Бродяги Севера (сборник)

Кервуд Джеймс Оливер

Лучшие приключенческие романы знаменитого американского писателя-натуралиста и путешественника Джеймса Оливера Кервуда посвящены животным и суровой природе Северной Канады и Аляски, которую автор очень любил. Под обложкой этой книги собрано пять удивительных историй о невероятной дружбе, верности и мужестве: «Бродяги Севера», «Казан», «Сын Казана, «Золотая петля», «Долина Молчаливых Призраков».

 

Вступительная статья Н. Дорохиной

© ООО «РИЦ Литература», составление, вступительная статья, 2014

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2014

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2014

© ООО «Книжный клуб “Клуб семейного досуга”», г. Белгород, 2014

* * *

 

«Природа – моя религия»

«Моя прабабушка была дочерью индейца из племени могауков… – писал Джеймс Оливер Кервуд в предисловии одной из своих книг. – Индеец был самым любящим сыном, самым преданным другом, самым верным патриотом своей страны».

Все эти качества в полной мере были присущи и замечательному американскому писателю. Когда мы говорим «Кервуд», перед глазами встает дикая природа и ее обитатели – волки, собаки, медведи.

Кервуд родился 12 июня 1878 года в местечке Оуоссо, затерянном в лесах Мичигана. Его отец, являясь потомком знаменитого английского писателя-мариниста Фредерика Марриета (1792–1848), был сапожником, имел свой магазин. Когда Джеймсу не было и пяти лет, бизнес отца потерпел неудачу, семья переехала на ферму в штате Огайо. Там будущему писателю пришлось заниматься «подбиранием камней»; позже он отмечал, что это время помогло ему «в воспитании характера».

Уже в восьмилетнем возрасте он совершил свою первую вылазку с ружьем в окрестные леса, а в девять попытался сочинить свою первую повесть.

Когда Джеймсу исполнилось тринадцать, семья вернулась в Оуоссо. Мальчишка часто сбегал с уроков, чтобы побродить по лесным дебрям. За это его исключили из школы. Но он не унывал, посвятив себя целиком путешествиям по лесам на берегах Великих Озер. Джеймс пережил немало увлекательных и опасных приключений, добывая пропитание охотой на диких зверей и ночуя под открытым небом.

К двадцати годам впечатления стали переполнять его; появилась потребность изложить их на бумаге. В 1898 году Кервуд поступил в Мичиганский университет и, окончив его, начал работать редактором газеты «Ньюс трибюн» в Детройте.

Однако первый роман Джеймса Оливера Кервуда «Мужество капитана Плюма» вышел в 1908 году, когда автору было уже тридцать. За годы, отпущенные ему судьбой для творческой деятельности, он написал порядка тридцати повестей и романов. Среди них анималистические («Казан», «Гризли», «Молниеносный», «Бродяги Севера» и другие), приключенческие («Скованные льдом сердца», «Лес в огне», «Старая дорога», «Золотая петля»), исторические («Черный охотник», «На Равнинах Авраама»).

О чем бы ни писал Кервуд, каждая его книга создавалась под непосредственным впечатлением того, что он увидел, услышал, пережил сам. «Я прошел три тысячи миль вверх и вниз по могучему Саскачевану, прежде чем написать «У истоков реки», и если бы не спустился с дикими лесными бригадирами вниз по Атабаске, невольничьей реке, и Маккензи, то не написал бы «Долину Молчаливых Призраков», – вспоминал Кервуд. Он почти непрерывно путешествовал – на лыжах, в каноэ, на собачьих упряжках. Он забирался в самые дикие, нехоженые места. Именно поэтому можно назвать его романы не плодом фантазии, как это нередко бывает у авторов приключенческих книг, а литературой факта, своего рода очерками о жизни девственных лесных дебрей Америки.

«Ему было тридцать пять лет. Половину своей жизни он проводил в диких местах, а все остальное время писал об увиденном» – так Кервуд сказал об одном из своих героев, но эти же слова он мог с полным правом отнести к самому себе.

Некоторые произведения – «Золотая петля», «Серая волчица» – были написаны им в заброшенной хижине в сотнях миль от цивилизации, другие – в перерывах между странствиями, в комнатушке в доме отца в Оуоссо.

Наибольший успех имели его книги о животных, о «братьях наших меньших». «В жизни диких зверей, как и в человеческой жизни, есть свой трагизм, свой особый юмор, свой пафос, – писал он. – Есть множество необыкновенно интересных фактов, действительных событий и действительных персонажей, написать о которых просто необходимо, и вряд ли кому-нибудь нужно, чтобы при этом что-то выдумывали».

Подобные персонажи в «Казане» (1914) – пес с примесью волка и Серая Волчица, в «Бродягах Севера» (1919) – щенок и медвежонок. Их дружба – вроде бы вопреки природе. Но сведенные вместе обстоятельствами, они вырабатывают новые формы поведения. Они становятся необходимыми друг другу, потому что иначе могут погибнуть, а инстинкт самосохранения у животных – один из основных. Поэтому они так бережно, так верно дружат. Урок и для нас, людей: не вражда, а дружба помогает жить.

«В «Казане», – пишет автор в предисловии, – я пытался изобразить ту пору моей жизни на Севере, когда мне довелось близко узнать собак». Возможно, помня о своем «смешанном» происхождении, писатель в этой книге дает почувствовать мучительную раздвоенность своего четвероногого героя – полусобаки-полуволка. Волчьи инстинкты подавляются, когда Казан живет у добрых и заботливых людей, но если его доверие к человеку обмануто – в животном просыпаются ярость и ненависть. А как трогательны отношения благородного Казана и Серой Волчицы! И чего стоит совершенно логичный отказ от драки собак, не желающих потакать людям, жаждущим жестокого зрелища…

Бари, сын Казана и Серой Волчицы, стал героем другого романа, написанного Кервудом три года спустя. Что ждет беспомощного волчонка, который покинул уютное родительское логово? Когти полярной совы или тяжелые копыта огромного лося? Но если в его жилах есть собачья кровь, он будет хитер, упорен и изворотлив. А волчья натура даст ему ярость бойца и неисчерпаемую выносливость. Таков он, главный герой книги «Сын Казана». Однако главным предназначением Бари становится преданность и служба хозяину, которого он выбрал себе сам.

«Бродяги Севера» – история о том, как медвежонок Нива и щенок Мики скитались по дикому лесу. Они покинули человека, своего хозяина, по воле случая: подравшись, малыши выпали из челнока в бурную реку. Связанные одной веревкой, они смогли спастись, а выбравшись на берег, вдвоем отправились куда глаза глядят… Книга полна описаний природы, повадок животных. Причем звери не очеловечиваются, их действия кажутся предельно естественными, что никак не мешает читателю всерьез переживать за них.

В «Молниеносном» («Быстрой Молнии») (1926) перед нами предстает полярный волк, в числе предков которого двадцать поколений назад был огромный дог Скаген. Сейчас мы бы сказали: у Молниеносного проявились собачьи гены. Кервуд называл это проявление атавизмом. Толика собачьей крови помогает Молниеносному стать вожаком стаи волков. Благодаря ей же он выбирает себе в подруги шотландскую овчарку по кличке Светлячок, у которой умер хозяин и которая сбежала с корабля, затертого льдами. Но живется ему нелегко. «Волчий инстинкт заставлял Молниеносного опасаться и избегать людей, дух Скагена наполнял его тоской и стремлением к дружбе с ними… – пишет Кервуд. – Как среди людей бывают «рожденные не вовремя» или «прирожденные неудачники», так и Молниеносный не был предназначен для того мира, частью которого он являлся». На долю Молниеносного и его подруги выпадает немало тяжелых испытаний…

Анималистические произведения занимают главное место в творчестве Кервуда. Писатель рассказывает об удивительном мире зверей, неведомом многим из нас. А еще – о довольно сложных отношениях человека и животных. Последние не знают условностей «нашего» мира, они моментально реагируют на фальшь и доверяют лишь тем людям, чьи души открыты им, в чьих сердцах – доброта и понимание.

Прежде чем написать «Бродяг Севера», Кервуд три года прожил в окружении своих лесных друзей, изучая их жизнь, их поведение, их психику. Кстати, психика животных с древности вызывала интерес у философов и натуралистов, но ее систематическое изучение началось в конце XIX века с появлением зоопсихологии. Так что Кервуд творил вполне в русле современной ему науки.

В создании книг о животных писатель видел особое предназначение: на свои былые охотничьи «подвиги» он смотрел уже как на преступления и своими произведениями желал хотя бы отчасти искупить нанесенный природе ущерб. Вероятно, это идет тоже от предков-индейцев, которые, убив животное, высказывали ему уважение и просили у него прощения.

Но так или иначе, Кервуд выступает в своих книгах прежде всего с «исповедью человека, который много лет охотился и бил зверя, прежде чем ему открылось, что дебри могут предоставить более захватывающее развлечение, чем убийство». И выражал надежду, что написанное им, «возможно, заставит и других почувствовать и понять, что больше всего охота захватывает не тогда, когда бьешь зверя, а когда оставляешь ему жизнь».

В «Казане» молодой зоолог Поль Уэймен, собирающий материал для своего исследования «Разум диких животных», не расстается с фотоаппаратом, а его единственное оружие – перочинный нож.

Охотник Чэллонер из романа «Бродяги Севера» убивает зверей ради продажи их шкур. Он делает это скорее по необходимости, чем из-за азарта. И медведицу он выслеживает для того, чтобы пополнить запас мяса и жира, без которых не выжить в суровых условиях. Но… жалобный, трогающий душу крик осиротевшего медвежонка вызывает у охотника «такое ощущение, словно он совершил преступление». Забрав малыша с собой, Чэллонер пытается объяснить ему, что жалеет о случившемся….

Во времена Кервуда уже существовало понятие «экология», хотя и не в том значении, в котором используем его мы в XXI веке. В 1866 году немецкий естествоиспытатель Э. Геккель обозначил им науку о местообитании. Сейчас это слово имеет гораздо более глубокий смысл: экология – это наука о взаимодействии живых организмов и их сообществ между собой и с окружающей средой. Испытания различных видов оружия, техногенные аварии – Чернобыль, Фукусима, разлив нефти в Мексиканском заливе – никого не оставляют равнодушными. Охрана природы – и в широком, и в узком смысле слова – становится делом всего человечества. Все чаще говорится о том, что в защите нуждаются не только редкие, но и вообще все виды животных.

Об огромных медведях гризли и северных оленях (карибу, как их называют в Америке) Кервуд в начале ХХ века писал как о самых распространенных зверях. Действительно, гризли когда-то обитали от северных окраин Американского континента до Техаса, а теперь в дикой природе встречаются лишь на Аляске и на западе Канады; есть они и в национальных парках США. Популяция этих медведей сильно сократилась к 1920-м годам – их истребляли фермеры, чтобы защитить от них домашний скот. В 1970-х годах гризли были под угрозой исчезновения. Но в результате принятых мер по их охране сейчас они местами настолько размножились, что на них разрешена сезонная охота.

А вот подвиду северного оленя – лесному карибу повезло меньше. Эти животные населяли таежные районы Северной Америки от Аляски до Ньюфаундленда и Лабрадора. Теперь их ареал значительно сократился, лесные карибу могут исчезнуть.

Произведения Кервуда естественно включаются в современные дискуссии о нравственных аспектах охоты, которые направлены на изменение общественного сознания.

В «Золотой петле», написанной Кервудом в 1921 году, животные занимают не последнее место в числе персонажей, но главными героями здесь все же являются люди. Правда, одного из них – Брэма Джонсона – многие окружающие считают оборотнем, человеком-волком. Среди его предков – англичане, индейцы, эскимосы, и потому его внешность необычна: скуластое лицо, приплюснутый нос – и белая кожа, светлые волосы, большие глаза. Друзей и семью Брэму Джонсону заменили двадцать прирученных волков; они помогают ему охотиться, защищают от врагов; на волчьей упряжке он разъезжает по бескрайним северным просторам. За совершенные преступления Брэма разыскивает полиция. На одной из его стоянок обнаруживается силок для ловли кроликов, сплетенный из прекрасных золотистых женских волос. Кто эта женщина? Жена Брэма, его пленница? Полицейский Филипп Брант бросается в погоню за человеком-волком…

Действие всех произведений Кервуда разворачивается на севере Американского континента. Его герои – охотники, золотоискатели, полицейские, преступники – живут в суровых условиях, вполне понятных русскому читателю. В жесткой борьбе этим людям приходится отстаивать свое право на любовь, счастье, доброе имя, а порой – и на жизнь. Их мужественные характеры – под стать суровой дикой природе…

Часть литературоведов считает Кервуда американским писателем, другая часть – канадским. Ситуация – почти как у нас с Гоголем! В отношении Кервуда это становится объяснимым, когда знакомишься с его историческими романами, стоящими несколько особняком в его творчестве, – «Черный охотник» и «На Равнинах Авраама». Их действие происходит в середине XVIII века, в период формирования и становления канадцев как нации.

К 1922 году благодаря значительным тиражам и популярности своих книг писатель стал довольно состоятельным человеком. Он воплотил свою детскую мечту, возведя в Оуоссо Замок Кервудов – во французском стиле XVIII века. Он приобрел также участок земли в одной из деревень возле Гудзонских гор и еще один – в мичиганской глуши.

Со временем Кервуд не только на страницах своих произведений, но и в жизни стал активным защитником природы – в частности, боролся за сокращение сезона охоты, а с 1926 года участвовал в работе Мичиганской комиссии по защите окружающей среды.

Кервуд был женат дважды.

В первом браке с Корой Леон Джонсон у него родились две дочери – Шарлотта и Виола, но супруга не выдержала сложностей семейной жизни, частых путешествий Джеймса Оливера, и брак распался. Виола после развода осталась с бывшей женой. На одном из своих произведений Кервуд написал посвящение: «Шарлотте, которая со мной, и Виоле, которая будет со мной, с любовью я посвящаю эту книгу».

В 1929 году Виола, будучи летчицей, вышла замуж за авиатора, жила в Голливуде. Умерла она от продолжительной болезни в 1940 году.

Вторая жена писателя – Этель Гринвуд – родила сына, Джеймса Кервуда-младшего, который в мае 1930 года погиб в авиакатастрофе над аэродромом Оуоссо. В местной печати сообщалось, что 19-летний Кервуд-младший скончался после того, как управляемый им биплан врезался в дерево при заходе на посадку. Двое его пассажиров получили тяжелые ранения, но выжили. Причиной аварии стал алкоголь…

Этель была преданной супругой и даже прожила вместе с Кервудом целых девять месяцев в глуши канадского леса, в одной из выстроенных мужем бревенчатых хижин. Она активно помогала ему в творческой деятельности и даже написала значительную часть незаконченного Джеймсом романа «Зеленый лес».

Смерть настигла Кервуда во время работы над этим произведением. На рыбалке во время поездки во Флориду он был укушен ядовитым пауком. У писателя началась сильная аллергическая реакция. Здоровье его так и не восстановилось. Он умер от заражения крови 13 августа 1927 года в своем Замке, в родном Оуоссо.

Кервуда похоронили в Оук Хилл (Дубовые Холмы), штат Мичиган; сейчас там находится музей замечательного писателя. Его именем названа гора в Мичигане. Ежегодно в первый выходной июня в Оуоссо организуется фестиваль Кервуда, основанный его потомками.

При жизни Джеймс Оливер Кервуд так определил свое литературное кредо: «Природа – моя религия. И цель всей моей жизни, мое самое заветное желание – дать читателям услышать биение ее сердца. Я люблю природу и верю, что они тоже полюбят ее, если мне удастся познакомить их с моими книгами». Мечта писателя сбылась: его произведения оставили неизгладимый след в душах миллионов людей.

 

Бродяги Севера

 

Глава I

Уже март был на исходе, когда черный медвежонок Нива в первый раз увидел свет. Его мать Нузак была уже старой медведицей и, как большинство пожилых существ, страдала ревматизмом и любила долго поспать. Поэтому, вместо того чтобы провести эту зиму, в которую у нее родился Нива, в самой обычной спячке в течение всего только трех месяцев, она провела в ней целых четыре, и Нива, который получил от нее жизнь именно во время этой глубокой спячки, выполз из берлоги почти двухмесячным медвежонком вместо того, чтобы быть всего только шестинедельным.

Чтобы выбрать себе для спячки берлогу, Нузак взобралась в пещеру на самой вершине голого горного кряжа, – и отсюда-то Нива и увидел в первый раз под собой долину. В первую минуту, выйдя из темноты на яркий солнечный свет, он даже ослеп. Он слышал, обонял и чувствовал около себя много кой-чего интересного, но видеть не мог. А Нузак, точно в удивлении от того, что вместо холода и снега ее окружили вдруг свет и теплота, несколько минут стояла неподвижно и только нюхала воздух и оглядывала свои владения.

В какие-нибудь две недели ранняя весна уже развернула в переменах свои чудеса в этой удивительной северной стране между реками Джексон и Шаматтава и с севера на юг между озерами Год и Черчилл.

Перед медведями открылась очаровательная картина. С высокого остроконечного утеса, на котором они стояли, все казалось точно залитым целым морем солнечного света, и только там и сям виднелись небольшие полянки белевшего снега в тех глубоких местах, куда его надуло ветром за зиму. Горный кряж подымался прямо с долины. Со всех сторон, насколько мог видеть человеческий глаз, виднелись темно-синие пятна лесов, сверкали еще не совсем растаявшие озера, отражали от себя солнечный свет ручейки и речки, и зеленые открытые пространства посылали от себя весенние ароматы. Эти запахи, точно что-то возрождающее, втекали старой медведице прямо в ноздри. Там, глубоко внизу, на земле, уже пробуждалась жизнь. Надулись почки у тополей и уж готовы были лопаться; трава выбрасывала нежные, душистые былинки; по стволам стал подниматься сок; подснежники и голубые перелески уже выглянули на солнечный свет и стали приглашать к себе на праздник Нузак и Ниву. И все это Нузак обоняла с опытностью и знанием уже минувших двадцати лет своей жизни – и сладостный аромат еловой и сосновой хвои, и сырой нежный запах от корешков водяных лилий и от лопавшихся пузырей на поверхности оттаивающего болота и у самой подошвы кряжа; и над всеми этими запахами – запах самой земли, претворяющей все индивидуальные ароматы в один общий, великий поток жизни!

И Нива тоже обонял их. Его маленькое тело, все застывшее от удивления, в первое время дрожало, как лист, от зашевелившейся в нем жизни. Какие-нибудь минуты тому назад, выйдя из темноты, он вдруг увидел себя в такой сказочной стране, какая ему даже и не снилась. И в эти самые минуты над ним вдруг заработала природа. Сознания еще не было, но инстинкт уже зашевелился в нем. Он знал, что все это было его, что солнце и тепло было именно для него и что все, что было на земле прекрасного, было дано в удел ему. Он поводил по воздуху своим черным носиком, вдохнул в себя воздух и вдруг осознал остроту всего, что было прекрасно и чего следовало ему желать. И в то же время он прислушивался. Он насторожил вперед свои остроконечные ушки, и в них стал втекать шорох пробуждавшейся земли. Даже стебельки травы несли в них свою песню радости, потому что все в этой залитой солнцем долине гудело зеленым весенним шумом мирного края, еще не тронутого людьми. Повсюду звонко шумели ручьи бежавшей воды, и Нива услышал странные звуки, в которых сразу же почуял жизнь: щебетанье каменного воробья, серебристые ноты песенки черногрудого дрозда внизу на болоте, звонкий, торжествующий гимн ярко изукрашенной канадской сойки, разыскивавшей себе поудобнее местечко для гнездовья в бархатной бальзамической траве. А затем вверху над его головой вдруг раздался жалобный крик, заставивший его вздрогнуть. Тот же инстинкт подсказал ему, что этот крик сулит ему опасность. Нузак оглянулась и увидела тень от большого орла, который пролетал между землей и солнцем. Нива тоже увидал эту тень и в страхе прижался к матери.

И сама Нузак, такая старуха, что не досчитывалась уже и половины своих зубов, и такая уже одряхлевшая, что в холодные, ветреные ночи у нее болели все ее кости и стали уже слабыми глаза, как ни была стара, а все-таки с возраставшей радостью глядела на то, что расстилалось у ее ног. Ее взор блуждал по этой долине, среди которой оба они проснулись. Там, далеко, за стенами леса, за самым отдаленным озером, за реками и за долами, тянулись безграничные пространства, которые составляли ее дом. До нее донесся неуловимый звук, которого не постиг еще Нива, почти не усваиваемый ухом рокот громадного водопада. Это был рокот от тысяч ручейков оттаявшей воды и от мягкого дыхания ветра сквозь хвою и траву, которые весенней музыкой прыскали в воздух.

Затем она глубоко вздохнула во всю свою грудь и, побуждая ворчаньем Ниву, стала осторожно спускаться с ним между скал к подошве кряжа.

На золотой равнине оказалось еще теплее, чем было на вершине гребня. Нузак отправилась прямо к краю трясины. Несколько птиц с громким хлопаньем крыльев вылетело из нее при их появлении, и это заставило Ниву испытать страх. Но Нузак не обратила на них внимания. Лягушка заявила громогласный протест против неожиданного появления Нузак и продолжала его затем громким кваканьем, от которого на спине у Нивы поднималась шерсть. Но Нузак и на это не обратила ровно никакого внимания. Нива заметил и это. Он все время следил за матерью, и инстинкт уже подготовил его ноги к тому, чтобы тотчас же бежать во всю прыть, как только она подаст ему для этого сигнал. В его забавной маленькой голове очень быстро создалось убеждение, что его мать представляла собою самое замечательное в мире создание. Судя по всему, она была самым большим живым существом, по крайней мере из всех тех, которые были снабжены ногами и двигались. Он убедился в этом в какие-нибудь две минуты, пока они проходили через болото. Здесь вдруг послышалось фырканье, раздался треск ломавшегося прошлогоднего камыша и, шлепая по колено в грязи, вдруг появился громадный лось, раза в четыре больше, чем сама Нузак, и при виде ее тотчас же обратился в бегство. Нива вытаращил глаза. Все-таки и на него Нузак тоже не обратила ровно никакого внимания!

Тогда и сам Нива сморщил свой крошечный носик и заворчал, точь-в-точь так, как он ворчал на уши и шерсть Нузак и на те палки, на которые натыкался в темноте берлоги. Он сразу все отлично понял. Теперь он мог ворчать на все, на что бы только ни пожелал, как бы велико ростом ни было это все. Ведь это все убегало прочь при одном появлении его матери Нузак.

И весь этот первый яркий день прошел для Нивы в одних только открытиях, и с каждым часом он все более и более убеждался, что его мать была непререкаемой владычицей во всех этих новых для него и залитых солнцем местах.

Нузак была заботливой матерью и на своем веку дала жизнь уже двенадцати или пятнадцати поколениям медведей, а потому знала, что в этот первый день нужно было ходить как можно меньше, чтобы дать ножкам Нивы немного окрепнуть. Потому-то она и не задерживалась долго даже на этой мягкой трясине, а решила зайти по пути в ближайшую группу деревьев, где обыкновенно она ломала своими лапами у сосен сучья, чтобы добыть из-под их коры вкусный, липкий сок. После целого пиршества, состоявшего из разных корешков и луковичных растений, Ниве понравился этот десерт, и сам он, в свою очередь, попытался сдирать коготками кору с деревьев. До самого полудня Нузак все ела и ела, до тех пор, пока не оттопырились у нее бока, а Нива, со своей стороны, то пососав материнского молока, а то покушав разных странных, но вкусных вещей, попадавшихся им по пути, не стал походить на барабан. Выбрав затем местечко, где от косых лучей солнца белая скала нагрелась так, точно печка, старая, обленившаяся Нузак прилегла отдохнуть, в то время как Нива, предоставленный самому себе, наткнулся вдруг в своих поисках приключений на яростного врага.

Это был громадный древесный жук-рогач в два дюйма длины. Его рога, которые он выставил спереди, были черны и походили на изогнутые железные гвозди. Он был весь совершенно черного цвета, и его точно выкованная из металла поверхность ярко сверкала на солнце. Нива лег на живот и с замиранием сердца стал следить, что он будет делать. Для него оказалось удивительнее всего то, что этот жук, находившийся от него на расстоянии всего только в какой-нибудь один фут, все-таки продолжал к нему приближаться! Это было и любопытно и в то же время и страшно. Первое за весь день живое существо, которое не испугалось и не убежало прочь! Медленно придвигаясь на своих шести ногах, жук издал дребезжащий звук, который Нива отлично расслышал; затем Нива нерешительно протянул к нему лапу. Тотчас же жук ощетинился и принял яростный вид. Его крылья зашевелились и загудели, точно пропеллер, клещи разжались так, что могли бы легко прищемить человеческий палец, и сам он стал вертеться на ногах, точно пустился в пляс. Нива отдернул лапу назад, и секунды две спустя жук успокоился и все-таки снова двинулся вперед.

Нива, конечно, не знал того, что все поле зрения жука ограничивалось всего только четырьмя дюймами в окружности и что далее этого он уже не видал; положение все-таки оставалось вызывающим. Но Нива был не таков, чтобы бежать от врага, даже несмотря на свой девятинедельный возраст. С отчаянным видом он снова вытянул лапу вперед, но, к несчастью, один из его тоненьких коготков нечаянно зацепился за жука и перевернул его вверх ногами так, что тот уже не смог ни жужжать, ни гудеть. Великая радость обуяла медвежонка. Дюйм за дюймом он стал приближать свою лапу к самой своей мордочке и делал это до тех пор, пока наконец не дотащил жука до самых своих зубов. Но здесь ему захотелось его понюхать. Это было для жука счастливым моментом. Его клещи сжались, и сон старой Нузак прервался от внезапного крика агонии. Когда она подняла голову, то Нива катался по земле, точно с ним случился припадок. Он фыркал, чихал и отплевывался. Нузак некоторое время пристально смотрела на него, а затем медленно поднялась и подошла к нему. Своею большой лапой она стала переворачивать его то так, то этак и вдруг увидела на нем жука, который крепко и решительно вцепился своими клещами ее детенышу прямо в нос. Тогда она повалила Ниву на бок так, чтобы он не мог больше двигаться, и стала медленно сдавливать жука меж двух зубов, пока наконец он не разжал своих клещей. А затем она его съела.

До самых сумерек Нива носился со своим раненым носом. А перед тем, как стемнело совсем, Нузак заковыляла обратно к своей скале, и Нива пососал на ночь ее молока. Потом он угнездился ей под мышку, где оказалось очень тепло. Несмотря на все еще болевший нос, он чувствовал себя счастливым и к концу своего первого дня уже считал себя храбрецом, не боявшимся ничего, хотя ему и было всего только девять недель. Он вступил в свет, он видел много диковинных вещей и если и не остался в конце концов победителем, то все-таки великолепно провел свой первый день.

 

Глава II

В эту ночь у Нивы сильно разболелся живот. Вообразите себе младенца, только что отнятого от груди, который сразу же обожрался жареным мясом! То же случилось и с Нивой. По-настоящему ему следовало бы постепенно привыкать к грубой пище, по крайней мере с конца второго месяца, но в процессе интенсивного воспитания природа, казалось, сразу же принялась подготовлять его к великой и неравной борьбе, которая в недалеком будущем ожидала его впереди. Целые часы он простонал и проплакал, пока наконец Нузак не надавила ему своим носом на вздувшийся живот и его не вырвало тем, что было в нем лишнего. И ему стало легче.

После этого он заснул. Когда же он проснулся и открыл глаза, то его поразило яркое зарево пожара. Вчера он видел солнце, ярко блестевшее и золотое и затем куда-то скрывшееся. Но теперь, в это северное весеннее утро, он в первый раз в жизни увидел, как что-то вспыхнуло на самом краю света. Зарево было красно как кровь, и по мере того, как он глядел на него, оно все росло и расширялось, пока наконец не охватило целой половины неба и не выполз вдруг какой-то странный, громадный шар. В первую минуту Ниве показалось, что это какое-то чудовище, которое плыло из-за леса прямо на него, и он испугался и с визгом стал будить свою мать. Что бы это ни было, Нузак все равно не испугалась бы. Она повернула свою большую голову к солнцу и, прищурившись, с торжественным спокойствием стала наслаждаться. Тогда и Нива стал чувствовать удовольствие от теплоты, исходившей от этого красного предмета, и, несмотря на все еще продолжавшееся первое возбуждение, вдруг замурлыкал от его ласки. Из красного солнце скоро превратилось в золотое, и вся долина сразу же преобразилась и зажила теплой, трепетной жизнью.

Около двух недель после этого первого в жизни Нивы восхода солнца Нузак оставалась вблизи своих скал и находившегося внизу болота. А затем наступил день, когда Ниве исполнилось одиннадцать недель, и он уже стал забегать в далекие темные леса и наконец готов был начать свои летние скитания. Его подошвы уже потеряли свою нежность, и он весил теперь уже целых шесть фунтов. Это было очень хорошо.

С того дня как Нузак отправилась наконец в свои скитания, для Нивы начались настоящие приключения. В темных таинственных глубинах лесов еще оставались залежи снега, которые еще не успело растопить солнце, и Нива скучал и плакал по теплой и светлой долине. Они прошли мимо водопада; и Нива впервые услышал рев низвергавшейся воды. Все глубже, темнее и угрюмее становился лес по мере того, как в него проникала Нузак. Здесь-то Нива и получил свои первые уроки по охоте. Дни шли за днями, и живые существа все пробуждались и выползали из-под повалившихся деревьев и из щелей в камнях, и Нива уже сам лично, без помощи матери, понял весь трепет и все возбуждение, которые вызывала в нем охота. Он опять встретил жука-рогача, но на этот раз уже убил его. Покончил он и с лесной мышью, впервые попавшейся ему по дороге. В нем очень быстро стали пробуждаться инстинкты его отца, который находился теперь в третьей или четвертой долине к северу от них и который никогда не упускал случая вступить с кем-нибудь в борьбу. К концу мая, то есть на четвертом месяце своей жизни, Нива уже ел все, что только мог убить такой медвежонок, как он.

Это было в начале июня, когда неожиданный случай вдруг сразу внес в жизнь Нивы радикальную перемену. Был теплый, мягкий, солнечный день, и старая Нузак сочла себя вправе после сытной еды поваляться некоторое время на солнце. Они только что вышли из невысокого леса и спустились на луг, через который, извиваясь между каменистыми берегами, тек по белому песочку неглубокий, быстрый ручей. Нива же спать был не охотник. Он всегда предпочитал сну наслаждение ярким полуденным солнцем. Маленькими круглыми глазками он озирался по сторонам на этот удивительный мир, и ему казалось, что все в нем манило его к себе. Он оглядывался на свою мать и жалобно повизгивал: опыт говорил ему, что она будет оставаться глухой ко всему внешнему миру целые часы, пока наконец он не потеряет терпения и не укусит ее за ногу или не потреплет за ухо, и только тогда она вскочит и только затем, чтобы на него огрызнуться. Ему это уже надоело. Ему хотелось чего-нибудь более интересного, и он решил предаться своим приключениям самостоятельно.

В этот же самый день, когда уже садилось солнце, какой-то человек, стоя на коленях и упершись руками в землю, исследовал полосы песка, протянувшиеся на целые пять или шесть миль вдоль ручья. Рукава у него были засучены кверху, обнажая до половины загоревшие руки, и голова была непокрыта, так что вечерний ветерок развевал его лохматые белокурые волосы, которые вот уже восемь или девять месяцев не видали ножниц и подстригались только охотничьим ножом.

По одну сторону этого индивидуума стояло железное ведро, а по другую, следя с величайшим интересом за каждым его движением, сидел самый неуклюжий и самый ласковейший щенок, который когда-либо рождался от отца макензийской породы и от матери-полукровки из эрдельской и шпицбергенской пород.

С этой трагической смесью в своей крови щенок представлял собою только то, что принято называть «настоящей собакой». Его вытянутый по песку хвост был длинен и показывал все свои позвонки; его лапы, точно ступни у мальчишки-подростка, были похожи на маленькие перчатки для бокса; его голова была в три раза больше, чем это полагалось бы соразмерно его телу, и, по какой-то случайной прихоти матери-природы, одно ухо у него было вдвое короче другого. Когда он следил за своим хозяином, то это половинное ухо торчало, точно гальванизированная кожа, тогда как другое, вдвое длиннее его, навострялось вперед с глубочайшим вниманием и с самым пытливым интересом. Голова, ноги и хвост были у него чисто макензийской породы, а уши и худощавое, короткошерстное тело говорили о тяжкой борьбе между эрдельской и шпицбергенской породами. В своем теперешнем негармоническом виде он представлял собою самого обычного щенка, какие обыкновенно бегают по задним аллеям парков в больших городах.

За несколько минут подряд его хозяин заговорил только в первый раз, и Мики всем своим существом показал, как он высоко ценит то, что его слова были обращены именно к нему.

– А здесь медведица и медвежонок! – воскликнул хозяин. – Это верно так же, как и то, Мики, что ты еще молокосос. И если я еще хоть что-нибудь понимаю в медведях, то будь уверен, что они прохаживались здесь только сегодня!

Он поднялся на ноги и стал наблюдать за тем, как глубокие тени уже стали окутывать лес. Затем он наполнил ведро водой. На несколько секунд последние лучи солнца осветили его лицо. Это было энергичное, полное надежд лицо. Оно пылало от радости жизни. И сейчас оно зажглось внезапным вдохновением, и глаза человека засверкали.

– Мики, – продолжал он, – за то, что ты такая еще неотшлифованная сокровищница добродушия и красоты, я отвезу твою дурацкую персону в подарок одной девице и знаю, что она за оба эти качества тебя полюбит. Только бы вот захватить с собою и этого медвежонка!..

Он стал насвистывать и, взяв ведро с водой, направился к зеленому лужку, находившемуся от него ярдах в ста.

За ним последовал по пятам и Мики.

Чаллонер, только недавно назначенный фактором от Великой Компании Гудзонова залива, расположился лагерем на берегу озера при самом впадении в него ручья, содержавшего золотой песок. Для этого ему понадобилось немногое: старая палаша, еще более изношенная лодка и пук соломы для подстилки. Но для человека чуткого к внешнему виду лесов и к массе звуков, исходящих от них, с первого же проблеска рассвета повсюду открываются целые тома жизни. Это был представитель той расы людей, которые безбоязненно отправляются хоть на самый край света. Все его богатство составляло то, что было в нем и на нем. В этих остатках от его лодки и палатки, прошедших с ним в течение годовой борьбы за существование сквозь огни и воды и медные трубы, было для него что-то дружески-человеческое. Вся лодка была покороблена, избита и заплатана, его палатка так почернела от дыма и ветров, что была такого цвета, как копченая рыба, а его запасы провизии уже давно пришли к концу.

Над небольшим костром уже кипело содержимое его чайника и кастрюли, когда он вернулся к себе вместе с Мики, который неотступно бежал следом за ним; на угольях стояла треснувшая, но починенная сковорода, на которой уже зарумянились лепешки на муке с водой. В чайнике кипел кофе, а в кастрюле варилась рыба.

Мики угловато присел на задние ноги с таким расчетом, чтобы запах от рыбы тянул ему прямо в нос. Он нашел, что это было именно то, чего бы он с удовольствием теперь поел. Когда он следил за последними приготовлениями Чаллонера, готовившегося приняться за еду, то его глаза светились как два граната, и после каждого третьего или четвертого дыхания он облизывался и проглатывал слюну. Отсюда-то он и получил свою кличку. Он был вечно голоден и всегда был готов есть, как бы сыт ни был. Поэтому ему и дано было имя Мики, что значит барабан.

Поев рыбы и лепешек, Чаллонер закурил трубку и наконец высказал то, что у него было на уме.

– Завтра я пойду на медведя, – сказал он.

Прикорнув у потухавшего костра, Мики застучал о землю хвостом, точно это была палка, а не хвост, чтобы доказать этим, что он слушает.

– Я повезу тебя к девице вместе с медвежонком. Она с ума сойдет от радости.

Мики застучал хвостом еще чаще прежнего. «Отлично!» – казалось, хотел он ответить.

– Только подумать, – продолжал Чаллонер, глядя поверх головы Мики на целую тысячу миль вперед. – Целых четырнадцать месяцев – и вдруг мы возвращаемся с тобой к людям! Я повезу тебя и медвежонка одной девице в подарок. Что ты на это скажешь? Ты и понятия не имеешь, как она любит таких маленьких дьяволят, как ты, иначе ты не смотрел бы на меня таким дураком! И не твоей глупой башке понимать, что это за девушка! Видишь этот солнечный закат? Так она лучше его, на то она и моя избранница. О чем бы еще поговорить, Мики? Впрочем, больше не о чем; давай-ка лучше помолимся, да и на боковую!

Чаллонер встал и потянулся… Все суставы в нем захрустели. Он почувствовал в себе гигантскую силу.

А Мики, до сих пор все еще барабанивший хвостом, вскочил на лапы, побежал за хозяином и спрятался к нему под одеяло.

 

Глава III

Чуть-чуть брезжило раннее серенькое летнее утро, когда поднялся Чаллонер и развел огонь. Несколько позже вышел и Мики. Хозяин обвязал один конец веревки, оторванной от палатки, вокруг его шеи, а за другой привязал его к дереву. Другую веревку такой же длины он прикрепил к углам мешка из-под съестных припасов, так что его можно было перекинуть через плечо, как охотничий сак. Едва только стал алеть восток, как он уже был готов отправиться по следам Нивы и его матери. Поняв, что его не захотели взять с собой, Мики жалобно завыл, и когда Чаллонер обернулся назад, то увидел, что щенок бился на привязи и прыгал, как паяц, которого дергали за ниточки. Пройдя целую четверть мили вдоль ручья, он все еще мог слышать, как Мики громко и визгливо высказывал свой протест.

Чаллонер так рано начал свой день не из-за одного только личного удовольствия и не потому только, что ему хотелось увезти медвежонка вместе с Мики. Он нуждался в мясе, а в эту пору медвежатина была наиболее питательной; кроме того, у него не хватало уже жиров. Если бы ему удалось прикончить эту медведицу, то этим самым сократилось бы время для того, чтобы поскорее вернуться к цивилизации. Было уже восемь часов, когда он безошибочно набрел на свежие следы Нузак и Нивы. Это было на том месте, где Нузак четыре или пять дней тому назад ловила рыбу и куда они только вчера приходили еще раз, чтобы отдохнуть после еды. Чаллонер был в восторге. Теперь он был уверен, что найдет эту парочку где-нибудь около ручья и не на далеком расстоянии. Ветер был для него благоприятен, и с громадными предосторожностями и с ружьем наготове он стал продвигаться вперед. Он прошел спокойно и уверенно около часа, прислушиваясь к каждому звуку и движению и то и дело смачивая себе палец, чтобы уследить, не переменил ли направление ветер. Кроме того, не все ведь зависело и от воли самого человека. Но все сложилось в пользу Чаллонера.

В широкой плоской части долины, где ручей разбивался на несколько маленьких рукавов и вода текла между песчаными отмелями и каменистыми грядами, Нива и его мать не спеша ловили себе на завтрак раков. Никогда еще мир не казался Ниве таким прекрасным, как теперь. Его мягкая шерсть на спине сделалась от солнца нежною, как пух, точно у мурлыкавшего котенка. Он с удовольствием пошлепывал голыми ступнями по влажному песку, и ему нравилось, когда вода с плеском ударялась об его пятки. Он любил все звуки, раздававшиеся вокруг него: дыхание ветерка, шепот в вершинах сосен и кедров, журчание воды, попискивания кроликов в камнях и крики птиц; но более всего на свете он любил низкие, ласковые поварчивания своей матери.

Вот на этой-то согретой солнцем равнине Нузак и почуяла первые признаки надвигавшейся беды. При внезапном дуновении ветерка до нее донесся запах человека!

Она тотчас же повернула к скалам. У нее еще до сих пор был на плечах глубокий рубец, который несколько лет тому назад она получила точь-в-точь при таком же запахе врага, которого она так теперь опасалась. Целые три года она не обоняла его и даже почти забыла о его существовании. И вот вдруг опять он, теплый и страшный, донесся до нее вместе с дыханием ветерка и заставил ее остолбенеть. Казалось, что и Нива тоже в эту минуту почуял близость грозившей опасности. Он остановился как вкопанный черным пятнышком на белом песке, всего только в двухстах шагах от Чаллонера, вперив взоры в мать, и его чуткий носик старался понять значение опасности, которую доносил до него ветер.

А затем случилось то, чего он еще ни разу в жизни не слышал: раздался оглушительный, потрясающий гул, что-то похожее на гром, но вовсе не гром; и он увидел, что его мать зашаталась на том месте, где стояла, и затем тотчас же припала на передние лапы.

Но уже в следующий за тем момент она поднялась с таким диким рычаньем, какого он от нее не слыхал и в котором он понял для себя приказ спасаться во что бы то ни стало.

Как и все матери, которым дано в удел самим нянчить и любить своих детей, Нузак прежде всего подумала о Ниве. Дотянув до него лапу, она угостила его шлепком, и Нива тотчас же со всех ног пустился искать убежища в ближайшем лесу. Нузак последовала за ним. Раздался второй выстрел, и как раз над ее головой с ужасным, визгливым звуком пролетела пуля. Но Нузак не торопилась. Она плелась позади Нивы, все время подгоняла его и как будто не чувствовала той адской боли, которую пуля, точно раскаленное докрасна железо, причиняла ей в паху. Они добрались наконец до опушки леса, когда Чаллонер послал ей вдогонку третий выстрел, на этот раз поразивший ее между передних ног.

Еще один момент – и медведи находились уже под защитой леса. Инстинкт заставил Ниву забраться в самую глушь, а позади него, все еще борясь со смертью и стараясь его прикрыть собою, шла за ним Нузак. Ее мозг стала заволакивать какая-то глубокая, непроницаемая тень, что-то такое, от чего глаза ее вдруг перестали видеть, и она поняла из этого, что ее жизненный путь уже приходит к концу. Прожив целые двадцать лет на свете, она теперь боролась из-за своих последних двадцати секунд. Она оставила Ниву около густого кедра и, как делала неоднократно и раньше, приказала ему на него взлезть. И тут-то, точно желая приласкать его в последний раз, она лизнула его горячим языком. А затем приготовилась к своей последней борьбе.

Увидев приблизившегося Чаллонера, она поднялась на дыбы и еще за пятьдесят шагов от кедра остановилась и стала его поджидать, все-таки повалив голову между плеч и тяжело дыша, а ее глаза угасали все более и более, пока наконец, испустив глубокий вздох, она не повалилась вдруг на землю, загородив собою дорогу своему врагу.

Когда Чаллонер подошел к ней, то она была уже мертва.

Со своего укромного местечка в самой густоте кедра Нива наблюдал за этой первой трагедией в его жизни и за тем, как приближался к нему человек. Вид двуногого зверя заставил его забраться еще глубже в хвою, и сердце забилось в нем от охватившего его ужаса. Он рассуждать не мог. То, что с ним случилось, было для него выше всякого рассуждения, как и то, что именно этот высокий двуногий зверь был причиною всего. Его маленькие глазки сверкали и готовы были выскочить из орбит. Он удивлялся, почему его мать не встанет сейчас на дыбы и не задаст хорошей встрепки этому врагу. Испуганный до последней крайности, он готов уже был слезть с дерева и бежать к матери, чтобы ее разбудить, но ни один мускул на ее крупном теле не двигался и к тому же около нее стоял, наклонившись, Чаллонер и оглядывал ее. Она точно окаменела.

Чаллонер даже покраснел от удовольствия. Правда, он стал убийцей, но по нужде. Он смотрел на роскошную шубу Нузак и на такое большое количество ее мяса, которого хватило бы для него на всю дорогу до самого дома. Он приставил винтовку к стволу дерева и стал разыскивать глазами медвежонка. Он знал повадки диких зверей и потому был уверен, что зверек находится где-нибудь поблизости от матери; поэтому он стал обшаривать ближайшие кустарники и оглядывать вершины деревьев.

Нива сидел, свернувшись, как шарик, на самой вершине, спрятавшись за густыми ветвями. Целые полчаса Чаллонер безуспешно разыскивал его, а затем махнул рукой и, решив заняться препарированием Нузак, пошел к ручью попить воды.

Как только он отошел, Нива тот час же высунул свою голову из засады. Выждав несколько минут, он сполз с кедра на землю. Он жалобно позвал к себе мать, но та не двинулась. Тогда он подошел к ней сам и стал около ее неподвижной головы, нюхая отравленный запахом человека воздух. Затем он стал тыкаться носиком в ее щеки, подсовывать его ей под шею и, наконец, стал дергать ее за ухо – его обычная манера ее будить. Но все это ставило его в тупик. Тогда он горько заплакал, взобрался к матери на мягкое тело и уселся на нем. Сперва в его плаче звучала какая-то странная нота, а потом он не выдержал и изо всех сил зарыдал так, как рыдает обыкновенно только человеческий ребенок.

Возвращаясь назад, Чаллонер услыхал этот плач, и что-то вдруг больно отозвалось в его сердце и смутило его. Да, это был совсем детский плач! Плач ребенка, лишившегося матери.

Спрятавшись за карликовую сосну, он стал глядеть оттуда на Нузак и увидел, что Нива все еще сидит на спине у матери. Он убил на своем веку много разных зверей, так как убивать их составляло его профессию, как и выменивать шкуры зверей, убитых другими. Но он не видел раньше ничего подобного и почувствовал себя действительно виноватым.

– Мне жалко тебя… – прошептал он. – Бедняжка!.. Мне тебя жаль!

Это звучало почти просьбой о прощении. Но кончать дело все-таки надо было. Так тихо, что Нива не мог услышать, он подполз к нему против ветра и подкрался к нему сзади. Он был от него всего в каких-нибудь полутора саженях, когда Нива понял наконец опасность. Но было уже поздно. Быстрым скачком Чаллонер уже был около него и прежде, чем Нива успел оставить спину матери, он накинул на него мешок.

