заработали вовсю. Они часами переписывали прекраснейшие высказывания, какие только тебе приходилось видеть, например «Терпенье и труд все перетрут», и тому подобные прекрасные мысли.

Кроме того, мальчики начали спрашивать, почему девочки никогда не придут навестить их. Почему девочки никогда не приедут в Истберн?

Но шутки в сторону! Я действительно был бы рад, хотя я очень занят и моя работа над книгой успешно продвигается, если бы мои занятия время от времени прерывались вторжением девочки!

Я хотел бы, чтобы Мэй назвала день (не раньше среды, чтобы я успел уладить все дела с друзьями), когда она сможет приехать ко мне и провести день в Брайтоне. Мы отправимся туда поездом (конечно, ехать поездом не то, что плыть пароходом, но зато не так качает), и, хотя мы не сможем сейчас остановиться, как обычно, у моей сестры, я приглашу её на завтрак к одному моему другу, свожу на чай к другому, а пообедаем мы у самого дорогого моего друга!

Твой любящий друг Ч. Л. Доджсон