За всю свою жизнь Чаллонер не испытывал более забавных пяти минут, как те, которые последовали вслед за этим. Несмотря на все свое горе и весь свой страх, Нива вдруг почувствовал, как в нем заговорила драчливая кровь его отца. Он стал царапаться, кусаться, лягаться и рычать. За эти пять минут в нем перебывало сразу пять дьяволят, и пока Чаллонер обвязывал ему шею веревкой и вталкивал его толстенькое тело к себе в мешок, все руки у него были искусаны и исцарапаны во многих местах.

Нива продолжал биться и в мешке до тех пор, пока не выбился наконец из сил и не перестал. А тем временем Чаллонер снимал с Нузак шкуру и срезал те куски мяса и жира, которые казались ему наиболее пригодными. Красота шкуры Нузак заставила заблестеть его глаза. Он завернул в нее куски мяса и жир, сложил ее за четыре угла так, как обыкновенно пеленают ребенка, привязал к ней ремни и перекинул их через плечи. Согнувшись под тяжестью полутора пудов, которые весили шкура и мясо, он взял свое ружье и Ниву. Было уже около полудня, когда он отправился в путь. А когда он добрался наконец до своего лагеря, то солнце уже садилось. Буквально всю дорогу, пока не осталось всего только какой-нибудь полумили до дома, Нива сражался, как Спартак.

Под конец он обессилел и лежал в мешке почти без признаков жизни и когда, почуяв что-то подозрительное, Мики подошел к его тюрьме, то он ни одним движением не выказал протеста. Теперь для него смешались уже все запахи, и он уже не различал никаких звуков. Чаллонер же едва доплелся до дому. Все кости и мускулы у него болели. Но на вспотевшем и загорелом лице все-таки светилась гордость.

– Ах ты, храбрец! – сказал он, глядя на лежавший спокойно мешок и вытряхивая свою трубку, первую с самого полудня. – Бедовый ты чертенок!

Он привязал конец веревки от шеи Нивы к дереву и стал осторожно высвобождать его из мешка. Затем он вывалил его на землю и отошел несколько назад.

Теперь уже Нива был готов на любое перемирие по усмотрению Чаллонера. Но не его первого увидал он, вывалившись из мешка. Он увидел Мики! А Мики, вне себя от любопытства, вертелся тут же своим неуклюжим телом и так и знал по запаху заранее, что это непременно должен быть какой-нибудь интересный гость.

Глазки Нивы засверкали. Ну а этот неуклюжий, карнаухий отпрыск из клевретов человека-зверя был тоже его врагом, да? Эти неловкие извивы тела этого нового существа и помахивание хвостом, точно палкой, тоже были вызовом на бой? Он так думал. Во всяком случае, это существо было одинакового с ним роста. И в мгновение ока, насколько позволила ему веревка, он бросился на щенка. Мики, который за момент до этого только лез к нему со своими дружбой и лаской, тотчас же был ниспровергнут на спину, его забавные лапы задрыгали в воздухе, и его жалобные вопли о помощи скоро превратились в дикий вой, невыносимым страданием огласивший золотую тишину начинавшегося вечера.

Чаллонера это поразило. В следующий за тем момент он хотел было развести маленьких забияк, но что-то такое произошло, что остановило его. Стоя прямо над Мики, который поднял кверху все четыре свои лапы, точно признавая себя уже побежденным, Нива медленно отвел свои зубы от нежной кожи щенка. На этот раз он увидал перед собою уже двуногого зверя – Чаллонера. Инстинкт, более тонкий, чем не окрепший еще рассудок, заставил его на некоторое время сдержать себя и устремить свои круглые, как бусы, глазки на Чаллонера. А между тем Мики все еще продолжал болтать в воздухе ногами; он умоляюще скулил; его твердый хвост стучал по земле, точно это была просьба о пощаде; он облизывался и извивался, точно хотел этим убедить Ниву, что он даже и намерения не имел причинить ему хоть какую-нибудь неприятность. А Нива, уставившись на Чаллонера, презрительно ворчал. Затем он, не спеша, сполз с Мики. А щенок, все еще боясь тронуться с места, продолжал лежать на спине и дрыгать в воздухе ногами.

С выражением удивления на лице Чаллонер очень медленно отправился к палатке, вошел в нее и стал наблюдать оттуда сквозь дырочку в полотне.

Выражение злобы вдруг сошло с мордочки у Нивы. Он посмотрел на щенка. Быть может, в каком-нибудь отдаленном уголке его мозга наследственный инстинкт подсказал ему, что он мог потерять в щенке то, чего был лишен, благодаря отсутствию еще не родившихся братьев и сестер, – а именно друга детства, компаньона в детских играх. И Мики, со своей стороны, почуял перемену, сразу происшедшую в этом маленьком, черном, озлобившемся существе, которое только что было его врагом. И он радостно заработал своим хвостом и протянул к Ниве передние лапы. А затем, все еще опасаясь возможной случайности, он завертелся около его бока. Нива все еще не шевелился. Мики радостно стал прыгать.

А минутой позже, глядя сквозь дырочку в своей палатке, Чаллонер уже видел, что они стали осторожно обнюхивать друг у друга носы.

 

Глава IV

В эту ночь шел холодный мелкий дождь, надвинувшийся с северо-востока. Встав с туманной зарей, Чаллонер вышел, чтобы разжечь костер, и под ветками ели увидел Мики и Ниву. Оба тесно прижались один к другому и крепко спали.

Первым увидал человека медвежонок, и, прежде чем мог вскочить и щенок, Нива уже устремил свои сверкавшие глазки на этого странного врага, который так жестоко перевернул всю его жизнь. Изнурение от пережитого заставило его проспать столько часов подряд в эту первую ночь его плена, а во сне он позабыл о многом. Но теперь он снова вспомнил обо всем и, забившись еще глубже под ветви ели, стал плакать о своей матери так тихо, что его мог слышать только один Мики.

Мики же сразу чуть не завыл: он медленно развернулся из клубочка, свернувшись в который лежал, потянулся на своих длинных, переросших ногах и зевнул так громко, что звук от этого зевка дошел даже до Чаллонера. Он обернулся и увидел пару глаз, устремленных на него из лазейки под ветвями ели. Щенок насторожил оба свои уха – и целое, и половинку другого, – точно с безграничной радостью хотел убедить своего хозяина, что он предан ему бесконечно, до гробовой доски. Мокрое от дождя и загоревшее от бурь и ветра в течение целых четырнадцати месяцев, проведенных на дальнем севере, лицо Чаллонера, точно в ответ на это приветствие Мики, осветилось улыбкой, и щенок завертелся, завилял хвостом, запрыгал, стараясь в самых причудливых судорогах выразить, как он счастлив, что хозяин улыбнулся именно ему.

Когда таким образом все убежище под ветками освободилось для одного только Нивы, то он забился в самую глубину его, так что была видна оттуда только одна его круглая голова, и из этой своей временной засады он стал пристально глядеть своими яркими маленькими глазками на убийцу своей матери.

Живо представилась ему вся вчерашняя трагедия – теплое, залитое солнцем русло речки, в которой он и его мать Нузак ловили себе на завтрак раков, появление этого двуногого зверя, гул от странного грома, их бегство в лес и конец всему, когда его мать повернулась лицом к лицу к своему врагу. И не о смерти матери он вспомнил с такою горечью в это утро. Ему пришли на ум его собственная ужасная борьба с этим белым человеком и затем барахтанье в темных, душных глубинах мешка, в котором Чаллонер нес его к себе на стоянку. Даже и теперь еще Чаллонер сколько угодно может посматривать на царапины на своих руках! И ему тоже досталось на орехи! Вот он приблизился на несколько шагов и весело взглянул на Ниву, так же весело и добродушно, как только что глядел на этого угловатого щенка Мики.

Глазки Нивы метнули искры.

– Я же говорил тебе вчера, что сожалею о том, что произошло, – сказал Чаллонер таким тоном, точно разговаривал с равным себе.

В некоторых отношениях Чаллонер представлял собою необыкновенного человека, совершенно необычный тип на далеком севере. Он, например, верил в своего рода специальную психологию животного и вполне допускал, что если с животными обращаться и разговаривать, как с людьми, то всегда легко бывает добиться от них настоящего понимания, которое он, будучи не совсем образованным человеком, считал за разум.

– Я ведь говорил тебе, что мне жаль, – повторил он, опустившись на корточки перед ветками, из-под которых светились глазки Нивы, – и я это признаю. Мне грустно, что я убил твою мать. Но ведь нужны же нам с Мики мясо и жир? Кроме того, и я и Мики очень довольны, что ты теперь у нас. Мы повезем тебя с собой к некой девице, и если ты не добьешься от нее любви, то, значит, ты самое ничтожное и глупое создание в мире и вовсе не заслуживаешь матери. Ты и Мики будете как братья. Его мать тоже умерла, скончалась от чахотки, а это, братец, похуже, чем смерть от пули, попавшей в легкие. Мики я нашел так же, как и тебя; он прижался к своей матери и плакал так, точно для него ничего уж больше и не оставалось на свете. Поэтому развеселись хоть немного и давай лапу! Ну, совершим рукопожатие!

Чаллонер протянул к медвежонку руку. Нива не двинулся и лежал, как камень. Немного раньше он заворчал бы и оскалил бы зубы. Но теперь он уже притих. Какое странное существо сидело перед ним на корточках! Вчера оно не причинило ему вреда, если не считать того, что сунуло его в мешок. И сейчас не собирается обижать его. Даже более. его тон не груб и не угрожает. Вот он перевел глаза на Мики. Щенок засуетился во все стороны около его коленей и с удивлением посмотрел на Ниву, точно хотел задать ему вопрос: «Почему ты не вылезаешь из-под веток и не желаешь с нами позавтракать?»

Чаллонер протянул руку еще ближе, и Нива все время пятился от нее назад, пока наконец стало уже некуда. Затем вдруг случилось чудо, рука двуногого зверя коснулась его головы. И Нива почувствовал, что его передернула от этого какая-то странная, неприятная дрожь. Но рука все-таки не причинила ему вреда. Если бы он сам не забился так глубоко, то, наверное, царапнул бы ее или укусил бы. Но он не смог сделать ни того ни другого.

Чаллонер стал медленно перебирать пальцами в пушистой шерстке на затылке у Нивы. Заподозрив, что должно было случиться что-то неожиданное, Мики насторожился. Вслед за тем пальцы Чаллонера вдруг сжались, и в ту же минуту он потянул Ниву к себе и стал держать его от себя на расстоянии вытянутой руки. Медвежонок забился, стал высвобождаться и так завизжал, что из искренней симпатии к нему Мики тоже возвысил свой голос и присоединился к какофонии. Полминуты спустя Чаллонер опять посадил Ниву в мешок, но на этот раз так, что голова медвежонка выходила из него наружу, и завязал этот мешок туго вокруг его шеи очень прочной, крученой бечевкой. Таким образом, три четверти Нивы оказались в мешке, а голова вылезала наружу: Нива походил теперь на спеленатого ребенка.

Оставив медвежонка кататься и выражать свои протесты визгом, Чаллонер принялся за приготовление завтрака. Последствия показались Мики более интересными, чем сама операция, произведенная его хозяином, и потому он стал носиться вокруг Нивы, который бился в мешке изо всех своих сил, стараясь из простой симпатии оказать ему хоть какую-нибудь помощь. Но под конец Нива примирился, и Мики уселся около него и с серьезным видом, если не с упреком, стал смотреть на своего хозяина.

Серое небо прояснилось и пообещало послать солнечные лучи, когда Чаллонер уже окончательно собрался возобновить свое путешествие на юг. Он стал нагружать свою лодку, оставив Ниву и Мики на самый последок. На носу в лодке он устроил мягкое, уютное гнездышко из шкуры медведицы. Затем он подозвал к себе Мики и привязал к его шее один конец веревки, а другой обмотал вокруг шеи Нивы. Таким образом, щенок и медвежонок оказались на привязи один у другого на пространстве всего только одного аршина. Взяв затем эту парочку за шиворот, он отнес ее на лодку и поместил в гнездо из шкуры Нузак.

– Ну, ребята, теперь будьте умниками! – сказал он. – Нам нужно сегодня сделать целые сорок миль, чтобы наверстать время, потерянное вчера!

И как только лодка отплыла, облака прорвались, и с востока прыснул на них солнечный луч.

 

Глава V

В течение первых минут, пока лодка быстро скользила по поверхности озера, странная перемена вдруг произошла в Ниве. Чаллонер не заметил ее, да и Мики ее не понял. Но в Ниве дрожал каждый фибр, и сердце его затрепетало от радости, как и в те солнечные дни, когда он гулял вместе со своей матерью. Ему показалось, что к нему вернулось все, что он потерял, и что теперь все будет обстоять как нельзя лучше, потому что он почуял свою мать! А затем он вдруг открыл, что этот теплый и сильный запах исходил от черной шкуры, на которой он сидел, и постарался прижаться к ней поплотнее. Он лег прямо на живот, протянул перед собою передние лапы, положил на них голову и уставился на Чаллонера.

Ему трудно было понять, почему здесь сидел на корме этот человек-зверь и гнал свою лодку по воде и почему именно под ним, медвежонком, находилась сейчас его мать, теплая и мягкая, но совершенно недвижимая. Он не удержался и завыл, чтобы низким, полным отчаяния голосом позвать к себе мать. Но ответа не последовало, и только завыл, в свою очередь, Мики – тоже осиротевшее дитя другой матери. А мать Нивы все еще не двигалась. Даже не издала звука. Кроме черной, пушистой ее шкуры без головы, без ног, без больших, плоских ступней, которые он так любил щекотать, и без ушей, за которые он так любил дергать, он не видел ничего. От нее не осталось ничего, кроме этой обрезанной со всех сторон шкуры и запаха.

Но удобство помещения согрело его испуганную маленькую душу. Он чувствовал покровительственную близость непобедимой и ограждавшей его силы, и в первый раз за все время его спина взъерошилась от теплого солнечного света, и он протянул еще дальше передние лапы и уткнулся между ними черным носиком в мех матери. Точно потеряв всякую надежду разрешить тайну своего нового друга, Мики также положил морду между передними лапами и стал пристально за ним наблюдать. В его комичной голове с одним длинным ухом, а другим вдвое короче, с нелепыми, торчавшими в разные стороны бакенбардами, унаследованными им от его эрдельских предков, он старался прийти хоть к какому-нибудь решению. С самой первой же минуты он встретил Ниву как друга и сверстника, – и Нива неблагодарно отплатил ему за это его отношение здоровой трепкой. Мики мог это простить и даже забыть. Но чего он не мог ему простить ни за какие коврижки, так это крайне злобных взглядов, которыми обливал его Нива. Его шутовские заигрывания не производили на него ровно никакого впечатления. Когда он лаял на него и прыгал вокруг него, ползая на животе и извиваясь, как змея, с любезным приглашением поиграть с ним в пятнашки или устроить примерную борьбу, то Нива смотрел на него, ничего не понимая, как дурак. И он задавал себе вопрос: быть может, Ниве нравится что-нибудь еще, кроме борьбы? Прошло много времени, прежде чем он решил попробовать сделать что-нибудь в другом направлении.

Было, по его мнению, столько времени, сколько могло пройти от завтрака до половины пути к обеду.

Все это время Нива едва шевелился, и Мики с ним стало скучно до смерти. Неудобства, пережитые от бури за истекшую ночь, уже были забыты, и над головой сияло солнце, не скрываемое ни малейшим облачком. Уже более часа тому назад лодка Чаллонера оставила озеро и теперь вошла в прозрачную, быструю реку, которая бежала из этого озера на юг в водоразделе между Джексоновым Коленом и Шаматтавой. Эта река была еще незнакома Чаллонеру. Она питалась водою из озера, и, опасаясь предательских порогов и быстрин, он все время держал себя начеку. Целых полчаса река текла все быстрее и быстрее, и Чаллонер был доволен тем, что ему удастся совершить переезд скорее, чем он предполагал. Но немного позднее он вдруг слышал долетевший до него спереди низкий и непрерывный шум, который дал ему понять, что он приближался к опасным местам. Когда он миновал ближайший поворот, круто опоясывавший берег, то в четырехстах или пятистах ярдах ниже увидел перед собою торчавшую из воды скалу и около нее целый водоворот.

Глаз его быстро определил положение. Поток устремлялся между почти отвесно нависшим берегом с одной стороны и дремучим лесом с другой. Одним взглядом он определил, что проплыть под лесом для него будет удобнее, чем под скалой, но лес находился от него на противоположной стороне и сравнительно далеко. Поставив лодку под углом в 45°, он изо всех сил приналег и телом и руками на весла. Еще оставалось время добраться до противоположного берега раньше, чем начнутся опасные места. Несмотря на шум от течения, теперь он мог отлично слышать доносившийся до него рев водопада снизу.

Тут, не в добрый час, Мики пришло в голову еще раз попытаться поближе сойтись с Нивой. Он дружески замахнулся на него лапой. Для щенка лапа Мики была несоразмерно велика, а самая нога – длинна и худощава, так что когда он зацепил ею Ниву за нос, то это походило на удар в боксе. Неожиданность этого удара повлекла за собою решительную перемену в положении; вдобавок Мики размахнулся и второй передней лапой и, точно палкой, хватил ею Ниву по самому глазу. Это было уже слишком, даже со стороны друга, и, внезапно заворчав, Нива выскочил из своего гнезда и сцепился со щенком.

Теперь случилось как раз наоборот: так унизительно просивший пощады во время первой схватки Мики оказался в самом воинственном настроении. Помесь макензийской породы, высоконогой, широкогрудой и самой сильной на севере, с полукровкой от эрделя и шпица должна была в чем-нибудь сказаться. И вот, всегда добродушный, Мики вдруг превратился в дьявола. На этот раз он уже не просил о пощаде. Он принял вызов Нивы, и не прошло и двух секунд, как они уже затеяли первоклассный поединок на маленьком, ненадежном пространстве на носу утлой ладьи.

Напрасно кричал на них Чаллонер, выбиваясь из сил, чтобы избежать опасных порогов. Нива и Мики были слишком заняты собой, чтобы его услышать. Опять все четыре ноги Мики задрыгали в воздухе, но на этот раз его острые зубы крепко впились в шею Ниве. Он продолжал дрыгать и бить ногами так, что можно было поручиться, что от Нивы не осталось бы и мокрого места, если бы не случилось то, чего так опасался Чаллонер. Сцепившись вместе в один комок, они прямо с носа лодки свалились в самую быстрину реки.

Около десяти секунд они безнадежно провели под водой. Затем они показались на поверхности в добрых пятидесяти футах ниже его, прижавшись друг к другу головами, и их быстро относило к тому месту, где их ожидала неминуемая гибель. Чаллонер кричал изо всех сил. Для него было невозможно спасти их, и в его крике слышались ноты настоящего, острого горя, потому что вот уже несколько недель Мики был для него единственным другом и товарищем.

Привязанные один к другому веревкой всего только в один аршин длиной, Мики и Нива плыли прямо к пенившемуся водовороту порогов. Для Мики это было прямо счастьем, что его хозяину пришло в голову привязать его на одну и ту же веревку с Нивой. Будучи трех месяцев, Мики состоял из восьмидесяти частей костей и всего только одной части жиров и весил целых четырнадцать фунтов, тогда как в Ниве было девяносто частей жиров, и он весил всего тринадцать фунтов. Поэтому для Мики Нива оказался спасательным кругом, и ему было за что уцепиться, тогда как сам Нива был первоклассным пловцом и почти не погрyжался в воду.

Ни тот ни другой из юнцов не оказались желторотыми птенцами. Оба были в воинственном настроении и готовы были бороться, и хотя Мики и пробыл под водой большую часть времени, пока они плыли свои сто ярдов после первого падения в воду, однако он ни на одну минуту не сдавался в борьбе за то, чтобы иметь возможность высунуть нос на воздух. То он поворачивался на спину, то на живот; но какое бы он ни принимал положение, он работал своими лапами, как веслами. На некотором пространстве это очень помогало Ниве в его героических усилиях удержаться от слишком быстрого движения по воде самому. Если бы он был один, то его бы понесло течением, как мяч, покрытый шерстью, прямо в быстрину, но с четырнадцатифунтовым грузом на шее не пойти ко дну было для него тоже очень серьезной задачей. Раз шесть он скрывался на некоторое время под водой, когда Мики терял равновесие или что-нибудь из его тела – хвост, голова или ноги – вдруг начинало тянуть его книзу. Но каждый раз Нива всплывал на поверхность, всеми четырьмя жирными лапами борясь за жизнь.

Но вот уже приблизился и водопад. К этому времени Мики уже перестал появляться над водой и, к своему счастью, уже не чувствовал в полной мере ужаса перед новым потоком, в который они должны были неизбежно низвергнуться. Его лапы уже больше не работали. Он еще ощущал в своих ушах рев от воды, но все теперь как-то смещалось и стало казаться ему менее неприятным, чем вначале. Попросту – он стал утопать. Но Нива никоим образом не соглашался предаваться приятным ощущениям безболезненной смерти. И когда наступал самый финал катастрофы, то ни один медвежонок во всем свете не мог бы оказаться так настороже, как он. Все время его голова держалась над водой, и он определенно владел всеми своими чувствами. А затем вдруг сама река как-то выскользнула из-под него, и он ринулся вниз с массой воды, уже больше не чувствуя на своей шее тяжести от веса Мики.

Какова была высота водопада, Чаллонер мог только догадываться. Если бы самого Ниву спросили об этом, то он мог бы поклясться, что летел вниз целую милю. Мики же уже не был способен ни на какие вычисления, и для него теперь было уже все равно: летел ли он вниз всего только два фута или целые две версты. Его лапы уже перестали работать, и он окончательно предоставил себя своей судьбе. Но Нива выплыл на поверхность снова, и Мики последовал за ним, как поплавок. Он уже был готов испустить свой последний вздох, когда силою течения, рикошетом отдавшегося от водопада, Ниву отбросило на край слегка залитого водой песчаного наноса. Сделав дикое, геройское усилие, Нива вытащил за голову и Мики, так что щенок повис на краю отмели, как висельник на конце своей веревки.

 

Глава VI

Отчаянным прыжком Нива выскочил на берег. Почувствовав под собою землю, он хотел было бежать, но в результате оказалось то, что Мики едва имел силы пройти по топкому месту два шага и затем, вдохнув в себя глубоко воздух, растянулся, как громадная улитка. Поняв, что его приятель в течение нескольких минут будет еще совершенно не способен продолжать путь, Нива отряхнулся и стал ждать. Но Мики быстро пришел в себя. Не прошло и пяти минут, как он встал на ноги и так бешено встряхнулся, что всего Ниву обдал грязью и водой.

Останься они на этом месте еще подольше – и все равно, через час или около того, их нашел бы здесь Чаллонер, потому что он уже греб окольными путями как раз к этому месту, держась около самого берега и приглядываясь, не всплывут ли их трупы. Возможно, что унаследованные от целого ряда поколений инстинкты предостерегли Ниву от возможности этой встречи, потому что не прошло и четверти часа после того, как они спаслись, как он уже тянул Мики прямо в лес, и тот послушно за ним следовал. Для щенка это было новым приключением.

Но Нива испытывал истинное наслаждение. Лес казался ему своим домом даже и без матери. После его безумных похождений с Мики и с человеком-зверем прикосновение ступнями к мягкому бархатному ковру из сосновой хвои и знакомые запахи молчаливых глубин леса наполняли его все возраставшей радостью. Он опять был у себя дома. Он нюхал воздух, настораживал уши и дрожал от воодушевлявшего его сознания того, что теперь уж он будет сам себе хозяином. Это был для него новый лес, но это его мало беспокоило. Все леса были похожи один на другой; его царство составляли сотни тысяч миль вокруг него, и отличать каждый из них отдельно было для него невозможно.

Для Мики же дело обстояло совсем иначе. Он не только сознавал, что все далее и далее отходит от Чаллонера и от реки, но его все более и более приводило в смущение то, что Нива заводил его во мрак и таинственные глубины дремучего леса. Наконец он решил заявить определенный протест и, чтобы выполнить это, так неожиданно вдруг сдал назад, что Нива, бежавший на другом конце веревки, в крайнем удивлении перевернулся на спину. Воспользовавшись своим положением, Мики с энергией лошади потянул его назад к реке и так протянул его футов десять или пятнадцать, пока наконец медвежонок не успел снова встать на ноги.

Тогда началась борьба, кто кого перетянет. Повернувшись друг к другу задом и упершись передними лапами в мягкую землю, они стали растягивать веревку в противоположные стороны, пока не вытянулись у них шеи и глаза не выскочили на лоб. Нива тянул настойчивее и спокойнее, в то время как Мики, будучи собакой, то рвался вперед, то делал неожиданные судорожные отступления назад, давая этим Ниве возможность с каждым таким отступлением продвинуться хоть немного вперед. Но как бы то ни было, а вопрос в конечном результате должен был решиться так; тот будет победителем, у кого окажется крепче шея. У Нивы шея была жирная, да, кроме того, и силенки было больше. Но и Мики был тоже не дурак. В нем самом и в его длинных костях было достаточно точек приложения, чтобы иметь возможность тянуть, как на рычагах. И, протащив Ниву еще футов двенадцать, Мики принудил его наконец к сдаче, и медвежонок в конце концов должен был последовать по тому направлению, которое выбрал Мики.

В то время как инстинкты Нивы могли бы сразу, одним махом, довести его обратно до реки, намерения Мики оказались лучшими, чем его чувство ориентации. Нива следовал за ним совершенно равнодушно, когда вдруг увидел, что его приятель делает какие-то совершенно ненужные круги, которые медленно, но верно удаляли их в противоположную сторону от опасной реки. Кончилось тем, что не прошло и четверти часа, как Мики окончательно сбился с дороги; он сел на задние лапы, посмотрел на Ниву и сознался в этом низким воем.

Нива застыл на месте. Его маленькие зоркие глаза вдруг увидели какой-то предмет, свешивавшийся в каких-нибудь пяти шагах от них с невысокого куста. Прежде чем познакомиться со зверем в образе человека, медвежонок три четверти своего времени проводил в еде, а тут с самого вчерашнего утра ему пришлось съесть одного только жука. Желудок его был совершенно пуст, и то, что свешивалось теперь с куста, заставляло его от удовольствия глотать обильно появившуюся слюну. Это было осиное гнездо. Несмотря на свою еще такую недолгую жизнь, он уже несколько раз видел, как его мать Нузак подкрадывалась к таким гнездам, срывала их с веток, раздавливала их лапой и приглашала его позавтракать вместе с нею дохлыми осами. Весь последний месяц осы бессменно включались в их каждодневное меню, и они казались ему самым вкусным блюдом. Он потянулся к гнезду; Мики последовал за ним. Когда они находились от гнезда всего только в трех футах, Мики стал испытывать ощущение очень определенного и какого-то особого беспокойства от жужжания ос; Нива же был как у себя дома; рассчитав расстояние между гнездом и землей, он встал на задние лапы, подпрыгнул, отчего у Мики чуть не вылезли на лоб глаза, схватил гнездо передними лапами и сорвал его с сучка.

Тотчас же обеспокоившее Мики жужжание перешло в целый рев, походивший на звук от громадной дровяной пилы. Мать Нивы быстро, как молния, наступала на гнездо своей лапой и сразу же выдавливала из него всякую жизнь, Нива же по своему малолетству был способен только сорвать его и лишь немного помять. Случилось так, что три четверти всех обитателей гнезда находились дома и воинственно вылетели наружу. Прежде чем Нива успел наступить на него лапой во второй раз, осы уже целым облаком успели броситься на свою защиту, и тут-то в дикой агонии завизжал вдруг Мики. Осы опустились ему прямо на кончик носа и повисли. Нива не издал ни звука, но стоял на задних лапах, закрыв передними всю свою мордочку. Мики же, все еще визжа, стал зарываться носом в землю. В следующую за тем минуту все осы принялись за работу. На этот раз Нива уже заворчал и повернулся задом к гнезду, потащив за собою и Мики. Щенок совсем не был способен за ним идти. На каждом квадратном дюйме его нежной кожицы сидело по осе, и он чувствовал, как раскаленные докрасна иглы впивались ему в тело. Но Нива теперь разошелся уже вовсю: его голос превратился в один непрерывный вой, и к этому его басу присоединился тонкий дискант Мики. Получилась такая какофония, что если бы проходил мимо какой-нибудь индеец, то он, наверное, предположил бы, что там танцуют черти.

Теперь уж осы, которые, так сказать, представляли собою конницу, могли бы уж и возвратиться к своей потревоженной неприятелем крепости, так как этот неприятель обратился в беспорядочное бегство, если б не совершенно потерявший голову Мики, который побежал по одну сторону березки, тогда как Нива побежал по другую. Эта неожиданность остановила их обоих на пути с такой силой, что у них обоих чуть не сломались шеи. Увидев это, осиный арьергард напал на них с новой силой. Придя в воинственный азарт, Нива перегнулся и хватил Мики по тому месту на его хребте, на котором было всего меньше волос. Уже полуослепленный и настолько вне себя от боли и страха, что совсем потерял всякую способность соображать и понимать, Мики вообразил, что острые, как бритвы, когти Нивы вонзились ему в спину еще глубже, чем укусы жужжавших так ужасно вокруг него ос, и, испустив отчаянный крик, решил дать ему отпор.

Этот отпор и послужил обоим к спасению. В своей мании постоянно извиваться, как змея, Мики обогнул березку, чтобы напасть на Ниву с другой стороны, и, когда таким образом освободилась сдерживавшая их веревка, Нива бросился искать от него спасения. Мики последовал за тем с громким лаем при каждом прыжке. Теперь Нива уже не испытывал ужаса перед рекою. Инстинкт подсказывал ему, что ему теперь нужна вода и нужна во что бы то ни стало. И с такою же точностью, как Чаллонер двигался вперед, пользуясь своим компасом, он сломя голову помчался по направлению к реке, но, не пробежав и нескольких сот футов, они вдруг наткнулись на небольшой ручей, через который оба могли бы перепрыгнуть. Нива бросился прямо в воду, в которой оказалось около пяти дюймов глубины, и в первый раз за всю свою жизнь Мики охотно погрузился в нее целиком. Долгое время оба лежали, и вода перекатывалась через их спины. Небо стало казаться Мики с овчинку и в глазах у него потемнело, так как он стал пухнуть от самого кончика носа и до самого своего костлявого хвоста. Нива же, будучи жирным, страдал менее. Он еще мог смотреть перед собою, и по мере того, как проходили в этих муках долгие часы, целый ряд воспоминаний пронесся в голове медвежонка. Конечно, все это началось с легкой руки этого зверя в образе человека. Это он лишил его матери; это он посадил его в темный мешок; это он обвязал вокруг его шеи веревку. Постепенно Нива стал считаться с тем фактом, что именно эта самая веревка и была причиною всех несчастий.

Пролежав долгое время в ручье, они наконец вышли из него и нашли мягкое сухое логовище у подошвы большого дерева. Даже для Нивы, у которого вообще было острое зрение, стало казаться в лесу темнее. Солнце уже склонялось к западу, и воздух становился прохладнее. Лежа на животе и положив распухшую голову на передние лапы, Мики жалобно скулил.

Опять и опять Нива смотрел на веревку, точно относительно ее у него зарождалась какая-то мысль. Он плакал. Частью это была у него скорбь по матери, а частью он просто вторил Мики за компанию. Он подлез к щенку поближе, почувствовав вдруг непреодолимое желание иметь около себя кого-нибудь близкого. Ведь не Мики же был виноват во всем! Виноватыми были двуногий зверь и… эта проклятая веревка!

Вечерний сумрак сгустился вокруг них, и, прижавшись еще теснее к щенку, Нива взял в передние лапы веревку. С ворчаньем он потрогал ее зубами. Затем, решившись, стал ее жевать. То и дело он рычал, и в этом его рычании слышалась какая-то особая осведомительная нотка, точно он хотел сказать Мики: «Разве ты не видишь? Я перегрызаю эту веревку пополам. К утру я покончу с ней. Радуйся же! Для нас настанут лучшие дни!»

 

Глава VII

На следующий день после неприятного приключения с осиным гнездом Нива и Мики встали на все свои восемь одеревенелых и распухших лап, чтобы приветствовать свой новый день в глубине таинственного леса, в который их закинули события предыдущего дня. Дух неукротимой юности все еще не покидал их, и хотя Мики так весь распух от укусов ос, что его худощавое тело и несоизмеримые с ним ноги стали смешны еще более, чем прежде, – он все-таки нисколько не был склонен отказываться от дальнейших приключений.

Морда щенка была теперь кругла, как луна, а вся голова так распухла, что Нива мог бы подумать, что вот-вот она лопнет и разлетится на части. Но глаза Мики, насколько их можно было еще рассмотреть сквозь заплывшие веки, все еще по-прежнему горели задорным огоньком, и его большое ухо и половинка стояли так чутко, будто он каждую минуту ожидал со стороны Нивы распоряжений, что теперь делать и что предпринимать. Яд от укусов, по-видимому, не лишал его настроения. Он чувствовал, что стал а несколько раз толще, чем был, но это его не особенно удручало.

Благодаря тучности на Ниве как-то меньше было признаков борьбы с осами. Единственным его заметным недостатком был один совершенно закрывшийся глаз. Нива теперь глядел на все другим глазом, широко открытым и быстрым. Несмотря, однако, на то, что он так окривел, и на то, что ноги у него от укусов ос были теперь толсты, как колбасы, он все-таки был преисполнен оптимизма субъекта, увидевшего, что колесо фортуны повернулось в его сторону. Он отделался от зверя в образе человека, хотя тот и убил его мать; перед ним опять открывались леса, приглашая его к себе; веревку, на которую Чаллонер привязал его и Мики вместе к разным концам, удалось успешно перегрызть, на что он потратил целую ночь. Отделавшись сразу от таких двух зол, он не удивился бы теперь, если бы вдруг сразу из-за деревьев вышла к нему сама Нузак. Одна мысль о ней заставила его заплакать. И Мики тоже сознавал полное свое одиночество в этой новой для него обстановке и, думая все время о хозяине, плакал с ним за компанию.

Но оба были голодны. Невероятная быстрота, с которой на них свалились несчастья, не дала им возможности даже поесть. Для Мики перемена была более чем простой неожиданностью; она овладела всем его существом, и он затаивал дыхание в предположении каких-нибудь еще больших неприятностей, тогда как Нива только и думал об одном лесе.

Точно убедившись, что все было как нельзя лучше, Нива повернулся задом к солнцу, как это обыкновенно делала его мать, и отправился в путь.

Мики последовал за ним. Вот тут-то он сразу и открыл, что вся эластичность его тела куда-то исчезла. Шея не поворачивалась, ноги стали как ходули и перестали сгибаться в сочленениях, и по пяти раз в течение каждых пяти минут он припадал на болевшие коленки и спотыкался о землю, стараясь не отставать от медвежонка. В довершение всего у него так распухли веки, что он плохо видел перед собой и в который уже раз, думая, что вовсе потерял Ниву, посылал ему вслед протестующие вопли. Вдруг Нива остановился и стал обшаривать носом под гнилым свалившимся деревом. Когда Мики подошел к нему, то он лежал уже на брюхе и кушал больших рыжих муравьев, стараясь ловить их как можно скорее, чтобы не упустить ни одного. Мики некоторое время наблюдал, как он это делал. Он сразу же понял, что Нива что-то ел, но ни за что на свете сам не мог бы догадаться, что именно он кушал. Будучи голоден, он приблизил свой нос к жевавшей пасти Нивы, высунул язык и стал лизать там же, где лизал и медвежонок, но ощущал одну только сухую шероховатость. И все время при этом Нива издавал радостные хрюканья, говорившие об удовлетворении. Целые десять минут он охотился на муравьев, пока наконец не съел всех до одного. После этого он отправился далее.

Немного позже они пришли к небольшому открытому пространству, где грунт был влажный и где, обнюхав почву и оглядев все кругом своим единственным глазом, Нива вдруг принялся раскапывать лапами землю. Скоро он выкопал оттуда какой-то предмет, белый, толщиною и ростом с палец человека, и с аппетитом стал его жевать. Мики удалось стащить у него кусочек, но разочарование его было велико. Предмет оказался твердым, как дерево; повертев его на зубах, Мики с отвращением выплюнул его, а Нива с благодарным ворчанием подхватил этот кусок корешка и съел.

Они отправились далее. Целых два часа, в продолжение которых у Мики еле хватало сил идти, он следовал по пятам за Нивой, и по мере того, как уменьшалась в его теле опухоль, все увеличивался в желудке голод. Скоро голод превратился в одно сплошное мученье. До сих пор Мики не нашел ровно ничего, что ему можно было бы поесть, тогда как Нива на каждом шагу находил для себя все новые и новые яства. К концу второго часа поданный природой медвежонку счет из ее ресторана оказался прямо-таки неоплатным. Между другими блюдами он включал в себя: полдюжины зеленых и черных жуков, бесчисленное количество личинок, твердых и мягких, целые колонны черных и рыжих муравьев, несколько белых червяков, добытых из самой глубины загнивших стволов, кучу улиток, молодую лягушку, яйца кулика, который улетел из-под самого носа, и из растительного царства – корешки разных деревьев и заячью капусту. То и дело он наклонял книзу нижние побеги тополей и откусывал с них верхушки. Кроме того, он отгрызал от елок молоденькие лапки и слизывал древесный клей там, где мог его найти, и закусывал обыкновенной свежей травкой.

Многие из этих яств попробовал и Мики. Он съел бы и лягушку, но Нива его в этом опередил. Сосновый и еловый клей только вяз у него в зубах, и от его запаха и горечи его тошнило. Между улиткой и простым камнем он не нашел почти никакой разницы, а когда он попытался съесть первого попавшегося жука, то, как на грех, он оказался испускавшим из себя вонючую жидкость, как это делает обыкновенный клоп, так что Мики уже не продолжал своих попыток в этом направлении. Он также откусил один раз вершину от побега какого-то растения, но вместо тополя нарвался на что-то горькое, отчего у него целые четверть часа жгло язык. Наконец он пришел к заключению, что единственным блюдом из меню Нивы, которое он с трудом смог бы съесть, была трава.

Что касается удовлетворения своего собственного голода, то его компаньон чувствовал себя все счастливее всякий раз, как ему удавалось прибавить к странной коллекции в своем желудке еще что-нибудь новое. Нива полагал теперь, что может кататься как сыр в масле, и то и дело самодовольно похрюкивал, в особенности с тех пор, как его больной глаз стал открываться и он мог видеть лучше. Несколько раз, когда он находил новые кучи муравьев, он с радостными взвизгиваниями приглашал на праздник и Мики. Но до полудня Мики следовал за ним по пятам, как верный телохранитель. Когда же Нива очень свободно разрыл гнездо, населенное сразу четырьмя громадными шмелями, убил их и съел, то на этом Мики и решил покончить.

С этого момента что-то подсказало Мики, что свое пропитание он должен был снискивать для себя сам. При одной только мысли об этом какая-то новая, неведомая дрожь пробежала по его телу. Глаза его теперь были открыты уже вполне, и опухоль на лапах уже опала. Кровь предков как-то сразу заговорила в нем и потребовала от него скорых и решительных действий, и он принялся за розыски сам. Он почуял еще не остывший в воздухе запах и побежал по нему, пока не выгнал куропатку, взлетевшую с громким хлопаньем крыльев. Это испугало его, но возбудило его еще большие. А еще через несколько минут, сунув нос в кучу хвороста, он уже лицом к лицу столкнулся со своим обедом.

Это был маленький кролик. Тотчас же Мики подскочил к нему и схватил его за спину. Услышав треск хвороста и крик кролика, Нива перестал есть муравьев и бросился к месту действия. Крик тотчас же прекратился, и Мики повернулся к Ниве, с триумфом держа кролика в зубах. Кролик уже не дышал, и с яростным ворчаньем Мики принялся раздирать его на части. Нива стоял тут же и одобрительно похрюкивал. Мики заворчал еще яростнее. Нива не испугался, но продолжал бросать на Мики просительные взгляды и стал умоляюще похрюкивать, а затем не выдержал и понюхал кролика. Мики тотчас же перестал ворчать. Возможно, что он вспомнил, как Нива приглашал его не раз отведать с ним жуков и муравьев. И они съели кролика вместе. Завтрак кончился только тогда, когда от кролика не осталось вовсе не только мяса, но даже шерсти и самих костей. Затем Нива сел на задние лапы и высунул свой красный язык, в первый раз за все время, как лишился матери. Это было признаком того, что его желудок был уже переполнен и что наступил момент благодушия. Теперь уже больше ему ничего не хотелось, разве только поспать, и, томно потянувшись, он стал подыскивать себе для этого подходящее дерево.

Со своей стороны, Мики со сладостным чувством полной сытости жаждал новой деятельности. В то время как Нива тщательно разжевывал свою пищу, Мики совершенно не заботился о своем пищеварении и поглощал ее прямо кусками и потому успел съесть чуть не четыре пятых всего кролика. Поэтому он более не чувствовал голода. Но теперь он как-то особенно остро сознавал происшедшую с ним перемену, и это случилось с ним в первый раз за все время с тех пор, как он вместе с Нивой сорвался с лодки Чаллонера прямо в водоворот. Это случилось с ним потому, что он в первый раз убил и в первый раз отведал теплой крови, отчего во всем его существе появилось какое-то странное возбуждение, действовавшее на него сильнее, чем овладевшее им желание лечь на солнышке и сладко поспать. Теперь, когда он понял, что такое дичь, охотничьи инстинкты пробудились в каждом фибре его маленького существа. Если Нива не найдет сейчас себе для отдыха укромного местечка, то он отправится охотиться, пока будут держать его ноги.

И вдруг он с удивлением, от которого чуть не лишился своего ума, увидел, что Нива преспокойно стал взлезать по стволу на высокий тополь. Мики видел, как всползали на деревья белки и как взлетали на них птицы, – но чтобы мог вскарабкаться на дерево Нива, этого он никак не мог от него ожидать. Мики не мог прийти в себя до тех пор, пока медвежонок не расположился комфортабельно на вилообразном суку. Тогда, не поверив глазам, Мики залаял, обнюхал ствол дерева и попробовал нерешительно влезть на дерево сам. Но, свалившись спиной на землю, он убедился, что для того, чтобы уметь взлезать на деревья, нужно быть специалистом. С чувством горького разочарования он отошел футов на пятнадцать или на двадцать назад и сел, чтобы обдумать положение. Он не допускал, чтобы Нива имел на дереве какие-нибудь особые занятия. Конечно, он не мог там oхотиться на жуков. И Мики несколько раз ему полаял, но Нива не ответил. Тогда щенок понял, что делать больше нечего, и, безутешно заскулив, лег на землю.

Но спать он вовсе не собирался. Его безумно тянуло идти вперед. Ему хотелось проникнуть еще далее в таинственные и манившие к себе глубины леса. Он более уже не испытывал той странной боязни, которая угнетала его, пока он не загрыз кролика. В какие-нибудь две минуты мать-природа совершила одно из своих чудес по воспитанию. В эти две минуты из жалкого, хныкавшего щенка Мики вдруг сразу преобразился в животное, почувствовавшее в себе новые силы и понимание. Он сразу же усвоил всю ту науку, познание которой только затягивалось благодаря его общению с Чаллонером. Он убил, и почувствованный им от этого трепет сразу же воспламенил каждый дремавший в нем инстинкт. В течение получаса, пока он лежал на животе, а Нива спал на дереве, он, держа голову настороже и прислушиваясь, прошел целых полпути между состоянием щенка и сознанием взрослой собаки. Он никогда не знал своего отца, который считался знаменитой охотничьей собакой и однажды даже затравил громадного лося-самца. Но он чувствовал в себе его. Было что-то настоятельное и требовательное в этом зове предков Мики. И потому, что он отвечал на этот зов и так чутко вслушивался в шептавшие ему из леса голоса, его острый слух и услышал монотонное клохтанье дикобраза.

Мики не шелохнулся. Моментом позже он услышал мягкое постукиванье иголками, и вслед за тем дикобраз вышел на открытое место, поднялся на задние лапки и стал греться на солнце.

Уже тринадцать лет этот дикобраз безмятежно жил в этом самом местечке дикого леса. В своем преклонном возрасте он весил целых тридцать фунтов. В это послеполуденное время, собираясь так поздно пообедать, он был более, чем обыкновенно, счастлив. В лучшем случае он плохо видел. Природа не постаралась создать его зрячим далеко и взамен этого снабдила его острыми иглами, которыми он мог бы защищаться. В каких-нибудь тридцати шагах он совершенно не замечал Мики, по крайней мере так казалось; и Мики еще плотнее прижался к земле, так как быстро пробудившийся в нем инстинкт подсказал ему, что связываться с таким странным животным с его стороны было бы неумно.

Чуть не целую минуту дикобраз простоял так на задних лапках, напевая свою дикобразью песню, без всякого видимого движения телом. Он стоял к Мики в профиль и походил на почтенного чиновника.

Он был так толст, что у него выпячивалось вперед брюхо, точно полушарие, и на этом брюшке он сложил передние лапки так, что совершенно походил на человека и скорее был похож на беременную женщину, чем на мужчину.

Вслед за тем Мики увидел дикобразиху, которая исподтишка вылезала из-под куста невдалеке от дикобраза. Несмотря на уже преклонные годы, бес ударил старого дикобраза в ребро, он почувствовал в себе романтические порывы и тотчас же стал проявлять свои хорошие манеры и изящество. Он начал со смешного любовного танца, переступая с одной ноги на другую, так что стал трястись его живот, и заклохтал еще громче, чем до этого. Чары дикобразихи были способны вскружить голову даже не такому старику, каким был дикобраз. Поэтому она даже и виду не подала, что ей понравился любовный танец старого селадона, и, почувствовав это, он тотчас же изменил свою тактику и, опустившись на все свои четыре ноги, точно сумасшедший вдруг стал ловить себя за остроконечный хвост. Когда же он перестал это делать и огляделся, чтобы увидеть, какой это произвело на нее эффект, то, к своему разочарованию, заметил, что она уже скрылась. Затем он как-то глупо уселся на одном месте и не проронил больше ни звука. Потом, к изумлению Мики, он отправился прямо к тому дереву, на котором спал Нива. Как оказалось, это дерево служило для дикобраза столовой, и он, все время что-то бормоча себе под нос, стал на него взбираться. Шерсть на Мики ощетинилась. Он не знал, что дикобразы, как и вся их порода, – самые добродушные существа в мире и никогда никому не причиняют вреда, если их не трогать первыми. Совершенно не имея об этом понятия, он вдруг бешено залаял, чтобы предупредить Ниву.

Нива медленно пробудился и, открыв глаза и увидев прямо перед собою остроконечную морду, задрожал от страха. С внезапностью, благодаря которой он был на волосок от падения со своего места прямо на землю, он вскочил и стал взбираться выше на дерево. Но на дикобраза это не произвело ни малейшего впечатления. С горя, что на него не обратила внимания дикобразиха, он весь теперь был поглощен предвкушением своего обеда. Он продолжал не спеша вскарабкиваться на дерево, и, чтобы уступить ему дорогу и дать ему возможность без помехи пройти далее, Нива отступил назад на боковую ветку.

К несчастью для Нивы, это была та самая ветка, на которой дикобраз ел в предыдущий раз, и поэтому и он тоже свернул на нее и стал идти по ней же, совершенно не обращая внимания на то, что на ней уже находился и медвежонок. Видя это, Мики стал снизу так пронзительно лаять, что дикобраз стал наконец догадываться, что случилось что-то не совсем обычное. Он поглядел вниз на Мики, который в напрасных усилиях старался вспрыгнуть на ствол дерева; затем равнодушно отвернулся от него и тут только впервые, с видимым интересом, увидел Ниву. Нива же в это время только с трудом держался на ветке, уцепившись за нее сразу всеми четырьмя своими лапами. Сделать что-нибудь на этой ветке, которая под тяжестью двух тел уже опасно свесилась книзу, для него, казалось, было уже невозможно.

В эту самую минуту дикобраз стал злобно ворчать. Неистово залаяв в последний раз, Мики отошел от ствола, сел на задние лапы и стал наблюдать, чем разрешится эта потрясающая драма, разыгрывавшаяся над его головой. С каждой минутой дикобраз продвигался все далее и далее вперед, а Нива шаг за шагом от него отступал, пока наконец не сорвался совсем и не повис на ветке спиною прямо к земле. Тогда дикобраз перестал уже наступать и спокойно принялся за свою еду. Две или три минуты Нива висел вниз головой. Два раза он старался как-нибудь вытянуться, чтобы достать до веток, росших ниже его, но все было напрасно. Наконец его задние ноги соскользнули с ветки, и он несколько времени принужден был висеть только на одних передних. А затем, не удержавшись и на них, он свалился с высоты целых пятнадцати футов прямо на землю. Он так громко шлепнулся около Мики прямо животом, что из него даже вышел воздух. С хрюканьем он поднялся потом, посмотрел с удивлением на дерево и, без дальнейших объяснений с Мики, со всех ног пустился в самую глубину леса – прямо навстречу тем приключениям, которые должны были послужить пробным камнем для них обоих.

 

Глава VIII

Нива остановился только тогда, когда они пробежали уже по крайней мере с четверть мили.

Мики показалось, будто он сразу же после солнечного дня попал во мрак вечера. Часть леса, в которую так стремительно ввел его Нива, показалась ему обширной, таинственной пещерой. Даже Чаллонер остановился бы здесь, приведенный в смущение величием молчания, завороженный загадочным шепотом вершин деревьев – единственным звуком в этом лесу. Солнце стояло еще высоко, но его лучи не проникали сквозь зеленый густой колтун из листьев и хвои, точно потолок сплетшихся в одну массу над головами Мики и Нивы. Вокруг них не было ни кустика, ни молодых порослей; под их ногами не росло ни цветочка, ни малейшей былинки. Только один толстый, мягкий бархатный ковер из рыжих, опавших с сосен иголок, который заглушил под собою всякую растительную жизнь. Как будто бы в этом месте нимфы устроили для себя спальню, защищенную во всякое время года от ветра, дождя и снега; или точно оборотни избрали для себя это место, чтобы из этого заколдованного, мрачного убежища делать на сынов человеческих свои бесплотные набеги.

Ни одна птичка не попискивала в деревьях. В их плотно сомкнувшихся ветвях не слышалось ни малейшего движения жизни. Кругом стояла такая тишина, что Мики слышал даже биение жизни в своем собственном теле. Он поглядывал на Ниву, и в полумраке глазки медвежонка сверкали странными огоньками. Ни один из них не испытывал страха, но в этом молчании пещеры их дружба возродилась снова, и в их маленьких, диких сердечках закопошилось вдруг что-то такое, что заполнило в них пустоту, оставшуюся у Нивы после смерти матери, а у Мики – после потери хозяина. Щенок ласково заскулил, и Нива ответил ему мурлыканьем, исходившим из самой глубины горла, и последовавшим затем хрюканьем, походившим на хрюканье домашнего поросенка. Они подошли друг к другу поближе, стали плечом к плечу и принялись оглядываться по сторонам. А затем, немного погодя, они отправились далее, как два маленьких ребенка, которые стараются проникнуть в тайну старого, заброшенного дома. Они не охотились, но в них проснулись все их охотничьи инстинкты, и они то и дело останавливались, чтобы оглядеться, прислушаться и понюхать воздух.

Все это напомнило Ниве о той темной берлоге, в которой он родился. А что, если его мать появится сейчас из одной из этих темных лесных глубин? Не спит ли она здесь, как когда-то предавалась спячке в своей мрачной берлоге? Эти вопросы невольно, хотя и туманно, приходили ему на ум. Ведь все здесь так походило на берлогу, в которой было так мертвенно-молчаливо, и уже на коротком расстоянии здесь мрак сгущался в непроницаемую тьму. Такие места индейцы обыкновенно называют «мухнеду» – лесные пространства, лишенные всякой жизни благодаря присутствию нечистых духов, ибо только они, нечистые духи, по их мнению, приказывают деревьям расти так густо, чтобы они не пропускали сквозь листву солнечных лучей. И только одни совы водят здесь компанию с нечистой силой.

Там, где теперь стояли Мики и Нива, замедлил бы шаги и дикий волк и повернул бы назад; лисица шарахнулась бы прочь, бросившись со всех ног обратно, даже бессердечный горностай, пожалуй, безбоязненно заглянул бы сюда своими круглыми, как бусинки, красными глазами, но тотчас же, под влиянием инстинкта, убежал бы в более открытые лесные пространства. Потому что здесь, вопреки тишине и мраку, чуялось что-то живое. В засаде, в самой глубине темных вершин деревьев это «что-то» жило и поджидало. Оно насторожилось даже тогда, когда Нива и Мики только впервые нарушили своим приходом эту тишину, и со всех сторон, точно круглые шарики, засветились на них зеленоватые огоньки – чьи-то глаза. Это «что-то» не издало ни малейшего звука и не проявило в густых вершинах деревьев ни малейшего движения. Это были призраки «мухнеду» – громадные совы, которые глядели не мигая, о чем-то тяжко думали и ожидали. И вдруг громадная тень слетела вниз с темного хаоса ветвей и бесшумно пролетела как раз над самыми головами Нивы и Мики, и так близко, что они могли слышать грозный рокот гигантских крыльев. Как только это подобное призраку существо скрылось, до них донеслись шипение и щелканье крепким клювом. Дрожь пробежала по всему телу у Мики. Инстинкт, который все время влек его к борьбе и бурно копошился в нем, вдруг как взрыв пороха вырвался наружу. Он быстро почуял близость неведомой и неминуемой опасности. Крепко упершись в землю своими большими передними лапами и задорно подняв голову к темным вершинам деревьев, Мики поднял отчаянный лай, и даже скорее не лай, а вой. Ему хотелось, чтобы птица сама налетела на него. Он страстно желал потрепать ее за перья, и в то время, как он так дерзко вызывал своего соперника на бой, Нива вдруг вскочил на ноги и с жалобным воплем со всех ног бросился бежать, пока хватало у него сил. Если Мики не сознавал всей опасности, то он, Нива, вполне понимал создавшееся положение. Им руководил инстинкт, усвоенный бесчисленным количеством его предков. Он знал, что там, в этих мрачных глубинах леса, над ними и вокруг них таилась смерть, – и убегал так, как не убегал еще ни разу в жизни. Мики следовал за ним.

Они увидали над собой проблеск солнечного света. Деревья стали толще, и скоро опять начал пробиваться к ним день, так что теперь они уже более не находились в полных мрака и пустоты лесных трущобах. Если бы они пробежали еще хоть сто ярдов далее, то они очутились бы на опушке леса, у широкого, открытого пространства, на котором и охотились обыкновенно те совы. Но чувство самосохранения еще не оставило Ниву; он все еще слышал над собой гудевшие, точно отдаленный гром, крылья совы; поэтому, когда он увидел на своем пути нагроможденные бурями друг на друга стволы старых деревьев, то он так быстро юркнул под них, ища защиты, что несколько времени Мики недоумевал, куда он мог так скоро скрыться.

Заполз туда же вслед за ним и сам Мики, повернулся и высунул голову наружу. Он был разочарован. У него все еще были оскалены зубы, и он продолжал ворчать. Ему было жаль, что он побежал вслед за Нивой, и хотелось вернуться обратно, чтобы покончить с врагом. Кровь эрдельской породы и шпица заговорила в нем еще сильнее, чем прежде, и он нисколько не боялся поражения. Кровь же отца толкала его на единоборство. Это было настоятельным требованием его породы, этой смеси в нем волчьей наглости и лисьей настойчивости с громадной физической силой макензийской собаки. И если бы Нива не забился так трусливо в самую глубину бурелома, то он обязательно побежал бы обратно и вызвал бы лаем на бой своего пернатого соперника, от которого так позорно пришлось теперь убежать.

Почти целый час Мики не двинулся с места, и в этот час, как и тогда, когда он в первый раз загрыз кролика, он почувствовал, что он сразу же вырос. Когда же наконец осторожно выполз из своей лазейки, то солнце уже заходило за находившиеся на западе леса. Он огляделся, насторожился, нет ли где какого-нибудь движения, и прислушался к звукам. Жалкие, точно у просившего извинения щенка, манеры уже сошли с него. Теперь он выпрямился. Его угловатые до этого ноги вдруг стали крепки, точно выточенные из прочного дерева; тело напряглось; уши насторожились; голова гордо приподнялась между крепкими, широкими плечами. Теперь он знал, что вокруг него и перед ним открывалось сказочное царство приключений. Развернувшийся перед ним мир уже не был теперь для него ареной ребяческих игр и сладкого сна на коленях у своего хозяина. Нет, теперь что-то более важное и значительное открывалось перед ним впереди. Он лег на живот, полежал некоторое время у лазейки и стал перегрызать веревку, спускавшуюся с шеи. Солнце закатилось еще ниже. Затем оно и вовсе скрылось. И все еще Мики ожидал, когда наконец Нива вылезет из своего заточения и ляжет с ним рядом на открытом воздухе. А когда сумерки сгустились в более глубокий мрак, то он сунулся было обратно в лазейку, но почти тут же натолкнулся на выходившего Ниву. Оба вместе они стали вглядываться в таинственные пространства ночи.

Некоторое время продолжалась абсолютная тишина, которая обыкновенно наступает на Севере в первый же час темноты. На чистом небе стали зажигаться звезды, сперва по парочкам, а потом вдруг высыпали все. Появилась молодая луна. Она уже стояла, задрав рожки, над лесами, посылая от себя золотые потоки, и в этих потоках ночь казалась еще более наполненной причудливыми густыми тенями, которые не двигались и не издавали звуков.

Долго лежали они так, бок о бок, все время не спали и прислушивались. По ту сторону бурелома послышались мягкие шаги выдры, и они почуяли ее запах; издалека до них донеслись крик шакала, брехня беспокойной лисицы и мычание лося, щипавшего траву на берегу озера, замыкавшего равнину. А затем, наконец, случилось то, что заставило у них кровь потечь быстрее и их самих почувствовать глубокое замирание сердца.

Сначала это казалось на далеком расстоянии от них – яростный вой волков, очевидно гнавшихся за добычей. Он волнами врывался в равнину с северной стороны, и эти волны доносились до них вместе с порывами дувшего с северо-запада ветра. Потом вой целой стаи стал слышаться совсем уже отчетливо, и туманные образы и почти не поддававшиеся пониманию воспоминания, мирно до сих пор дремавшие в мозгу у Мики, вдруг воплотились в жизнь. Это заговорил в нем не голос Чаллонера, который он слышал уже не раз, но это были голоса, которые были ему уже давно знакомы: голоса его гиганта отца Гелы, голос его матери Нумы и голоса всех его предков за сто, а может быть, и за тысячу поколений до него; и этот его инстинкт достался ему именно от этих поколений, и эти его ранние детские воспоминания были унаследованы им именно от них. Несколько позже он научился уже распознавать по внешнему виду волка и собаку и находить между ними разницу. Но в настоящую минуту, именно теперь, когда этой разницы он еще не знал, голос его крови дошел и до него, помимо всякой его воли. Он забыл о Ниве. Он уже не обратил внимания на то, как испуганный медвежонок снова и еще глубже забился под бурелом. Он поднялся на ноги, выпрямился, и для него уже не существовало более ничего на свете, кроме доносившегося до него красноречивого языка стаи волков.

Как стрела, напрягши все свои силы и стараясь обезумевшими глазами проникнуть сквозь мрак ночи, чтобы увидеть хоть отдаленный блеск воды, которая могла бы послужить ему защитой, молодой олень спасал свою жизнь от настигавших его волков. Они были от него всего только в каких-нибудь ста ярдах. Их стая уже окружила его в виде подковы и уже готова была сомкнуть вокруг него оба ее конца, а затем перекусить ему жилы на ногах и убить. В эти последние минуты все волки вдруг сразу затихли, и молодой олень почувствовал свой конец. С отчаянием он рванулся направо и влетел, как молния, в лес.

Мики услышал, как он бежал прямо на него, и посторонился поближе к бурелому. Десятью секундами позже олень уже промчался мимо него, всего только в двух-трех саженях от него, в виде большой, причудливой тени, освещенной луной; Мики услыхал его надрывные, глубокие вздохи, полные агонии и безнадежности от приближавшейся смерти. Он так же скоро и скрылся, как и прибежал, и вслед за ним, совсем около Мики, вдруг пронеслись бесшумно, как тени, гнавшиеся за оленем волки; они промчались так быстро, что Мики показалось, будто это налетел и пронесся мимо ветер.

Целые минуты после этого он стоял и напряженно прислушивался, но тишина снова воцарилась среди ночи. Затем он забрался под бурелом и улегся рядом с Нивой.

Он провел ночь в беспокойном, отрывочном сне. Ему снилось то, что он уже давно успел забыть. Ему приснился Чаллонер, привиделись холодные ночи и большие костры; он слышал во сне голос своего хозяина и почувствовал опять прикосновение к себе его руки. Но над всем этим распространялся и все это могуче застилал собой дикий, охотничий призыв его далеких предков.

Едва забрезжил свет, как он уже вылез из-под бурелома и стал обнюхивать ту дорогу, по которой пробежали вчера олень и стая волков. До сих пор Нива руководил Мики в их взаимных скитаниях; теперь их роли переменились; Нива стал следовать за ним. Ноздри Мики наполнились густым запахом, оставленным волками, и он определенно повел Ниву по направлению к равнине. Чтобы выбраться к опушке леса и выйти на равнину, для него потребовалось всего только полчаса.

Здесь он остановился.

В двадцати футах ниже его и в пятидесяти в сторону оказался полуобъеденный скелет молодого оленя. Но не это заставило Мики почувствовать разлившуюся по всему его телу дрожь, так как сердце его оставалось спокойным. Из ближайших кустов выходила отставшая от стаи волчица, чтобы воспользоваться мясом животного, которого она вовсе не ловила. Это было противное на вид, вислозадое, с оскаленными зубами существо, страшно похудевшее после болезни от отравленной приманки, на которую оно попалось; от нее так и отдавало коварством, трусостью и тем, что она пожирала своих же собственных волчат. Но для Мики это было все равно. В ней он видел живые плоть и кровь своей матери, воспоминание о которой смутно еще жило в нем и которую он чуял в ней благодаря инстинкту. С минуту или две он провел весь дрожа, а затем спустился вниз с таким видом и чувством, как если бы подходил к Чаллонеру; он сделал это с большими предосторожностями, с еще большей нерешительностью, но со странным томлением духа, какого не могло бы вызвать в нем присутствие даже человека. Он находился от волчицы всего только в двух шагах, когда она почувствовала около себя его близость. Запах матери вдруг теплом донесся до его обоняния и всего его наполнил неизъяснимой радостью. И все-таки Мики еще боялся. Но это был не физический страх. Растянувшись на земле и положив морду между передними лапами, он жалобно заскулил.

Волчица тотчас же обернулась, оскалила зубы во всю длину челюстей, и ее налившиеся кровью глаза вдруг прыснули в него угрозой и подозрением. Мики не имел времени, чтобы отпрыгнуть прочь или издать какой-нибудь звук. С быстротою кошки старая чертовка бросилась на него и укусила его. Ее челюсти сомкнулись, и она тотчас же убежала. От ее укуса у него из плеча потекла кровь, но не боль от раны заставляла его некоторое время оставаться на месте настолько спокойно, что его можно было бы принять за мертвеца. На том месте, где была только что волчица, все еще держался запах матери. Его мечты разлетелись в прах. То, что сохранила еще для него память, тотчас же и умерло с первым же глубоким вздохом от невыносимой боли, и для него, как и для Нивы, теперь уже больше не существовало ни Чаллонера, ни матери. Но вместо них перед ним открывался весь мир! В нем восходило и заходило солнце, из него истекали трепет и аромат жизни. А тут же около него – совсем близко от него – веяло густым приятным запахом сырого мяса.

Он жадно его понюхал. Затем он обернулся и увидел, что черный, со смешною обезьяньей мордочкой Нива уже неуклюже сползал к нему вниз, чтобы вместе с ним приняться за завтрак.

 

Глава IX

Они ели, как только могут есть проголодавшиеся животные. Будучи в высокой степени практичными, они не оглядывались назад и не думали о том, что с ними случилось, а целиком погрузились в использование настоящего. Несколько дней встряски и приключений, через которые они прошли, показались им целым годом. Скорбь Нивы по матери стала все более и более затихать, а Мики уже совсем примирился с потерей своего хозяина и уже освоился со своим положением. От последней ночи у них еще свежи были в памяти громадная таинственная птица в лесу, олень, затравленный и зарезанный волками, и (в частности для Мики) короткая, жестокая расправа с ним волчицы. В том месте, где она хватила Мики зубами за плечо, у него все еще стояла жгучая боль, но тем не менее это не лишало его аппетита. Все время ворча во время еды, он нажирался до тех пор, пока наконец, как говорится, не отвалился от нее совсем.

Тогда он сел на задние лапы и стал смотреть по тому направлению, куда скрылась волчица. Оказалось, что она ушла на восток, по направлению к Гудзонову заливу, через обширную долину, тянувшуюся между двух невысоких горных хребтов, которые, как две стены леса, окрашенные утренними лучами солнца в желтый и зеленый цвет, уходили далеко-далеко к горизонту. Мики даже и не воображал до сих пор, как все на свете обстоит совсем иначе, чем он это себе до сих пор представлял. Перед ним широко открывался полный чудес, многообещающий рай: широкие, мягкие, зеленые луга, группы лесов, похожие сперва на городские парки, а затем переходившие постепенно в более густые и более дремучие леса, большие полосы кустарников, весело зеленевших на солнце, там и сям проблески воды, а в полумиле далее – озеро, точно гигантское зеркало, оправленное в ярко-зеленую раму из листьев и хвои.

Вот туда-то и ушла волчица. Он подумал: не вернется ли она обратно? И понюхал: не пахнет ли ею воздух? Но в его сердце уже больше не было тоски по матери. Что-то уже стало говорить внутри его, что между волком и собакой – большая разница. Вначале он еще смутно надеялся, что где-то на свете еще есть его мать, – и вот ошибся, приняв за нее эту волчицу. Но теперь уж его не проведешь! Еще бы немножко – и волчица вовсе откусила бы у него плечо или, что еще хуже, точно в клещах сжала бы его горло. Но уж это больше не повторится. В него уже стал внедряться Единый Великий Закон, непримиримый закон, состоящий в том, что выживает всегда и остается победителем всегда только сильнейший. Жить – значит бороться, убивать; уничтожать все, что только ходит и летает. Повсюду подстерегают его опасности – и на земле, и в воздухе. После потери Чаллонера только в одном Ниве, в этом осиротевшем медвежонке, он нашел сердечного друга. И он направился к Ниве, оскалив по дороге зубы на какую-то ярко оперенную птицу, которая по крошечным кусочкам склевывала с оленя мясо.

За несколько минут перед тем Нива весил двенадцать фунтов; теперь же стал весить целых пятнадцать. Его брюхо распухло, как бока туго набитого дорожного мешка, и он сидел теперь, сгорбившись, на теплом солнышке, облизываясь и безгранично довольный собою и всем окружающим. Мики потерся об него, и Нива по-приятельски захрюкал. Затем он повернулся на спину и пригласил Мики поиграть с собой. Это случилось с его стороны в первый раз; и Мики с веселым лаем стал на него прыгать. Царапаясь, кусаясь, давая друг другу пинки и сцепившись в дружеской свалке, во время которой Мики сердито ворчал, а Нива хрюкал и взвизгивал, как настоящий поросенок, оба они неожиданно скатились с откоса вниз. До конца откоса было не менее сотни футов, и они полетели, точно два шара, перевертываясь через головы на всем его протяжении. Ниве это понравилось. Он был кругл и жирен и катился вниз легко.

Совсем другое дело было для Мики. Он весь состоял из ног, кожи и выступавших наружу костей и, катясь, то и дело сбивался, перекувыркивался и съеживался в комок, пока наконец, скатившись вниз окончательно, не шлепнулся об землю с такой силой, что почувствовал головокружение, и уже решил, что из него уже и дух вон. Кое-как с глубоким вздохом он поднялся на ноги. Некоторое время весь мир кружился и вертелся вокруг него с такой настойчивостью, что его стало тошнить. Затем он встряхнулся, овладел собой и отошел от Нивы на несколько шагов.

Нива только что очухался от такого развеселого открытия. После мальчика на санках и бобра на его плоском хвосте никто так не наслаждался катаньем с горы, как маленький черный медвежонок, и, пока Мики приходил в себя и собирался с духом, Нива уже вскарабкался обратно на двадцать или тридцать футов в вышину и преспокойнейшим образом скатился вниз еще раз! Мики даже раскрыл рот от удивления. И опять Нива взобрался наверх и снова скатился вниз – и у Мики даже перехватило от этого дыхание. Целых пять раз он наблюдал, как Нива то поднимался наверх на двадцать или тридцать футов, то скатывался обратно. После пятого раза он набросился на Ниву и дал ему такого тумака, что дело чуть не кончилось дракой.

После этого Мики стал производить разведки вдоль подошвы ската, и на пространстве сотни футов Нива охотно следовал за ним, но далее наотрез отказался идти. На четвертом месяце своей жизни, полный юношеского самоудовлетворения, он был доволен тем, что природа произвела его на свет и что поэтому он с бесконечным удовольствием мог наполнять свой желудок. Для него еда была единственной и главной целью его существования. То же, что Мики, по-видимому, задумывал вовсе бросить такой вкусный и сочный остов молодого оленя, наполнило Ниву тревогой и вызвало в нем дух сопротивления. Несмотря ни на что, он отбросил в сторону всякие помышления об играх и прямо отсюда отправился к тому занятию, которое составляло сто процентов всей его деятельности.

Заметив это, Мики бросил все свои разведки и присоединился к нему. Они побежали вместе к остову оленя и, когда были от него всего только в двадцати ярдах, принуждены были спрятаться за ближайшую груду камней, чтобы наблюдать оттуда. То, что они увидели, заставило их смутиться и остолбенеть. Две громадные совы, одна белая, а другая коричневая, отдирали мясо от костей и пожирали его. С другой стороны из-за невысокого кустарника выходила волчица. С облезлой спиной, с красными глазами, с лохматым хвостом, извивавшимся, точно змея, она была похожа на злодейку и серой, мстительной тенью прокрадывалась на открытое место. Отвратительная внешне, она все-таки не оказалась трусихой. Она бросилась прямо на белую сову с таким рычаньем и стремительностью, что это заставило Мики еще плотнее припасть к земле.

Волчица глубоко вонзила свои клыки в перья белой совы. Захваченная врасплох, сова, наверное, лишилась бы своей головы еще раньше, чем успела бы приготовиться к борьбе, если бы не сова коричневая. Подняв от оленьего мяса свою измазанную кровью голову, она с пронзительным горловым криком, с таким криком, какого не бывает больше ни у одного живого существа на свете, бросилась на волчицу. Она вонзила ей в спину свой клюв и когти, и волчица выпустила свою жертву из пасти и яростно бросилась на своего нового врага. Таким образом, на некоторое время белая сова была спасена, но зато на долю коричневой выпала самая трагическая судьба. Каким-то случайным, счастливым движением волчице удалось схватить своими длинными, зубастыми челюстями ее за огромное крыло и буквально вырвать его из тела. Визг агонии, который испустила коричневая сова, говорил о смерти; тогда белая сова поднялась на воздух, несколько поколебалась и затем быстро и с такой силой опустилась на спину волчицы, что у той подкосились ноги.

Белая сова глубоко запустила волчице под кожу свои острые когти и с мстительностью и с жестоким упорством вступила с ней в борьбу не на жизнь, а на смерть. В этой схватке волчица почувствовала около себя призрак конца. Она бросилась на спину и стала кататься из стороны в сторону; она громко завыла и забарахталась ногами в воздухе в тщетных усилиях освободиться от острых когтей, все глубже и глубже впивавшихся в ее внутренности. Белая сова цепко висела на ней, перекатываясь вместе с нею с боку на бок, хлопая своими гигантскими крыльями и сжимая свои когти с такой хваткой, какую была бы не в состоянии разжать сама смерть. А тем временем на земле умирала ее коричневая товарка. Кровь ее жизни вытекала у нее из раны на боку, но, уже видя перед собою призрак смерти, она все-таки старалась напрячь последние усилия, чтобы хоть чем-нибудь помочь своей заступнице. И, героиня до конца, белая сова не разжимала своих когтей, пока не умерла и сама.

Волчица поплелась в ближайшие кусты. Там она освободилась от громадной совы. Но все ее тело было исполосовано глубокими ранами. Кровь текла у нее из живота, и по мере того, как она старалась пробраться в самую гущу, за ней оставался ярко-красный след крови. Пройдя с четверть мили, она повалилась под ветви молодой сосны. И здесь, немного позже, околела.

Для Мики и Нивы эта свирепая схватка еще более расширяла рамки скромного, но с каждым днем увеличивавшегося понимания тех загадок, которыми так полон был мир. Они и сами убивали животных – Нива своих жуков, лягушек и шмелей, Мики – своих кроликов, и только потому, что им обоим хотелось есть. Они проходили через те опыты, которыми с самого их первого вступления в жизнь доказывалась существовавшая кругом азартная игра со смертью. Но для такой бесполезной и ненужной борьбы, которую они только что видели своими собственными глазами и которая происходила вот тут на открытом воздухе, так сказать, у самых их дверей, требовалась какая-то высшая точка напряжения, – и это дало им новую точку зрения на жизнь.

Много времени прошло прежде, чем Мики вышел вперед и стал обнюхивать дохлую сову. Теперь уж у него не было ни малейшего желания подбежать к ней и в порыве ребяческого торжества и жестокости начать ощипывать с нее перья. Теперь уж в нем вместе с большим пониманием родились и новые силы, и новые знания. Смерть этих обеих сов научила его признавать бесценное значение молчания и осторожности, потому что он теперь знал, что на свете есть много живых существ, которые не испугаются его и не убегут при его появлении от страха прочь. Теперь уж он отбросил в сторону свою безбоязненность и вызывающее презрение к крылатым существам; он понял, что земля принадлежит не ему одному и что для того, чтобы получить на ней для себя хоть маленький уголок, он должен будет сражаться так, как сражались вот эти волчица и две совы.

В Ниве же процесс дедукции совершился совсем иначе. Его порода не была предназначена природой для драк, за исключением разве тех редких случаев, когда медведи ссорились между собой. Она не создала для медведей обычая питаться исключительно животной пищей, и другие животные не охотились на них. Кроме того, ведь не виноват же он был в том, что появился на свет медведем! Ни одно живое существо во всей округе, где он родился, не было достаточно сильно, ни в единственном числе, ни в группах, чтобы свалить взрослого черного медведя в открытой борьбе. Поэтому Нива ровно ничего не знал о таких сражениях, как трагедия волчицы и сов. Пожалуй, его преимуществом являлась колоссальная осторожность; теперь же его главным интересом было то, чтобы никакие волчицы и совы больше не прикасались к остову оленя. Он принадлежал ему, и на костях у него все-таки кое-что еще оставалось.

Широко открыв свои кругленькие глазки в ожидании какой-нибудь новой неприятности, он постарался поскорее скрыться в укромное местечко, тогда как Мики принялся за обследование поля сражения. От трупа совы он перешел к костяку оленя, а от него направился по следу волчицы, все время обнюхивая его, к тем кустам, куда она скрылась. У их опушки он набрел на вторую сову. Он не пошел дальше и возвратился к Ниве, который за это время решил, что опасаться больше нечего, и вышел из своей засады.

Наступила светлая звездная ночь, и всю ее оба они почти что не спали, а все вздрагивали и прислушивались. А на самом рассвете они сошли к костяку и поели. И так день потянулся за днем, и ночь последовала за ночью, и мясо и кровь оленя вливали в Ниву и Мики силу и рост, и они быстро развивались. Уже на четвертые сутки Нива стал таким толстым и гладким, что весил вдвое больше, чем тогда, когда свалился с лодки в воду. Мики тоже стал полнеть. Теперь уже нельзя было сосчитать все его ребра с далекого расстояния. Грудь его развилась, ноги потеряли свою угловатость. Практика на костях оленя развила ему челюсти. По мере своего развития он все меньше и меньше стал чувствовать в себе прежнее ребяческое желание поиграть и все больше и больше стал проявлять беспокойное стремление к охоте. В одну из ночей он опять услышал вой гнавшихся за кем-то волков и почувствовал в нем что-то дикое, влекшее его к себе и заставившее его испытывать в себе какую-то странную дрожь.

Нива, тучность, добродушие и самодовольство были синонимами. Пока около него был достаточный запас еды, он не испытывал никаких искушений уйти с этого места. Два или три раза в день он спускался к ручью; каждое утро и вечер, в особенности во время захода солнца, он забавлялся тем, что скатывался вниз по откосу. Вдобавок к этому каждый день после обеда он усвоил себе привычку спать на ветвях сосны. А так как Мики не испытывал ни желания, ни спортивного чувства к тому, чтобы тоже скатываться с горы вниз, и так как не умел взбираться на деревья, то он и стал проводить больше и больше времени в рекогносцировках. Ему очень хотелось, чтобы и Нива принимал участие в таких его экспедициях. Но ему не удавалось это до тех пор, пока он не заставлял Ниву насильно сойти с дерева вниз или пока ему не удавалось наконец всеми правдами и неправдами сбить его в сторону с его единственного пути, который он совершал к водопою и обратно. Но упорство Нивы все-таки не вносило между ними никакой заметной розни. Мики был для этого слишком хорошего о нем мнения, и если бы в конце концов дошло до окончательного решения и Нива получил бы уверенность, что Мики в самом деле не вернется к нему более уже никогда, то он, без сомнения, последовал бы за ним куда угодно.

Но явилось другое и притом более могущественное, чем обычные ссоры, обстоятельство, которое поставило между ними первый большой барьер. Мики принадлежал к той породе животных, которая всегда предпочитает свежее мясо, тогда как Ниве более нравилось мясо «с душком». На четвертые сутки то, что еще оставалось от оленя, стало пованивать. На пятый день Мики ел уже с трудом, а на шестой – и вовсе от него отказался. Но для Нивы с каждым днем, по мере того как вонь становилась все гуще и отвратительнее, мясо приобретало еще большую пикантность. А на шестой день, для еще большего удовольствия, он стал по нему кататься. В эту ночь, в первый раз за все время, Мики не мог спать с ним рядом.

Седьмой день был еще чреватее. От оленя уже смердело до самого неба. Легкий июньский ветерок разносил эту вонь и вверх, и вниз, и во все стороны, пока наконец не слетелись отовсюду вороны и не заняли этого места. Это заставило Мики с видом высеченной дворняжки удалиться к самому ручью. Когда Нива сошел к нему в это утро, чтобы попить, то от него так воняло, что Мики обнюхал было его, а затем бросил его и убежал. Да и на самом деле между Нивой и костяком оленя было теперь очень мало разницы, за исключением разве только того, что один из них лежал без движения, а другой еще двигался. Но оба смердели ужасно; оба определенно были «с душком». Даже вороны стали кружиться около Нивы, не понимая в удивлении, почему именно он бродил, как живое существо, когда по запаху был падалью.

В эту ночь Мики спал один, у самого ручья, забившись под нависший куст. Он был голоден и чувствовал себя одиноко и в первый раз за все время осознал безграничность и пустоту вселенной. Ему было скучно без Нивы. Он скулил по нем в звездное молчание долгих часов между заходом солнца и рассветом. А солнце было уже высоко, когда наконец Нива соблаговолил к нему сойти. Медвежонок только что окончил свой завтрак и свое утреннее скатыванье шариком с горы, и от него воняло еще больше, чем накануне. Опять Мики старался всеми правдами и неправдами привлечь его к себе, но Нива, по-видимому, бесповоротно решил остаться при своем отвратительном вонючем блаженстве. И в это утро более, чем обыкновенно, он был обеспокоен необходимостью как можно скорее вернуться к своему оленю. Весь день вчера ему пришлось отгонять от своего лакомства ворон, а сегодня они, как нарочно, слетелись в двойном количестве, чтобы ограбить его. Похрюкав и повизжав о чем-то Мики, он напился поскорее из ручья воды и торопливо побежал обратно.

В это утро, возвращаясь к себе, он увидел, что весь костяк был буквально черен от насевших на него ворон. Орда этих могильщиков целым облаком слетела вниз, и все они старались прицепиться к падали, дрались между собою и хлопали крыльями, точно все до одной сошли с ума. Другое облако летало в воздухе уже наготове; каждый куст, каждое дерево, росшее вблизи костяка, согнулось под их тяжестью, и их черное с отливом оперение блистало на солнце так, точно все они только что вышли из-под рук эмалировщика. Нива остановился в изумлении. Он не испугался; уже много раз он прогонял этих трусливых нахалов. Но он никогда в жизни не видел такого их громадного количества. Пожалуй, от его запасов не останется и следа. Даже земля под ними казалась вся черной.

Он бросился на них из-за камней, оскалив зубы, как делал это уже не раз. Последовало величественное хлопанье крыльями. В воздухе от них сразу же потемнело, и воронье карканье, раздавшееся вслед за этим, вероятно, было слышно за целую милю в окружности. Но на этот раз вся эта орда не улетела обратно к лесу. Благодаря своему количеству вороны осмелели. Вкус оленьего мяса и запах от него, еще стоявший у них в клювах, возбуждали в них аппетит до сумасшествия. Нива был поражен. Над ним, позади него и со всех сторон вокруг него летали и описывали спирали вороны, каркали и вопили на него, а те, которые были похрабрее, подлетали к нему настолько близко, что задевали его крыльями. Их угрожающее облако становилось все гуще и гуще, а затем все они, как лавина, вдруг опустились на землю. Они снова принялись за оленя. Нива был почти смят ими. Он почувствовал себя погребенным под массой их крыльев и тел и стал из-под них освобождаться. Со всех сторон на него посыпались удары клювами, от которых летела с него клочьями шерсть; другие долбили его чуть не в самые глаза. Он почувствовал, как они стали отрывать от его головы уши, и не прошло и нескольких секунд, как из его носа уже ручьями текла кровь. У него захватило дыхание; он уже ничего перед собой не видел и, полный недоумения, он в каждой точке своего тела чувствовал невыносимую боль. Об останках оленя он уже забыл. Единственное, чего он теперь больше всего желал, – это поскорее выбраться на открытое пространство, чтобы как-нибудь убежать от врагов.

Пустив в ход все свои силы, он бросился со всех ног бежать и наконец выбился из этой сплошной массы окружавших его живых тел. Увидев, что не удалось с ним справиться, многие из воронов оставили его в покое и полетели к добыче. Тем временем он добежал до половины пути к тому месту, куда скрылась волчица, и уже все вороны, кроме одного, бросили его и занялись своим делом. Этот один, точно рак клешней, вцепился ему клювом в короткий хвост и висел на нем, точно мертвый, все время, пока он бежал без оглядки и вскочил наконец в кусты. Тогда ворон взлетел на воздух и присоединился к своим собратьям, которые уничтожали последние останки оленя.

Теперь уж и самому Ниве хотелось, чтобы около него был Мики. Его взгляд на вещи опять переменился. Теперь он был изранен во всех местах. Вся кожа на нем горела, точно в огне. Даже подошвы на ногах испытывали боль, когда он ступал на них, и целых полчаса он пролежал под кустом, зализывая свои раны и принюхиваясь к воздуху, не идет ли к нему Мики.

Затем он сошел к ручью и оттуда обследовал всю ту дорожку, по которой оба они обыкновенно ходили взад и вперед. Но напрасно он старался отыскать своего товарища. Он хрюкал и взвизгивал и пытался уловить в воздухе его запах. Он опять побежал к ручью и опять вернулся обратно. Теперь останки оленя его больше уже не интересовали.

Мики исчез неизвестно куда.

 

Глава X

Еще за целую четверть мили Мики слышал вороний крик. Но он вовсе не был расположен возвращаться назад, даже и в том случае, если бы догадался, что Ниве нужна была его помощь. После долгого поста он был голоден и в ту минуту имел определенное решение. Он рассчитывал напасть на след чего-нибудь съестного, как бы мало и ничтожно это съестное ни было, но добрая миля отделяла его от того места, где он мог бы найти хотя бы даже рака. Он дошел до того места, поймал рака и съел его прямо с кожурой. Это, по крайней мере, хоть уничтожило у него во рту противный вкус.

Судьбе угодно было послать ему в этот день еще один случай, который он не забывал потом всю свою жизнь. Теперь, когда он был один, воспоминание о хозяине уже не было у него так расплывчато, как вчера и в предыдущие дни. По мере того как утро переходило в полдень, в его мозгу еще более живо стали проноситься картины, медленно, но верно перебрасывавшие мостик между теми двумя берегами, которые создала дружба между ним и Нивой. Теперь уж его покинула на некоторое время неудержимая тяга к приключениям. Несколько раз он подумывал, не возвратиться ли и впрямь обратно к Ниве. Только голод гнал его все дальше и дальше. Он поймал еще двух раков. Затем вода в ручье стала глубже и потекла уж медленнее и стала менее прозрачной. Два раза он выгнал старых кроликов, но они от него легко удрали. Один раз он чуть-чуть было не поймал молодого. Часто из-под него с громким шумом крыльев выпархивали куропатки. Он встречал соек, дятлов и много белок. Все бы они могли утолить его голод, если бы только он смог их поймать. А затем судьба сжалилась над ним. Сунув морду в дупло повалившегося дерева, он нашел в нем зайчонка, и притом так удачно, что зайчонку невозможно было оттуда выбежать. Две-три минуты спустя он в первый раз за все эти три дня так вкусно и сытно пообедал.

Он прошел еще немного дальше на юго-восток, и, прежде чем солнце скрылось окончательно, он сделал с четверть мили. Уже в сгустившихся сумерках он пересек проход Биг-Рок между Бивером и Луном.

Этот проход еще не был проезжей дорогой. Только в очень редкие промежутки времени здесь иногда продвигались путники, пробираясь к северу и пользуясь этим путем в своих переходах с одного водного пути на другой. Раза три или четыре за целый год – и это самое большее – волк мог бы почуять запах человека. А в этот вечер именно этот запах был здесь настолько свеж, что Мики даже остановился, неожиданно на него наткнувшись. На некоторое время он даже окаменел от охватившего его целиком изумления. Для него все потеряло свой интерес перед фактом, что он напал на путь, проложенный человеком, и что поэтому здесь же должен пройти и его хозяин Чаллонер. Он отправился по следу, сперва медленно, как бы боясь потерять его совсем. Наступила затем темнота, а он все еще шел по этому следу, настойчиво, при свете звезд, не обращая внимания ни на что на свете и только весь охваченный инстинктом собаки, соскучившейся по дому и страстно желающей увидеть хозяина.

Наконец он добежал до самого берега озера Лун и здесь увидел палатку и костер и около них какого-то индейца и белого человека.

Он не бросился к ним. Он даже не залаял и не завизжал; пережитые в пустыне тяжкие испытания уже научили его. Он стал тихонько подкрадываться к ним, затем остановился и лег на живот, но только не в круге света, отбрасываемого костром. Отсюда он увидел, что ни тот ни другой из незнакомцев не был похож на Чаллонера. Но оба курили так же, как курил и его хозяин. Он мог слышать их голоса, и они были похожи на голос Чаллонера. И самый привал был такой же: и костер, и висевший над ним котелок, и палатка, и самый воздух, содержавший в себе запах только что начавшей вариться еды.

Через две-три минуты он переступил линию огня. Но белый человек тотчас же вскочил с места, протянул руку совершенно так же, как протягивал ее и Чаллонер, и схватил деревянную палку толщиною в руку. Он подбежал к Мики на расстояние в десять футов, и Мики подполз было к нему и встал на ноги. Здесь он находился уже в полуосвещении. Глаза его вспыхнули от отразившегося в них огня. И человек увидел его.

Он быстро размахнулся над своей головой дубинкой, которую захватил с собою. Она пронизала воздух со страшной силой и полетела прямо на Мики. Если бы она попала прямо в него, то убила бы его наповал. Но толстый ее конец миновал его; она задела его своим тонким концом, угодив ему прямо в затылок и в плечо и отбросив его назад, уже в темноту, с такой силой и так быстро, что человеку показалось, будто он убил его. Он громко крикнул индейцу Макоки, что убил волчонка или лисицу, и утонул во мраке ночи.

Дубинка отшвырнула Мики прямо в самую чащу густой сосновой заросли. Здесь он лежал, не издавая ни малейшего звука, с невыносимой болью в плече. Он увидел, как между ним и костром человек наклонился и поднял дубинку. Он увидел также, что и Макоки, захватив с собою другую дубинку, поспешил к нему на помощь, и еще тише притаился в своей засаде. Ужас овладел всем его существом, потому что он понял настоящую правду. Среди этих людей не было Чаллонера. Они охотились на него с дубинками в руках. А он знал, что такое были дубинки. У него было почти сломано плечо.

Он лежал очень тихо, пока люди разыскивали его. Индеец даже пошарил своей дубинкой в чаще густой сосновой заросли. Белый человек настаивал на том, что он действительно подшиб зверя, и один раз так близко стоял от самого носа Мики, что почти коснулся его своим сапогом. Затем он пошел обратно к палатке и подбавил в костер хворосту, так что осветилось еще большее пространство, чем было раньше. У Мики похолодело под сердцем. Люди еще долго продолжали свои поиски, но совсем в другой стороне.

Почти целый час Мики не мог двинуться с места. Костер стал потухать. Старый индеец завернулся в одеяло и лег, а белый человек ушел к себе в палатку. Только теперь Мики отважился вылезти из своей засады. С разбитым плечом, прихрамывая на каждом шагу, он поспешил обратно к дороге, по которой шел сюда, полный надежд, всего только какой-нибудь час тому назад. Человеческий запах уже более не заставлял так радостно биться его сердце. Теперь он составлял для него угрозу. Предостережение. То, от чего он должен теперь уклоняться. Скорее он встретится теперь с глазу на глаз с выдрой или с совой, чем с белым человеком и с его дубинкой. С совами он смог бы еще поладить, но дубинка была, во всяком случае, во много раз сильнее его.

Была уже совсем глубокая ночь, когда он доковылял наконец до того дупла, в котором поймал зайчонка. Он влез в него и до самого рассвета все лизал свою рану. Ранним утром он вылез из дупла и доел остатки зайчонка.

После этого он отправился на северо-запад, где должен был находиться Нива. Теперь уже Мики более не колебался. Он опять хотел быть с Нивой. Ему хотелось потыкать его носом в бока, лизнуть его в морду, даже и в том случае, если бы от него все еще воняло до сих пор. Он соскучился по его хрюканью и по его дружеским, веселым взвизгиваньям; ему захотелось вдруг отправиться вместе с ним на охоту, пожрать с ним, а затем улечься с ним рядышком на солнце и поспать. Ведь Нива, в конце концов, составлял собою необходимую часть его жизни.

И он побежал к нему.

А Нива в это время безнадежно и с глубокой печалью оставил далеко за собой свои любимые места и тоже шел ему навстречу по тому же самому пути, разыскивая Мики и обнюхивая его следы.

Они встретились внизу, на небольшом открытом лужке, сплошь залитом солнцем. Никаких больших демонстраций не произошло. Они остановились и некоторое время смотрели один на другого, точно желая убедиться, они ли это на самом деле. Нива захрюкал. Мики завилял хвостом. Они обнюхались. Затем Нива взвизгнул, а Мики заскулил. Вышло так, точно они хотели сказать друг другу: «Здравствуй, Мики!» – «Здравствуй, Нива!»

А потом Нива лег на солнышке, а Мики растянулся рядом с ним. В самом деле, как все на этом свете просто! Все кажется разрозненным на отдельные части, но в конце концов всегда составляет одно целое. И сегодня их мир представлялся им обоим одним стройным гармоническим целым. Они опять были приятелями – и были счастливы. Баста!

 

Глава XI

Наступил месяц Восходящей Луны, как говорят индейцы, – глубокое, сонное лето во всей стране за Полярным кругом.

От Гудзонова залива и до Атабаски, от Горной страны и до конца Великого Барренсова леса, долины и тундры – все погрузилось в мир и забвение в солнечные дни и в звездные ночи «муку-савина», то есть, по-нашему, августа. Это был месяц плодящий, взращивающий, месяц, когда вся жизнь оживала после долгой спячки еще раз. Во всей этой пустынной местности, такой беспредельной, что она тянулась на тысячи миль с востока на запад и на столько же с севера на юг, – совершенно не было заметно человеческой жизни. Только на одних заимках Компании Гудзонова залива, то тут, то там попадавшихся иногда по безграничному пространству, собирались охотники и разведчики, с женами и детьми, чтобы наконец выспаться хорошенько, поделиться мыслями и позабавиться чем-нибудь в течение двух-трех недель за целый год, пока на дворе еще стоит тепло и пока не наступили еще контраст и трагедия грядущей зимы. Для всех этих людей лесов и тундр это был действительно «муку-савин» – великий день радости года; это были для них недели, в которые они уплачивали свои долги мехами, получали новые кредиты в факториях компании; недели, в которые они на каждом таком посту встречали настоящий праздник – пляски, игры в любовь, свадьбы и желание как можно больше и полнее наверстать то, что им предстояло потерять за многие дни голода и мрака, ожидавшие их впереди.

И вот на этот-то короткий срок все дикие звери и зверюшки и чувствуют себя полными хозяевами своей пустыни. Они уже больше не слышат запаха человека. На них не охотятся. Уже нигде не видно капканов, расставленных для их ног, и отравленной приманки, так соблазнительно разложенной по тем местам, через которые им приходится пробегать. На заводях и на озерах дикие птицы токовали и безбоязненно подзывали к себе своих птенцов, чтобы научить их, как надо пользоваться крыльями. Рысь свободно играла со своими котятами, совершенно не ощущая в воздухе угроз со стороны человека; лосиха открыто входила в холодную воду озера со своим теленком. Соболь и куница радостно бегали по крышам покинутых на время хижин и шалашей; бобр и выдра весело хлопотали и постукивали в мутных лужах хвостами; птицы распевали – и по всей пустыне разносились гомон и песнь природы, как будто бы Великая Сила только в первый раз захотела показать все значение природы. Родилось на свет новое поколение живых существ. Это было время юности с десятками и сотнями тысяч маленьких живых существ, родившихся у диких животных и птиц, игравших в свои самые первые игры, воспринимавших свои самые первые уроки и быстро подраставших навстречу угрозам и приговору их первой, приближавшейся к ним зимы. И Добрый Дух лесов, предвидя то, что должно было произойти, уже всего припас для них в достаточном количестве. Всего было много. Брусника, черника, можжевеловые ягоды и рябина уже поспевали. Ветви деревьев и кустарников обвисали от тяжести шишек и семенников. Трава была зелена и нежна от летних дождей. Клубни луковичных растений почти целиком вылезали из земли; в заводях и по берегам озер кишела масса еды, а над головой и под ногами всего было столько, точно безостановочно сыпалось на землю из рога изобилия.

В такой-то обстановке Нива и Мики наслаждались своим полным и безграничным благополучием. Они лежали в этот августовский полдень на нагретом солнцем выступе скалы, царившем над этой полной чудес долиной. Наевшись до отвала сладкой брусники, Нива заснул. Мики только жмурился, вглядываясь полузакрытыми глазами в легкую дымку, окутывавшую долину. До него доносилась снизу музыка от ручьев, бежавших между камней и через каменистые перекаты, а с нею вместе и мягкий, убаюкивающий летний шум от самой долины. Он как-то неспокойно заснул на полчаса, а затем открыл глаза и стряхнул с себя дремоту. Острым взглядом он оглядел всю долину. Затем посмотрел на Ниву. А тот, жирный и ленивый, так и проспал бы без него до самой ночи. Теперь уж Мики приходилось его беспрестанно расталкивать. И вот Мики сердито два или три раза забрехал на него и дернул его за ухо.

– Да проснись же, наконец! – казалось, хотел он сказать. – Ну что за интерес дрыхнуть в такой чудесный день, как сегодня? Давай лучше спустимся к ручью и на что-нибудь поохотимся вместе!

Нива пробудился, вытянулся во все свое жирное тело и зевнул. Его сонные глазки тоже поглядели на равнину. Мики поднялся и издал низкий, беспокойный вой, что всегда означало для Нивы, что он хотел подвигаться. Нива ответил ему, и они стали спускаться вниз по зеленому откосу между двумя невысокими холмами.

Теперь уж каждому из них было почти по полгода, и по своим размерам они уже перестали быть медвежонком и щенком. Теперь уж это были медведь и собака. Угловатые формы Мики уже сгладились и приняли свой настоящий вид; его грудь развилась; шея вытянулась и уже не казалась такой непропорционально короткой сравнительно с величиной головы и челюстей, – и его тело увеличилось и в длину, и в обхват, и вся его фигура теперь была вдвое больше, чем у самой крупной обыкновенной собаки его возраста.

Нива потерял свою детскую шарообразность и неповоротливость, хотя еще больше, чем Мики, доказывал на себе, что он не зря провел эти полгода без матери. Но больше уж он не чувствовал той нежной любви к покою, которая наполняла его раннее детство. Кровь его породы уже начала сказываться в нем, и при встрече с врагами, во время борьбы, он уже не искал для себя безопасного местечка, а прямо выходил один на один, даже и в тех случаях, когда крайние последствия казались ему до ужаса неизбежными. Говоря проще, в нем, как и в большинстве медведей, стала развиваться охота к поединкам. Но если бы нашлось еще более подходящее определение, то оно могло бы с еще большим основанием быть применено и к Мики, этому верному сыну своих родителей. Он тоже был большим задирой. Оба еще молодые, они уже все были покрыты шрамами и рубцами, которыми могли бы гордиться под старость. Вороны и совы клювами и когтями, волки зубами, раки клешнями, – все они оставили на них свои следы, а у Мики на боку зияла плешь в восемь дюймов длины, оставленная ему на память волчицей. И теперь, когда Мики вел Ниву на новые приключения, медведь послушно следовал за ним, но уже с другим настроением, чем то, с каким он обыкновенно отправлялся промышлять для себя еду, которая всегда составляла для него главное в жизни. Это не значило вовсе, что Нива лишился своего аппетита. Он мог съесть в один день более, чем Мики в три, в особенности, если принять во внимание, что Мики ел два или три раза в день, тогда как Нива предпочитал кушать всего только один раз, но зато беспрерывно с рассвета и до ночи. Находясь в дороге, он всегда и не переставая что-нибудь жевал.

На целую четверть мили, в пространстве между двумя грядами холмов, где, картавя, по каменистому ложу стремился куда-то ручеек, тянулись заросли великолепнейшей во всей стране Шаматтава дикой черной смородины. Крупные, как вишни, черные, как чернила, и от спелости надувшиеся так, что чуть не лопалась на них от наполнявшего их сладкого сока кожица, ягоды свешивались с кустов целыми гроздьями и в таком множестве, что Нива мог свободно срывать их с веток ртом и есть. Во всей этой дикой пустыне ничего не могло быть более интересного, чем эти почти перезрелые ягоды черной смородины, и это ущелье, в котором они в таком множестве произрастали, Нива уже заранее стал считать своею личною собственностью. Мики тоже уже научился есть ягоды. Кроме того, Мики привлекало это местечко еще и по другим соображениям: здесь было много молоденьких куропаток и кроликов с нежным мясом и вкусным запахом, которых он ловил так же легко, как и глупых кур. Были здесь также кроты и белки.

В этот день, едва только они принялись набивать себе рты сочными ягодами, как до них донесся безошибочный звук. Безошибочный потому, что они тотчас же узнали, кто его производил. В двадцати или тридцати ярдах выше их кто-то шумно пробирался сквозь смородинные кусты. Какой-то неизвестный похититель вторгался в их сокровищницу, и тотчас же Мики оскалил зубы, а Нива в злобном ворчании сморщил свой нос. Оба они подкрались на цыпочках к тому месту, откуда доносился этот звук, пока наконец не увидали себя на небольшом открытом пространстве, которое было так же плоско, как стол. В центре этого пространства росла группа смородинных кустов не более двух ярдов в обхвате, и почти сплошь черных от ягод. Перед ними, поднявшись на задние лапы и захватив в передние отягченные плодами ветки, стоял большой молодой медведь, раза в четыре больше, чем сам Нива.

В первый момент гнева и удивления Нива не принял во внимание эти размеры. Он испытывал приблизительно то же самое, что и человек, возвратившийся к себе домой и увидевший, что всем его имуществом распоряжается кто-то другой. К тому же в нем заговорила еще и амбиция, которую, как ему казалось, было легко удовлетворить, а именно – выбить спесь из представителя его же собственной породы. То же чувство, казалось, испытывал и Мики. При обыкновенных условиях он немедленно пустился бы в драку и прежде, чем Нива решился бы выступить сам, он уже подскочил бы к бессовестному браконьеру и вцепился бы ему в горло. Но сейчас что-то осаживало его назад, и Нива бросился на ничего не подозревавшего врага и, как молот, ударил его своим телом прямо по ребрам.

Полный удивления, со ртом, набитым ягодами, несчастный, почувствовав на себе силу удара Нивы, покатился, как туго набитый мешок. И прежде чем он смог что-нибудь сообразить, – а ягоды в это время потоком сыпались у него изо рта прямо на землю, – Нива схватил его за горло – и потеха началась. Сцепившись между собою всеми восемью ногами и стараясь действовать ими вовсю, оба дуэлянта катались по земле, сжимая друг друга в объятиях и стараясь задавить один другого, вертясь при этом, как две обезумевшие мельницы. Для Мики было почти невозможно понять, кто из них был в худшем положении – Нива или молодой незнакомец; по крайней мере с три или четыре минуты он находился в сомнении.

Затем он услышал голос Нивы. Он был чуть-чуть слышен, но Мики безошибочно угадал в нем звук тяжкой боли.

Тогда он подскочил к медведю и схватил его за ухо. Это была свирепая, ужасная хватка. Сам отец Нивы при подобных обстоятельствах громко завизжал бы от боли. И молодой медведь завыл в агонии во весь свой голос. Он забыл обо всем на свете, кроме ужаса и боли от этого нового для него существа, которое вцепилось ему в ухо, и воздух наполнился его отчаянными воплями. И Нива понял, что за него вступился Мики. Он высвободился из-под своего обидчика и сделал это как раз вовремя. Потому что снизу, как рассвирепевший бык, уже неслась на помощь к своему верзиле-сынку его мать. Нива успел увернуться от нее в сторону, как мячик, когда она со всего размаха на него замахнулась. Потеряв даром удар, старая медведица в крайнем возбуждении бросилась к своему вопившему от боли детенышу. Повиснув радостно на своей жертве, Мики позабыл о всякой опасности, пока медведица не принялась отдельно и за него. Он заметил ее только тогда, когда она опустила на него свою тяжелую, как деревянное бревно, переднюю лапу. Он увернулся; направленный на него удар пришелся как раз по башке ее же собственному сыну с такой силой, что это сбило его с ног, и он, как футбольный мяч, отлетел на двадцать аршин в сторону и покатился вниз к ручью.

Мики не ожидал дальнейших результатов борьбы. Быстро, как стрела, он уже бежал вслед за Нивой через смородинную чащу вдоль ручья. Они вместе выбрались на равнину и добрые десять минут мчались без оглядки неведомо куда, боясь обернуться назад. А когда наконец они решились на это, то смородина от них была уже за тридевять земель. От усталости Нива высунул красный язык, и он болтался у него, как тряпка. Он весь был исцарапан и измазан кровью; вырванная шерсть клочьями висела по всему телу. Когда он посмотрел на Мики, то по грустному выражению его глаз собака заметила нечто, что могло бы быть принято за сознание Нивой своего полного поражения.

 

Глава XII

После описанной выше потасовки более не могло быть и мысли о том, чтобы Нива и Мики вновь возвратились в свой потерянный рай, в котором так соблазнительно росла черная смородина. От самого носа и до кончика своего хвоста Мики был искателем приключений и, подобно своим бродягам-предкам, чувствовал себя счастливее всего только тогда, когда передвигался с одного места на другое. Пустыня опять потребовала его к себе, овладела его телом и душой, и очень возможно, что и он, при создавшихся условиях его жизни, так же бы стал избегать теперь человеческих жилищ, как избегал их и Нива. Но и в жизни животных так же, как и в жизни людей, природа проделывает свои шутки и проказы.

После шести великолепных солнечных недель истекшего лета и ранней осени и вплоть до сентября Мики и Нива все время держали путь на запад, к той точке, где каждый вечер заходило солнце. Многое они увидели в той стране, через которую проходили. Это был край в сотни миль в окружности, который искусная мать-природа еще искони превратила в настоящее царство самой нетронутой дикости. Они прошли мимо колоний бобров, расположенных в темных, молчаливых местах; они видели, как играла выдра; они так часто сталкивались в пути с лосями и оленями, что уже перестали их бояться и избегать, а шли прямо в открытую по лугам или по краям тундр, на которых находили для себя пропитание. Именно здесь Мики постиг ту великую премудрость, что когти и клыки даны им для того, чтобы с помощью их нападать на парнокопытных и рогатых; волков было множество, и несколько раз они сами чуть было не попались им под когти и клыки и еще чаще слышали доносившийся до них дикий язык их массового воя. После опыта с волчицей Мики уже больше не желал к ним присоединяться. Теперь и сам Нива более не настаивал на том, чтобы останавливаться надолго около еды, которую им удавалось находить. В нем уже начиналось, как говорят индейцы, «кваска-хао» – инстинктивное предчувствие Великой Перемены.

С самого начала октября Мики стал замечать, что с его приятелем стало происходить что-то странное. С каждым днем Нива становился все беспокойнее и беспокойнее, и эта его тревога достигла в нем высшего своего напряжения, когда начались ночные холода и осень тяжелым дыханием стала сковывать воздух. Теперь уже Нива вел Мики куда-то в необозримые пространства, и казалось, что он все время что-то разыскивал по пути, что-то таинственное, чего Мики не мог ни видеть, ни обонять. Теперь уж он не просыпал целые часы подряд. С половины октября он почти не спал совсем, а все шел и шел вперед, днем и ночью, и все ел, ел и ел да принюхивался к ветру, стараясь обнаружить в нем что-то неуловимое, что природа настойчиво приказывала ему искать и найти. Он то и дело, ни на минуту не переставая, засовывал свой нос то под свалившиеся от бурь стволы старых деревьев, то в углубления между камней, и все время Мики был около него, готовый броситься в сражение и биться в нем до последней капли крови именно с тем животным или с той вещью, которые Нива так настойчиво отыскивал. И казалось, что он не найдет их никогда.

Затем Нива вдруг круто повернул назад, к востоку, влекомый инстинктом своих праотцов, назад, к стране своей матери Нузак и своего отца Суминитика. И Мики опять покорно за ним последовал. Ночи становились все более холодными. Звезды казались ушедшими еще выше, и восходившая луна уже более не бывала красной. В крике филина уже слышались тоскливые ноты, ноты жалобы и печали. В своих землянках и шалашах, кое-где попадавшихся в глуши лесов, люди уже вдыхали в себя каждое утро морозный воздух, пропитывали свои пожитки рыбьим и бобровым жиром, заготовляли себе зимнюю обувь и налаживали сани и лыжи, потому что крик филина говорил им, что зима уже близко и надвигается с севера. И на болотах умолкла жизнь. Лосихи уже не сзывали более вокруг себя своих телят. Вместо них на открытых полянах и выжженных местах стали уже появляться лоси-самцы, и стали слышаться во время звездных ночей смертоносные удары их рогов о рога. Волк уже не выл больше, и нельзя было слышать его голоса. В шагах бродячих животных слышалась какая-то чуткая, вкрадчивая осторожность. Во всех лесах вновь стала проливаться кровь.

А затем – ноябрь.

Вероятно, Мики никогда не забудет того дня, когда стал впервые падать снег. Сперва он думал, что это стряхивали с себя перья все крылатые существа со всего света. Затем почувствовал что-то нежное и мягкое под своими ногами, что-то холодное. Ему показалось, что будто бы в его кровь влилось сразу что-то острое, похожее на какой-то новый для него огонь, пронизавший все его тело; странная радостная дрожь – то наслаждение, которое разливается по жилам у волка, когда наступает сразу зима.

На Ниву все это производило совсем иное впечатление, настолько иное, что даже Мики чувствовал испытываемое им угнетение и смутно видел, что его друг стал выполнять какие-то странные и непостижимые действия. Он стал пожирать все, до чего раньше и не прикасался. Он собирал в кучки сухие сосновые иголки и съедал их. Он ел высохшие, мягкие гнилушки от дерева. А затем он влез в большую расщелину, образовавшуюся в самом сердце скалистого кряжа, и там наконец нашел то, что так долго и так мучительно искал. Это была берлога, глубокая, теплая и темная. Берлога его матери Нузак. Странными путями работает природа! Она дает птицам такое зрение, каким не обладает человек, и снабдила всех земнородных инстинктом, о котором даже и понятия не имеют люди. Ибо Нива возвратился для своего первого долгого сна в то самое место, где родился, и в ту самую берлогу, в которой его мать произвела его на свет. И там заснул.

Его ложе оставалось все таким же, как и было: мягкая перина из мелкого песка с одеялом из скатанной шерсти Нузак; только вот самый запах от его матери уже выдохся. Нива улегся в свое родимое гнездо и в последний раз ласково похрюкал Мики. Было похоже на то, будто он чувствовал на себе прикосновение чьей-то руки, нежной, но неумолимой, от которого он не мог отказаться и которому должен был повиноваться во что бы то ни стало. И он в последний раз поглядел на Мики так, точно хотел ему сказать: «Покойной ночи!» В эту ночь – по-индейски «пипу-кестин» – пронесся первой зимний ураган, ринувшийся с севера, точно лавина. С ним вместе примчался ветер, заревевший, как тысяча быков, и все живое в этой дикой местности притихло и притаилось. Даже в глубине берлоги Мики слышал его вопли и завывания и чуял, как сухой снег стегал, точно плетью, по входу в пещеру, через который они сюда прошли, и тесно прижался к Ниве, довольный тем, что они нашли здесь для себя уют.

А когда настал день, то он взобрался на самую вершину скалы и в крайнем удивлении, не издав ни малейшего звука, уставился на открывшийся перед ним мир, который был теперь совсем другим, чем он оставил его вчера. Все было белое – яркое, ослепительно-белое. Солнце уже встало. От его лучей в глаза Мики прыснули тысячи острых, как мелкие иголки, отливавших радугой искр. Насколько мог видеть его глаз, вся земля казалась покрытой ковром, затканным алмазами. Блеск солнца отражался и от деревьев, и от скалы, и от кустарников, он играл на маковках сосен, опустивших ветви под тяжестью снега; вся долина была точно море, настолько яркое и блестевшее, что не успевшие еще застыть речки текли через него темными полосами. Никогда еще в жизни Мики не видел такого великолепного дня. Никогда еще его сердце не билось так сильно при виде солнца, как билось теперь, и никогда еще в его крови не разливалось более дикого торжества, чем он испытывал в эти минуты.

Он заскулил и побежал обратно к Ниве. Он залаял в глубине берлоги и стал тыкать своего приятеля носом в бок. Нива сонно захрюкал. Он потянулся, поднял на секунду голову и опять свернулся шаром и заснул. Напрасно Мики старался внушить ему, что был уже день и что пора было уже отправляться в дорогу. Нива ничего не ответил даже и тогда, когда Мики направился к выходу из берлоги и остановился наконец, чтобы посмотреть, последует он за ним или нет. Тогда, полный разочарования, он вышел опять на снег. Целый час он не двигался далее десяти шагов от пещеры. Три раза он возвращался к Ниве и старался побудить его встать и выйти вон, где было так светло. Берлога находилась в самой глубине пещеры, и там было темно и казалось, что Мики хотел во что бы то ни стало убедить Ниву в том, что он глуп, если думает, что все еще продолжается ночь и что солнце еще не всходило. Но он заблуждался. Нива находился уже в преддверии того долгого сна, которым начинается, как говорят индейцы, «уске-нау-э-мью», то есть зимняя спячка медведей, похожая на смерть.

Досада, желание почти вонзить свои зубы в ухо Ниве скоро уступили в Мики свое место совсем другому чувству. Инстинкт, который заменяет у зверей человеческий рассудок, заговорил в нем странным и тревожным языком. Мики все более и более стал испытывать какое-то волнение. В этом его беспокойстве было даже что-то мучительное, когда он остановился вдруг при самом выходе из пещеры. В последний раз он вернулся к Ниве и затем один помчался по равнине.

Он был голоден, но в этот первый день после снежной бури он едва ли смог бы найти себе что-нибудь поесть. Белоснежные кролики забились к себе под валежник или спрятались в норки и лежали в своих теплых гнездах. В продолжение этих долгих часов бури ни одно живое существо не рискнуло выйти на воздух. Мики не находил для своей охоты ничьих следов на снегу, а в некоторых местах даже сам угрузал по самые плечи в рыхлый снеговой покров. Он отправился к ручью. Но это уже не был тот ручей, который когда-то, когда он был еще щенком и стоял здесь вместе с Чаллонером, был ему так знаком. Он был уже по краям затянут льдом. В нем было теперь что-то мрачное и задумчивое. Производимый им звук уже не походил на прежнее журчание и на хвалу в честь леса и золотой весны. В теперешнем его монотонном рокотанье слышались уже угрозы – новый голос, как будто бы какой-то нечистый дух взял его в свое владение и старался убедить его, что времена уже переменились и что новые законы природы и новые ее силы предъявили свои права на те места, по которым он тек.

Мики осторожно полакал из него воды. Она была холодна, холодна как лед. И медленно, но непреклонно в нем стало создаваться убеждение, что в красоте этого нового для него мира было что-то такое, что говорило ему, что тепла уже больше не будет и что прекратилось уже биение того сердца природы, которое составляло собою жизнь. Он был теперь один.

ОДИН!

Все кругом исчезло под снегом; все кругом казалось умершим. Он опять отправился к Ниве, прижался к нему и весь день пролежал рядом с ним. И всю следующую ночь он не выходил вовсе из берлоги. Он выглянул только не далее входа в пещеру и увидел небесные пространства, сплошь усеянные звездами, и луну, поднявшуюся на небо в виде белого, холодного солнца. Но и звезды, и эта луна уже не показались ему такими, какими были прежде. От них веяло холодом и тишиной. И от земли под ними тоже отдавало мертвенной белизной и молчанием могилы.

На заре он вновь попытался разбудить Ниву. Но на этот раз он уже не был так настойчив, да и не имел вовсе желания дергать его за ухо. Что-то случилось, а что именно – он никак не мог этого понять. Он чувствовал это что-то, но никак не мог его себе усвоить. И его вдруг обуяла какая-то странная, полная предчувствия боязнь.

Он опять отправился на охоту. Обрадовавшись ясному свету луны и звезд, кролики устроили в истекшую ночь целый карнавал, и у опушки леса Мики мог видеть плотно утоптанные ими на снегу места. В это утро он без всякого труда мог добыть себе еды, сколько было угодно. Он загрыз сперва одного кролика и справил над ним тризну. Потом загрыз другого, третьего, и так мог бы истреблять их без конца, так как благодаря тому, что на снегу виднелись теперь их следы, самые их норки являлись для них ловушками. К Мики возвратилась его прежняя бодрость духа. Опять загорелась в нем радость жизни. Никогда еще он не знал такой охоты и никогда не встречал такого обилия дичи, даже в том ущелье, где росла черная смородина. Он ел до тех пор, пока сам не стал уже отворачиваться от еды, а затем опять возвратился к Ниве, принеся с собой в зубах удавленного им кролика. Он положил его к самому носу своего друга и заскулил. Но и теперь Нива ничего ему не ответил, а только глубоко вздохнул и немного изменил свое положение.

В полдень, в первый раз за столько времени, Нива поднялся на ноги, потянулся и понюхал дохлого кролика. Но не ел его. К испугу Мики, он снова свернулся шаром в своем гнезде и снова заснул. На следующий день, почти в это же самое время, Нива поднялся еще раз. Теперь уж он сделал прогулку до самого устья пещеры, зачерпнул пригоршнями снега и поел его. Но от кролика опять отказался. Затем он вернулся обратно и заснул опять. После этого он уж больше не просыпался.

Дни последовали за днями, и по мере того, как входила в свои права зима, они становились все короче и угрюмее. Мики охотился теперь уж в одиночестве. И все-таки весь ноябрь он каждую ночь возвращался обратно и спал рядом с Нивой. А Нива лежал точно мертвый, хотя тело у него было теплое и он дышал и кое-когда слегка ворчал во сне. Но это все-таки не уменьшало тех неудержимых стремлений, которые все более и более, точно в тисках, сжимали душу Мики, а именно – всепоглощающего желания иметь общество себе подобного спутника в своих скитаниях. Он любил Ниву. Все первые долгие недели начавшейся зимы он оставался ему верен, возвращался к нему и приносил ему еду. Он испытывал какую-то страшную тоску – еще большую, чем если бы даже Нива умер. Ибо он знал, что Нива жив, и никак не мог дать себе отчета в том, что именно с ним произошло. Смерть он понял бы хорошо, и если бы это действительно была смерть, то он инстинктивно от нее убежал бы. В одну из ночей случилось так, что, когда Мики, увлекшись охотой, слишком далеко ушел от берлоги, ему в первый раз пришлось ночевать под валежником одному. А после этого ему уже трудно было отделаться от звавшего его голоса. И вторую и третью ночь он уходил далеко; а затем наступил момент, такой же неизбежный, как и восход и заход луны и звезд, когда осенившее его вдруг понимание подчинило себе все его опасения, страхи и надежды; что-то подсказало ему, что Нива уже никогда больше не будет сопровождать его в его скитаниях, как это было в те счастливые дни, когда они бок о бок смотрели на развертывавшиеся перед ними комедии и трагедии жизни; теперь вся вселенная уже долго не будет одета в мягкую листву и покрыта согретой золотым солнцем травой, а все будет оставаться в ней белым, безмолвным и осужденным на смерть.

Нива так и не почувствовал, когда Мики ушел из его берлоги в последний раз. А может быть, какой-нибудь благодетельный дух и шепнул ему в сонное ухо, что Мики ушел уже совсем, потому что много дней после этого его ухода зимнюю спячку Нивы тревожили беспокойство и недовольство, что Мики уже нет.

«Будь покоен и спи! – вероятно, прошептал ему благодетельный дух. – Зима еще долга. Реки почернели и стали холодны, озера покрылись льдом, и водопады замерзли и стали походить на белых великанов. Спи! Мики должен идти своей дорогой, как вода в реке должна бежать к океану. Потому что он – собака. А ты – ты медведь. Спи же спокойно!»

 

Глава XIII

Давно уж на всем Севере не было такой снежной бури, как та, которая вдруг нагрянула вслед за первым выпавшим снегом, загнавшим Ниву в берлогу. Долго еще будут помнить во всех тех местах эту ноябрьскую метель под именем «кускета-пипуна», то есть черного года, полного великих и неожиданных холодов, голодовок и смертей.

Налетела она как раз через неделю после того, как Мики покинул берлогу, в которой так крепко заснул Нива. Но до ее наступления все лесное царство мирно покоилось под снеговым покровом, день за днем светило яркое солнце, и луна и звезды были ясны и чисты, как золотые огоньки, зажигавшиеся в ночных небесах. Ветер все время дул с запада. Полярных зайцев было такое множество, что местами снег, утоптанный ими, твердыми пластами лежал на болотах и в тех местах, где выступала поросль. Много было оленей и лосей, а ранний вой волков, собиравшихся на добычу, уже звучал призывной музыкой в ушах тысяч охотников, уже выходивших в лесные просторы на промыслы.

И тут-то с удивительной внезапностью и налетело неожиданное. Никакого предупреждения не было. Когда занялся день, то небо было чисто и вслед за безоблачным рассветом взошло яркое солнце. А потом вдруг все сразу потемнело и до такой степени быстро, что пробиравшиеся по следам звероловы вдруг сразу же в изумлении остановились. Вместе с надвигавшейся мглой нарастал и какой-то странный гул, и в этом гуле, казалось, было что-то похожее на бой гигантского барабана, выбивавшего четкую дробь, говорившую о надвигавшейся беде. То был неожиданный среди зимы гром. Но предупреждение это оказалось уже запоздалым, так как еще раньше, чем люди смогли бы укрыться в безопасных местах или наскоро устроить себе хоть какие-нибудь шалаши, великая буря уже обрушилась на них. Она ревела, как разъяренный бык, в течение трех дней и трех ночей. На открытых местах не могло устоять на ногах ни одно живое существо. Деревья в лесах были переломаны сплошь, все на земле оказалось всклокоченным. Все живое забилось куда-нибудь поглубже или умерло; накопившийся в ложбинах и в горах снег сделался твердым, как свинец, и вызвал сильнейший холод.

На третий день в области между Шаматтавой и Джексоновым Коленом температура спустилась до шестидесяти градусов ниже нуля. Только лишь на четвертый день живые существа осмелились наконец показать признаки жизни. Постепенно из-под толстого слоя снега, служившего им защитой, начали выбираться лоси и олени, из-под глубоких сугробов стали откапываться мелкие животные; а половина зайцев и птиц погибла. Но самая ужасная судьба постигла людей. Многие из тех, кого захватила метель в пути, кое-как еще уцелели и с грехом пополам добрались до крова. Но еще большему количеству так и не удалось никуда приткнуться: между Гудзоновым заливом и Атабаской в те страшные три дня «кускета-пипуна» погибло и пропало без вести свыше пятисот человек.

В начале великой бури Мики находился около Джексонова Колена, и инстинкт подсказал ему, что как можно скорее надо пробраться в самую глушь дремучего леса. Здесь он забился под валежник, образовавшийся из вывороченных с корнем деревьев и обломанных вершин, и целых три дня просидел здесь без движения. Тут-то, в самом центре разыгравшейся непогоды, его и охватило безумное желание вернуться в берлогу к Ниве и тесно к нему прижаться, хотя Нива и лежал как мертвый. В его памяти вставали такие яркие воспоминания об их странной дружбе, совместных скитаниях по лесам и по долам, об их радостях и скорбях в те дни и месяцы, когда они, точно два брата, вместе и боролись друг с другом, и пировали! И в то время как он об этом грезил, сидя в своем темном углублении под буреломом, его все больше и больше засыпало снегом.

Ему снился Чаллонер, его бывший хозяин, в те счастливые, веселые дни, когда он был еще маленьким щеночком, снился Нива, когда его лишили матери и осиротелым принесли тогда к озеру на стоянку, и все то, что они потом пережили вместе; снилось ему также и то, как он потерял потом хозяина и как странны и полны волнений были их приключения в лесу; и еще он видел, как Нива запрятался в берлогу и в ней заснул. Этого уж он никак не мог объяснить себе даже в грезах. Пробуждаясь и прислушиваясь к буре, он недоумевал, почему именно Нива как-то сразу вдруг перестал ходить вместе с ним на охоту, а вместо этого свернулся шариком и заснул так крепко, что Мики никак не мог его разбудить. И в течение долгих часов этих трех суток бури голод подтачивал его жизненные силы все-таки больше, чем сознание одиночества. И когда наутро четвертого дня он выбрался наконец из своей засады, то его ребра уже выдавались наружу, а глаза подернулись красноватой пленкой. Он поглядел на юг, потом на восток и заскулил. В этот день он прошел целые десять миль, утопая по самый живот в снегу, до того места, где покоился в берлоге Нива. На этот раз солнце уже горело ослепительным огненным шаром. Оно было так ярко, что от блеска снега кололо ему глаза, а красноватая пленка на них сделалась еще краснее. Но к тому времени, как он стал приближаться к концу своего пути, на западе уже догорала одна только холодная, оранжевая полоса. Когда же он наконец добрался до того самого места, где Нива нашел для себя берлогу, то над вершинами деревьев стали уже сгущаться сумерки. Но никакой берлоги там уже не оказалось. Все было покрыто чудовищным снежным заносом. Все овраги, скалы и кусты были засыпаны под один общий уровень. В том месте, куда должно было выходить устье пещеры, находился только громадный сугроб в десять футов толщиною.

Озябший и голодный, похудевший после долгих дней и ночей, когда ничего не пришлось поесть, потеряв последнюю надежду на то, чтобы повидать друга, которого погребли под собою безжалостные снежные громады, Мики повернул назад и побрел по своему же собственному следу. Ему теперь не оставалось больше ничего другого, как только искать свое же прежнее логовище под буреломом, и он уже не чувствовал и в себе самом того веселого друга и брата, каким он был до сих пор для медведя Нивы. Ноги у него болели и кровоточили. Но он все-таки шел. Показались звезды. При их бледном свете ночь казалась жутко белой; было холодно, невероятно холодно. Стали трещать деревья. Время от времени раздавались звуки, похожие на револьверные выстрелы. Это мороз впивался в самую сердцевину леса. Теперь было уже тридцать градусов ниже нуля, но с каждой минутой становилось все холоднее. Единственной целью Мики было поскорее добраться до своего логовища. Никогда еще раньше его сила и выносливость не подвергались такому тяжелому испытанию. Более старые собаки на его месте уже давно свалились бы на дороге или приткнулись бы где-нибудь поблизости, чтобы отдохнуть. Но Мики был подлинным сыном гиганта Гелы из макензийской породы. Он продолжал идти вперед настойчиво – до смерти или до победного конца.

Но произошла вдруг странная вещь. Он прошел двадцать миль от своего логовища до берлоги и пятнадцать из двадцати по обратному пути, как вдруг под его ногами провалился снег и он внезапно свалился куда-то вниз. Собравшись с усталыми мыслями и поднявшись на окоченевшие ноги, он увидел, что попал в какое-то довольно странное место. Он свалился в какую-то яму, воронкообразной формы, края которой были обложены прутьями. В ноздри ему вдруг ударил запах мяса. И действительно, он натолкнулся там на мясо, находившееся от его носа на расстоянии всего только какого-нибудь одного фута. Это был кусок оленины, насаженный на вбитый в землю кол. Не задаваясь вопросом, откуда он тут появился, Мики жадно вцепился в него зубами. Объяснить это приключение мог один только Жак Лебо, живший в восьми или десяти милях от этого места к востоку. Мики провалился в одну из расставленных им ловушек, а то, что он ел в ней, было положено туда для приманки.

Мяса было немного, но оно зажгло у Мики кровь новой жизнью. В его ноздрях еще стоял запах съестного, и он стал разгребать лапами снег. Скоро его когти задели вдруг за что-то твердое и холодное. То была сталь – еще один капкан для более мелких животных. Мики удалось наконец вытащить его из-под снега, и в нем оказался давно поймавшийся в него огромный полярный заяц. Снег так хорошо сохранил его, что он даже и не одеревенел, хотя, видимо, околел уже несколько дней тому назад. Пир Мики кончился только лишь с последней косточкой. Он съел даже и голову от зайца. Покончив с ней, он выскочил из западни, добрался до своего логова и до следующего утра сладко проспал в своем теплом убежище.

В тот же день Жак Лебо, которого индейцы за его бессердечие с животными прозвали «человеком со злым сердцем» (Мушет-Ша-Ао), обошел все свои капканы и ловушки, перестроил разрушенные бурей западни и расставил новые.

А когда наступил вечер, то Мики снова вышел на охоту и вдруг натолкнулся на его след, оставленный им на занесенном снегом болоте, в нескольких милях от своего логова. Но душа Мики в этот момент уже не волновалась больше тоскою по хозяину. Он подозрительно обнюхал следы, оставленные лыжами Лебо, и его спина вдруг ощетинилась, когда он стал ловить ноздрями ветер и прислушиваться. Он осторожно пошел по следу и через несколько сот ярдов натолкнулся вдруг на один из капканов Лебо. Здесь опять нашлось мясо, приколотое на колышке. Мики дотронулся до него. Из-под его передней лапы вдруг послышался коварный треск, и сомкнувшиеся неожиданно стальные челюсти западни бросили ему прямо в глаза целые комья снега и маскировавшую западню кучу хвороста. Он заворчал, отпрыгнул и несколько времени прождал, уставившись глазами на капкан. Затем он стал вытягивать шею до тех пор, пока наконец не смог добраться до мяса, но при этом не сделал ни единого шага вперед. Таким образом ему удалось понять, в чем состояла вся хитрость устройства стальных челюстей капкана, а инстинкт подсказал ему, как надлежало ему избегать их и впредь.

Он прошел по следам Лебо еще с треть мили. Смутно предчувствуя угрозу еще новой опасности, он тем не менее не сворачивал с проложенного следа. Какой-то могучий импульс, которому он был не в силах сопротивляться, влек его все дальше и дальше. Он достиг второй западни и на этот раз стянул мясо с колышка, даже не приводя в действие пружину, которая, как он теперь отлично знал, скрывалась тут же. Ему ужасно хотелось хоть одним глазком взглянуть на человека. Но спешить все-таки было некуда, и пока что он стянул мясо еще из третьего, четвертого и пятого капканов.

Затем, когда окончился день, он повернулся к западу и быстро покрыл все пять миль, отделявшие его от логова.

Через полчаса по следу, оставленному им вдоль капканов, прошелся и сам Лебо. Подойдя к первому пустому капкану, он увидел около него следы, оставленные Мики.

– Черт возьми, волк! – воскликнул он. – Да притом еще и среди белого дня!

Вслед за тем по его лицу медленно пробежало выражение удивления. Он опустился на колени и стал внимательно осматривать эти следы.

– Нет! – проговорил он, задыхаясь. – Это собака! Проклятая дикая собака обкрадывает мои капканы!

Он поднялся на ноги и разразился ругательством. Затем вынул из кармана маленькую оловянную коробочку и достал из нее шарик, скатанный из сала. В него был положен стрихнин. То была приманка с ядом, специально заготовленная для волков и лисиц.

Предвкушая, как он отравит вора, Лебо засмеялся и прикрепил сало с ядом к колышку.

– Достанется же тебе на орехи, проклятая собака! – проворчал он. – Я тебя проучу. Завтра же околеешь!

И у каждой из обкраденных ловушек он поместил по заманчивому кусочку сала.

 

Глава XIV

На следующее утро Мики опять выступил на осмотр всей линии расставленных ловушек. В сущности, его привлекало не то, что он мог так легко добыть себе из них пищу. Ему было бы гораздо приятнее поохотиться на живую дичь самому. Его, точно магнитом, притягивал к себе след человеческих ног со своим запахом человека. И в тех местах, где этот запах был особенно силен, ему так и хотелось лечь прямо на снег и подождать. И тем не менее наряду с этим смутным желанием в Мики пробуждались и страх и сознание необходимости быть особенно осторожным. Он не задержался ни у первого, ни у второго капкана. Но, помещая свою приманку в третий капкан, Лебо почему-то очень долго провозился с ней, и комок жира с отравой вследствие этого сильно стал отдавать запахом от его рук. Лисица, наверное, сейчас же отвернулась бы от него. Однако Мики все-таки стащил его с колышка и бросил его на землю между передними лапами. Вслед за тем он огляделся по сторонам и стал прислушиваться в течение целой минуты. Далее он лизнул сало языком. Запах от рук Лебо помешал ему проглотить это сало сразу, как он сделал это с мясом оленя. И он стал подозрительно переваливать отравленную пилюлю между зубов. Сало имело приятный, сладковатый вкус. Мики совсем было уже приготовился проглотить его, как вдруг обнаружил в нем другой, уже менее приятный вкус. Тут он выплюнул решительно все, что было у него во рту. Но едкое, жгучее действие яда продолжало терзать ему язык и полость рта. Ожог стал забираться все глубже и глубже. Мики набрал полную пасть снегу и стал глотать его, чтобы хоть сколько-нибудь уничтожить жгучее ощущение, которое ползло все дальше и глубже, как бы подбираясь к самому существу его жизни.

Если бы он съел сальный комочек так, как съедал до этого все другие приманки, то через какой-нибудь час его не было бы уже в живых, и Лебо не пришлось бы далеко ходить, чтобы найти его труп. Однако и проглоченного яда было достаточно, чтобы уже и через четверть часа Мики почувствовал дурноту. Сознание беды заставило его покинуть человеческий след и поскорее направиться обратно к себе в логово. Но ему удалось пройти всего лишь несколько шагов, как он вдруг почувствовал, что силы стали оставлять его, и ноги у него подкосились. Он упал. Его охватила дрожь. Каждый мускул его тела дрожал так, точно отдельно бился в лихорадке. Зубы стучали. Зрачки расширились, и Мики почувствовал, что не может даже пошевельнуться. А затем – словно какая-то невидимая рука сдавила ему горло. Задняя часть шеи вдруг как-то сразу онемела, и дыхание стало с хрипом вырываться сквозь горло. Он задыхался. Затем, точно огненная волна, оцепенение разлилось по всему его телу. Там, где только за минуту перед этим дрожали и трепетали мускулы, теперь вытянулись окоченевшие и застывшие члены. Безжалостная хватка яда проникла в самые центры его головного мозга и заставила его откинуть голову назад и уставиться пастью прямо в небо. Но он не издал ни единого звука. Некоторое время каждый нерв в его теле был напряжен в агонии смерти.

Затем вдруг сразу наступила перемена. Произошло это так, точно во всем теле Мики вдруг лопнула струна. Ужасная хватка отпустила заднюю сторону шеи, оцепенение растворилось в потоке потрясающего озноба, и через мгновение он уже весь корчился в безумных конвульсиях и взрывал вокруг себя снег. Спазмы длились с минуту. Когда наконец они прекратились, то Мики едва дышал. Из его пасти текли на снег целые потоки липкой тягучей слюны. Он все еще жил. Смерть промахнулась всего только на волосок, и, еще немного спустя, он уже поднялся на ноги и, пошатываясь, медленно побрел назад к своему жилищу.

Теперь Жак Лебо уже мог сколько угодно расставлять на его пути хоть тысячи шариков с отравой. Мики все равно их больше уже не тронет. Теперь уж никогда больше он не притронется и к мясу в капканах.

Два дня спустя Лебо обнаружил то место, где у Мики происходила его схватка со смертью, и сердце его забилось от злости и разочарования. Он отправился по следам собаки. В полдень, добравшись до вытоптанной Мики тропинки в лес, он подошел наконец к самому его логову. Опустившись на колени, он заглянул под сучья и корни в темную глубину, но не увидал там ничего. Но Мики, все время державшийся настороже и находившийся там, со своей стороны увидел человека. Ему вспомнилось то загоревшее, обросшее волосами существо, которое как-то, уже давным-давно, еще летом, чуть не убило его брошенной дубинкой и стало потом разыскивать его вместе с индейцем Макоки, когда он спрятался от них в кусты. И теперь, в эту самую минуту, когда Лебо заглянул к нему в нору, его сердцем овладело вдруг глубокое разочарование, ибо где-то там, в его воспоминаниях, все еще теплилась память о Чаллонере – том хозяине, которого он когда-то любил и так неожиданно вдруг потерял. Но не Чаллонера нашел он, напав на этот запах человека.

Лебо услыхал его рычание, и кровь охотника взыграла в нем, когда он поднялся на ноги. Подлезть туда и дотянуться до собаки было невозможно, а выманить ее оттуда – еще того менее. Но у Лебо оставался для этого еще один способ. Это – способ огня.

Забившись в самую глубину своей засады, Мики все же услышал, как снег вновь захрустел под ногами у Лебо. А затем через несколько минут он вновь увидел, что человек-зверь снова возвратился и стал заглядывать к нему в нору.

– А ну-ка, иди сюда! – стал звать он к себе собаку, как бы стараясь ее подразнить.

Мики опять заворчал.

Жак Лебо был удовлетворен. Нагромоздившиеся ветви и корни, составлявшие крышу и стенки логова, были не больше тридцати – сорока футов в диаметре, и кругом во всем лесу больше не было никаких кустарников. Пространство между стволами деревьев было совершенно свободно. Никакая дикая собака не смогла бы здесь избежать пули из ружья Лебо.

С трех сторон логово всецело было погребено под глубоким снегом. Вход открывался только с той стороны, куда Мики протоптал свою тропинку. Став так, чтобы ветер дул ему в спину, Лебо сделал костер из березовой коры и сухого хвороста и зажег его перед буреломом. Прогнившие стволы и высохшие верхушки, свалившиеся с деревьев, вспыхнули как смола, и через несколько минут огонь уже затрещал и загудел таким могучим ревом, что Мики долго не мог понять, в чем было дело. Некоторое время, однако, дым еще не доходил до него. С винтовкой наготове, Лебо ни на минуту не спускал глаз с того места, откуда должна была выскочить наконец дикая собака.

Удушливая струя дыма вдруг наполнила ноздри Мики, а тонкое белое облако легкой дымкой заволокло вход к нему в логово. Тонкая, как змея, струйка стала проникать к нему внутрь через отверстие между двумя пнями на расстоянии всего только каких-нибудь десяти дюймов от носа Мики. Странный рев все продолжался и становился все более и более угрожающим. И тут Мики впервые пришлось увидеть сквозь переплетавшиеся между собою и изломанные ветки небольшие желтые язычки. Огонь легко пробивался к нему сквозь груды сухого, нагроможденного сосняка. Еще десять минут – и пламя высоко взметнулось в воздух. Лебо взял винтовку на прицел.

Охваченный ужасом перед огненной опасностью, Мики, однако, ни на одну секунду не забывал о присутствии Лебо. Благодаря инстинкту, вдруг обострившемуся в нем до чисто лисьей хитрости, он сразу сообразил всю правду положения. Это человек-зверь напустил на него какого-то нового для него врага и здесь же, у самого входа в его логово, поджидал его и сам! И вот Мики, как лисица, сделал как раз именно то самое, чего меньше всего ожидал Лебо. Он быстро прополз сквозь перепутанные ветки как раз в противоположную сторону от Лебо, к снежному завалу, и стал сверлить сквозь него для себя выход почти с такою же скоростью, как это сделала бы и лисица. Он прогрыз острыми зубами полудюймовую кору наста и через какое-нибудь одно мгновение был уже на открытом месте, оставив ярко пылавший костер между собою и Лебо.

Все сучья, бревна и хворост, составлявшие собою логово, теперь уже представляли одну сплошную пылавшую печь. Лебо отбежал на несколько шагов назад, чтобы посмотреть, что происходило по другую сторону этого грандиозного костра. И на расстоянии всего каких-нибудь ста ярдов от себя он увидел Мики, который убегал от него в глубь леса.

Прицел был взят самый верный. Лебо мог бы побиться об заклад на что угодно, что не промахнулся бы ни за что. Но он не торопился. Всего только один выстрел – и все будет кончено. Он взвел курок. Но в это самое время громадный клуб дыма неожиданно пыхнул ему прямо в лицо, въелся ему в глаза, и пущенная им пуля пролетела на три дюйма выше головы Мики. Жужжавший полет пули был новым, незнакомым явлением для Мики. Но он все-таки отлично запомнил звук ружейного выстрела. А что могло бы причинить ему ружье, это он почувствовал по полету пули. Сквозь дым Мики казался Лебо только туманным, расплывчатым пятном, мчавшимся к густой чаще леса. Лебо выстрелил еще три раза. Но Мики ответил ему только вызывающим злобным лаем. Теперь уж он находился у самого края густой еловой поросли. Еще мгновение – и он уже исчез почти одновременно с тем, как Лебо успел выпустить в него свой последний заряд.

Но смертельная опасность, от которой Мики только что едва успел спастись, все-таки не заставила его покинуть область Джексонова Колена. Напротив, именно она-то его здесь и удержала. У него было теперь о чем подумать, помимо Нивы и его собственного одиночества. Как лисица возвращается назад, чтобы взглянуть на тот капкан, в котором остался навсегда ее хвост, так и для Мики тропинка между капканами наполнилась вдруг новой прелестью. До сих пор запах человека имел для него лишь смутное, слабо сознаваемое им значение; теперь же он говорил о реальной и конкретной опасности. Он упивался ею. Все чувства его теперь обострились, и очарование заколдованной тропинки, проложенной по следу, стало притягивать его к себе сильнее, чем когда-либо.

С этого дня он, как мрачное, серое привидение, уже не сходил с тропинки. Тихо, осторожно, всегда наготове встретиться с подстерегавшей его опасностью, он следовал за шагами и мыслями Жака Лебо с настойчивостью оборотня или какого-нибудь мрачного лесного духа. На следующей же неделе Жак Лебо видел его два раза. Три раза слышал его лай. И еще два раза Мики следовал за ним по пятам сам, пока наконец тот, измучившись и в отчаянии, не махнул на него рукой. Мики никак нельзя было застигнуть врасплох. Он уже больше не съедал приманок в западнях. Даже когда Лебо соблазнял его целой заячьей тушкой, он и тогда не прикоснулся к ней. Из всех приманок он хватал только одно живье, главным образом птиц и белок. Однажды попавшаяся в ловушку выдра прыгнула на Мики и разодрала ему морду. После этого он стал терзать всех попадавшихся в капканы выдр таким отчаянным образом, что совершенно портил их шкурки. Он нашел для себя новое убежище, но инстинкт научил его уже никогда больше не возвращаться к нему прямым путем, а уходить из него и приходить обратно окольными путями.

День и ночь Лебо придумывал коварные замыслы против Мики. Он разбросал множество отравленных приманок. Однажды он убил косулю и наполнил ей внутренности стрихнином, настроил целый ряд потайных ям, куда Мики должен был провалиться, и в виде приманки разложил в них мясо, пропитанное топленым салом. Наконец, он построил для себя из еловых и кедровых веток шалаш и стал просиживать в нем по целым часам с винтовкой наготове. И все же Мики оставался неуловимым.

Как-то раз Мики нашел в одной из ловушек попавшуюся в нее норку. У него даже и в мыслях не было причинить ей хоть какой-нибудь вред. Обычно он возвращался к себе в логово с вечерней зарей, но в этот вечер его удержала в лесу великая и всепоглощающая тоска одиночества. На нем, как говорят индейцы, почил дух Кускайстума – бога дружбы. В нем пробудилась жажда иметь около себя плоть и кровь, которые точно так же, как и он сам, желали бы иметь около себя и его. Эта жажда сжигала его, как огнем. Она поглощала в нем всякую другую его мысль, будь то думы о голоде или об охоте. Великая, неутолимая тоска овладела всем его существом.

Тут-то он и наткнулся на норку. Сидя в западне, она уже больше не боролась за свою свободу, примирилась и, видимо, уже покорно ожидала своего конца. Она показалась Мики такою мягкой, теплой и ласковой. Пес вспомнил о Ниве и тех тысяче и одной ночи приключений, которые он провел бок о бок с ним, и ему вдруг безумно захотелось иметь около себя друга. Он заскулил и продвинулся к норке поближе.

Норка не ответила на его предложение о дружбе и не шелохнулась. Она сидела, вся съежившись в плотный, мягкий комок, недоверчиво поглядывая, как Мики уже подползал к ней на животе. И тут в собаке проснулось что-то далекое, оставшееся в нем от щенка. Он стал вилять хвостом и стучать им о снег и заскулил так, точно хотел этим сказать: «Будем друзьями! Вот увидишь, какое у меня славное логово! Знаешь что? Я принесу тебе сейчас что-нибудь поесть!»

Норка не двинулась и не издала ни звука. Мики подполз к ней еще ближе, так что уже мог коснуться ее лапой. Его хвост застучал о примятый снег еще решительнее.

«Я тебя выведу и из западни! – казалось, хотел он ей объяснить. – Это расставил их повсюду человек-зверь! Я ненавижу его!»

И вслед за этим, настолько неожиданно, что Мики даже не успел приготовиться к обороне, норка прыгнула прямо на него и острыми, как бритва, резцами впилась ему в нос. Даже и тут боевой пыл стал лишь постепенно разгораться в собаке, и не впейся зубы норки ему вторично в плечо, он, пожалуй, и ушел бы восвояси. Он попытался было стряхнуть с себя своего врага, но норка не отцеплялась. Тогда челюсти Мики сомкнулись, крепко сжали ее затылок – и норка испустила дух.

Мики отошел от капкана, но не ощутил в себе никакой радости от своей победы. Его, четвероногого зверя, охватила такая же безысходная тоска, какая и людей иногда доводит до сумасшествия. Он стоял в самом центре окружавшего его мира, но этот мир был для него теперь совершенно пуст. Он чувствовал в нем себя изгоем. Его сердце рвалось к дружбе, он искал ее, жаждал иметь около себя сверстника, чтобы быть не одному, но видел, что все твари боялись или ненавидели его. Он был парией, бездомным бродягой, без сверстника и без крова. Он не давал себе во всем этом отчета, но мрачная правда окутывала его со всех сторон, как непроглядная ночь.

В этот вечер он не вернулся обратно к себе в логово. Он сел на задние лапы на небольшой лесной площадке, стал прислушиваться к ночным звукам и смотреть на то, как одна за другой стали зажигаться звезды. Всходила полная, ранняя луна, и, когда ее большой красный диск появился над лесами, Мики вдруг почувствовал на себе всю тяжесть жизни и, уставившись на луну, жалобно завыл.

 

Глава XV

У излучины Трехсосновой реки, в самой глуши лесов, между Шаматтавой и Гудзоновым заливом, находилась хижина, в которой проживал зверолов Жак Лебо. Едва ли нашелся бы во всей этой пустынной стране кто-либо другой, кто превосходил бы в злобе этого самого Лебо, разве только соперничавший с ним в некоторых отношениях некий Дюран, который в ста милях к северу от него охотился на лисиц. Громадного роста, с угрюмым, тяжелым выражением лица, с глазами зеленоватого цвета, которые были всегда полузакрыты и обнажали в нем безжалостную душу, если только в нем вообще могла быть душа, – Лебо принадлежал к тем отбросам общества, и притом самого плохого сорта, которым никогда не находится места среди обыкновенных людей. Индейцы прятались от него в свои шалаши и со страхом перешептывались между собою о том, что в нем собрались воедино все злые духи его предков.

По странной иронии судьбы Лебо имел при себе жену. Будь это ведьма или злодейка, или вообще человек, подобный ему самому, то этот брак не представлялся бы таким неестественным. Но она была совсем не такова. Миловидная, с выражением какой-то необыкновенной привлекательности на бледных щеках и в пытливых глазах, дрожавшая, как рабыня, при одном только приближении к ней Лебо, – она, как и его ездовые собаки, составляла собою в полном смысле слова собственность этого человека-зверя. У женщины был ребенок. Мысль о том, что он может умереть, по временам заставляла наполняться слезами ее черные глаза.

– Ты будешь жить! – иногда плакала она над ним втихомолку. – Клянусь тебе в этом! Я буду молиться за тебя святым ангелам!

И именно в такие моменты глаза ее вдруг вспыхивали огнем, и по всему ее лицу, еще так недавно отличавшемуся красотой, разливалось яркое розовое пламя.

– День придет! – повторяла она. – День придет!..

Но она никогда не договаривала, даже находясь в обществе одного своего ребенка, своих мыслей и того, какого именно дня она ожидала.

Иногда она предавалась мечтательному настроению, старалась кое-что себе вообразить. Ведь где-то далеко развертывался громадный, интересный мир, и сама она еще была далеко не стара. Она думала об этом всякий раз, как глядела на себя в осколок от разбитого зеркальца, расчесывая свои длинные волосы, ниспадавшие ей до пят. Эти волосы представляли теперь все, что осталось от ее красоты. Они как бы бросали вызов человеку-зверю. И в глубине ее глаз и на самом лице все еще таились следы того именно вечнодевичьего, что готово было вновь расцвести, как пышный цветок, если бы только судьба исправила наконец свою ошибку и вырвала бы ее из мертвящей власти ее владыки. В этот день она простояла у зеркала немного дольше обыкновенного, когда вдруг услышала тяжелые шаги, долетевшие до нее снаружи.

Тени прошлого тотчас же слетели с ее лица. Лебо не был дома еще со вчерашнего дня, где-то расставляя свои капканы, и его возвращение теперь наполнило ее душу прежним страхом. Он уже два раза заставал ее раньше за зеркалом и оба раза жестоко бранил ее за то, что она даром тратит время на разглядывание себя, вместо того чтобы очищать его шкурки от жира. В последний раз он так на нее разозлился за это, что даже отшвырнул ее к стене, а самое зеркальце разбил на части. Она подобрала осколки, и тот кусок, в который она только что смотрелась, был всего только в две ее маленькие ладони. Она испугалась, как бы муж не поймал ее и в третий раз. Она быстро спрятала зеркальце в потайное местечко и поспешила поскорее заплести свои тяжелые, длинные волосы в косы. Странное, полное страха и скрытности выражение вдруг, точно пелена, появилось у нее в глазах и скрыло за собою те тайны, которые она только что видела в себе самой. Когда он вошел, она обернулась к нему, как оборачивалась и всегда в своей чисто женской надежде на лучшее, и приветствовала его. Он вошел мрачный и угрюмый, точно зверь. Он был в плохом расположении духа. Грубо бросил принесенные с собою меха прямо на пол. Потом указал ей на них пальцем и, прищурив глаза, грозно посмотрел ими на супругу.

– Опять приходил этот черт! – проворчал он. – Смотри, как он искусал всю выдру! И так здорово пообчистил все мои капканы и ловушки! Но я его убью! Я поклялся разрезать его на мелкие кусочки вот этим самым ножом – и разрежу! Завтра же я приведу его сюда! Позаботься о шкурках, только дай мне сначала поесть. Почини шкурку норки – видишь, он разорвал ее чуть не пополам – и самый шов замажь получше салом, чтобы не заметил агент с поста, что она с брачком. Черт бы их всех побрал, этих агентов! Вот подлое отродье! Почему он всегда орет на меня, когда я к нему прихожу? Отвечай же, дура!

Таково было его приветствие. Он швырнул лыжи в угол, постучал ногами об пол, чтобы свалился с них снег, и достал с полки новый запас какого-то черного табаку. Затем он снова вышел, оставив женщину с холодным трепетом в сердце и с бледностью беспросветного отчаяния на лице. Она стала разогревать для него обед.

Из хижины Лебо прошел прямо на псарню, огороженное еловыми кольями место, в центре которого находилась особая клетка. Он гордился, что во всей стране между Гудзоновым заливом и Атабаской у него были самые злые ездовые собаки. Это-то и послужило главным поводом к его ссоре с северным соперником Дюраном; мечтой Лебо было выкормить такого щенка, который, выросши, смог бы загрызть насмерть превосходную ездовую собаку, на которой Дюран каждую зиму, как раз на Новый год, приезжает на пост. Для этой цели Лебо стал выкармливать у себя собаку но кличке Убийца. Таким образом, предстояла большая свалка у Божьего озера. В тот день, когда там сцепятся обе собаки, Лебо и Дюрана, и будут поставлены на них заклады, и Лебо выиграет эти заклады и упрочит свою репутацию, как собачник, этому его Убийце исполнится ровно два года без одного только месяца. И вот, для того только, чтобы повидаться с этим Убийцей, Лебо и вышел сейчас из хижины и направился к самой клетке.

Собака отвернулась от него со злобным рычанием. На лице у Лебо появилось выражение радости. Он обожал в ней это ее рычание. Он любил красный, предательский огонь в глазах Убийцы и угрожающее щелканье его зубов. Все благородные порывы, с которыми родилась когда-то на свет эта собака, были из нее выбиты именно дубиной этого человека. Если могло когда-либо существовать поразительное сходство между собакой и ее хозяином, то в данном случае оно было здесь налицо: и у Лебо, и у Убийцы вовсе не было души. Убийца из собаки превратился в дьявола, а сам Лебо из человека стал зверем. Вот потому-то он и мечтал о предстоящем собачьем поединке и нарочно воспитывал для него подходящую собаку.

Лебо посмотрел на Убийцу со всех сторон и остался им очень доволен.

– Да, ты теперь превосходно выглядишь, Убийца! – воскликнул он с восторгом. – Я уже заранее обоняю и вижу ту кровь, которая прыснет из дюрановского кобеля, когда ты, голубчик, запустишь свои зубы ему в шейный позвонок! А завтра я устрою для тебя репетицию – замечательное испытание! Я приведу к тебе ту дикую собаку, которая обкрадывает мои ловушки и портит шкурки у попавшихся в них зверьков. Завтра я поймаю этого пса, а ты заведи с ним драку и постарайся загрызть его наполовину, но так, чтобы он все-таки оставался еще жив. А затем я, еще заживо, вырежу у него сердце и дам тебе его съесть, пока его тело еще будет трепетать. После этого тебе уже не будет никакого оправдания, если ты опростоволосишься с собакой Дюрана. Понял? Итак, завтра будет для тебя репетиция. Но смотри, если эта собака тебя побьет, то я сам тебя убью вот этими руками. Да. Если ты даже только заскулишь, то и тогда тебе не будет пощады. Убью – и конец!

 

Глава XVI

В эту самую ночь, в десяти милях к западу, Мики спал под буреломом всего только в полуверсте от расставленных Лебо капканов.

На заре, в то самое время, как Лебо вышел из своей хижины в сопровождении Убийцы, Мики тоже выполз из-под своего бурелома, оставив за собою ночь, полную тревожных сновидений. Ему снились те первые недели скитаний, когда, потеряв своего хозяина, он проводил время с Нивой. Эти видения наполнили его такими невыносимыми тоской и одиночеством, что он стал скулить, безучастно глядя на то, как перед занимавшимся утром таяли темные тени ночи. Если бы только Лебо мог видеть, как он стоял теперь, весь залитый первыми лучами холодного солнца, то он, пожалуй, не сказал бы про него своему Убийце тех слов, которые сказал. Для своих одиннадцати месяцев Мики был в полном смысле слова великаном. В нем было шестьдесят фунтов весу, и из этих шестидесяти фунтов ни один процент не приходился на долю жира. Тело его было тонко и гибко, как у волка. Грудь – массивна, и при каждом его движении мускулы натягивались на ней, как струны. Ноги он унаследовал от отца, а челюстями мог разгрызть оленью кость так же легко, как Лебо мог разбить ее о камень. Из одиннадцати месяцев своего существования на свете целых восемь он провел в глуши, на полной свободе, без хозяина; судьба закалила его, как вороненую сталь. Жизнь в глуши лесов, без всякого снисхождения к его молодости, так вышколила его в своем кипучем, безжалостном котле, что он научился бороться за жизнь, убивать, чтобы быть сытым, и пускать в ход свой мозг раньше, чем зубы. Он был так же силен, как и Убийца, хотя тот был вдвое старше его, но, помимо силы, он обладал еще также и хитростью и сметкой, которых рабу Убийце никогда не суждено было узнать. Так вышколила его лесная пустыня к описываемому дню. Как только солнце окрасило леса в свое холодное утреннее пламя, Мики направился прямо к капканам, расставленным Лебо. Дойдя до того места, по которому Лебо проходил еще только вчера, он подозрительно обнюхал оставленные его лыжами следы, от которых еще сильно отдавало человечиной. Он уже привык к этому запаху, но это еще не значило, что он перестал его остерегаться. Этот запах одновременно и отталкивал и притягивал его к себе. Он наполнял все его существо непонятным страхом, и все-таки Мики сознавал, что бежать от него был не в силах. За последние десять дней он три раза видел самого Лебо, а один раз был так близко от него, что едва успел спрятаться, когда тот проходил мимо.

В это утро Мики побежал прямо к болоту, на котором были расставлены капканы Лебо. На этот раз в них попалось больше всего зайцев, и попадались они именно на этом самом болоте в маленькие домики, которые Лебо устраивал из прутиков и веток, чтобы снег не засыпал его приманок. Зайцев ловилось всегда так много, что они представляли собою для звероловов одно сплошное бедствие, так как, попадаясь в ловушки, делали их совершенно бесполезными для поимки других животных, с более ценным мехом. Это раздражало Лебо тем более, что к зайцам теперь прибавился еще и Мики, который съедал приманки и портил шкурки на попавшихся действительно ценных зверьках.

По мере того как при свете раннего солнца Лебо спешил вперед, его сердце все более и более распалялось гневом и местью. За ним, привязанный на ремне, следовал по пятам и Убийца. В то время как они подошли к болоту, Мики уже обнюхивал ловушки. Первая из них оказалась уже совершенно пустой; вторая – тоже. Он удивился и отправился к третьей. Тут он остановился, постоял несколько минут, подозрительно понюхал воздух и только после этого подошел к ней поближе. Следы человека оказались здесь более отчетливыми. Весь снег был утоптан, и запах Лебо был так силен, что Мики на минуту подумал, что он находится где-нибудь совсем поблизости. Затем Мики подошел к домику и заглянул в него. В нем оказался большой полярный заяц, который посмотрел на него испуганными круглыми глазами. Какое-то особенное предчувствие опасности сразу же сдержало Мики. В позе старого зайца было что-то угрожающее. Он совершенно не был похож на тех других зайцев, которых Мики ловил раньше по всей линии расставленных капканов. Он бился во все стороны, стараясь высвободиться из ловушки, не лежал полузамерзшим и не прыгал на конце силка. Напротив, он как-то уютно чувствовал себя в домике, сжавшись в теплый круглый комок, и больше не желал ничего лучшего. Было ясно, что Лебо поймал его прямо руками в каком-нибудь дупле и просто привязал его в ловушке к колышку ремешком, установив вокруг него под снегом целый ряд капканов, в которые должен был наконец попасться Мики.

Несмотря на безотчетный импульс, все время звавший его назад, Мики все ближе и ближе подходил к опасному месту. Завороженный его медленным и опасным продвижением вперед, заяц сидел словно окаменевший. Тогда Мики напал на него. Его могучие челюсти сжались. В тот самый момент раздался сердитый звук щелкнувшей стали, и капкан сжал его заднюю лапу. Зарычав, Мики выпустил из пасти зайца и повернулся к ней головой. Трах-трах-трах! Это захлопнулись еще три поставленных Жаком капкана. Два из них промахнулись. Третий защемил его переднюю лапу. Как до этого он хватал зубами зайцев и убивал норок, так и теперь он схватился ими за железо, почувствовав в нем нового, непримиримого врага. Челюсти его впивались в холодный металл, он буквально сдирал его со своей ноги, причем кровь из нее лилась рекой и обагряла собою снег. Он бешено стал извиваться, чтобы хоть как-нибудь достать и до своей задней ноги. Но захвативший ее капкан оказался неумолимым. Он стал перегрызать его, и только кровь потекла у него изо рта. И когда Лебо и его Убийца вышли из-за елового кустарника, находившегося от Мики всего только в двадцати ярдах, то они увидели, как он безуспешно боролся с железом.

Человек-зверь остановился. Он задыхался, и глаза его горели. Щелканье капкана он услышал еще за сто ярдов отсюда и потому бежал.

– Уф… Попался-таки наконец! – вздохнул он, туго натягивая ремень, на котором вел за собою Убийцу. – Гляди сюда, красноглазый! Он здесь! Это тот самый разбойник, которого ты должен загрызть, но только не совсем. Сейчас я развяжу тебя и – ату его!

Перестав сражаться с капканами, Мики стал следить за приближением Лебо. В этот момент смертельной опасности Мики не испугался человека. Текшая в его жилах горячая кровь забушевала в нем жаждою убийства. Точно пробудившись от сна, он сразу же инстинктивно понял всю правду. Эти двое – человек-зверь и его собака Убийца – были его настоящими врагами, а не эта штука, сжавшая, точно в клещах, обе его ноги. И ему сразу пришло на память то, что происходило точно бы только еще вчера. Он не в первый раз увидел перед собою человека с дубиной. А у Лебо как раз была в руке дубина. И все-таки он его не испугался. Он пристально стал следить за Убийцей. А этого пса теперь спустили с привязи, и он стоял от Мики всего только в нескольких шагах, на всех своих четырех лапах, и его загривок ощетинился, и все мускулы его тела напряглись.

Мики услышал, как человек-зверь скомандовал:

– Ну, черт! Ату его!

Мики ждал, не двинув ни единым мускулом. Многому научили его тяжелые уроки пустыни, а главное: ждать, наблюдать и использовать свою хитрость. Он улегся на живот и положил морду между передними лапами. Его губы были слегка, только лишь немножко, оттянуты назад; но он не издал ни малейшего звука, и глаза его горели, как два раскаленных угля. Лебо с удивлением на него посмотрел. Он вдруг почувствовал в себе какой-то новый трепет, и этот трепет вовсе не был в нем желанием мести. Никогда еще в своей жизни он не видел, чтобы так вели себя даже рысь, лисица или волк, попавшие в западню. Никогда еще он не видел собаки, которая смотрела бы на его Убийцу так, как смотрел на него теперь Мики. И на мгновение он даже затаил в себе дыхание.

Фут за футом, дюйм за дюймом Убийца стал подползать к нему все ближе и ближе. Десять футов, восемь, шесть – и все это время Мики не шелохнулся и не сморгнул даже глазом. И тут, точно тигр, на него с яростным рычаньем налетел Убийца.

Но то, что случилось вслед за этим, было самой удивительной вещью, какую когда-либо видел на своем веку Лебо. Так быстро, что человек-зверь едва успел уловить его движение, Мики как молния пролетел под самым животом у Убийцы и, повернувшись, насколько позволяла ему его капканная цепь, впился зубами в самое горло своего противника еще прежде, чем Лебо успел бы сосчитать до десяти. Теперь обе собаки повалились навзничь, а Лебо, с дубиной в руке, продолжал стоять как зачарованный. Он услышал затем крушащий звук челюстей и понял, что то работали зубы Мики; потом до него донеслось рычание, перешедшее затем в визгливый, предсмертный стон, и он понял, что этот стон издал его Убийца. Кровь бросилась ему в лицо. Горевший в его глазах красный огонь вдруг погас, и они снова вспыхнули, но уже восторгом и торжеством.

– Гром и молния! – проговорил он, прерывисто дыша. – Ведь этак он и вовсе прикончит Убийцу! Нет, я еще никогда не видал такой собаки! Я оставлю его жить, и пусть он бьется с дюрановским псом вместо моего Убийцы! Клянусь тысячью чертей!..

Еще бы одна минута – и Убийце пришел бы конец. Тогда выступил на сцену сам Лебо со своей дубиной. Углубляясь клыками в горло Убийцы, Мики одним краешком глаза уловил приближение новой опасности. Он высвободил зубы и, когда увидел, что на него стала опускаться дубина, тотчас же оставил в покое Убийцу. Он лишь отчасти избежал сокрушающего удара, который все-таки пришелся ему по плечу и сбил его с ног. С быстротой молнии он снова вскочил на них и бросился на Лебо. Но француз мастерски владел дубиной. Он ею пользовался всю свою жизнь и внезапным боковым ударом с невероятной силой ударил Мики прямо по голове. Кровь хлынула изо рта и ноздрей у собаки. Она была оглушена и почти ослеплена. Мики опять вскочил на ноги, но дубина вторично повергла его наземь. Он услышал затем свирепый крик восторга, который испустил Лебо. Свалив Мики в третий, четвертый и пятый раз, Лебо уж больше не смеялся и вдруг стал чувствовать овладевший им перед собакой страх. Когда на шестом ударе дубина промахнулась, то зубы Мики вдруг сомкнулись у него на самой груди, содрали с него куртку и рубашку, точно это были простые листки бумаги, и оставили у него на груди кровавый шрам. Еще бы только несколько дюймов и немного более точный расчет – и зубы Мики впились бы в самое горло Лебо. Человек-зверь издал пронзительный крик. Он понял, что его жизнь висела уже на волоске.

– Убийца! Убийца! – стал кликать он к себе свою собаку и дико замахал вокруг себя дубиной.

Убийца не отозвался. Возможно, что в этот момент он наконец осознал, что не кто иной, как именно этот самый его хозяин, сделал из него чудовище. Перед ним открывалась пустыня, которая широко распахивала перед ним двери к свободе. Когда Лебо позвал его опять, то он уже убегал от него навсегда, оставляя за собою кровавый след, – и больше уже Лебо не видел его никогда. Возможно также, что он присоединился к волкам, так как и сам был на три четверти волком.

Лишь краешком глаза Лебо мог видеть, как он от него исчезал. Его дубина поднялась опять и промахнулась и на этот раз; только одна простая случайность спасла его. Мики зацепился за капканную цепь и повалился навзничь в тот самый момент, как его горячее дыхание уже почти долетело до самого горла Лебо. И прежде чем Мики успел прийти в себя, дубина уже вколачивала его голову в глубокий снег. Свет потемнел у него в глазах. Силы уже совсем оставили его. Лежа замертво, он все еще слышал над собой задыхавшийся, возбужденный голос зверя-человека. Несмотря на всю черствость своего сердца, Лебо не мог удержаться от радостного, благодарного крика, что он оказался победителем и что так легко избежал смерти, хотя и был от нее всего только на один волосок.

 

Глава XVII

Под вечер Нанетта, жена Лебо, увидела из окна, что ее муж возвращается из лесу, таща за собою что-то непонятное. С тех самых пор, как ее муж впервые заговорил о какой-то дикой собаке, она в глубине своего сердца стала испытывать к ней тайное сострадание. Еще задолго перед тем, как появился на свет ее последний ребенок, у нее была собака, которую она очень любила. Эта собака давала ей возможность испытывать единственную привязанность, которую она знала в обществе своего мужа, а он с варварской жестокостью согнал ее со двора. Она убежала в лес искать той свободы, которую получил наконец и Убийца, и вследствие этого Нанетта и теперь надеялась, что дикому псу, о котором говорил ее муж, все-таки как-нибудь удастся избежать капканов.

По мере приближения Лебо она стала различать, что то, что он за собой тащил, было чем-то вроде саней, устроенных из четырех еловых ветвей, и когда вгляделась попристальнее и увидела, что на них лежало, то она испустила легкий крик ужаса.

Все четыре ноги Мики были так туго притянуты к этим ветвям, что он не имел возможности двинуться. Охватывавшая его шею веревка была крепко привязана к поперечной жерди. Челюсти собаки Лебо окрутил ремнем, так что получилось нечто вроде намордника. Все это Лебо сделал с Мики, когда еще он не успел прийти в себя после избиения. Женщина увидала его, и у нее от волнения перехватило дыхание, и она испустила слабый крик. Несколько раз она видела, как Жак избивал собак, но чтобы он мог так изувечить эту собаку, она даже себе этого и не представляла. Голова и плечи Мики представляли собою одну сплошную массу замерзшей крови. Она заглянула ему в глаза. Они были устремлены прямо на нее. И женщина отвернулась, боясь, как бы Жак не прочел того, что было написано у нее на лице.

Лебо втянул свою поклажу прямо в хижину, затем отошел в сторону и стал потирать руки, поглядывая на распростертого на полу Мики. Нанетта с изумлением увидела, что он находился в хорошем расположении духа, и стала ожидать, что будет дальше.

– Клянусь всеми святыми, – восторженно начал он, – ты бы только видела, как он чуть не загрыз нашего Убийцу! Да, он его схватил прямо за глотку и при этом так скоро, что ты не успела бы даже глазом моргнуть. Даже я сам был два раза на волосок от смерти! Теперь собаке Дюрана не поздоровится, когда они сойдутся оба вместе в драке в Форт-Огоде! Готов побиться об заклад, что этот ее задушит в одну минуту. Ну и молодец же! Посмотри за ним, Нанетта, пока я пойду сделаю для него отдельную конуру, а то он перегрызет там всех других собак!

Он вышел. Глаза Мики все время следили за ним, пока наконец он не затворил за собою дверь. Потом он вдруг перевел глаза на Нанетту. Она подошла к нему и склонилась над ним. Глаза ее горели. Мики застонал и смолк. В первый раз в жизни он видел перед собою женщину и сразу же почувствовал всю огромную разницу между женщиной и мужчиной. В избитом и исковерканном его теле слабо затрепетало сердце. Нанетта заговорила с ним. Никогда еще в жизни он не слышал такого голоса – мягкого и нежного, с едва сдерживаемыми слезами. А затем – чудо из чудес! – она опустилась перед ним на колени и коснулась его головы рукой!

В этот момент душа его сделала громадный прыжок назад через целые поколения его отцов, дедов и предков к тому далекому времени, когда собака впервые сделалась другом человека и стала шумно играть с его детьми, чутко прислушиваясь к зову женщин и преклоняясь перед гением человечества. Нанетта быстро пробежала до печки и вернулась обратно с тазом теплой воды и мягкой тряпкой. Она стала смачивать ему голову, все время при этом разговаривая с ним мягким полурыдающим голосом, полным сострадания и любви. Он закрыл глаза – больше уж не боялся. Тяжелый вздох всколыхнул все его тело. Ему захотелось вдруг высунуть язык и лизнуть им эти тонкие белые руки, которые принесли ему мир и успокоение. А затем случилась еще более странная вещь. В колыбели поднялся младенец и стал что-то лепетать по-своему. И Мики внезапно охватила какая-то странная, полная очарования дрожь, какой он не испытывал никогда. Он широко раскрыл глаза и заскулил.

Радостный смех – новый и странный даже для нее самой – послышался в голосе у женщины, и она побежала к колыбели и вернулась с ребенком на руках. Она опять опустилась перед ним на колени, а ребенок, при виде большой, странной игрушки на полу, широко растопырил свои детские ручки и задвигал пухлыми, крошечными ножками, одетыми в шерстяные чулки. Он стал лопотать, взвизгивать и смеяться до тех пор, пока наконец Мики не сделал усилия, чтобы хоть немножко повернуться в своих ремнях, продвинуться поближе и коснуться носом этого удивительного существа. Он забыл о своих страданиях. Он более уже не чувствовал мучительной боли в своих избитых и искалеченных челюстях. Все его внимание сосредоточилось теперь только на этих двоих.

Теперь и женщина вдруг стала прекрасной. Она поняла его, и ее робкое сердце радостно забилось у нее в груди, забыв о жестоком человеке. Ее глаза засветились мягким сиянием звезд, и на ее щеки набежал легкий румянец. Она усадила около него своего ребенка и продолжала обмывать ему голову теплой водой. Будь Лебо гуманным человеком, он сам склонился бы перед ней даже и тогда, когда она, как теперь, стояла на коленях; так чисто и прекрасно было в ней ее материнство, когда она на одно мгновение забыла о нем. Но он вошел и увидел ее – тихую и безмятежную, а она в первую минуту не заметила его прихода; он уставился на нее, а она все еще продолжала говорить, смеяться и в то же время и плакать, а ребенок болтал ногами и тянул ручонки к собаке.

Толстые губы Лебо скривились в презрительную усмешку, и он грубо ее окликнул. Нанетта вся съежилась в комок, как будто бы присела от удара.

– Встань с пола, дура! – крикнул на нее Лебо.

Она повиновалась и, взяв ребенка на руки, отступила с ним назад. Мики сразу заметил происшедшую в ней перемену, и в глазах у него снова сверкнул зеленый огонек, когда они встретились с глазами Лебо. Низкий, чисто волчий вой вылетел у него из горла.

Лебо повернулся к Нанетте. Тихий свет еще не совсем погас у нее в очах, и ее щеки еще пылали. Она крепко прижала к груди ребенка; тяжелая блестящая коса упала ей через плечо и отразила на своей шелковистой поверхности последний луч заката, заглянувший в комнату через окошко, выходившее на запад. Но все это было не для Лебо.

– Ты мне из этой собаки котенка не строй! – пригрозил он ей. – Испортила уже суку Мину – и довольно. А не то…

Он не договорил, но его большие руки сжались в кулаки, и в глазах у него сверкнула какая-то дикая страсть. Впрочем, договаривать было и не нужно. Нанетта сразу же поняла все. За свою совместную жизнь с Лебо она получила от него уже достаточно побоев, но одного его удара она не могла позабыть ни за что: она вспоминала о нем и днем и ночью, и если бы только могла вырваться отсюда и убежать хотя бы в Форт-Огод, то с каким бы наслаждением она рассказала там начальнику и всем о том, как ее муж Лебо ударил ее прямо в грудь в то самое время, как она кормила своего младенца, и задел при этом и его. Да, она рассказала бы об этом всем, но только в том случае, если бы была убеждена, что и она сама, и этот ее второй ребенок будут ограждены от такого мужа и отца.

Лебо взялся за жерди и вытащил Мики из хижины, чтобы посадить его в особую клетку, в которой он раньше держал двух лисиц. К одному из кольев этой клетки он прикрепил длинную цепь, к противоположному концу которой он привязал за шею Мики. Затем он бросил пленника в его тюрьму.

Несколько минут Мики пролежал спокойно, пока не восстановилось кровообращение в его онемевших и обмороженных членах. Затем он поднялся на ноги. Лебо с торжеством засмеялся и вернулся обратно к жене.

Для Мики потянулись дни мучений. Настал сущий ад – борьба между силой человека-зверя и духом собаки почти человека.

– Я обломаю тебя! – время от времени говорил Лебо, приходя к нему с дубиной и кнутом. – Я тебя сломлю! Клянусь тебе в этом. Я заставлю тебя подползать ко мне на животе! И когда я прикажу тебе драться насмерть, то ты будешь драться!

Клетка была очень тесна, так мала, что Мики с трудом мог увертываться в ней от ударов дубины и кнута. Эти два орудия пытки положительно сводили его с ума, а мрачная душа Лебо испытывала радость и блаженство всякий раз, как Мики бросался к кольям своей решетки, впивался в них зубами и затем отплевывался кровью, как бешеный волк.

Три раза видела Нанетта из окна своей хижины эти ужасные схватки человека с собакой. На третий раз она закрыла лицо ладонями и стала плакать. Когда Лебо вошел и увидал ее всю в слезах, то нарочно подтащил ее к окну и еще раз, насильно, заставил ее поглядеть на Мики, который, весь в крови, лежал избитый до полусмерти в своей клетке на полу.

В это самое утро Лебо должен был отправиться на осмотр своих капканов и западней. В такие дни он уходил из дому сразу на целых полтора дня и возвращался только к вечеру следующего дня. Уходя, он даже и не подозревал, что вслед за его исчезновением Нанетта выбежит из дому и направится прямо к клетке Мики.

Вот тогда-то Мики и позабыл ненадолго о человеке-звере. Избитый до такой степени, что едва мог держаться на ногах и смотреть, он все же нашел в себе достаточно сил, чтобы подползти к самой решетке и начать ласкаться о мягкие руки, которые бесстрашно просовывала к нему Нанетта. В одно из следующих посещений Нанетта принесла с собой и ребенка, закутанного, как маленький эскимос, и в преклонении перед обоими Мики радостно вилял хвостом и тихо, но ласково скулил.

Это удивительное событие в его жизни произошло в конце второй недели его плена. Лебо ушел, и на дворе стояла такая сильная метель, что Нанетта не решилась вынести на воздух ребенка. Поэтому она прошла к клетке одна и, с замиранием сердца отперев дверцу, на своих собственных руках перенесла Мики в хижину. Что, если бы Лебо когда-нибудь узнал, что она осмелилась это сделать?! Одна только мысль об этом бросала ее в дрожь. Тем не менее это продолжалось.

Однажды ее сердце чуть не остановилось, когда возвратившийся неожиданно Лебо вдруг увидел на полу пятна крови, оставленные собакой, и подозрительно взглянул на жену. Она успела ему солгать:

– Я порезала себе палец, – сказала она, и действительно, повернувшись к нему спиной, нарочно порезала его, так что когда Жак в следующий раз посмотрел на ее руку, то увидел, что палец на ней был обвязан и на тряпке виднелись кровавые следы.

После этого Нанетта внимательно следила за полом.

Эта хижина с женщиной и ребенком все более и более превращалась для Мики в рай. Наступил день, когда Нанетта настолько уже осмелела, что решилась брать его в хижину на всю ночь; и тогда Мики, лежа рядом с драгоценной колыбелью, ни на минуту не отрывал от нее глаз. Нанетта обыкновенно ложилась поздно. Перед сном она надевала длинный мягкий капот и, садясь около Мики и поставив маленькие голые ноги у печки, начинала расчесывать свои длинные волосы. Мики в первый раз увидел это удивительное, совершенно новое для него украшение женщины. Оно рассыпалось волнами по ее плечам и груди почти до самого пола, а запах от волос был так приятен, что Мики даже подползал к ней поближе и начинал тихонько скулить. С пытливым вниманием он следил также и за тем, как, кончив расчесывать волосы, она заплетала их в две косы своими тонкими пальцами. А затем, перед тем как потушить в хижине свет, она еще брала на руки ребенка и начинала его нежно ласкать. Мики следил за всем этим полными любви глазами, а когда наступала наконец ночь и в хижине воцарялась тишина, то он заботился только о том, чтобы до самого утра их не побеспокоило ничто.

По утрам, когда Нанетта просыпалась и открывала глаза, то всегда находила, что Мики лежал так близко около ее постели, что почти касался своею шерстью прижавшегося к ее груди младенца.

Однажды утром, когда Нанетта разводила огонь, какое-то странное чувство, неожиданно проснувшееся у нее в груди, заставило ее вдруг ни с того ни с сего запеть. В этот день Лебо ушел до ночи. Ни за что на свете она не решилась бы рассказать ему, что собирались делать они трое: она, ребенок и собака, в его отсутствие. Это был день ее рождения. Только двадцать шесть лет! А ей казалось, что она прожила уже целых двести лет! И из этих двадцати шести – целых восемь проведены с Лебо! Но все равно сегодня они будут праздновать этот день только втроем. И все утро хмурая хижина была полна новой жизнью – новым счастьем.

Еще в те далекие времена, когда, Нанетта еще не встречалась с Лебо, индейцы прозвали ее «маленькой птичкой» – так хорош был у нее голос. И в это утро, приготовляя праздничное торжество, она вдруг вспомнила прошлое и запела. В первый раз за все свои восемь лет супружества. Солнце затопляло комнату своими лучами, Мики весело скулил и колотил об пол хвостом, ребенок лепетал что-то по-своему и смеялся – и человек-зверь на время был забыт. В этом забвении Нанетта стала снова очаровательной девушкой, прекрасной, как в те дни, когда покойный теперь и тогда уже старый индеец Джекпайн уверял ее, что она родилась из цветочной пыли. Наконец поспел и вкуснейший обед, и, к великому удовольствию ребенка, Нанетта пригласила на него и Мики. Он уселся рядом с ребенком и имел при этом такой глупо-серьезный вид, что Нанетта смеялась до тех пор, пока у нее на черных ресницах не показались слезы. Под конец она не выдержала, подскочила к нему, обняла его за шею и стала говорить ему ласковые слова.

Так прошел день до трех часов, когда Нанетта убрала все признаки былого торжества и снова отвела Мики в его тюрьму. Это случилось как нельзя более кстати, так как едва только она успела скрыть следы преступления, как в просеке показался сам Лебо. Он шел вместе с прибывшим с озера Барренса из-за Полярного круга своим другом и соперником Дюраном, с которым неожиданно столкнулся по пути. Дюран ехал на двух собаках в Форт-Огод, а Лебо осматривал свои ловушки – там они и встретились.

В нескольких словах Лебо сообщил об этом Нанетте, и та удивленными глазами посмотрела на Дюрана: он произвел на нее неприятное впечатление. Она как-то сразу почувствовала к нему неприязнь. Он не сказал с ней еще ни одного слова, но она уже его сразу испугалась и легко вздохнула, когда оба мужчины отправились на двор.

– А теперь я покажу вам того зверя, – обратился к Дюрану Лебо, – который задушит вашу хваленую собаку, как зайца, в один прием. Я вам говорил уже, но вы не хотели верить. Теперь убедитесь сами!

И он захватил с собой дубину и кнут.

В этот вечер Мики как-то особенно свирепо отнесся к дубине и к кнуту и держал себя, как тигр из джунглей. Даже изумился сам Дюран и, затаив дыхание, воскликнул:

– Ну и черт же, действительно!..

Нанетта увидела через окошко то, что происходило у клетки ее Мики, и крик глубокой боли вырвался у нее из груди. И вдруг то женское начало, которое Лебо целыми годами выколачивал из нее, как-то сразу вспыхнуло в ней торжественным и бесстрашным огнем. В ней пробудилась ее освободившаяся от оков душа. Она вдруг осознала в себе веру в свои забитые силы, в свое мужество и решительность. Резким движением она оторвалась от окна, выбежала из хижины и прямо по снегу устремилась к клетке. И тут в первый раз в жизни она ударила Лебо по руке, которою он размахивал дубиной.

– Зверь, зверь! – закричала она. – Я говорю тебе, не смей! Слышишь? Не смей!

Остолбенев от изумления, Лебо опустил свою дубину. И это говорила ему она, Нанетта, его раба? Эта удивительная женщина, в глазах у которой горел вызов и было такое выражение, какого он никогда раньше не видел ни у одной женщины в мире, была его кроткой, безответной женой? Нет, это какое-то недоразумение! Здесь какая-то ошибка! Его охватила бешеная ярость, и одним только движением руки он оттолкнул ее так, что она упала на землю.

– Теперь я его убью! – заговорил он быстро, задыхаясь. – Да, именно убью! И ты, ты, чертовка, съешь его сердце живьем! Я его насильно протисну сквозь твою глотку, чтобы ты не заступалась за него и не говорила мне таких слов! Я… я…

Он потянул Мики за цепь и вытащил его из клетки наружу. Затем он замахнулся на него дубиной, но между ним и собакой с быстротой молнии вдруг встала Нанетта. Дубина вылетела у него из рук, и освободившийся кулак изо всей силы ударил женщину по плечу. Она, как лист, повалилась на землю.

И тут…

Дюран крикнул Лебо, чтобы он посторонился. Но было уже слишком поздно. Как воплощение возмездия Мики туго натянул свою цепь, бросился на Лебо и вцепился ему зубами в самое горло. Нанетта слышала это предостережение Дюрана, она видела своими глазами всю эту дикую сцену; голова у нее кружилась, в висках стучало, но она все-таки попыталась подняться на ноги. Затем она посмотрела на то, что лежало около нее на снегу. Испустив дикий, отчаянный крик, она бросилась бежать к своему ребенку.

Мики не сделал ни малейшей попытки огрызнуться на Дюрана, когда тот, набравшись храбрости, решился наконец оттащить его от трупа Лебо. Может быть, благодетельный инстинкт и тут подсказал Мики, что долг его исполнен. Он покорно вернулся к себе в клетку и, улегшись там на животе, только искоса стал поглядывать из нее на Дюрана.

А тот, глядя на окровавленный снег и на мертвое тело человека-зверя, смог только еще раз прошептать:

– Ну и черт же, действительно!

А очеловечившийся зверь в это время лежал в своей клетке и думал думу.

 

Глава XVIII

Бывают случаи, когда смерть является не горем, а ударом. Таково именно было состояние и Нанетты Лебо. Собственными глазами она видела ужасный конец своего мужа, и тем не менее в ее нежной душе не нашлось ни малейшего желания ни поплакать о нем, ни погрустить. Она не желала бы, чтобы он воскрес из мертвых. Она не могла грустить о своем вдовстве уже по одному тому, что сознавала, какое тяжелое детство предстояло ее ребенку, если бы оставался в живых его отец. Дюран, который был, пожалуй, лишь немногим лучше покойного, даже и не спросил ее, как поступить с мертвым телом и где его похоронить. Он просто вырыл яму в мерзлой земле и закопал туда Лебо, даже и не выждав, когда труп остынет окончательно. И об этом Нанетта тоже нисколько не пожалела. Ее муж исчез из ее жизни навсегда. Теперь уж он больше никогда ее не ударит. И Нанетта почувствовала вдруг большое облегчение.

Мики все продолжал лежать на животе в своем заключении. Он не шелохнулся с той самой минуты, как вырвал жизнь из своего мучителя.

Он совсем не думал о том, как его жестоко били, или об опасности смерти, на волосок от которой он находился, когда Лебо заносил над ним дубину; он не чувствовал боли в своих избитых членах, в окровавленной пасти и в выстеганных плетью глазах. Он думал только о Нанетте. Почему она убежала с таким ужасным криком, когда он загрыз ее врага? Разве не этот человек сбил ее с ног и, наверно, избил бы ее до потери сознания, если бы он, Мики, не протянул во всю длину своей цепи и не разодрал бы ему гортань? Почему же она так спешно убежала и до сих пор не возвращается назад?

И он тихо стал скулить.

День уже кончался, и ранние сумерки северной зимней ночи уже начинали обволакивать лес. Неясная в полумраке тень Дюрана появилась у решетки тюрьмы Мики. Он инстинктивно с первого же взгляда возненавидел этого охотника с Барренса, но тем не менее на него не заворчал. Дюран заглянул к нему сквозь прутья решетки. Мики даже не шелохнулся.

– Уф, дьявол!.. – проговорил Дюран и передернул плечами.

И вслед за тем расхохотался. Это был низкий, жуткий, полуспрятавшийся в его черной бороде смех, от которого у Мики забегали мурашки.

Вслед за тем Дюран повернулся к нему спиной и зашагал к Нанетте.

Она вышла к нему навстречу. Ее темные глаза ярко выделялись на мертвенно-бледном лице. Она еще не успела как следует прийти в себя от первого впечатления по поводу трагической смерти Лебо, но тем не менее в них уже светилось возрождение для нее ее прежней девичьей жизни. Она держала в руках ребенка. Охотник посмотрел на нее изумленными глазами. Перед ним стояла уже другая Нанетта, уже совсем не та, какою он видел ее, когда вошел к ней в первый раз с Лебо. Он вдруг почувствовал неловкость. Как он мог оставаться равнодушным в то время, когда в его присутствии так грубо обращался с нею муж? Почему он не может выдержать теперь этого взгляда ее глаз? Почему она не казалась ему раньше такой писаной красавицей? Но он тотчас же и овладел собою и стал излагать перед нею то дело, с которым пришел.

– Теперь эта собака вам будет не нужна, – сказал он. – Я возьму ее с собой!..

Нанетта не ответила. При виде Дюрана у нее перехватило дыхание. Но ему показалось, что она ожидала от него дальнейших объяснений, и тут его сразу осенило вдохновение, и он придумал для нее целую ложь.

– Вам, вероятно, известно, – сказал он, – что как раз на Новый год в Форт-Огоде предполагается турнир между собакой вашего покойного мужа и моей. Ввиду этого ваш супруг нарочно тренировал ее. Но сегодня, когда он показал ее мне, я так и решил, что этот черт непременно передушит всех моих собак, как лисица кроликов. Поэтому мы решили турнира вовсе не устраивать, а просто сторговались, и ваш супруг этого черта предал мне из рук в руки как раз перед вашим приходом и таким образом ваша собака стала моей. Я купил ее и беру с собой.

– Собака не продается, – ответила Нанетта, и огонь в ее глазах разгорелся еще сильнее. – Это собака лично моя и моего ребенка. Теперь поняли, мсье Дюран? Собака не про-да-ется!

– Понял, – с удивлением сказал Дюран.

– И когда вы, мсье, приедете в Форт-Огод, то скажите там нашему агенту, что Жак погиб, и расскажите там, как было дело. Передайте также, чтобы прислали кого-нибудь за мной и за моим ребенком. А до тех пор мы будем оставаться здесь.

– Слушаю, мадам!

И Дюран вышел. Никогда еще он не видел такой красивой и гордой женщины и был полон удивления, как это Жак Лебо мог ее ругать и даже бить.

Он вернулся к клетке, где по-прежнему, все в той же позе, лежал Мики. Приблизив голову к прутьям, Дюран стал с ним мягко разговаривать.

– Ну что, псина? – заговорил он. – Она не хочет тебя продавать? Она хочет тебя оставить при себе только потому, что ты заступился за нее и загрыз моего приятеля? Ну, в таком случае мне придется распорядиться тобою своими собственными средствами. Скоро должна взойти луна. Я накину тебе на шею петлю и придушу тебя так быстро, что она даже не успеет и услышать. Затем я потащу тебя к себе. И если я оставлю эту дверцу открытой, то она подумает, что ты убежал из клетки сам! А ты уж отработаешь мне это на предстоящем поединке!

Он отошел и отправился к тому месту, где, у опушки леса, оставил своих двух собак и легкие санки. Там он стал ожидать восхода луны.

Мики все еще не двигался. В окне хижины появился свет, и глаза его уставились на огонь. В его душе опять нарастала тихая жалоба на жизнь. Ему вдруг страстно захотелось заскулить. Теперь весь его мир заключался в этом самом освещенном окошке. Женщина и ребенок заглушили в нем все его желания, за исключением только одного – быть именно с ними.

А в это время в самой хижине Нанетта думала только о нем и о Дюране. В ее ушах все еще звучали его слова: «Теперь эта собака вам будет не нужна». Да, теперь все до одного человека могут сказать ей то же самое, что и он, когда узнают, как обстояло дело. «На что ей собака? – скажут они. – Она ей вовсе не нужна!» Но почему же именно не нужна? Потому что загрызла ее мужа Лебо, защищая ее от его побоев? Потому что она освободила ее от того рабства, в котором держал ее этот озверевший человек? Или потому, что, благодаря именно этой самой собаке, ее ребенок будет теперь жить не так, как тот другой, и что она сама будет теперь смеяться вместо того, чтобы проливать слезы и проклинать свою судьбу?

И ей вспомнилось, как однажды, возвратясь вечером с осмотра своих силков, полный негодования на обкрадывавшую его дикую собаку, ее муж с негодованием сказал:

– Это не собака, а настоящий черт! Впрочем, волчьей крови в нем вовсе нет. Когда-то, может быть, даже очень давно, она принадлежала какому-нибудь белому, цивилизованному человеку.

Собака белого, цивилизованного человека!..

В душе Нанетты что-то отозвалось. Значит, когда-то, давно, эта собака имела своим хозяином белого, цивилизованного человека, так же точно, как и она сама знала свое детство, в котором цвели радостные цветы и весело распевали птицы! Она попыталась было мысленно проникнуть в прошлое Мики, но ей это не удалось. Она ни за что на свете не смогла бы представить себе мысленно даже и того, что происходило менее года тому назад, когда Мики вместе с Чаллонером оставили Дальний Север и отправились на юг; для нее показалась бы необыкновенно странной дружба щенка с Нивой, этим маленьким черным медвежонком, ей в голову не могло бы прийти то, как оба они свалились с лодки Чаллонера в самую пучину и выплыли затем в Великую Страну Приключений, которая выработала из Нивы громадного медведя, а из Мики дикую, свободную собаку. Но в глубине души она чувствовала, что в судьбе Мики было что-то такое, чего она не могла себе вообразить. Мики недаром появился в этих местах. Что-то большее чем простой случай загнало его сюда.

Она тихонько поднялась и, боясь, как бы не разбудить ребенка в колыбели, осторожно отворила дверь. Только что взошла луна, и при ее еще неровном свете Нанетта отправилась прямо к клетке. Ее встретил радостный визг собаки, и она почувствовала, как Мики стал ласково лизать ее протянутые сквозь прутья клетки руки.

– Нет, нет! – сказала она со странной дрожью в голосе. – Ты не черт! Ты хорошая, славная, умная собака! Сколько времени я ждала, что вот-вот кто-то должен прийти сюда и спасти меня от этой ужасной жизни! И вот ты пришел и дал мне свободу. Благодарю, благодарю тебя…

И, точно от слова до слова понимая то, что она ему говорила, Мики склонил свою измученную и разбитую голову к ней на руки. Дюран издали наблюдал всю эту сцену. Он уловил свет от открывшейся двери и видел, как потом Нанетта прошла от хижины к клетке Мики. Его глаза ни на минуту не упустили ее из виду, пока наконец она снова не вернулась обратно. Он выждал, когда свет в комнате погас, и затем осторожно, как вор, тихо стал подкрадываться к собаке. Мики еще издали увидел его; ему помогла яркая луна, уже успевшая превратить ночь в полупрозрачный день. Но Дюран знал собак так, как и самого себя. Там, где Лебо применял грубость и дубину, он употреблял ласку, хитрость и быстроту, и потому смело и безбоязненно подошел к самой клетке Мики, просунул сквозь прутья руки и стал нежно его ласкать. Мики пристально посмотрел на него, а потом опять перевел взор на потемневшее окно Нанетты и, в избытке блаженства от ласки даже этого, несимпатичного ему человека, закрыл глаза. И вдруг Дюран просунул сквозь прутья клетки веревку. Мики даже и не заметил, как предательская петля мягко оплелась вокруг его шеи. Он также не заметил и того, как Дюран отпер дверцу клетки и, все еще не переставая его ласкать и говорить ему нежные слова, переложил конец веревки из одной руки в другую.

А затем случилось то, чего Мики не мог предвидеть.

Дюран быстро, как молния, вдруг откинулся назад, и Мики почувствовал, как его шею обхватил вдруг гигантский стальной капкан. У него захватило дыхание и помутилось в глазах. Делая судорожные усилия освободиться, он не мог издать ни малейшего звука и затем всею тяжестью своего тела повалился на землю. Еще десять секунд – и морда Мики уже оказалась туго стянутой намордником. Дюран взвалил его к себе на плечи и, оставив дверцу в клетке отворенной, понес его к своим саням.

– Глупая Нанетта! – сказал он себе с усмешкой. – Она никогда не догадается, как было дело. Она будет думать, что ты сам сбежал от нее в лес, и назовет тебя неблагодарным!..

Он увязал Мики на своих санях, ослабил у него на шее петлю, чтобы он не задохнулся совсем, крикнул своим собакам – и они понесли его к Форт-Огоду.

Когда Мики пришел в себя, то собаки уже стояли: Дюран нарочно остановил их так скоро. Это входило в его планы. Он перегнулся через сани и начал с Мики разговор, но не тем грубым тоном, каким обыкновенно разговаривал с собакой Лебо, а просто, беззаботно, не повышая голоса и стараясь придать своим словам характер шутливой болтовни. Затем он погладил Мики по голове. Для собаки это показалось новым и непонятным: ведь так еще недавно Дюран сдавливал ей веревкой горло, как тисками! К тому же это была рука не Нанетты, а его! И еще более показалось Мики странным то, что он лежал теперь укутанный в одеяло и, кроме того, был укрыт еще и медвежьей шкурой. А между тем еще так недавно он дрожал в клетке от холода и не знал, чем и как согреться. Здесь же было для него так тепло и так уютно! Поэтому он лежал спокойно. Дюран был в восторге от его ума. В эту ночь он не имел в виду большого переезда и потому остановился всего только в пяти или шести милях от хижины Нанетты, где и развел для себя костер. Здесь он вскипятил кофе и стал поджаривать на углях мясо. Он не давал ему испечься сразу, а старался подрумянивать его как можно медленнее, переворачивая его с боку на бок на деревянном вертеле, так что аппетитный аромат от него широко распространялся вокруг его стоянки. Двух своих упряжных собак он нарочно привязал поодаль, а сани с Мики придвинул как можно ближе к огню. Затем он стал следить за тем, какое впечатление производило на Мики его кулинарное искусство. С самых первых дней, как Мики был еще щенком, ему ни разу не представлялось в жизни случая, чтобы такой восхитительный запах щекотал ему ноздри. Он нюхал его, долго сдерживался и наконец облизнулся. Он даже от предвкушения щелкнул зубами. Дюран заметил это и ухмыльнулся себе в бороду. Затем он подождал еще четверть часа. После этого он снял мясо с вертела, порезал его на куски и целую половину их отдал Мики.

Мики с жадностью их проглотил.

Да, Анри Дюран был парень не дурак!

 

Глава XIX

В течение последних чисел декабря все пути на десять тысяч миль в окружности вели в Форт-Огоду. Был канун дня «Уске-Пипун», то есть Нового года – зимней гулянки обитателей пустыни, когда из дальних и ближних становищ и отдельных шалашей и хижин сюда сходились охотники и звероловы со своими чадами и домочадцами, чтобы продать свои меха и провести хоть несколько дней вместе с такими же людьми, как и они сами. У жены зверолова никогда не бывает соседок. «Линия» ее мужа всегда представляет собою, так сказать, маленькое, замкнутое государство, от которого надо отъехать на собаках целые сотни миль во все стороны, чтобы только найти хоть одну живую человеческую душу. Понятно поэтому, почему «Уске-Пипун» являлся таким интересным праздником для женщин; что же касается детей, то для них эти дни были все равно, что «идти в цирк» для городского ребенка; а мужчины всегда искали там и находили для себя ту желанную награду, ради которой с такими лишениями и трудом посвящали себя добыванию мехов. За эти немногие дни завязывались новые знакомства и восстанавливались старые связи. Отсюда распространялись все «свежие новости» диких лесов, где нет ни газет, ни регулярной почты: сведения о браках, смертях и рождениях; рассказы о трагических происшествиях, вызывающих слезы и рыдания, и о радостных событиях, от которых смеются и улыбаются. Именно в эти дни лесные люди в первый и в последний раз за все семь зимних месяцев «ездили в город». Индеец, метис, человек совершенно неизвестной породы и белый – все они одинаково веселились в эти дни, когда не различались ни цвет кожи, ни национальность.

В том году в Форт-Огоде предполагалось зажарить для надобностей приезжих нескольких оленей целиком, и ко времени приближения Дюрана к форту все дороги на юг, север, запад и восток были уже укатаны, как шоссе, от десятков тысяч следов собак и людей. Сотни саней спешили к Форт-Огоду из лесов, и на них прибывало не менее трехсот мужчин, женщин и детей и около тысячи собак. Дюран прибыл туда на день позже, чем рассчитывал, но, как известно, он времени зря не потерял. Теперь Мики сам уже послушно бежал вслед за его санями на конце ремня, хотя и был еще в наморднике. К вечеру третьего дня после своего отъезда из хижины Нанетты Лебо Дюран свернул с главного проезжего пути в сторону и погнал своих собак к стоянке некоего Андре Рибона, специальностью которого было снабжение фактора и его служащих в Форт-Огоде свежим мясом. Андре давно уже поджидал к себе своего друга и начинал уже страшно волноваться, что тот так долго не приезжал, хотя все еще не переставал его ожидать. Вот здесь-то Дюран и держал своего большого боевого пса. Тут же он оставил и Мики, заперев его на время в хижину Андре. Вслед за тем оба зверолова отправились в форт, который отстоял от них всего только в полумиле расстояния. Ни Дюран, ни Рибон не вернулись на ночь обратно. Хижина оставалась пустой. Но с наступлением темноты до слуха Мики вдруг стали доноситься какие-то странные и жуткие звуки, которые с приближением ночи стали раздаваться все громче и сильнее. То был шум от гулянки в Форт-Огоде – определенный гул человеческих голосов, смешанный с воем тысячи собак. Никогда ничего подобного Мики не слыхал и теперь, сидя совершенно неподвижно один, стал вслушиваться в долетавшие до него звуки. Затем он встал передними лапами на подоконник и начал смотреть в окно, точно человек. Хижина Рибона находилась как раз на самой вершине холма, царившего над замерзшей гладью озера, и далеко-далеко над верхушками низкорослого леса по ту сторону озера Мики увидел красное зарево от больших лагерных костров, разложенных вокруг Форт-Огода. Он заскулил и опять опустился на все свои четыре лапы. Всю ночь для него так мучительно долго тянулось время, пока не настал рассвет, что ему казалось, будто его оставили одного навеки. Но в этой хижине было для него все-таки гораздо удобнее, чем в клетке у Лебо, и он чувствовал себя в ней не так отвратительно, как там. Вся ночь прошла для него в чутком, беспокойном полусне, в течение которого он то и дело видел Нанетту и ее ребенка.

Дюран и Рибон вернулись только в полдень следующего дня. Они принесли с собой свежего мяса, на которое Мики накинулся с невероятной жадностью, так как сильно за эти сутки проголодался. Как-то безотчетно для самого себя он терпел заигрывания с ним этих двух звероловов. На вторую ночь его снова оставили в хижине одного. Но когда на следующее утро Дюран и Рибон вернулись опять, то они уже принесли с собою клетку в четыре фута в квадрате, сделанную из прочных березовых прутьев. Открытая дверца клетки была приставлена ими вплотную к двери хижины снаружи, и они заманили в нее Мики самым простейшим образом при помощи куска сырого мяса. Как только он соблазнился на мясо и вошел туда, дверца мгновенно затворилась, и Мики снова оказался в неволе. Затем клетку поставили на большие сани – и не успело еще показаться солнце, как Мики уже был на пути к Форт-Огоду.

То был как раз самый главный день торжества, день, в который для общего пользования зажарили сразу целого оленя и в который предполагался собачий бой. По мере приближения к форту человеческий и собачий гомон все нарастал и нарастал. Мики никак не мог сообразить, в чем тут было дело, и встал в клетке на все свои четыре ноги, чтобы быть наготове ко всему, и совершенно не думал о тех людях, которые куда-то его везли. Он смотрел через их головы и когда вдруг зарычал и сердито защелкал зубами, то Дюран от восторга даже засмеялся.

– Да, этот постоит за себя! – с восхищением воскликнул он. – Он и сейчас уже готов подраться!

Они двигались по берегу озера. Когда сани обогнули холмистый выступ и весь Форт-Огод вдруг открылся перед ними, как на ладони, возвышаясь на отлогом противоположном берегу, то рычанье вдруг замерло у Мики в горле. Его челюсти сомкнулись. Казалось, что и его сердце на минуту сжалось и перестало вовсе биться. До этого момента вся его вселенная включала в себя не более чем с полдюжины человеческих существ. Теперь же, и притом как-то сразу, вдруг, без малейшей тени предупреждения, он увидал их сразу целые сотни. При вида Дюрана с его клеткой целые толпы народа вдруг побежали вслед за его санями и по бокам. Кроме них Мики заметил еще и волков, и такое их множество, что все чувства у него пришли в смятение. Его клетка стала теперь центром всеобщего внимания кричавшей, жестикулировавшей толпы мужчин и подростков, бежавших следом за нею. К толпе стали присоединяться также и женщины, из которых многие были с грудными детьми. И тут путешествию Мики пришел конец. Его выгрузили с саней и поставили рядом с другой клеткой, в которой сидела другая такая же собака, как и он. Около этой новой клетки стоял темный длинноносый метис, который был похож на пирата. То был Граус-Пит, соперник Дюрана.

При виде Мики на его толстых губах появилась презрительная усмешка. Он повернулся к окружавшим его другим индейцам и метисам и сказал им что-то на своем языке, что вызвало их всеобщий горловой смех, походивший на ржание лошадей.

Лицо Дюрана сразу же густо покраснело.

– Смейся, подлый язычник! – крикнул он на Граус-Пита. – Но не забывай также и того, что я, Анри Дюран, все равно побью твою ставку!

И с этими словами он швырнул Граус-Питу прямо в лицо десять красных и две пестрые лисьи шкурки.

– Ну-ка, покрой эту ставку! – продолжал он кричать. – И помни, что у меня найдется еще в десять раз больше, чем столько!

Мики поднял морду и обнюхал воздух. Все кругом было насыщено странными запахами – от людей, собак и от пяти громадных туш оленей, которые жарились на своих вертелах на высоте целых пятнадцати футов над огромными кострами, которые были разложены под ними внизу. Оленям надлежало жариться в течение целых десяти часов, причем их медленно поворачивали на вертелах толщиною в руку человека. Бой должен был начаться до наступления пиршества.

Целый час гомон и гул человеческих голосов раздавались у обеих клеток. Народ совещался относительно достоинств бойцов и бился об заклад. Дюран же и Граус-Пит продолжали бросать друг другу выражения самого глубокого презрения, пока наконец не охрипли совсем. Через час толпа стала редеть. Вокруг клетки вместо мужчин и женщин теперь толпились одни только черномазые дети. И тут только Мики увидал стаи волков, которые были привязаны по одному или по два у края опушки. Наконец-то его ноздри уловили различие. Нет, то оказались вовсе не волки, а ему же подобные собаки!

Вся эта суматоха так оглушила Мики, что он далеко не сразу заметил собаку-волка в соседней клетке. Он подошел к краю своей клетки и понюхал воздух. Волкообразный пес тоже высунул по направлению к нему свою морду сквозь прутья. Мики тут же вспомнил о той волчице, которая когда-то укусила его в плечо, и тотчас же инстинктивно оскалил зубы и заворчал. Собака-волк ответила ему таким же рычанием. Анри Дюран восторженно потер себе руки, а Граус-Пит только тихонько ухмыльнулся.

– Да, хорошая будет потасовка! – опять воскликнул Дюран.

– Да и мой волк тоже не будет сидеть сложа лапы! – ответил ему Граус-Пит. – Но только эту твою собаку, когда у них дойдет до сути дела, стошнит, как малого щенка.

Немного позже Мики увидел, что какой-то белый человек вплотную подошел к его клетке. Это был шотландец Мак-Доннель, фактор. Он посмотрел на Мики и на собаку-волка грустным взглядом. А десять минут спустя в его маленькой комнатке, которую он приспособил себе под канцелярию, он говорил своему более юному собеседнику:

– Следовало бы запретить эти собачьи бои. Но, к сожалению, я этого сделать не могу. Они ни за что не согласились бы на это. Мы проиграли бы на таком запрещении половину всей сезонной добычи мехов. Такие бои происходят в Форт-Огоде вот уже шестьдесят лет подряд, и в сущности, пожалуй, они ведь ничем не отличаются от тех боксовых матчей, которые производятся там, в цивилизации, на Юге. Только в данном случае…

– Непременно происходит убийство, – ответил молодой собеседник.

– Да, это я и хотел сказать. Одна из собак во всяком случае должна погибнуть.

Младший собеседник вытряхнул пепел из трубки.

– Я люблю собак, – сказал он очень просто. – В моем посту, когда я буду фактором на деле, никогда не будет боя – разве что между людьми. А сегодня я вовсе не намерен смотреть на эту драку, потому что боюсь, что если бы пошел туда, то непременно вышел бы из себя и мог бы ударить кого-нибудь и из людей.

 

Глава XX

Было два часа пополудни. Олени уже почти изжарились. Пиршество должно было начаться через два часа. Наступал момент собачьего боя.

На середину площадки собрались триста мужчин, женщин и детей, сгруппировавшихся тесным кольцом вокруг громадной клетки в десять футов в поперечнике. К этой центральной клетке были с двух сторон придвинуты две поменьше, в которых сидели уже собаки. Рядом с одной из них стоял Анри Дюран, рядом с другой – Граус-Пит. Теперь они уже более не перекорялись. Их лица выражали твердость и решительность, на них смотрели триста пар глаз, и триста пар ушей напряженно ожидали сигнала к началу боя.

Этот сигнал подал Граус-Пит. Быстрым движением он поднял дверку клетки Мики. Потом он совершенно неожиданно толкнул его сзади заостренной палкой, и Мики в один прыжок оказался в большой клетке. Почти в то же мгновение волкообразный пес выскочил из клетки Граус-Пита, – и обе собаки оказались на арене лицом к лицу.

Дюран мог бы разочароваться в тех движениях Мики, которые непосредственно последовали за этой встречей. Оказалось, что в течение первой полуминуты Мики все еще продолжал с любопытством поглядывать на то, что вокруг него происходило. Происходи дело в лесу, собака-волк заинтересовала бы его настолько, что он забыл бы остальное и отнесся бы к нему как к Убийце номер два или как к бешеному волку. Но при данных условиях он меньше всего думал именно о драке. Угрюмое кольцо ожидавших человеческих голов зачаровало его; он не мог не всматриваться в каждое лицо, резко поворачивал голову то туда, то сюда и как бы надеялся увидеть среди всех этих людей Нанетту и ее ребенка или своего старого хозяина Чаллонера.

Граус-Пит назвал свою собаку-волка Таао вследствие необыкновенной длины его клыков; и, как на грех, этого-то самого Таао, к несказанному ужасу Дюрана, Мики в первое время вовсе и не заметил. Он подбежал к краю клетки и выставил свою морду между ее прутьями. Увидев это, Граус-Пит вызывающе засмеялся. Затем Мики стал бегать кругом по клетке, все время вглядываясь в молчаливые лица стоявших зрителей. Таао держался на самой середине клетки, и его красноватые глаза смотрели на Мики, не отрываясь ни на одно мгновение. То, что находилось за пределами клетки, его вовсе не интересовало. Он знал, в чем заключалась его прямая обязанность, и радовался заранее тому, как он перегрызет горло своему противнику. Некоторое время, в течение которого у Дюрана стучало сердце, как молоток, Таао вертелся как на оси, следя за каждым движением Мики, и наконец ощетинил шерсть.

Мики вздрогнул, остановился, и в эту минуту Дюран убедился, что все его надежды рухнут. Не издав ни малейшего звука, собака Граус-Пита вдруг накинулась на своего противника. Дикий рев вырвался из груди ее хозяина. По кругу зрителей пронесся вздох – и Дюран почувствовал, как холодная струя вдруг пробежала вдоль всей его спины и достигла туго затянутого пояса. Но то, что случилось в следующий затем момент, заставило остановиться сердца у всех. Для каждого было теперь ясно, что Мики погибнет при первом же налете своего противника. Это предполагали и Граус-Пит, и сам Дюран. Но в самую последнюю, не поддающуюся исчислению часть секунды, когда челюсти Таао готовы были уже сомкнуться, Мики вдруг превратился в живую молнию. Никогда еще не было видано более быстрого движения, чем то, когда он вдруг повернулся к Таао. Челюсти их сошлись. Послышался ужасный звук ломавшихся костей, и в следующую затем минуту, сцепившись вместе, обе собаки уже катались по полу. Ни Граус-Пит, ни Дюран не могли теперь разобрать ровно ничего в той свалке, которая происходила в клетке. В ужасе от схватки, они позабыли даже о своих ставках. Такого боя в Форт-Огоде не было еще никогда.

Наконец звуки поединка долетели и до складов компании. В дверях появился молодой собеседник Мак-Доннеля и стал вглядываться в сторону большой клетки. Он услышал фырканье, рычанье и лязг сталкивавшихся зубов, и его лицо сразу же сделалось серьезным, и в глазах у него загорелся недовольный огонек. Потом он с глубоким негодованием вздохнул.

– Какая гадость! – проговорил он про себя.

Скрестив на груди руки, он медленно сошел со ступеней и не спеша направился прямо к клетке. Когда ему удалось протиснуться сквозь плотное кольцо зрителей, то поединок был окончен. Он так же быстро пришел к концу, как и начался, – и собака-волк Граус-Пита уже лежала посреди клетки со сломанным позвоночником. Но и Мики тоже очень пострадал. Дюран уже успел отворить дверцу, быстро обмотал вокруг его шеи веревку и вытащил его из клетки. Мики был весь в крови и, полуслепой, стоял около него, едва держась на ногах. Изо рта у него текла багровая струя. Увидав его, подошедший к клетке белый молодой человек вдруг с ужасом вскрикнул.

А затем, не успев даже перевести дыхание, он вдруг стал кричать с какой-то странной интонацией, в которой в одно и то же время слышались и изумление, и жалость, и любовь:

– Мики! Боже мой! Мики! Мики!

Голос его долетел до сознания Мики, точно из какой-то глубокой недосягаемой дали. И, несмотря на тяжкую боль во всех членах и на мучительно нывшие раны, он наконец догадался, чей это был голос.

Это был тот самый голос, который когда-то сопутствовал ему в его снах, тот голос, которого он так алчно ждал и к которому стремился, зная, что все-таки рано или поздно он его услышит! Голос Чаллонера, его хозяина!

Он упал перед ним на живот и стал жалобно скулить, стараясь увидеть его самого сквозь застилавшую глаза кровавую пелену; лежа на животе, израненный чуть не до смерти, он все-таки ударял хвостом о землю, стараясь убедить его в том, что он его узнает. А затем, к величайшему изумлению всех присутствовавших, Чаллонер вдруг опустился на колени перед собакой, обнял ее, и окровавленный язык Мики стал лизать ему руки, лицо и одежду.

– Мики, Мики, Мики!

Рука Дюрана тяжело опустилась на плечо Чаллонера.

Для Чаллонера это прикосновение было точно каленое железо. В одно мгновение он вскочил на ноги и посмотрел зверолову прямо в лицо.

– Это моя собака! – воскликнул он, стараясь не дать своему гневу прорваться наружу. – Эта собака принадлежит мне, а вы – вы можете убираться к черту!

И затем, не имея уже больше сил, чтобы сдерживать в себе желание отомстить, он размахнулся кулаком и изо всех сил ударил им Дюрана прямо по лицу. Тот упал. Чаллонер с минуту постоял около него, но он не шелохнулся. Тогда Чаллонер резко повернулся к Граус-Питу и к самой толпе. Мики все еще ползал у его ног и ластился к нему. И, указав пальцем на собаку, Чаллонер крикнул так громко, чтобы его могли услышать все:

– Это моя собака! Я не знаю, откуда этот человек достал ее. Но только собака эта моя. Если не верите, то смотрите сами. Глядите, как она лижет мне руки. Разве она стала бы лизать руки ему! А потом – обратите внимание на это ухо. На всем севере не найдется второго уха с таким вырезом. Я потерял эту собаку почти год тому назад, но по этому уху я всегда узнал бы ее из целых тысяч. Клянусь вам в этом! Если бы я только знал…

Он стал расталкивать локтями толпу и протискиваться сквозь нее, уводя за собою Мики за веревку, к которой привязал его Дюран. Затем он отправился прямо к Мак-Доннелю и рассказал ему обо всем, что произошло, и как в прошлом году весной Мики и медвежонок свалились у него с лодки в реку и были унесены течением неизвестно куда. Заявив формальным порядком о своей находке, он возвратился к себе домой, в ту избушку, в которой остановился на время своего пребывания в Форт-Огоде.

Через час он уже сидел у себя на скамье и держал голову Мики обеими руками у себя на коленях и разговаривал с ним, как с равным себе. Затем он промыл и перевязал ему раны, и Мики теперь мог ясно видеть уже все. К счастью, глаза его не пострадали. И теперь Мики глядел прямо в лицо своему хозяину и стучал по полу толстым хвостом. Оба целиком отдались своему свиданию и уже не слышали ни шума происходившей снаружи гулянки, ни криков мужчин, ни взвизгиваний подростков, ни смеха женщин, ни непрерывного воя и лая собак. В глазах у Чаллонера светилось мягкое, ласковое выражение, и он был рад, что нашел наконец своего друга.

– Мики, старина, ты не забыл меня, нет? Ты хорошо вспомнил, кто я такой? Ты был тогда еще кривоногим щенком, но все равно я уверен, что ты меня еще не забыл. Ты помнишь, как я собирался отвезти тебя и медвежонка к одной девушке? Я тогда еще говорил тебе, что эта девушка – ангел, что она будет любить нас с тобой до гробовой доски и все такое прочее? Ну так я должен тебе признаться, что я даже рад, что произошло это приключение и что ты тогда исчез. Ведь она не осталась прежней, нет! Боже мой, Мики, ты только подумай, ведь за мое отсутствие она вышла замуж, и у нее уже есть ребенок! Ты только представь себе, Шут Иваныч, уже есть ребенок! Так вот ты теперь и сообрази, как она после этого могла бы заботиться о тебе и о медвежонке. Вообще все, голубчик, переменилось. Надо думать, что и я сам стал другим. Ведь три года в этой замечательной стране, где легкие могут лопнуть от одного только того, что ты имел неосторожность выпить на улице холодной воды, и меня тоже очень изменили. Я вернулся сюда, но не прожил и одной недели, как меня уже потянуло отсюда вон. Да, голубчик, меня охватила здесь ужасная тоска. Зачем я вернулся? Конечно, теперь мы с тобой застрянем в этом краю уже навсегда. Но что делать? Ты отправишься со мной на тот новый пост, на который меня назначила компания, а теперь – давай лапу! Ведь мы с тобой друзья! Понимаешь, приятель, старые товарищи!

 

Глава XXI

Поздно ночью, когда пиршество в Форт-Огоде уже окончилось, фактор Мак-Доннель прислал за Чаллонером. Тот уже собирался ложиться спать, когда мальчик-индеец ворвался к нему в дверь и передал ему записку. Он посмотрел на часы. Было уже одиннадцать. Зачем он мог бы понадобиться фактору в такой поздний час? Лежа на животе около теплой печки, Мики задумчиво следил за тем, как его вновь обретенный хозяин стал натягивать на себя сапоги.

– Вероятно, какая-нибудь история с этим чертом Дюраном, – проворчал Чаллонер, глядя на израненную собаку. – Ну уж если он так хочет вернуть тебя к себе назад, то пусть помнит, что не на такого напал. Ты, Мики, мой и больше ничей.

Мики заколотил твердым хвостом по полу и подполз к хозяину с выражением полной молчаливой покорности. Оба вместе они вышли из дому и утонули в темноте холодной ночи.

Светило множество звезд, и заходила ущербавшаяся луна. Четыре огромных костра, на которых днем жарились для пиршества олени, все еще ярко догорали. На опушке окаймлявшего Форт-Огод леса сверкали рубины от множества других, более мелких огней, а за ними смутно вырисовывались очертания юрт и шалашей. Здесь расположились ночлегом все триста индейцев и метисов, приехавших на праздник из глухих лесных берлог. Почти все они уже спали. Даже собаки успокоились после целого дня волнений и объедания.

Чаллонер прошел мимо больших костров, с которых еще не успели снять огромных вертелов. Мики обнюхал свежие кости, но на них уже не было и признака тех двух тысяч фунтов мяса, что были изжарены днем. Мужчины, женщины, дети и собаки набили им себе желудки до отвала и съели последние остатки. В тишине холодной ночи воцарилось молчание бога желудка Мутаи, того самого индейского бога, который каждый вечер наедается до отвала, пока наконец не заснет. Это он так околдовал своими чарами весь Форт-Огод, затерявшийся в степных далях за три тысячи миль от первого цивилизованного местечка.

Комната фактора была еще освещена. Шотландец Мак-Доннель нервно потягивал свою трубку. В его обветренных чертах появилось озабоченное выражение, когда Чаллонер, все время не спуская глаз с вошедшего с ним Мики, сел на предложенную ему табуретку.

– Здесь был Дюран, – начал фактор. – У него очень озлобленное настроение. Я боюсь крупных недоразумений. Если бы вы еще не ударили его…

Чаллонер повел плечами и стал набивать себе трубку.

– Видите ли, вы не вполне представляете себе положение в Форт-Огоде, – продолжал Мак-Доннель. – Здесь на Новый год происходят большие собачьи бои вот уже пятьдесят лет подряд. Это теперь сделалось уже как бы органической частью самого Форт-Огода и вошло в его историю. Поэтому-то за пятнадцать лет моего пребывания здесь я и не пытался прекратить этого обычая. Я думаю, что вышла бы своего рода революция, если бы я сделал попытку в этом направлении. Готов побиться об заклад, что половина моих охотников и звероловов после этого перешла бы со всеми своими мехами в соседний форт, чего я вовсе не желал бы. Вот почему все симпатии и лежат в данном случае на стороне Дюрана. Даже Граус-Пит, его соперник, и тот говорит, что дурак он будет, если так и отпустит вас на все четыре стороны. Дюран настаивает на том, что эта собака его.

Мак-Доннель кивнул головою в сторону Мики, свернувшегося калачом у ног Чаллонера.

– Значит, он лжет, – спокойно ответил Чаллонер.

– Он говорит, что купил ее у Жака Лебо.

– Значит, Лебо продал не принадлежавшую ему собаку.

Мак-Доннель помолчал немного, потом вздохнул и продолжал:

– Но я вас, Чаллонер, просил прийти сюда не по одному этому делу. Сегодня вечером Дюран рассказал мне одну вещь, от которой у меня кровь застыла в жилах. Ведь вы отправляетесь со своей партией к посту у Оленьего озера завтра же утром, не правда ли?

– Да, завтра утром.

– В таком случае не смогли ли бы вы по дороге заехать к Джексонову Колену? Я вам дам лишнюю запряжку и индейца на подмогу. Вы бы таким образом потеряли неделю, но все-таки смогли бы еще нагнать свою партию прежде, чем она достигла бы Оленьего озера. А мне бы вы этим сделали большое одолжение. Вы даже себе и представить не можете, какая ужасная вещь там произошла!

И он снова взглянул на Мики.

– Ах, боже мой!.. – вздохнул он…

Чаллонер подождал, когда он заговорит снова. Ему показалось, что он даже заметил судорогу, неожиданно пробежавшую по всему его телу.

– Я бы сам туда поехал, – продолжал фактор. – Я даже должен был бы туда поехать сам, но приходится сидеть дома из-за этого ужасного кашля. Боже мой!.. – И глаза его вдруг наполнились ласковыми слезами. – Да ведь я эту Нанетту Лебо знал пятнадцать лет тому назад, когда она была еще вот такая! Я, Чаллонер, следил за тем, как она росла. Не будь я женат, я непременно влюбился бы в нее. Вы знаете ее, Чаллонер? Встречали вы когда-нибудь Нанетту Лебо?

Чаллонер нахмурился.

– Знал одну Нанетту, – мрачно ответил он, – только не Лебо.

– Это не женщина, а ангел, – продолжал Мак-Доннель, – если только Бог вообще когда-либо создавал ангелов. Вместе со своим отцом она жила за Джексоновым Коленом. Отец ее замерз, переправляясь в одну темную ночь через озеро Красного Глаза. Я всегда думал, что после этого Жак Лебо насильно заставил ее выйти за него замуж. А может быть, она и не знала, что это был за человек, или же попросту, как сирота, до смерти испугалась перспективы остаться совершенно одной. Но как бы то ни было, а она вышла замуж за этого самого Лебо. В последний раз я видел ее пять лет тому назад. Время от времени до меня доходили очень дурные вести об этом браке, но я не придавал им особого значения. Я не мог себе представить, чтобы Лебо бил ее и просто по капризу бросал ее об пол. Я не верил тому, будто он таскал ее за волосы по снегу и так далее. Вы сами знаете, сколько слухов всегда ходит по свету, а дело было за семьдесят миль отсюда. Но теперь я всему этому сразу поверил. Дюран как раз прибыл сюда оттуда, и я думаю, что он мне рассказал всю чистую правду, – конечно потому, что ему выгоднее было бы оставить эту собаку при себе.

И он опять указал подбородком на Мики.

– Видите ли, – продолжал он, – Дюран передал мне, что Лебо поймал собаку в одну из своих ловушек, взял ее к себе и мучил по всей форме усвоенного им метода, чтобы подготовить ее к поединку. Когда же Дюран прибыл на место, то собака ему так понравилась, что он будто бы купил ее у самого Лебо. Нанетта же в это дело вмешалась в самую ту минуту, когда Лебо, чтобы показать товар лицом, довел ударами собаку до белого каления. Лебо будто бы сбил Нанетту с ног, стал колотить ее ногами и таскать за волосы. Тут-то, защищая свою любимую хозяйку, собака вдруг накинулась на Лебо и загрызла его до смерти. Я думаю, что Дюран рассказал мне чистую правду из одного только страха, что я велю немедленно же застрелить эту собаку, как только узнаю, что она прикончила Лебо, и как только сочту, что она вообще представляет собою опасность для людей. Теперь я прошу вас проехать в тот район, к Джексонову Колену. Я хотел бы, чтобы вы толком разузнали, в чем там дело, и помогли Нанетте Лебо чем можно, а мой индеец доставит ее сюда, в Форт-Огод.

Во время рассказа Мак-Доннель с чисто шотландским стоицизмом старался подавить в себе всякое волнение. Он говорил совершенно спокойно. Но какая-то странная дрожь то и дело заставляла его подергивать плечами. Чаллонер пристально наблюдал за ним, и это его несколько смущало.

– Вы хотите сказать, что Мики, вот эта самая собака, загрызла человека насмерть?

– Да. По словам того же Дюрана. Загрызла точно так же, как и собаку Граус-Пита на сегодняшнем поединке. Уф!..

Но когда глаза Чаллонера медленно опустились на Мики, то фактор добавил:

– Должен сознаться, что собака Граус-Пита была все-таки лучше того человека. Если все то, что мне стало известно про Лебо, – правда, то лучше уже ему не воскресать из мертвых. Чаллонер, серьезно, если вам не очень трудно и если бы вы смогли проехать именно в указанном мною направлении и повидать Нанетту, то вы сделали бы большое одолжение.

– Хорошо, – ответил Чаллонер, опуская руку на голову Мики. – Я поеду!

Еще целых полчаса Мак-Доннель рассказывал ему о том, что слышал он про Нанетту Лебо. И когда Чаллонер наконец поднялся, чтобы проститься с ним и уйти, то фактор проводил его до самой двери.

– Берегитесь Дюрана, – предупредил он его. – Собака для него дороже всего того, что он сегодня выиграл, а ставка, говорят, была не маленькая. Правда, он обыграл Граус-Пита, но они оба теперь почему-то стали действовать заодно. Уж я получил об этом самые точные сведения. Так что будьте осторожны!

Выйдя на открытое место, где ярко светили звезды, Чаллонер на минуту остановился. Мики положил ему лапы на грудь, так что голова собаки пришлась почти вровень с его плечами.

– Ну что, приятель? – мягко обратился к Мики Чаллонер. – Помнишь, как ты тогда вылетел из лодки? Припомни-ка скорее! Вы с медвежонком были связаны вместе, а на тебя как раз напала дурь баловаться в то самое время, как мы переезжали через пороги. Ну, сообразил теперь, как было дело? Клянусь, эти проклятые пороги и меня тогда чуть было тоже не погубили. Я уж так и решил, что вы оба погибли. А интересно, что сталось потом с медвежонком? А?

Мики слегка заскулил ему в ответ, и все тело его задрожало.

– А с тех пор ты, говорят, человека загрыз, – добавил Чаллонер, как будто еще не совсем веря, что такое происшествие действительно имело место. – И мне надо теперь вести тебя обратно к этой даме… Вот это-то и есть самое удивительное во всей этой истории. Ты возвращаешься обратно к ней. Но что, если она вдруг прикажет тебя убить?..

Он сбросил с себя передние лапы Мики и вошел к себе в хижину. Но уже на пороге Мики глухо заворчал. Уходя, Чаллонер только притушил огонь в лампе и теперь при неверном, коптившем освещении вдруг увидел у себя Анри Дюрана и Граус-Пита, которые, видимо, дожидались его прихода. Он поднял фитиль и кивнул им головой.

– Добрый вечер! – сказал он им. – Поздновато же вы ходите в гости!

Тупое лицо Граус-Пита не изменилось. Чаллонера поразило, насколько голова и плечи этого метиса придавали ему сходство с моржом. Глаза Дюрана были мрачны, а лицо заметно припухло на том месте, куда ударил его Чаллонер. Ощетинившись и напрягши все свои мускулы до твердости канатов и все время потихоньку ворча, Мики забился под койку.

– Мы пришли за собакой, – сказал Дюран, указав пальцем на Мики.

– Вам не удастся получить ее, Дюран, – ответил ему Чаллонер, стараясь казаться как можно более спокойным при сложившейся обстановке, от которой холодная дрожь пробегала у него по спине.

Он все еще никак не мог объяснить себе, почему именно вместе с Дюраном пришел и Граус-Пит. Оба они были великанами, даже более того – чудовищами. Он инстинктивно измерял расстояние между собой и ими. Их разделял всего только один маленький, хрупкий столик.

– Я жалею, что погорячился сегодня, Дюран, – продолжал он, – и по недоразумению нанес вам обиду. Здесь не было вовсе вашей вины, и я прошу у вас извинения. Но собака все-таки моя. Я потерял ее у Джексонова Колена, и если какой-то там Жак Лебо поймал ее в свой капкан и действительно продал ее вам, то это еще не значит, что он продал вам свою вещь. Но ради справедливости я согласен вернуть вам ваши деньги. Сколько вы дали за нее Лебо? Во сколько вам обошлась ее покупка?

Граус-Пит потоптался на месте. Дюран подошел к самому столу и уперся в него руками. Чаллонеру показалось странным, как это он мог сбить с ног такого великана одним ударом.

– Нет, – ответил спокойно Дюран, – собака не продажная.

Голос его звучал так низко, точно от волнения он затруднялся говорить или же его душила затаенная ненависть. Чаллонер заметил, как толстые жилы надулись у него на руках, когда он сжал кулаками край столика.

– Мсье, – продолжал Дюран, – мы пришли за собакой. Намерены ли вы отдать нам ее добровольно?

– Я уже вам сказал, что уплачу за нее все что следует, Дюран, – ответил Чаллонер. – Могу даже немного добавить.

– Нет. Собака моя – и кончено! Отдаете вы мне ее сейчас?

– Нет!

Не успело еще это слово слететь с губ Чаллонера, как Дюран вдруг сразу всей тяжестью навалился на стол. Чаллонер не ожидал этого маневра. Пользуясь неожиданностью произведенного впечатления, рыча от бешенства и ненависти, зверолов накинулся на Чаллонера, и тот упал прямо на пол под тяжестью навалившегося на него великана. Столик вместе с лампой опрокинулся. Пламя вспыхнуло и погасло, и вся хижина погрузилась в темноту, лишь слегка разжиженную светом звезд, проникавшим через единственное окно.

В ту же минуту на них обоих навалилась еще и вся тяжесть Граус-Пита, и его большие пальцы стали шарить в темноте по телу Чаллонера, отыскивая его шею. Он наткнулся сперва на бороду Дюрана, а затем рука его перескользнула на Чаллонера и, наконец, нашла то, чего искала. Но… хватка руки его не состоялась. С его губ вдруг сорвался отчаянный, раздирающий душу крик, и одновременно с этим воплем в темноте раздался вдруг звук сомкнувшихся челюстей, впившихся в какую-то массу. Дюран услышал этот звук и, напрягши все свои гигантские силы, отцепился от Чаллонера и быстро вскочил на ноги. Чаллонер как молния бросился к своей койке и, вытащив из-под подушки револьвер, направил его на своих врагов.

Все это произошло необыкновенно быстро, всего в несколько секунд. Не прошло еще и полминуты с того момента, как был опрокинут стол, как Чаллонер уже с ужасом представлял себе другую сцену, свидетелем которой был у Нанетты Дюран. И вдруг теперь, опять, в этой темной избушке…

Он услыхал стон и звук падения чьего-то тела.

– Мики! Мики! – заорал он во все горло. – Сюда! Сюда!

Он бросил револьвер и кинулся к двери, широко распахнув ее перед собою.

– Прошу вас, – обратился он к своим героям. – Убирайтесь вы отсюда поскорее! Уходите скорее, иначе он вас обоих съест!

Какая-то тень пробежала мимо него и утонула в объятиях ночи. Он знал, что это был Дюран. Потом одним прыжком он бросился к теням, катавшимся в одной общей массе на полу, и обеими руками вцепился в загривок Мики, стараясь оттащить его от Граус-Пита и крича на него изо всех сил. Затем он увидел, как Граус-Пит подполз к двери, поднялся на ноги, на мгновенье черной тенью выделился на звездном небе и вдруг утонул в зиявшей перед ним темноте. Затем Чаллонер коснулся рукой разгоряченного тела Мики, и мускулы собаки вдруг ослабели, и она завиляла ему хвостом. В течение целых двух или трех минут Чаллонер продолжал стоять на коленях перед Мики, а потом поднялся на ноги, запер дверь и зажег снова лампу. Все это время Мики не шелохнулся. Он лежал, вытянувшись на животе во всю длину, и, положив голову между передними лапами, глядел на Чаллонера так, точно хотел задать или разрешить какой-то тревоживший его вопрос.

Чаллонер протянул к нему обе руки.

– Мики! – позвал он его к себе.

В одно мгновенье Мики вскочил на ноги и прыгнул к нему на грудь, а Чаллонер обнял собаку, стал ее ласкать и еще долго не мог оторвать глаз от пола. Там виднелись какие-то темные лужи и куски разодранной одежды.

– Мики, дружище! – наконец воскликнул Чаллонер. – Как мне тебя благодарить!

 

Глава XXII

Партия Чаллонера, состоявшая из трех запряжек и четырех человек, на следующее же утро двинулась на северо-запад, имея своим конечным пунктом вновь учрежденный пост у устья реки Кокрейны, впадавшей в Оленье озеро. Через час после ее отправления выехал на пяти собаках и сам Чаллонер, направляясь к Джексонову Колену. С ним следовал один из индейцев, состоявших на службе у Мак-Доннеля. Этому индейцу было поручено доставить Нанетту в Форт-Огод.

Мики вывели из хижины и привязали к задку саней только в самый последний момент перед отъездом. Увидав пятерых запряженных собак, усевшихся на задние ноги и ожидавших сигнала к отправлению, он ощетинился и зарычал. Но скоро под влиянием нескольких успокоительных слов Чаллонера он понял, что эти собаки не были его врагами. В пути же он от подозрительной терпимости скоро перешел к тому, что стал даже интересоваться, как они тянули сани и как вообще себя держали. Запряжка была дружная, в ней нисколько не было волчьей крови, и потому собаки с ним не грызлись.

События последних двадцати четырех часов так быстро развернулись перед Мики, что его настроение все время оставалось тревожно-напряженным даже и тогда, когда Форт-Огод, наконец, далеко остался позади. Мозг собаки был наполнен целым калейдоскопом странных и захватывавших картин и образов. Где-то далеко-далеко, почти совершенно неразличимо, перед ним вставали образы тех дней, когда он еще не был пленником у Жака Лебо. Даже воспоминания о Ниве стали как-то сами собой стираться под натиском впечатлений, связанных с хижиной Нанетты и Форт-Огодом. И картины, которые вырисовывались теперь в его мозгу, все время представляли перед ним никогда раньше не виданных им людей, собак и множество еще других вещей, назначения которых он еще не понимал. Тот мир, который Мики представлял себе теперь, вдруг оказался для него заполненным целыми полчищами разных Анри Дюранов, Граус-Питов и Жаков Лебо, тех двуногих зверей, которые били его, мучили и заставляли жестоко защищаться, чтобы он не потерял свою жизнь. В своем мщении он уже не раз попробовал человечьей крови. Теперь он невольно поджидал таких же новых встреч. Запечатлевшиеся в его сознании образы говорили ему о том, что эти злобные создания находятся везде и что их надо остерегаться. Порой ему казалось, что они так же бесчисленны, как и волки; и тогда он видел перед собой толпу, собравшуюся вокруг той клетки, где он загрыз своего соперника.

Во всем этом взбаламученном и волновавшем его море призраков выделялись только один Чаллонер, одна Нанетта и один ее ребенок. Все остальное было бесформенным хаосом, полным коварных угроз. Два раза случалось так, что индеец подходил к Мики сзади, и оба раза Мики резко оборачивался со свирепым рычанием назад. Чаллонер видел все это и понимал.

Но даже и из тех образов, которые вставали в разгоряченном мозгу у Мики, с особой для него желательностью резко выделялся только один, наиболее ясный и определенный. Это был образ Нанетты. Да, она выделялась резче, чем даже сам Чаллонер. В Мики жила еще память о ее нежных руках, об ее мягком, ласковом голосе; о запахе, исходившем от волос, одежды и тела; и ему казалось, что ребенок – часть женщины и так же неотделим от нее, как и палец от руки. И эту-то часть сознания Мики Чаллонер и не мог никак в нем понять, и она-то и озадачивала его в один памятный вечер, когда он остановился по пути и расположился на ночевку. Он долго сидел у костра, делал попытки вернуть былую дружбу тех дней, когда Мики был еще щенком. Но ему это удавалось только отчасти. Казалось, Мики ничего не хотел, кроме отдыха – так напряжена была вся его нервная система. Все время собака посматривала на запад и ловила носом долетавший оттуда ветер. Он внюхивался в него и тихо скулил. И так сильно было недоумение Чаллонера, что он решил привязать его на ночь около своей палатки.

Затем Чаллонер лег спать, а Мики все еще продолжал сидеть и смотреть на запад. Было около десяти часов, и ночь была так тиха, что треск обуглившейся в костре ветки казался Мики похожим на щелканье бича. Глаза собаки были широко открыты. Мики мог ясно различать закутанную в тяжелые одеяла фигуру индейца, недвижно спавшего у костра. Несколько далее расположились упряжные собаки, как бы застывшие в тех ямках, которые они вырыли для себя в снегу. Луна светила на горизонте, и какой-то волк уже начинал подвывать, вытянув морду к ее светлому, бесстрастному полублину. И этот звук долетел до слуха Мики, подобно отдаленному призыву, зажигая в его крови новый неведомый огонь. Ему вдруг захотелось завыть и самому. В нем проснулось желание, откинув голову, бросить такой же вызов лесам, луне и звездам. Но он только раскрыл пасть и тотчас же закрыл, и косо поглядел на палатку, в которой спал Чаллонер. Затем Мики тяжело опустился на снег. Но его голова по-прежнему оставалась поднятой и готовой ко всему. Он слушал. Уже луна опустилась совсем близко к горизонту; догорали костры; от них остались одни только тусклые, словно дремавшие угольки. Стрелка на часах у Чаллонера уже зашла за полночь, а Мики все еще лежал, широко открыв глаза и смутно волнуясь от странного чувства, которое вдруг овладело всем его существом. Прошло еще несколько времени, и тот зов, который шел к нему из глубины ночи, теперь уже сделался его безграничным владыкой. Он перегрыз свою веревку. Он не мог больше противиться зову женщины Нанетты и ее ребенка.

Оказавшись на свободе, Мики втянул в себя воздух у края палатки Чаллонера. Голова у него повисла. Хвост тяжело опустился вниз. Он знал, что в этот час он изменяет тому хозяину, которого так долго ждал и который все время так ярко являлся ему в его сновидениях. Это было в нем не рассудочной деятельность, а просто говорил в нем инстинкт. Но ведь Мики вернется назад! Убеждение в этом неясно брезжило в его мозгу. Но теперь – вот сейчас – ему нужно отправляться во что бы то ни стало, и он быстро шарахнулся в темноту. Крадучись, как лисица, пробрался он мимо спавших собак и выпрямился лишь тогда, когда отошел от лагеря на такое пространство, что его нельзя было бы уже догнать. При неверном свете ущербавшейся луны серая неуловимая тень быстро помчалась на запад. В его беге не было ни заминки, ни колебаний. Раны ему не мешали, тело как-то сразу все окрепло, и его легкие задышали так же глубоко, как и у самого сильного волка. По дороге зайцы выскакивали у него прямо из-под ног, у самого его носа появлялся вдруг запах от норки, но все это не задерживало его, и он ни на шаг не отступал от намеченной им цели. Безошибочное чувство направления вело его через болота и глухие леса, через озера и потоки, мимо кустарников и обнаженных мест, по которым только что прошел лесной пожар. Только один раз он остановился, чтобы полакать из ручейка, быстрое течение которого не давало воде замерзнуть. Даже и тут он лишь наспех сделал несколько глотков – и помчался дальше. Луна спускалась все ниже и ниже, пока наконец не закатилась совсем, – ушла куда-то в неведомые края. Стали меркнуть и гаснуть звезды. Маленькие погасли сразу, а большие еще долго казались дремавшими и не хотели уснуть. Над лесными просторами протянулась белесоватая мгла.

Мики покрыл целых тридцать пять миль в шесть часов с полночи и до рассвета.

И вдруг он остановился. Упав на живот за выступом скалы, на самой вершине горного кряжа, он стал следить за рождением дня. На губах у него появилась пена, он тяжело дышал. Он устал и решил отдохнуть. Матовое золото зимнего восхода стало наконец окрашивать восточную сторону неба. А затем, точно развернувшийся сразу веер, прыснули из-за холмистого горизонта первые лучи яркого солнца. Мики поднялся на ноги и взглянул на чудо пробуждавшейся земли. Позади него в пятидесяти милях остался Форт-Огод, перед ним в двадцати – заветная хижина.

По мере того как таяли мили расстояния между ним и домиком Нанетты, он опять стал чувствовать ту подавленность, которая так удручала его у Чаллонера. Но все же теперь была какая-то разница. Он окончил свой пробег. Он внял таинственному зову. И теперь, когда он почти достиг своей заветной цели, его вдруг охватил какой-то новый для него, неведомый страх: как его там примут? Ибо там, у хижины, он загрыз человека, – и там жила его вина. И бег его замедлился. Было уже позднее утро, когда он находился всего в одной только полумиле от дома Нанетты и ее ребенка. Уже чуткие ноздри его уловили слабый запах дыма, выходившего из ее трубы. Но он не пошел по этому запаху, а стал кружить, как волк, продвигаясь вперед все медленнее и все с меньшей уверенностью, пока наконец не попал на ту небольшую расчистку среди леса, где для него произошло так много событий. Он увидел ту клетку, в которой Жак Лебо держал его взаперти; дверца в клетке все еще была отворена и, вероятно, болталась так с тех самых пор, как отворил ее Дюран. На том же месте, где он бросился на Лебо, еще до сих пор весь снег был примят, и при виде всего этого Мики жалобно заскулил.

Теперь он стоял прямо против самой двери в избушку; она была отворена настежь. Присутствие жизни не проявилось ни в чем, но Мики чувствовал ее своим обонянием. Кроме того, из трубы шел дым. Мики тихо пополз к открытой двери. В его крадущихся движениях чувствовалось унижение – мольба о прощении, если только он сделал не то, что следовало, и просьба к тем существам, которых он так любил, чтобы они его не прогоняли.

Он приблизился к самой двери и заглянул в глубину избушки. Комната была пуста. Нанетты там не было. Его уши насторожились, тело напряглось, и он стал прислушиваться к мягкому, ворковавшему звуку, который доносился до него из глубины. Он проглотил слюну и заскулил. Вслед за тем он вполз в самую хижину и, наконец, положил свою большую голову на край маленькой кроватки. Он лизнул ее теплым языком и потом с глубоким вздохом растянулся около нее на полу. Послышались шаги. Вошла Нанетта с какими-то одеялами в руках и, не заметив его, пронесла их в соседнюю комнату. Потом вернулась и вдруг остановилась как вкопанная. Затем, издав короткий крик, она подбежала к нему вплотную. И пес почувствовал, как ее ласковые руки стали обнимать его за шею, и, положив ей морду на грудь, он вдруг не выдержал и завизжал так, точно маленький щенок. Нанетта засмеялась, потом заплакала, ее маленький ребенок проснулся в колыбельке и стал громко кричать и дрыгать ногами, обутыми в шерстяные чулки.

«Ао-у-тайва-мукун», сказали бы индейцы. Это значит, что, когда уходит злой дух, наступает большое счастье. И действительно, «злой дух» ушел из жизни Нанетты, и она сразу же расцвела и поправилась так, как никогда раньше. В ее темных, лучистых глазах светился теперь какой-то новый огонек, она уже не была больше рабыней, стала свободной женщиной и матерью свободного ребенка, и новая заря жизни зажглась перед нею впереди. К ней, освободившейся от ярма поработителя, возвратилась снова ее молодость, и она испытывала теперь такое счастье свободы, о каком не смела даже и мечтать. У нее был ее ребенок, ей сулили радость и солнце, и звезды, и ветер, и этот снег, и грядущие весенние цветы, но самой прекрасной и счастливой звездой для нее была теперь надежда. И в первый же вечер Мики опять подошел к ней, когда она расчесывала свои волосы. Ведь он так любил прятать в них свою морду, так любил сладкий запах, исходивший от их густых прядей, и так ему нравилось класть свою голову ей прямо на колени! Это нежило его. А Нанетта, со своей стороны, его крепко обнимала, пожалуй даже еще крепче, чем своего ребенка. Ведь это он, вот этот самый Мики, принес ей желанные свободу, радость и надежду, на которые она перестала уже рассчитывать. Он сделал для нее то, что могли бы выполнить разве только ее брат или отец, если бы действительно существовали на свете. На второй день после возвращения Мики к Нанетте, как раз в то самое время, когда Чаллонер в темноте приближался к ее избушке, случилось так, что у нее были распущены волосы и она ласково разговаривала с собакой. Увидя ее во всей красоте, с тихим отблеском лампового света в темных глазах, Чаллонер вдруг почувствовал, будто земля содрогнулась у него под ногами и будто все эти годы он работал и трудился так далеко от всего мира и от людей именно только для того, чтобы дождаться наконец этой минуты, о которой он перестал даже и мечтать.

 

Глава XXIII

С прибытием Чаллонера к Нанетте для Мики уже не оставалось больше ни малейшей мрачной тени. Он не задумывался, как все это произошло, и, конечно, не мог бы даже и представить себе того, что могло бы ожидать его впереди. Он жил только настоящим – теми драгоценными часами, в которые все эти любимые им люди находились вместе. Тем не менее где-то далеко, в самой глубине его сознания, среди всех тех воспоминаний, которые срослись с его душой, в нем все еще гнездился образ медведя Нивы – его старого товарища, брата, соучастника стольких совместных приключений. И он вспоминал о той холодной, занесенной снегом берлоге, где Нива заснул долгим и таинственным сном, который так походил на смерть. Но пока что он все-таки жил одним только настоящим. Часы вытягивались в целые дни, а Чаллонер все еще не уезжал и не отсылал Нанетту с индейцем в Форт-Огод. Индеец вернулся в факторию один, с запиской на имя Мак-Доннеля, в которой Чаллонер сообщал, что ребенок что-то стал покашливать и что вследствие этого путешествие должно быть отложено до более теплой погоды. Далее он просил, чтобы вместе с этим индейцем ему прислали продовольственных запасов, которые пришли уже к концу.

Несмотря на то что после Нового года наступили сильнейшие холода, Чаллонер расположился в палатке на опушке леса, в каких-нибудь ста ярдах от хижины, и Мики стал делить свое время между нею и палаткой. Это были для него удивительно счастливые дни! А для Чаллонера…

Мики видел все, хотя ничего не мог понять. По мере того как из каждых семи дней слагалась неделя, а из недель – две, три и так далее, в глазах у Нанетты появился какой-то странный огонек, а в голосе какая-то новая, особо звеневшая, трепетная нотка.

И вдруг в один прекрасный день Мики поднял глаза со своего места у колыбели ребенка – и увидел Нанетту в объятиях своего хозяина. Она смотрела ему прямо в лицо, ее глаза сверкали, как звезды, и Чаллонер говорил ей что-то такое, от чего ее лицо вдруг сразу все преобразилось и стало еще более красивым. Мики это удивило. Но он удивился еще больше, когда Чаллонер от Нанетты перешел к колыбели и взял ее ребенка к себе на руки, а в это время женщина, смотря на них обоих со свойственным только ей одной выражением глаз, вдруг закрыла лицо руками и разрыдалась. В горле у Мики уже назревало рычание, но Чаллонер в эту минуту обнял и Нанетту, а ее руки обвились вокруг его шеи и ребенка, и женщина зарыдала снова… По какому поводу – это превосходило всякое понимание Мики. И, однако, он понимал, что рычать или бросаться здесь было вовсе не нужно. Он понял, что в хижину вошло еще какое-то новое начало, проглотил слюну и стал смотреть, что будет дальше. Через минуту Нанетта уже стояла рядом с ним на коленях и обнимала и его за шею точно так же, как перед этим обнимала и мужчину. А Чаллонер бегал кругом и прыгал, как мальчик, не выпуская ребенка из рук. Потом он тоже опустился к Мики и вдруг воскликнул:

– Мики! Дружище! Ведь у меня теперь есть семья!

И Мики сделал усилие, чтобы его понять, но так и не понял. В тот вечер, после ужина, он видел, как Чаллонер расплетал у Нанетты косы и расчесывал ей волосы. Оба они смеялись, как двое счастливых детей. Мики сделал еще большее усилие, чтобы понять, и опять ровно ничего не понял.

Но когда Чаллонер, перед уходом в свою палатку, еще раз обнял и поцеловал Нанетту и стал ласкать ее и гладить по голове, а Нанетта закрыла лицо руками, заулыбалась и стала кричать от радости, то… Мики наконец понял! Он увидел, что счастье привалило сразу ко всем тем, кто находился в избушке, – и успокоился.

Теперь, когда все устроилось так благополучно, Мики мог смело вновь приняться за охоту. Жажда приключений вновь охватила его, и радиус его экскурсий с каждым днем стал удлиняться все более и более. Он опять пошел по старой линии капканов Лебо. Но теперь там все уже пришло в упадок, пружины нигде не были натянуты, и Мики перестал уже остерегаться, как это было раньше. Он даже несколько растолстел. Ему уже не чудилось больше опасности в каждом порыве ветерка. На третью неделю пребывания Чаллонера у Нанетты, в тот самый день, который отметил собою в природе переход от холодов к началу теплой погоды, Мики натолкнулся на заброшенную в болоте западню. Это было в добрых десяти милях от дома. Еще Лебо в свое время поставил ее на рысь, но никакой зверь еще не коснулся в ней приманки – совершенно замерзшего, как камень, куска оленьего мяса. Мики с любопытством обнюхал эту приманку. Он уже не предчувствовал опасности. Для него уже не существовало больше угроз. Все в мире было теперь великолепно. Он смело потянул за мясо – и вдруг громадное бревно обрушилось на него с такой силой, что, казалось, могло проломить ему спину. Удар лишь немного промахнулся. Чуть не убитый до смерти, тяжело ушибленный, он застрял в ловушке на целых двадцать четыре часа. Только после отчаянной борьбы за жизнь ему наконец удалось выкарабкаться из-под тяжести бревна. Потеплело. Выпал легкий снежок, засыпавший все следы и тропинки. Мики оставлял за собою по талому снегу дорожку, походившую на след выдры, так как он не мог двигать задними конечностями. К счастью, спина его не была переломлена; тяжесть удара лишь временно парализовала его задние ноги.

Он потащился по направлению к хижине, но каждый шаг его был исполнен таких мучений и само продвижение совершалось так медленно, что за час ему удалось продвинуться вперед всего только на какую-нибудь четверть мили. Следующая ночь застигла его только на второй миле от места происшествия. Он едва дополз до кустарника, который мог бы служить ему логовищем, и пролежал там до зари. Весь следующий день он не мог двинуть ни единым членом. На четвертый – он почувствовал некоторое облегчение. Но он не смог протащиться зараз хоть сколько-нибудь заметное пространство. Но добрый дух индейцев опять пришел ему на помощь, так как под вечер он натолкнулся на полуобглоданный волками остов оленя. Мясо промерзло насквозь, но Мики так и впился в него зубами. После этого он целых десять дней пролежал под грудою упавших деревьев, борясь там со смертью. Не будь найденной им падали, он, несомненно, издох бы. Затем он пополз далее и лишь в конце второй недели мог твердо стоять на ногах. Только на пятнадцатый день он возвратился наконец к хижине Нанетты.

Когда еще он приближался к расчистке, его вдруг охватило предчувствие какой-то серьезной перемены. Хижина стояла на месте. По внешнему виду она нисколько не изменилась за эти пятнадцать дней, но из ее трубы уже больше не поднимался дым и окна покрылись узорами от мороза. Снег лежал кругом девственным и чистым, как свежевыстиранная простыня. Мики нерешительно направился к двери. Никаких следов у крылечка не было. На пороге возвышался целый сугроб. Мики заскулил и стал царапаться в дверь. Ответа не последовало. Он прислушался. Изнутри не донеслось до него ни единого звука.

Он вернулся к опушке леса и стал ждать. Прождав целый день, в течение которого он то и дело возвращался к хижине, чтобы обнюхать все ее закоулки и углы, он вырыл себе на ночь ямку в свежевыпавшем снегу у самой двери и проспал в ней всю ночь. Настал новый день, серый и пустынный, – и все еще из трубы не поднимался дым и из-за бревенчатых стен не слышалось звуков. И тут Мики наконец понял, что Чаллонер и Нанетта с ребенком куда-то ушли.

Но он все еще надеялся. Он уже больше не прислушивался к звукам из хижины, нет, он почему-то решил теперь, что должен ожидать чего-то от леса. И он стал делать в нем по всем направлениям рекогносцировки, обнюхивая свежевыпавший снег, под которым могли скрываться следы, и ловя ветер своими чуткими ноздрями.

Под вечер, поймав по дороге зайца, он опять вернулся к хижине и проспал ночь в своем куточке около порога. Прошли третий день и третья ночь, в течение которой он вдруг услышал вой волков. Небо было чисто и все в звездах, и Мики вдруг почувствовал в себе непреодолимое желание им ответить. И он поднял полный тоски и скорби вой – и это была мольба о том, чтобы вернулся хозяин, чтобы Нанетта и ее ребенок возвратились назад. То не было откликом волкам, нет, в этом его зове слышались опасения, что они уже больше не придут никогда, и рыдало что-то похожее на безнадежность.

Его охватила такая тоска одиночества, равной которой он еще не испытывал никогда. Казалось, будто кто-то нашептывал его собачьей душе, что все то, что он видел и перечувствовал за последнее время, было лишь сном и что теперь он стоит лицом к лицу с подлинной действительностью – с его прежним миром, полным опасностей, беспредельной и всеобъемлющей пустоты и беспрерывной, отчаянной борьбы за существование.

Его инстинкты, убаюканные лаской людей в этой хижине, заснувшие было в нем, теперь вновь обострились! Он опять ясно почувствовал острую, едкую дрожь перед грозящей опасностью, рождающуюся от одного только одиночества, и стал осторожным, как волк. На четвертый день он скользил по опушке леса, как уже настоящий хищник.

На пятый день он уже не спал около хижины, а нашел себе логовище в лесу, на расстоянии мили. В эту ночь он видел странные и тревожные сны. Он видел во сне высокий, обрывистый кряж, весь заметенный сугробами снега, где таилась темная, глубокая пещера. Он снова был со своим спутником прошедших дней – медведем Нивой. Он все старался разбудить его и даже ощущал во сне теплоту его тела и слышал сонное, добродушно-протестующее его ворчание. Затем он увидел, будто пробирается с Нивой по черносмородинному раю и, опять-таки вместе со своим другом, спасается от разъярившейся медведицы, во владения которой они осмелились войти. Он вдруг неожиданно проснулся и почувствовал, что весь дрожит, – и мускулы его напряглись. Он зарычал на темноту. Глаза его засветились в ней, как два огонька. В своем темном логове, под нагроможденными друг на друга деревьями, он стал звать к себе Ниву, скулить ему и еще долго вслушивался, не послышится ли от него ответ.

Он оставался в районе хижины еще около месяца. По крайней мере по разу в день, а часто и ночью, он возвращался к ней и обнюхивал ее углы и дверь. Но думал он больше о Ниве. В том году «тики-свао», то есть великое таяние снегов, наступило неожиданно рано, в самом начале марта. Солнце светило на совершенно безоблачном небе целую неделю. В воздухе потеплело. Снег стал под ногами совсем рыхлым, а на южных склонах таял и сбегал журчащими ручейками или скатывался вниз небольшими лавинами. В мире пробуждалась и трепетала новая радость. Все кругом запульсировало нараставшим биением весенних чар, и в душе у Мики стали постепенно возникать новые надежды, новые ощущения, новое вдохновение, которые были не чем иным, как могучим голосом все того же удивительного всемогущего инстинкта. Теперь Нива должен скоро проснуться!

Эта мысль поглотила его всего, как и могучий голос, который он наконец понял. О том, что Нива должен проснуться, ему пела журчавшая музыка весенних потоков, он слышал об этом в теплых ветрах, которые уже не были больше напоены свирепым холодом зимы, он ловил эту весть в тех животворящих ароматах, которые источала еще голая, но начинавшая уже оттаивать в апреле земля; ему твердил об этом и сырой, сладкий запах перегноя. Он был очарован. Все эти голоса звали его к Ниве. Да, теперь уже он знал наверное!

НИВА ДОЛЖЕН ПРОСНУТЬСЯ!

И он ответил на могучий призывный голос. Ничто на свете, кроме простой грубой физической силы, не смогло бы теперь удержать его на месте. И тем не менее он не пустился в путь тотчас же, как сделал это, когда бросил Чаллонера и помчался к Нанетте и ее ребенку. Тогда была у него определенная цель, чего-то надо было достигнуть реального, было нечто, что побуждало его приступить к непосредственному исполнению. Теперь же его влек безотчетный импульс, но отнюдь не реальность. В течение двух или трех дней он не спеша продвигался к западу, блуждая и делая постоянные зигзаги. Затем он пошел уже по прямой линии и рано утром на пятый день, выбравшись наконец из густого леса на открытую лощину, увидел перед собой круглый каменистый кряж. Тут он остановился и долгое время смотрел на расстилавшуюся перед ним равнину.

Образ Нивы становился в его мозгу все яснее и яснее. Мики казалось, будто он покинул все эти места только вчера или третьего дня. Правда, тогда все здесь было завалено снегом и землю окутывал серый непроницаемый туман. Теперь же снег остался только кое-где, светило яркое солнце, и небо было безоблачное и голубое. Он отправился дальше. Обнюхал подошву кряжа. Нет, он ничего еще здесь не забыл. Он совершенно не волновался, потому что уже потерял всякое представление о времени. Ему казалось, что он ушел отсюда только вчера, а сегодня уже вернулся обратно.

И он направился прямо ко входу в берлогу Нивы, с которой уже давно сошел весь снег, просунул туда голову и плечи и понюхал воздух. Ну и соня же этот лентяй-медвежонок! Нечего сказать! Шутка ли, проспать с осени и до весны! Мики вдруг почувствовал его запах. Значит, он еще был здесь. Мики насторожился и прислушался. Да, да, Нива действительно был здесь! Мики услышал его дыхание!

Он перелез через еще уцелевший низенький снеговой барьер, загромождавший собою вход в берлогу, и доверчиво вступил в темноту. Его встретили мягкое, сонное ворчанье и глубокий вздох. Мики дошел до медведя, потерся мордой об его новую, свежую, выросшую за зиму шубу и стал нашаривать дорогу к его уху. Ну разумеется, все происходило только вчера! Нужно ли еще трудиться и припоминать! Мики потянул зубами за ухо Нивы и забрехал тем низким, горловым лаем, который Нива всегда так хорошо понимал.

«Проснись, Нива, – казалось, говорили все эти поступки Мики. – Проснись же! Снег уже растаял, и на дворе стало удивительно хорошо. Проснись же скорее!»

Нива потянулся, широко раскрыл рот и зевнул.

 

Глава XXIV

Старый индеец Мешаба сидел на солнечной стороне скалистого холма и смотрел вниз на долину. Мешаба, которого давно, уже много лет тому назад, прозвали великаном, теперь представлял собою беззубого, дряхлого старика. Он был так стар, что нигде не имелось сведений о времени его рождения. Кожа у него была вся сморщена и обветрена, так что походила на оленью шкуру, а по его темно-коричневому, худощавому лицу спускались до плеч пряди снежно-белых волос. Руки его были худы и сухи, и даже нос был весь сморщен от той особой худобы, которая так свойственна самым дряхлым старикам. Но глаза его светились, как у молодого человека, и он видел ими чуть ли не так же хорошо, как и восемьдесят лет тому назад.

Он оглядывал теперь ими всю долину. Всего только в одной миле от него, по ту сторону холмов, находилась ветхая хижина, в которой он жил в совершенном одиночестве. Зима уже надоела ему, и, радуясь приходу весны, он взобрался теперь на холм, чтобы погреться на солнышке и поглядеть на те перемены, которые произошли кругом за зиму. Уже целый час он обследовал долину. Темные сосновые и кедровые леса закрыли от него горизонт. Перед ним же от самого края той гряды, на которой он сидел, и вплоть до этих лесов тянулась луговая долина, кое-где еще чуть-чуть покрытая полурастаявшим снежком и в обнажившихся местах казавшаяся блекло-зеленой. Со своего наблюдательного пункта Мешаба мог видеть также и вторую скалистую гряду, которая выступала посреди равнины в какой-нибудь сотне ярдов от него. Но эта гряда его мало интересовала. Он следил за тем, как в полумиле от него вдруг вышло из лесу стадо оленей и направилось к кустарникам. Еще дальше он увидел безрогую лань, всю облезшую и некрасивую после голодной и холодной зимы; два раза выбежал на его глазах волк и один раз лисица, но именно в данный момент глаза его остановились на той гряде, которая как раз и преграждала ему поле зрения, возвышаясь среди равнины, и внезапно его сердце забилось, трубка вылетела у него изо рта, и он так и застыл в созерцании. На плоской вершине одного из холмов и не далее как в восьмидесяти или девяноста ярдах от него стоял молодой черный медведь. При мягком свете солнца его весенняя шуба блестела, как на рыбе чешуя. Но одно появление медведя еще не могло озадачить Мешабу. Его изумило еще и то, что бок о бок с этим медведем стояло какое-то другое животное – и это животное было не медведем, а, кажется, огромным волком. Старый индеец медленно протер себе глаза. За все свои восемьдесят пять лет он еще ни разу не видел, чтобы между волком и медведем могла существовать дружба. Сама природа сотворила их врагами и предопределила к вечной ненависти друг к другу. Поэтому-то Мешаба некоторое время и не верил своим глазам. Но в следующий затем момент он уже убедился, что чудо действительно происходило, ибо это животное повернулось к нему боком, и он увидел, что это подлинно был волк! Огромный зверь, доходивший до самых плеч медведя. Да, громадное животное, с большой головой и… И тут-то сердце Мешабы забилось еще сильнее, потому что хвост у волка в весеннее время всегда бывает пушистым, а у этого зверя он был таким же голым, как и у бобра.

– «Ухне-Муш!» – затаив дыхание, проговорил Мешаба. – Да ведь это собака!

Казалось, он не сразу пришел в себя при этом открытии. Как на грех, его винтовка оказалась по другую сторону скалы, как раз вне пределов досягаемости.

В это время на противоположной стороне этих восьмидесяти или девяноста ярдов Нива и Мики совершенно спокойно и доверчиво стояли на солнышке и щурились от света. Как раз за ними находилась берлога, в которой Нива столько времени так крепко спал. Мики чувствовал себя как-то странно: он был очень озадачен. Все время ему казалось, что он только вчера расстался с сонным Нивой. Почему же это Нива вдруг сразу стал таким большим? И действительно, за время своей спячки Нива вырос ровно вдвое, чем был тогда, когда его в последний раз оставил Мики. И если бы Мики мог спросить об этом у Мешабы и индеец соблаговолил бы ему ответить, то, пожалуй, он и узнал бы от него что-нибудь по интересовавшему его вопросу.

«Видите ли, гражданин индеец, – так спросил бы его примерно Мики, – с этим медвежонком мы были товарищами чуть ли не со дня нашего рождения. Один человек, по имени Чаллонер, связал нас вместе, когда Нива был еще не больше вашей головы, причем в первую же минуту нашего знакомства мы оба основательно поцарапали друг друга. Потом мы потеряли своего хозяина, и это нас сблизило, как братьев. А сколько было веселья, когда мы вместе охотились! Но Нива вдруг ни с того ни с сего взял да и заснул на всю зиму. Я не стану перечислять вам всего того, что я пережил за эту зиму сам, – это заняло бы слишком много времени. Но вот наступила эта весна, я вдруг почувствовал, что пора уже будить Ниву, который за это время, вероятно, весь уже оброс паутиной, – и вот мы перед вами! Будьте любезны объяснить мне, почему Нива стал вдруг таким большим».

Во всяком случае, именно эта мысль о величине Нивы и наполняла в этот момент всю голову Мики целиком. А Мешаба вместо того, чтобы ответить, поплелся за своей винтовкой, в то время как Нива, вытянув свою коричневую морду по ветру, стал вдруг ощущать какой-то странный запах. Из всех трех действующих лиц этой сцены только один Нива нисколько не удивлялся создавшемуся положению. Когда еще четыре с половиной месяца тому назад он начинал засыпать, то Мики был около него; проснувшись сегодня от своего долгого сна, он опять увидел около себя Мики. Но эти четыре с половиной месяца для него пролетели как одна минута. А ведь сколько раз они и раньше засыпали и пробуждались вместе с Мики! И кто знает, может быть, он заснул с ним не далее как только вчера вечером.

Теперь единственное, что тревожило Ниву, так это странный запах, который он чувствовал в воздухе. Он инстинктивно сознавал в нем угрозу, по крайней мере нечто такое, чего лучше было бы вовсе не обонять. Поэтому он обернулся к Мики и предостерегающе ему зафыркал. Когда Мешаба выглянул из-за выступа скалы и стал прицеливаться, то он увидел, что они со всех ног от него убегали. Он быстро выстрелил.

Звук выстрела и жалобное мяуканье пули, пролетевшей над спинами Мики и Нивы, напомнили им о многом, и, заложив уши назад и сгорбив спину, Нива бросился бежать со всех ног, а рядом с ним галопом помчался и Мики. Тяжело дыша, Нива вдруг остановился. Ввиду того, что он не ел уже целую треть года и ослабел от долгой бездеятельности, он был на волосок от обморока. Прошло несколько минут, прежде чем он собрался с силами, чтобы только захрюкать. Тем временем Мики внимательно обнюхивал его всего от морды и до хвоста. По-видимому, он в конце концов очень остался доволен своим осмотром, потому что, несмотря уже на свой рост и на то достоинство, к которому его уже обязывал его возраст, он стал прыгать вокруг Нивы, как щенок, и громко выражать свою радость по поводу пробуждения своего приятеля.

«А и скучно же мне было всю эту зиму без тебя, Нива! – казалось, хотел он ему этим сказать. – Я рад до смерти, что вижу тебя опять на ногах. Но чем бы нам теперь заняться? Знаешь что? Пойдем на охоту!»

Нива, казалось, только этого и ждал, и они сломя голову помчались вдоль по равнине, пока наконец не добежали до большого болота, где Нива стал выкапывать себе на обед корешки и прошлогодний мох; роясь в земле, он хрюкал так же, как и в былые времена, по-приятельски и точно был еще медвежонком. А Мики, принявшийся тут же за охоту, должен был признать еще раз, что одиночества для него уже больше не существовало.

Для Мики и Нивы, в особенности для Нивы, совершенно не казалось странным, что оба они опять были вместе и что их приятельские отношения точно и не прерывались. Хотя Нива и вырос за месяцы своей зимней спячки, тем не менее ему еще не изменила его память, и все запечатлевшиеся в его мозгу образы оставались еще живы. Ему не пришлось пережить той массы потрясающих событий, какие выпали на долю Мики в продолжение целой зимы, и Нива поэтому воспринимал сегодняшний день так, как будто ничего особенного не случилось. Он приступил к насыщению своего желудка с таким видом, точно за все эти четыре месяца вовсе ничего не происходило, и, утолив первые позывы голода, по своему старому обычаю стал ожидать, куда его теперь поведет Мики. А Мики тоже вошел в старую колею, точно их братство разделяли всего только один день или одна только неделя, а не целые месяцы. Возможно, что он изо всех сил пытался рассказать Ниве обо всем том, что ему пришлось без него пережить. По крайней мере, желание сделать это в нем было: ему хотелось главным образом, чтобы Нива тоже узнал, каким странным образом он нашел их общего хозяина Чаллонера и как снова его потерял, как он познакомился с женщиной Нанеттой и ее ребенком и как он жил с ними и любил так, как никого еще никогда в своей жизни не любил.

Далеко на северо-востоке находилась старая избушка, которая влекла его и теперь, – и в этой избушке жили Нанетта и ее ребенок. К этой-то именно избушке Мики и повел Ниву в первые же две недели их совместной охоты. Они шли не спеша, благодаря тому, что весенний аппетит Нивы был невероятен и целых девять десятых всего своего времени он должен был посвящать добыванию для себя разных корешков, распускавшихся почек и травы. Что же касается Мики, то всю первую неделю он был разочарован и раздражался тем, что не на кого было охотиться. Но один раз он поймал сразу пять зайцев; Нива съел четырех зайцев и попросил еще.

Если аппетит Нивы еще в прошлом году, во времена их детства, иногда приводил в смущение Мики и ставил его в тупик, то теперь его прожорливость приводила его в удивление, и Нива стал казаться ему просто какой-то бездонной бочкой. С другой стороны, Нива был гораздо добродушнее, чем раньше, но, к сожалению, в состязаниях и в борьбе уже не подходил Мики под пару, так как сильно за это время отяжелел. Скоро он усвоил себе манеру пользоваться в этих случаях именно своей тяжестью и в самые неожиданные для Мики моменты наскакивал на него и придавливал его к земле, наваливаясь на него всем телом, как громадная мягкая подушка, и сжимая его в объятиях так, что у Мики чуть не выскакивали на лоб глаза. Иногда, захватив его так обеими лапами, он катался с ним по земле вокруг самого себя, причем оба они фыркали и рычали, точно и на самом деле боролись не на жизнь, а на смерть. Эта игра доставляла Мики громадное удовольствие, хотя он и являлся в ней всегда страдательным лицом, и продолжалась до тех пор, пока наконец оба они как-то случайно не скатились с горы вниз и полетели вместе, как сорвавшаяся лавина, к ее подошве, сильно при этом ударившись животами о землю. После этого случая Нива уже долгое время не решался кататься со своей жертвой. Со своей стороны, и Мики усвоил манеру вонзать в медведя свои острые зубы, как только начинала надоедать ему какая-нибудь игра, и тогда Нива тотчас же выпускал его из своих объятий и отскакивал от него, как пружина. Он научился относиться к зубам Мики с большим уважением.

Но более всего радости приносили Мики те минуты, когда Нива вставал на задние лапы и начинал походить этим на человека. Тогда уже дым поднимался коромыслом: Мики чуть не сходил с ума. Зато самыми скучными и досадными для него были те часы, когда Нива взбирался на дерево, чтобы поспать.

В начале третьей недели они добрались наконец до хижины Нанетты. В ней не произошло никаких перемен. Когда оба они взглянули на нее с края расчистки, то Мики с разочарованием опустился на задние лапы. Не было видно ни дыма, ни каких-либо других признаков жизни, и одно из окошек было разбито, – вероятно, в него заглянул какой-нибудь любопытный медведь или волчица. Мики подошел близко к окошку, поднялся к нему и понюхал воздух, выходивший через него изнутри. Запах все еще держался там, но уже такой слабый, что Мики едва сумел его ощутить. Но это было и все. Передняя комната оказалась совершенно пустой, только стояли железная печка, стол да кое-какие обломки от примитивной мебели. Все же остальное было вывезено. В течение получаса Мики подходил к окошку три или четыре раза, под конец, следуя его примеру, заглянул в него из любопытства и Нива. Он также ощутил запах, остававшийся еще в избушке. Он долго втягивал его в себя. Он походил на тот же самый запах, который предостерегал его как опасный в самый первый день его выхода из берлоги на свет божий, – только несколько отличался от него. Он был гораздо слабее, более увертливый и не такой противный. Целый месяц после этого Мики упорно оставался около этой избушки. Он охотился только в ее окрестностях и не находил в себе сил отказаться от той тяги к ней, которой он никак не мог себе объяснить и которую совершенно отказывался понимать. В первое время Нива очень охотно разделял с ним компанию, а затем наконец потерял терпение, заявил серьезный протест и на целых три дня ушел от него, скитаясь по своей воле один. Чтобы не порывать с ним добрых отношений, Мики должен был примириться и последовал за ним. Ягодный сезон, то есть начало июля, застал их в шестидесяти милях к северо-западу от избушки, недалеко от тех мест, где родился Нива. Но в это лето повсеместной засухи и лесных пожаров было очень мало ягод. В такое раннее время, как середина июля, над всеми лесами уже стояла серая, волнистая, колыхавшаяся пелена. Целых три недели не выпало ни одной капли дождя. Даже ночи пылали и были сухи от жары. Каждый день все факторы на постах и фортах тревожно вглядывались в необозримые пространства своих епархий, нет ли где пожара, и с первого августа каждый пост имел уже наготове целые партии метисов и индейцев, которые разъезжали по всем дорогам и доискивались, нет ли где-нибудь огня. За тем же зорко наблюдали и постоянные жители лесов, которые не имели возможности переезжать на лето в посты, а так и оставались в своих хижинах и шалашах все время. Каждые утро и вечер и даже по ночам они вскарабкивались на высокие деревья и вглядывались в серую колебавшуюся пелену, стараясь обнаружить в ней клубы дыма. Целые недели ветер продолжал дуть с юго-запада, раскаленный до такой степени, что казалось, будто он доносился со знойных песков африканской пустыни. Ягоды высохли прямо на ветках; гроздья рябины сморщились прямо на деревьях; речки пересохли; болота превратились в сухие торфяники; на тополях безжизненно повисли листья, слишком вялые, чтобы трепетать от налетавшего ветра. Только однажды или дважды во всю свою жизнь лесные старожилы и видят, как сворачиваются и умирают листья тополей, сожженные в тех местах летним солнцем. Это служит для них всегда безошибочным «кискевахуном», то есть сигналом великой опасности, предупреждением о надвигающейся гибели всего живого в ревущем огненном потоке и предзнаменованием того, что охота и ловля зверей в силки в предстоящую зиму будут невозможны.

Мики и Нива находились в тундре, когда наступило пятое августа. В низинах было душно, как в пекле, и Нива ходил с высунутым изо рта языком, а Мики положительно задыхался, но все же они постепенно продвигались вперед вдоль почерневшего, сонного болотного ручья, походившего на большую, глубокую канаву и такого же мертвенно-неподвижного, как и самый тот день. Сквозь дым вовсе не было видно солнца, оно походило на багрово-красную луну, неверными лучами освещавшую землю, и, казалось, тщетно старалось выкарабкаться из обволакивавшей его пелены, которая все гуще и гуще поднималась к нему снизу. Оказалось, что Мики и Нива попали как раз в самый центр лесных пожаров, но так как находились на дне воронки, внизу, то и не замечали сгущавшегося над ними дыма. Но будь они всего только в пяти милях в любую из сторон – и они уже слышали бы отчаянный топот раздвоенных копыт и звук от движения живых существ, искавших спасения от огня. Но Мики и Нива спокойно продолжали свою дорогу вдоль высохшего болота и к полудню уже выбрались из него и сквозь окружавшие его лесные пространства поднялись наверх. До этой минуты ни один из них даже и не подозревал всего ужаса лесного пожара. И он захватил их как раз именно здесь. Им все равно не помог бы против него никакой предшествовавший опыт. Быстро сгруппировавшийся воедино инстинкт сразу целых тысяч поколений их родичей сразу же отозвался в их телах и в мозгу. Весь их мир находился теперь в руках духа огня Искутао. К югу, к востоку и к западу – все было погребено под мрачным саваном, походившим на темную ночь, а из дальнего края того болота, через которое они только что прошли, уже вырывались большие огненные языки.

Теперь, когда они были уже вне той громадной воронки до них доносилось оттуда горячее дыхание ветра, и вместе с этим ветром до их ушей достигал глухой, клокочущий гул, подобный шуму далекого водопада. Захваченные гигантским процессом претворения инстинкта в сознание и понимание, они остановились и стали наблюдать, стараясь выяснить свое положение и напрягая все силы своего ума. Будучи медведем и страдая вследствие этого присущей всей его породе врожденной близорукостью, он не мог разобрать ни густых клубов дыма, ни пламени, которое уже языками вырывалось из покинутого ими болота. Но зато он мог обонять, и его нос сморщивался в сотни мельчайших складок – и он приготовился к бегству еще раньше, чем Мики. Но Мики, у которого зрение было как у орла, стоял на месте, словно зачарованный.

Гул становился все слышнее и слышнее. Казалось, что он приближался к ним теперь уже со всех сторон. А затем вдруг понесся с юга целый ураган пепла, бесшумно отделившегося от огня, и за ним повалили целые клубы дыма. Мики бросался в стороны и как-то странно стал взвизгивать, и теперь уже Нива взял на себя руководство, тот самый Нива, предки которого уже десятки тысяч раз в течение целого ряда столетий попадали в такие же точно переделки и в диком бегстве спасали свои шкуры. Теперь уж ему не нужна была острота зрения. Теперь он знал. Он знал, что находилось у него позади и по бокам и где, по какому именно пути, нужно было бежать, чтобы избегнуть опасности; в самом воздухе он чувствовал и обонял то, что угрожало ему смертью. Два раза Мики делал усилия, чтобы свернуть на восток, и оба раза Нива настойчиво этому противился. Заложив уши назад, он мчался на север. Три раза Мики останавливался, чтобы посмотреть, не догоняет ли их расходившийся пожар, но ни на одну секунду не сделал этого Нива. Все дальше и дальше к северу, к северу, к северу, к тем возвышенностям, к тем широким рекам и озерам и к тем необозримым пространствам, на которых они только и могли бы спастись!

Они бежали не одни. С быстротою самого ветра рядом с ними мчался олень.

«Скорей, скорей, скорей! – подсказывал Ниве инстинкт. – Но только так, чтобы хватило сил до конца! Этот олень, который мчится теперь быстрее, чем догоняющий его огонь, скоро израсходует свои силы совсем и погибнет в пламени. Но ты беги как можно скорее и так, чтобы у тебя хватило сил до конца!»

И Нива стоически продвигался вперед ровными, тщательно размеренными прыжками.

Несясь с быстротою ветра с запада на восток, им пересек дорогу громадный лось, дышавший так тяжело, точно ему перерезали горло. Он весь обгорел и в безумии бросился снова в пылавшую же стену огня.

Позади них и по бокам, там, где пламя уже бушевало с невероятной жестокостью, стирая, подобно полчищам гуннов, все с лица земли, смерть уже приступила к своей жуткой жатве. Мелкие дикие звери и лесные птицы искали своего последнего убежища в дуплах деревьев, под грудами бурелома и в самой земле – и безнадежно погибали. Зайцы представляли собою огненные шары, а затем, когда обгорала на них шерсть, становились черными и падали на землю, сморщившись в комки; норки, выдры и горностаи забивались в самые глухие уголки под валежником и постепенно там умирали; совы срывались с вершин деревьев, некоторое время боролись в раскаленном воздухе и затем падали в самое сердце огня. Кроме дикобразов, ни одно живое существо не издавало звуков; и когда они погибали, то кричали так, как маленькие дети.

В соснах и кедрах, отяжелевших от смолы, которая заставляла их верхушки вспыхивать, как пороховой погреб, – огонь бушевал с оглушительным ревом. От него нельзя было найти спасения в бегстве ни человеку, ни зверю. И из этого пылавшего ада только один великий, умоляющий вопль доносился к небу: воды! воды! воды!

ВОДЫ!

Там, где была вода, могли бы быть надежда и жизнь. В великий час всеобщей гибели были забыты все распри крови и породы, все родовые междоусобия пустыни. Каждая лесная лужица превратилась в якорь спасения.

Вот к такому-то лесному озеру и привели Ниву его непогрешимый инстинкт и чутье, обострившиеся еще больше благодаря неистовству и реву гнавшегося за ним огня. Мики растерялся совсем; все чувства его смешались; он уже ничего больше не чуял, кроме запаха дыма и огня, и уже слепо и покорно следовал за своим товарищем. Огонь уже подбирался к этому озеру с западной стороны, и вся его поверхность была уже занята живыми существами. Это было небольшое водное пространство, совершенно круглой формы, всего только двести ярдов в диаметре. Почти все оно было занято оленями и лосями, из которых только немногие плавали, все же остальные стояли ногами прямо на дне, высунув головы из воды. Другие существа, с более короткими ногами, бесцельно плавали по воде то туда, то сюда, болтая лапами только для того, чтобы не утонуть. Еще более мелкие животные бегали, ползали и пресмыкались по берегу: тут были маленькие красноглазые горностаи, куницы и выдры, зайцы и даже кроты и целые полчища мышей. Окруженный всеми этими существами, которыми он с удовольствием полакомился бы при других условиях, Нива медленно побрел в воду.

Мики последовал за ним, пока не погрузился наконец до самых плеч. Затем он остановился. Теперь огонь уже был близко, несясь, как скаковая лошадь. Кольцо вокруг озера вдруг сомкнулось, и вслед за этим из ужасающего хаоса мрака, дыма и огня послышались дикие, раздирающие душу крики, жалобное мычание молодого лося, потерявшего свою мать, полный агонии вой волка, испуганная брехня лисицы – и над всем этим визгливые до отвращения крики филинов, лишившихся своего убежища в целом море огня.

Сквозь сгущавшийся с каждой минутой дым и нараставшую жару Нива пустился вплавь и все время звал за собой Мики, который, жалобно повизгивая ему в ответ, барахтался вслед за ним, стараясь плыть так близко от своего большого черного брата, что их морды то и дело касались одна другой. А затем, выбившись окончательно из сил, Мики кончил тем, что взобрался на Ниву целиком и поплыл на нем, как на плоту.

Все озеро было теперь опоясано одной сплошной стеной огня. По смолистым деревьям поднимались языки пламени и взлетали в разгоряченном воздухе на целых пятьдесят футов вверх. Рев пожара был оглушителен. Он подавлял собою всякий звук, который в жестокой агонии и в ужасе смерти издавали погибавшие животные. Жара была невыносима. В течение нескольких минут воздух, который вдыхал в себя Мики, жег его легкие, как огнем. Каждые несколько секунд Нива погружал свою голову в воду, чтобы охладить свой пылающий лоб.

Но пожар так же быстро прошел дальше, как и пришел. Стены леса, который всего только несколько минут тому назад был зелен, как изумруд, теперь стояли обуглившимися, черными и лишенными жизни; а самый гул от пожара уносился вместе с пламенем все дальше и дальше, пока наконец не превратился в замирающий отдаленный ропот.

Все живое робко устремилось к почерневшим и еще дымившимся берегам. Многие из созданий, искавших спасения в озерке, уже погибли. Главным образом это были дикобразы. Все они утонули.

На берегах жара все еще была значительна, и еще целые часы после пожара земля была горяча от тлевшего под пеплом огня. Весь остаток того дня и всю последовавшую за ним ночь ни одно живое существо не уходило далеко от воды. И ни одно из них не решилось утолить свой голод другим. Великая опасность сделала всех зверей ручными.

Наконец незадолго перед рассветом занимавшегося после пожара дня пришло вдруг облегчение. Налетел вдруг проливной дождь, и, когда совсем уже рассвело и сквозь разорванные тучи проглянуло солнце, на озере уже не осталось и признака тех ужасов, которые происходили здесь всего только несколько часов тому назад. Только мертвые тела плавали по его поверхности и валялись по берегам. А все живое вернулось в свои опустошенные пожаром места – и вместе с другими побрели туда же и Нива и Мики.

 

Глава XXV

После великого пожара Нива сделался вожаком на более или менее долгий срок. Весь доступный ему и Мики мир теперь представлял собою черную и безжизненную пустыню, и если бы Мики был один, то он растерялся бы совсем и не знал бы, в какую сторону ему идти. Будь то лишь местный пожар в небольшом масштабе, он все-таки выбрался бы в конце концов из него и, несмотря на обуглившуюся землю, нашел бы свою тропу ко внешнему миру. Но район горения был необъятных размеров. Пламя пронеслось по огромнейшему пространству, и половине тех существ, которым удалось спастись в речках и озерах, все-таки предстояло теперь погибнуть от голодной смерти.

Но не таков был Нива и вообще вся его порода. Как в нем не было нерешительности в выборе направления и в темпе бегства, так и теперь не было вовсе колебаний в выборе того пути, по которому он рассчитывал выбраться снова к свету. Надо было идти во что бы то ни стало на северо-запад, но только по прямой линии, как по компасу. И когда они добирались до какого-нибудь озера и огибали его, то Нива непременно следовал по берегу, не уклоняясь от него до тех пор, пока наконец они не доходили как раз до той самой точки, которая была диаметрально противоположна их первоначальному отправлению на том берегу озера. А затем они опять-таки устремлялись по прямой линии на северо-запад. Они подвигались вперед неуклонно, не останавливаясь ни днем ни ночью, разве только для того, чтобы немного передохнуть. На шестой день они были уже в целых ста милях от этого озерка, где нашли спасение от догнавшего их пожара.

Перед ними расстилался теперь прекрасный край, со множеством зеленых лесов, обильных озер и рек, и перерезанный тысячами неглубоких оврагов, в которых кишмя кишела дичь. Попав сюда, Мики и Нива целый месяц прожили, точно в обетованной земле, хорошо поправились и снова почувствовали себя счастливыми.

В сентябре они натолкнулись на странный предмет, находившийся у края болота. Сперва было Мики решил, что это – хижина, но странная вещь уступала размерами всем ранее им виденным избушкам. Она была чуть-чуть более той клетки, в которой его держал Лебо. Но сделана она была из тяжелых бревен, которые были срублены так, что их нельзя было сдвинуть с места. Эти бревна были разделены между собою промежутками в шесть – восемь дюймов. Дверца в этот домик была отворена настежь. Из всего этого странного сооружения шел острый запах протухшей рыбы. Мики отвернулся от этого запаха, но Ниву он, видимо, сильно притягивал к себе. По крайней мере он настойчиво продолжал держаться поблизости, несмотря на все усилия Мики оттащить его от этой постройки. Наконец, раздосадованный испорченным вкусом своего товарища, Мики отправился далее один. Тогда, воспользовавшись его отсутствием, Нива просунул в отверстие постройки голову и плечи. Запах рыбы защекотал у него в носу, и его маленькие глазки засверкали. Но, чтобы дотянуться до заветного лакомства, он ступил на какой-то предательский брусок, надавил на него, и тут вдруг раздалось: трах!..

Он метнулся в сторону, подумав, что это был выстрел. На том месте, где он прошел, уже вовсе не было выхода. Нива оказался в плену. Тем не менее он вовсе не волновался, а отнесся к положению довольно хладнокровно, очевидно, полагая, что где-нибудь между бревен найдется достаточно широкое пространство, чтобы он мог через него вылезти наружу. Обнюхав все по порядку, он приступил к уничтожению рыбы. Он до такой степени увлекся своим ароматным завтраком, что даже и не заметил, как из-за кустов вышел какой-то индеец. Он быстро сообразил, в чем дело, повернул назад и тотчас же ушел.

Через полчаса индеец добежал да расчищенного места в лесу, где находились только что отстроенные здания нового поста компании. Он направился прямо к фактору. В устланном мехами «кабинете» какой-то мужчина склонился над женщиной. При виде индейца оба они сконфузились, отскочили друг от друга, и женщина приветливо улыбнулась вошедшему. Какая она была красивая! Глаза ее сияли, а щеки окрашивал легкий румянец. Индеец почувствовал, что в душе у него стало сразу как-то теплее от ее женственного привета.

– Медведь поймался!.. – объявил он. – Но только попался уже взрослый самец! Медвежонка же все еще нет, мадам Нанетта!

Белый человек засмеялся.

– Не везет нам с этим медвежонком! – обратился он к жене. – Оказывается, что поймать его не так-то легко. А я-то так рассчитывал, что попадется именно медвежонок! – И затем, обратившись уже к индейцу, он продолжал: – Придется, Мутаг, нам отпустить медведя на волю. Все равно его шкура теперь никуда не годится. Хочешь, Нанетта, посмотреть на забаву?

Она кивнула головой, и ее легкий смех был напоен радостью жизни.

– Да, я бы посмотрела, – ответила она. – Это, должно быть, очень весело, когда медведь вдруг получает свободу.

Вооружившись топором, Чаллонер взял жену под руку и вышел с нею из складов. Позади них пошел Мутаг, имея наготове заряженную винтовку. Чаллонер посмотрел из-за кустов и затем сделал в ветках отверстие, через которое Нанетта могла бы смотреть на все то, что должно было происходить. Когда она увидела медведя, который теперь уже в волнении ходил из угла в угол по ловушке, то невольно затаила дыхание. Потом она слегка вскрикнула, и Чаллонер почувствовал, как ее пальцы вдруг цепко впились в его руку. И прежде, чем он успел понять, что она собиралась сделать, она уже выскочила из-за кустов и бросилась к ловушке.

У самой бревенчатой тюрьмы Нивы, верный своему товарищу в час опасности, лежал Мики. Он так измучился от бесплодного копания земли под бревнами, что даже и не почувствовал запаха от людей и не услышал их шагов, пока наконец не увидал, что сама Нанетта стоит в каких-нибудь двадцати шагах от него. Сердце в нем екнуло, и что-то подступило ему к самому горлу. Он облизнулся, как будто бы для того, чтобы отделаться от этого подкатившего ему к горлу комка, потом пристально всмотрелся. А затем вдруг с плаксивым визгом бросился к Нанетте. Громко вскрикнув, Чаллонер тоже выскочил из-за кустарника и поднял над головой топор. Но раньше, чем топор успел опуститься, Мики был уже в объятиях у Нанетты. Тогда Чаллонер швырнул топор на землю и, полный изумления, воскликнул:

– Мики!

Глядя на все это, Мутаг широко раскрыл от удивления рот и вдруг увидел, что и мужчина и женщина затеяли с этим странным и диким на вид зверем, которого, по его мнению, следовало бы тут же на месте и убить, какую-то невероятную возню. О медведе они совсем и позабыли. И Мики в дикой радости от того, что наконец-то нашел тех, кого так любил, и сам тоже позабыл о своем друге. Нужно было особенно сильное «уф!» со стороны самого Нивы, чтобы обратить на себя общее внимание. С быстротой молнии Мики бросился к западне и стал обнюхивать просунувшуюся между двух бревен морду Нивы. Усиленно виляя хвостом, он старался дать медведю понять о том, что так неожиданно случилось.

Медленно, с одной только мыслью о том, как бы не случилось чего-нибудь неожиданного, Чаллонер приблизился к ловушке. В это время Нива высунул между бревен свой коричневый нос и… Мики любовно лизнул его языком. Чаллонер протянул руку к Нанетте, и когда та подошла к нему поближе, то он только безмолвно указал ей на обоих.

А потом он ей сказал:

– Это тот самый медвежонок, Нанетта, – помнишь? – тот самый, о котором я тебе говорил. Все это время они держались вместе, – с тех самых пор, как я, полтора года тому назад, убил медведицу и связал обоих одной веревкой. Теперь я понимаю, почему Мики тогда от нас сбежал, когда мы жили еще в твоей избушке. Оказывается, что он тогда вернулся к этому самому медведю!

* * *

Если вы теперь направитесь к северу от озера Лепас и пустите свою лодку вниз по Крысьей реке или через пороги Берри, а оттуда прогребете и снизитесь по течению Оленьей реки до восточного берега Оленьего озера, то вы доберетесь в конце концов до реки Кокрейны и поста под названием Форт озера Бэн. Это одна из самых красивых местностей на всем Дальнем Севере. Триста индейцев, метисов и французов приходят к озеру Бэн торговать своими мехами. Из всех них не найдется ни одного человека – будь то мужчина, женщина или ребенок, – который бы не знал повести о «ручном медведе озера Бэн».

На медведе надет металлический ошейник, и он водит компанию с большой собакой, которая теперь, впрочем, порядком разжирела и никуда далеко от поста не уходит. Во всей той округе есть неписаный закон, согласно которому никто не имеет права причинять медведю вред и вообще расставлять на медведей ловушки ближе, чем в пяти милях от построек компании. Медведь же никогда не заходит за эти пределы; а когда наступают зимние холода и медведь погружается в свою долгую зимнюю спячку, то перед тем, как заснуть, он заползает в глубокую, длинную яму, которая вырыта специально для него под одним из зданий компании. Вместе с ним там проводит ночи и Мики.

 

Казан

 

Глава I

Чудо

Казан лежал молча и неподвижно, положив серый нос между двух передних лап и полузакрыв глаза. Менее безжизненной не могла бы показаться даже скала: в нем не дрожал ни один мускул, не шевелился ни один волосок, он не мигал ни одним глазом. И все-таки каждая капля дикой крови в его прекрасно сложенном теле волновалась так, как еще ни разу в его жизни; каждый нерв, каждый фибр в его удивительных мускулах был натянут, как стальная проволока. На четверть – волк и на три четверти – ездовая собака, он уже четыре года прожил в самой дикой обстановке. Ему знакомы были муки голода. Он знал, что такое жестокий мороз. Он умел вслушиваться в жалобный вой ветров, дувших в долгие арктические ночи вдоль Баррена. Он слышал рев потоков и водопадов, и его не раз засыпало снегом в величественной сумятице зимних бурь. Его шея и бока были все в шрамах от драк, и глаза у него были красны от яркого блеска снегов. Его назвали Казан, что значит дикая собака, потому что он представлял собою среди других собак гиганта и был так же безбоязлив, как и те люди, которые ехали на нем, побеждая опасности полярных стран.

Он никогда не знал страха, но только до последней минуты. Он ни разу в жизни не ощущал в себе желания бежать от опасности, даже в тот ужасный день, когда ему пришлось сцепиться в лесу с громадной серой рысью и загрызть ее. Он не знал, что могло бы его испугать, но отлично понимал теперь, что находится в каком-то другом мире, в котором было множество поводов для того, чтобы удивиться и испытать настоящий страх. Таково было его первое впечатление от цивилизации. Ему хотелось, чтобы его хозяин как можно скорее вернулся к нему обратно в эту странную комнату, в которой так надолго оставил его одного. Это была комната, обставленная какими-то неприятными предметами. Со стен смотрели на него странные лица, но они не двигались и не говорили, а уставились на него с таким видом, какого он еще ни разу не замечал у людей. Он помнил, как однажды его хозяин лежал неподвижно на снегу, закоченев от холода, а он сам в это время сидел на задних лапах, смотрел на него и жалобно выл от предчувствия летавшей вокруг них смерти; но эти люди на стенах смотрели как живые, а казались покойниками.

Вдруг Казан насторожил уши. До него донеслись шаги, а затем и отдаленные голоса. Один из голосов был его хозяина. А другой вдруг заставил его задрожать. Однажды, когда-то давным-давно, когда он был еще щенком, так что это могло бы даже показаться сном, он слышал чей-то смех, каким обыкновенно смеются девушки, тот самый, полный радостного счастья и какой-то удивительной ласковости смех, который заставил теперь Казана поднять голову, когда эти двое вошли. Он уставился на них, и его красные глаза вдруг вспыхнули. Он тотчас же понял, что эта девушка была дорога его хозяину, потому что тот сразу же ее крепко обнял. Когда вспыхнул огонь, Казан увидел, что у нее были очень светлые волосы, здоровый, розовый цвет лица и ясные, голубые, точно васильки, глаза. Увидев его, она вдруг вскрикнула и бросилась к нему.

– Осторожнее! – крикнул мужчина. – Он опасен! Казан…

Но она была уже около собаки и опустилась перед ней на колени, такая пушистая, веселая и красивая, глаза у нее сияли, и руки уже готовы были его обнять. Отстранится ли от нее Казан? Бросится ли он на нее? Была ли она для него из тех людей, которые смотрели на него со стен, и вообще, враг ли она для него? Не схватить ли ему ее прямо за белое горло? И он увидал, что мужчина подскочил к нему, бледный как смерть. А затем девушка все-таки коснулась Казана рукой, и он вдруг почувствовал, как от этого ее прикосновения по каждому его нерву пробежала дрожь. Обеими руками она повернула его голову к себе. Она приблизилась к ней лицом, и он услышал, как, чуть не со слезами, она сказала:

– Так это ты, Казан, мой милый, дорогой Казан, мой герой, который принес его ко мне, когда все остальные поумирали! Мой Казан, мой герой!

И затем, чудо из чудес, она прижалась к нему лицом. Все это время Казан не шевелился. Он едва дышал. Прошло много времени, прежде чем девушка подняла голову. И когда она это сделала, ее глаза блестели от слез, а над нею и Казаном стоял мужчина, стиснув зубы и держа руки наготове.

– Я никогда не думал, – сказал он в крайнем удивлении, – чтобы он позволил кому-нибудь прикоснуться к себе голыми руками. Отодвинься-ка назад, Изабелла. Но что это такое? Посмотри-ка!

Казан тихонько заскулил и уставился своими красными глазами девушке в лицо. Ему хотелось, чтобы она снова погладила его рукой; он желал лизнуть ее прямо в лицо. Побьют ли его палкой, казалось, думал он, если он осмелится на это? Теперь уж он вполне безопасен для нее. Он может броситься за нее на кого угодно. И он пополз к ней на животе, дюйм за дюймом, не спуская с нее глаз. Он слышал, как мужчина воскликнул: «Но что это? Посмотри-ка!» – и весь задрожал. Но никто не ударил его, чтобы он отскочил назад. Он коснулся пастью ее легкого платья, и она, нисколько не отстранившись от него, посмотрела на него влажными глазами, блиставшими, как звезды.

– Смотри! – прошептала она. – Смотри!

На полдюйма, на дюйм, на два дюйма ближе – и он всем своим большим серым телом подполз к ней вплотную. Теперь уж он мордой медленно стал искать ее ноги, ее колени и, наконец, коснулся ее теплой маленькой руки, лежавшей на коленке. Его глаза все еще были устремлены на нее: он видел казавшееся ему странным трепетание в ее белом, открытом горле, и как затем задрожали у нее губы, и с удивлением посмотрел на мужчину. Он тоже, в свою очередь, опустился на колени около них и одной рукой обнял девушку за талию, а другой стал гладить собаку по голове. Казан не любил его прикосновения. Он не доверял ему, так как природа научила его относиться с недоверием к прикосновению к нему рук всех мужчин вообще; но он терпел это теперь потому, что замечал, что это нравилось и девушке.

– Казан, старый приятель, – обратился к нему ласково хозяин, – ведь ты не будешь трогать ее, не правда ли? Мы оба будем любить ее! Хорошо? Она теперь наша; ты понимаешь, Казан: она теперь вся целиком наша с тобой! Она теперь твоя и моя, и мы положим за нее всю нашу жизнь; и если нам с тобой когда-нибудь придется защищать ее, то мы будем драться, как дьяволы. Не правда ли? Как ты думаешь, Казан?

И еще долгое время, когда они уже отошли от собаки и оставили ее на разостланной шкуре одну, Казан все еще не сводил глаз с девушки. Он прислушивался и наблюдал, и с каждой минутой ему все больше и больше хотелось подползти к ним обоим и лизнуть девушку в руку, в платье или в ногу. Немного спустя его хозяин сказал что-то девушке, и она со смехом подбежала к чему-то большому, четырехугольному и блестящему, стоящему поперек угла и вдруг оскалившему такой длинный ряд белых и черных зубов, что с ним не смог бы сравниться по длине даже весь Казан. Он удивился на эти зубы. Девушка коснулась их своими пальцами, и все завывание ветров, которое он когда-либо слышал, вся музыка водопадов и речных быстрин, все песни птиц весенней порой сразу же побледнели для него при тех звуках, которые полились из-под этих зубов. Это была его первая музыка. В первую минуту она заставила его вздрогнуть и даже испугала его, а затем он почувствовал, что это был вовсе не страх, а какой-то странный зуд, вдруг пробежавший по всему его телу. Ему вдруг захотелось сесть на задние лапы и завыть, как он обыкновенно выл на биллионы звезд, рассеянных по небу в холодные зимние ночи. Но что-то удержало его от этого. Удержала именно девушка. Он стал медленно подползать к ней на животе, но, почувствовав на себе взгляд мужчины, остановился. А потом опять пополз, но только чуть заметно, по одному дюйму в редкие промежутки времени, вытянув далеко вперед шею и положив морду прямо на пол. Он был уже на самой середине комнаты, как раз на полпути к девушке, как вдруг эти удивительные звуки стали замирать и зазвучали низко-низко.

– Продолжай! – быстро заговорил мужчина. – Продолжай еще! Не останавливайся!

Девушка обернулась, посмотрела, как собака ползла на животе по полу, и стала играть еще. И мужчина все еще смотрел на Казана, но его взгляд уже не мог отогнать его назад. Казан придвигался все ближе и ближе, пока наконец его вытянутая морда не коснулась складок ее платья, лежавших на полу. А затем он весь задрожал, потому что она стала петь. Он слышал и раньше, как мурлыкали перед своими юртами индейские женщины, слышал дикий рев индейцев, распевавших свою обычную песню про оленя, но, чтобы такая удивительная приятность могла вдруг слетать с губ девушки, он не мог себе даже и представить. Теперь уж он совсем забыл о присутствии своего хозяина. Спокойно, исподтишка, так чтобы она не заметила, он поднял голову. Но она все-таки посмотрела на него; в ее глазах для него было что-то такое, что внушало ему доверие, и он положил ей голову прямо на колени. А потом и сама девушка коснулась его рукой, и с глубоким, продолжительным вздохом он зажмурил глаза. Музыка закончилась. Над ним раздался легкий, трепетавший звук, – не то смех, не то рыдание. Он услышал затем кашель своего хозяина.

– Я всегда любил этого пса, – сказал хозяин, – но никак не мог ожидать от него ничего подобного.

И его голос показался Казану тоже дрожащим.

 

Глава II

На север!

Для Казана потянулись удивительные дни. Он позабыл о лесах и глубоких снегах. Он позабыл о своих ежедневных драках со своими товарищами по упряжи, об их лае позади него, о длинных поездках по обширным пространствам Баррена, напрямик. Он позабыл о понуканиях погонщиков, о предательском свисте двадцатифутовой плети из оленьей кожи, и о взвизгиваниях, и о напряжении, говоривших ему о том, что позади него, вытянувшись в одну линию, следовали еще и другие собаки. Но теперь что-то новое заняло место всего того, что он потерял. Оно было в комнате, в воздухе, вокруг него самого даже тогда, когда девушка и его хозяин вовсе не находились поблизости. Где бы она ни была, он всюду находил это странное нечто, что совершенно не давало ему чувствовать себя одиноким. Это был запах девушки, и иногда именно этот самый запах заставлял его тихонько скулить по ночам, когда ему следовало бы вместо этого просто выть на звезды. Он не был одинок, потому что как-то ночью во время своих скитаний по квартире он вдруг набрел на какую-то дверь, и когда девушка утром отворила эту дверь, то нашла его свернувшимся калачом и тесно к ней прижавшимся. Она наклонилась над ним и приласкала его, причем ее густые волосы волнами упали на него и обдали его своим запахом; после этого она уже сама постлала около своей двери мех, чтобы он спал здесь всегда. И в течение всех долгих ночей он знал, что она находилась по ту сторону двери, и был доволен. С каждым днем он все менее и менее думал о тех диких местах, которые оставил, и все больше и больше думал о ней.

А затем наступила перемена. Как-то странно вдруг все вокруг него засуетились, заспешили, и девушка перестала обращать на него внимание. Он забеспокоился. Он обонял эту перемену в самом воздухе и стал следить за выражением лица своего хозяина. А потом, как-то однажды утром, очень рано, на него надели ошейник и опять привязали к нему железную цепь. И он стал наконец понимать все только тогда, когда хозяин потащил его за собой и вывел через дверь на улицу. Итак, значит, его уводят куда-то прочь. Он вдруг подался всем телом назад и отказался повиноваться.

– Пойдем, Казан, – стал ласково уговаривать его хозяин. – Иди, мой милый!

Казан рванулся назад и оскалил белые зубы. Он ожидал визга плети или удара дубиной по телу, но не последовало ни того ни другого. Хозяин засмеялся и ввел его обратно в дом. И когда они вновь вышли из него, то на этот раз с ними была уже и девушка и шла рядом с ним, держась за его голову. Только благодаря ей он прополз через зиявшую дверь в темный багажный вагон, и только она одна и светила ему в его мрачном углу, куда привязал его хозяин. Затем оба они вышли, смеясь, как дети. Целые часы после этого Казан пролежал тихо и весь в напряжении, прислушиваясь к монотонному стуку колес как раз под собой. Несколько раз эти колеса переставали вертеться, и тогда он слышал долетавшие до него извне голоса. Под конец ему показалось, что он услышал знакомый голос, и он тотчас же вскочил, натянул цепь и заскулил. Запертая дверь отодвинулась вбок. Вошел человек с фонарем, а за ним следовал хозяин. Казан не обратил на них ровно никакого внимания, но стал всматриваться сквозь дверь в ночную темноту. Он чуть не разорвал ошейник, когда выскочил на белый снег, но, не найдя там той, кого искал, он остановился как вкопанный и стал втягивать в себя воздух. Над ним сверкали звезды, на которые он выл всю свою жизнь, а вокруг него возвышались леса, черные и молчаливые, окружавшие всю станцию, как стеной. Тщетно он искал тот запах, которого теперь ему не хватало, и Торп услышал низкую ноту горя, вдруг вылетевшую из его лохматого горла. Он поднял фонарь над головой, замахал им в воздухе, приспустив при этом цепь от ошейника Казана. На этот сигнал из ночного мрака вдруг отозвался женский голос. Он раздался откуда-то издалека, и Казан сразу так рванулся вперед, что цепь выскочила из руки мужчины. Он увидел перед собой мерцание и других фонарей. И вслед за тем еще раз послышался тот же голос:

– Казан!.. Сюда!..

Он помчался на него как стрела. Торп засмеялся и побежал следом за ним.

– Ах ты, разбойник!.. – ворчал он.

Возвратившись от багажного вагона обратно к освещенному пространству, Торп увидел, что Казан уже лежит калачом у самых ног женщины. Теперь это была уже жена Торпа. Когда он вырисовался из мрака, она торжествующе посмотрела на него.

– Ты выиграла! – засмеялся он не без удовольствия. – Я мог бы поставить свой последний доллар на то, что он ни за что на свете не узнал бы твоего голоса среди массы других голосов. Но ты все-таки выиграла. Казан, дурак ты этакий, ведь я тебя проиграл!

Лицо его вдруг омрачилось, когда Изабелла нагнулась, чтобы взяться за конец цепи.

– Теперь он твой, Иза, – быстро добавил он, – но ты уж предоставь его мне, пока мы не узнаем его вполне. Дай мне цепь. Я все еще не доверяю ему. Ведь он все-таки волк. Я сам был свидетелем, как он в один момент откусил руку у индейца. Я сам лично видел, как он в один прием перегрыз горло другой собаке. Ведь он – выродок, не чистая собака, и я еще не могу полностью положиться на него, несмотря на то, что он спас мне жизнь. Дай сюда цепь…

Не успел он еще и договорить, как послышалось рычание, как у дикого зверя, и Казан вскочил на ноги. Губы у него приподнялись и обнажили длинные клыки. Спина ощетинилась, и, с внезапным криком предостережения, Торп схватился за висевший у него сбоку револьвер.

Но Казан не обратил на него внимания. Другая фигура вдруг вышла из ночного мрака и стала тут же, в освещенном фонарями пространстве. Это был Мак-Криди, проводник Торпа и его жены на обратном пути. Торпа к Красной реке, куда Торп возвращался на службу. Этот человек был строен, могуч и гладко выбрит. Его подбородок был почти совсем четырехугольный, что придавало ему животное выражение. И когда он поглядывал на Изабеллу, в глазах у него зажигался такой огонек, что Казан приходил прямо в исступление.

Ее белый с красным вязаный колпачок съехал у нее с головы и свешивался к самому плечу. Неверный отблеск от фонарей отражался теплым, золотистым светом у нее на волосах. Ее щеки пылали румянцем, и, когда она неожиданно увидела его, в ее голубых, как васильки, глазах засверкали алмазы. Мак-Криди кивнул ей головой, и в ту же минуту ее рука опустилась на голову Казана. В первый момент собака не почувствовала на себе ее прикосновения. Она все еще ворчала на Мак-Криди, и ее угрожающее рычание стало еще слышнее вырываться у нее из груди. Жена Торпа потянула за цепь.

– Замолчи, Казан, довольно! – скомандовала она.

При звуке ее голоса он успокоился.

– Ложись! – приказала она и снова положила ему на голову руку.

Он повалился к ее ногам. Но его губы все еще оставались приподнятыми. Торп все время наблюдал за ним. Он изумлялся тому смертоносному яду, которым светились волчьи глаза Казана, и затем перевел свой взгляд на Мак-Криди. Рослый проводник в это время развернул кольца своей длинной плети. Странное выражение вдруг появилось у него на лице. Он уставился на Казана. Затем он вдруг перегнулся вперед и, казалось, на один или два момента вовсе позабыл о том, что Изабелла Торп смотрела на него изумленными голубыми глазами.

– Вперед, Педро, лови! – воскликнул он.

Одно это слово «лови» было известно всем собакам, состоявшим на службе при северо-западной горной полицейской охране. Казан не шевельнулся. Мак-Криди выпрямился и с быстротою молнии развернул свою длинную плеть и щелкнул ею в воздухе так, точно раздался выстрел из револьвера.

– Лови, Педро, лови!

Клокотание в горле у Казана превратилось в злобное рычание, но ни один мускул на нем не дрогнул. Мак-Криди обратился к Торпу:

– Могу поклясться, что я знаю эту собаку, – сказал он. – Если это Педро, то берегитесь его!

Торп держался за цепь. Только одна молодая женщина заметила тот огонек, который на минуту вспыхнул в глазах у Мак-Криди. Она вздрогнула от него. Ведь всего только несколько минут тому назад, когда поезд только что остановился у этой станции, она сама же предложила этому человеку руку, и он точно так же посмотрел на нее и тогда. Но даже и в эту минуту, когда она почувствовала себя так неловко, ей пришло на ум все то, что рассказывал ей муж об этих жителях дремучих лесов. Она научилась любить их, удивляться их силе, непоколебимому мужеству и благородству их души еще раньше, чем попала наконец сюда сама, в их среду; и, поборов в себе эту боязнь и это охватившее ее неприятное чувство, она постаралась улыбнуться Мак-Криди.

– Вы не понравились ему, – с ласковой улыбкой заметила она. – Отчего бы вам сразу же не сделаться друзьями!

И она потянула к нему Казана, тогда как Торп все еще держался за конец цепи. Мак-Криди стал рядом с ней, когда она склонилась над собакой. Он тоже наклонился над ней, держась спиной к Торпу, и головы его и Изабеллы сошлись вместе всего только на какой-нибудь фут расстояния. Он мог видеть в темноте румянец на ее щеках и движение ее губ, когда она старалась успокоить ворчавшего Казана. Торп держался в это время настороже, готовый каждую минуту потянуть за цепь, но в это время Мак-Криди находился между ним и его женой, и он не мог видеть выражения его лица. Но Мак-Криди смотрел вовсе не на Казана. Он пожирал глазами Изабеллу.

– А вы храбрая! – сказал он. – Я бы не решился на это: он тотчас сбросил бы с себя мою руку!

Он взял у Торпа фонарь и направился по узенькой тропинке, ведущей куда-то в глубину от железнодорожной платформы. Там, за опушкой из молодого ельника, находился лагерь, который еще две недели тому назад оставил для себя Торп. Он состоял из двух палаток, в которых отночевали тогда он сам и его проводник. Перед ними теперь был разложен большой костер. Около огня стояли длинные сани, и Казан увидел неясные тени и сверкавшие в темноте глаза своих товарищей по упряжи – собак, которые были привязаны к деревьям. Он стоял недвижимо, точно окаменелый, когда и его тоже Торп стал привязывать к саням. Значит, он опять возвратился к своим лесам и теперь снова должен приняться за дело! Его хозяйка в это время смеялась и хлопала в ладоши от удовольствия и от возбуждения при мысли о странной и удивительной жизни, которая должна была теперь начаться для нее. Торп откинул в сторону полу палатки, и она вошла в нее первая, а за нею последовал и он. Она не обернулась назад. Она не сказала Казану ни одного слова. Он заскулил и красными глазами стал смотреть на Мак-Криди.

В палатке Торп сказал:

– Мне жаль, Иза, что не старый Джэкпайн будет сопровождать нас далее. Он ехал со мною сюда, но ни деньгами, ни лаской я не мог уломать его возвратиться со мной обратно. Я бы отказался от своего месячного жалованья, чтобы только ты посмотрела, как этот индеец умеет управляться с собаками! А в этого Мак-Криди я что-то не верю. Он опытен и, как уверял меня агент Компании, знает все леса, как свои пять пальцев. Но собаки не любят чужого проводника. Казан не ставит его ни в грош!

Казан услышал голос молодой женщины и насторожился, стараясь в него вслушаться. Он не видел и не слышал, как сзади к нему подкрался Мак-Криди. Точно выстрел, внезапно раздался позади Казана его голос:

– Педро!

В один момент Казан съежился, точно его стегнули плетью.

– Наконец-то я добрался до тебя, старый черт! – прошипел Мак-Криди, и лицо его сразу как-то странно побледнело при свете костра. – Дали тебе другое имя, да? Но я все-таки тебя узнал, не правда ли?

 

Глава III

Мак-Криди расплачивается

После этих слов Мак-Криди еще долго сидел молча у костра. Только раз или два за все время он отвел глаза от Казана. А затем, убедившись, что Торп и Изабелла уже улеглись совсем, он отправился к себе в палатку и вернулся из нее с бутылкой водки. Он отпивал из нее раз за разом в течение целых получаса. Потом он отошел в сторону и сел на край саней, у самой цепи, к которой был привязан Казан.

– Я таки добрался до тебя! – повторял он по мере того, как хмель бросался ему в голову. – Интересно знать, Педро, кто дал тебе другое имя? И как ты попал именно к нему? Хо-хо, если бы ты только умел говорить…

Они услышали голос Торпа, заговорившего внутри палатки. За ним последовал сдерживаемый веселый девичий смех, и Мак-Криди насторожился. Его лицо сразу покраснело, и он поднялся на ноги, сунув бутылку к себе в карман пиджака. Побродив вокруг огня, он тихонько, на цыпочках, вошел в тень, отбрасываемую деревом, стоявшим как раз возле самой палатки, и стал вслушиваться. Глаза его горели дикой страстью, когда он возвратился обратно к саням и к Казану. Была уже полночь, когда он вошел к себе в палатку.

В тепле от костра глаза у Казана стали смыкаться. Он задремал беспокойным сном, и в мозгу у него стали проноситься сбивчивые картины. Вот он дерется, и челюсти его при этом крепко сжимаются, а вот он натягивает свою цепь, и Мак-Криди и его госпожа уже готовы достать до него руками. Он чувствует вновь легкое прикосновение к себе руки молодой женщины и слышит ее удивительно сладкий для него голос, когда она поет для него и для его хозяина, и все его тело дрожит и волнуется от знакомого трепета. А затем картина вдруг меняется. Он бежит во главе великолепной запряжки в шесть собак, принадлежащей королевской северо-западной горной полиции, и его хозяин называет его кличкой Педро! Сцена меняется. Вот они уже на привале. Его хозяин молод и без бороды. Он стаскивает с саней другого человека, у которого руки закованы спереди в какие-то странные черные железные кольца. Немного позже он, пес, лежит уже перед большим костром. Его хозяин сидит против него, спиной к палатке, и смотрит на него. Вот из палатки выходит человек с железными кольцами на руках, только теперь его руки уже свободны, вовсе без колец, и в одной из них он держит тяжелую дубину. Пес слышит ужасный удар дубиной прямо по голове его хозяина – и этот звук пробуждает его от беспокойной дремоты.

Пес вскакивает на ноги, спина его ощетинилась, рычание заклокотало у него в горле. Огонь в костре уже погас, и весь лагерь погрузился в еще больший мрак, как это всегда бывает перед рассветом. Сквозь этот мрак Казан видит Мак-Криди. Он уже подкрался к палатке его хозяйки, и собака узнает в нем того самого человека, который бил его затем плетью и дубиной долгие дни, последовавшие за убийством его хозяина. Мак-Криди услышал угрозу в его рычании и быстро отскочил обратно к костру. Насвистывая, он стал складывать вместе полуобгорелые поленья и, когда огонь вспыхнул снова, он крикнул, чтобы разбудить Торпа и Изабеллу. Через две-три минуты, отдернув полу палатки, показался Торп, за ним следовала его жена. Ее распущенные волосы золотыми кольцами падали ей на плечи. Она села на сани, около Казана, и стала их расчесывать. Мак-Криди подошел к ней сзади и стал рыться в свертках, лежавших на санях. Как бы случайно одна из его рук зарылась на минуту в ее богатые локоны, спускавшиеся по спине. Она не почувствовала ласки от прикосновения его пальцев, а сам Торп сидел к нему задом. Только один Казан заметил это воровское движение руки Мак-Криди, любовное перебирание пальцами ее волос и безумную страсть, вдруг вспыхнувшую в глазах у этого человека. Быстрее, чем рысь, собака рванулась на всю длину своей цепи прямо к саням. Мак-Криди успел вовремя отскочить назад, и, как только Казан дотянул цепь до конца, его отбросило назад с такой силой, что всем своим телом он по инерции шарахнулся на молодую женщину. Торп тотчас же схватился за цепь. Ему показалось, что Казан бросился на Изабеллу, и в ужасе, даже не вскрикнув и не произнеся ни одного слова, он поднял ее с того места, куда она свалилась с саней. Он увидел, что она не пострадала, и хватился своего револьвера. Но револьвер остался в кобуре в палатке. Как раз под ногами у Торпа валялась плеть Мак-Криди, и в минутной вспышке гнева он схватил ее и бросился на Казана. Собака завертелась на снегу. Она не сделала ровно никакого движения, чтобы убежать или напасть со своей стороны. Казан вспомнил, что только однажды в жизни он испытал точно такой же ужасный удар, каким наградил его сейчас Торп. Но и тогда он не издал ни визга, ни ворчания.

А затем его госпожа неожиданно подскочила к Торпу и вырвала у него из руки плеть, уже во второй раз завизжавшую в воздухе над головой собаки.

– Не смей больше бить! – крикнула она, и что-то в ее голосе действительно удержало его от удара.

Мак-Криди не слышал, что она при этом добавила, но Торп вдруг как-то странно посмотрел на него и, не сказав ни слова, последовал за своей женой в палатку.

– Казан бросился вовсе не на меня, – зашептала она ему в крайнем возбуждении. Ее лицо смертельно побледнело. – Этот человек был сзади меня, – продолжала она, хватая мужа за руки. – Он стал трогать меня, и Казан бросился на него в мою защиту. Он вовсе не хотел кусать меня. Он бросился именно на него. Нехорошо, нехорошо!..

Она чуть не рыдала, и Торп притянул ее поближе к себе.

– Я и не воображал этого, – ответил он. – Но как все это странно! Ты помнишь, как Мак-Криди сказал, что эта собака ему уже знакома? Может быть, Казан раньше принадлежал ему и до сих пор не может простить ему нанесенных обид. Завтра я все это выясню. Но пока я всего не разузнаю, обещаешь ли ты мне, что будешь держаться от Казана в стороне?

Изабелла обещала. Когда они снова вышли из палатки, Казан поднял свою большую голову. Удар плети пришелся ему как раз по глазу, и изо рта сочилась кровь. Изабелла вздохнула, но не подошла к нему. Полуслепой, он знал, что именно она, его госпожа, приостановила его наказание, тихо заскулил и стал стучать своим сильным хвостом по снегу.

Никогда еще он не чувствовал себя таким жалким, как в последовавшие затем долгие, мучительные часы дня, когда он побежал во главе упряжи на север. Один глаз его закрылся совсем и пылал, как в огне, и на теле ощущалась боль от последовавших затем ударов плетью из оленьей кожи. Но его угнетали не физические мучения, от которых так тупо чувствовала себя голова и так ныло все тело от необходимости бежать как можно скорее – такова уж доля передовой собаки. Он страдал духом. В первый раз в жизни его сломили. Мак-Криди бил его, но когда-то давно; хозяин тоже сегодня побил его; и в течение всего этого дня их голоса звучали в его ушах как-то строго и мстительно. Но больше всего его обидела его госпожа. Она отдалилась от него и стала держаться настороже; а когда они останавливались для отдыха и располагались снова лагерем, она смотрела на него странными, удивленными глазами и не заговаривала с ним. Значит, и она тоже будет его бить. Он верил в это и уже сам стал сторониться ее и растягивался на животе прямо на снегу. Для него разбитый дух значил то же, что и разбитое сердце. В эту ночь он скорбел один. И никто не знал, что он действительно скорбел, – даже сама молодая женщина. Она не приближалась к нему. Она не заговаривала с ним. Но она зорко следила за ним и изучала каждое его движение, всякий раз как он поглядывал на Мак-Криди.

Позже, когда Торп и его жена отправились на ночь к себе в палатку, пошел снег, и действие, которое этот снег производил на Мак-Криди, удивило Казана. Мак-Криди как-то забеспокоился, стал часто отпивать из фляжки, из которой пил и вчера. При свете костра лицо его становилось все краснее и краснее, и теперь Казан мог уже ясно видеть, как странно стали сверкать его зубы всякий раз, как он поглядывал на палатку, в которой спала Изабелла. Все чаще и чаще Мак-Криди стал подходить к ней и прислушиваться. Два раза он услышал, как там внутри задвигались. В самую последнюю минуту раздался храп Торпа. Мак-Криди поспешил обратно к костру и поднял голову к небу. Снег все еще шел густой массой, и когда он опустил голову, то все его лицо было белое и не было видно от снега глаз. Затем он отошел в темноту и стал вглядываться в след, который они оставили на снегу только несколько часов тому назад. Он почти весь целиком был занесен снегом. Еще час – и от следа не останется и помину, и никто из тех людей, которые завтра поедут этой же дорогой, и не догадается, что они здесь ночевали. К утру будет завалено снегом уже все – даже костер, если он догадается потушить его заранее. Мак-Криди тут же, в темноте, отпил из фляжки еще раз. Слова дикой радости вдруг слетели у него с уст. Голова его разгорячилась от алкоголя. Сердце бешено билось, но все-таки не так сильно, как у Казана, когда пес вдруг увидел, что Мак-Криди возвращается обратно уже с дубиной в руке! Дубину он приставил к дереву. Затем взял с саней фонарь и зажег его. Держа в руке фонарь, он приблизился к палатке Торпа.

– Эй, Торп! – воскликнул он. – Торп!..

Ответа не последовало. Он слышал, как Торп глубоко дышал. Приподняв полу палатки, Мак-Криди крикнул громче:

– Торп!

И все-таки внутри не последовало никакого движения. Тогда он развязал веревочки и в образовавшееся отверстие просунул фонарь. Свет отразился на золотых волосах Изабеллы, прижавшейся к плечу мужа, и Мак-Криди смотрел на нее, и глаза у него горели, как уголья, пока наконец не пробудился Торп. Тотчас же он схватился за угол полы палатки и захлопал им в воздухе снаружи.

– Эй, Торп! – снова закричал он. – Проснитесь!

Тогда Торп ответил:

– Это вы, Мак-Криди? В чем дело?

Мак-Криди опустил край палатки и тихо заговорил:

– Да, это я. Не можете ли вы выйти ко мне на минуту? Кто-то ходит в лесу. Только не будите вашу жену!

Он отошел назад и стал ожидать. Через минуту Торп быстрыми шагами вышел из палатки. Мак-Криди указал ему на густой ельник.

– Клянусь вам, что вокруг нашего лагеря кто-то ходит, – сказал он. – Несколько минут тому назад, когда я ходил за дровами, я видел какого-то человека. Уверяю вас. Время самое подходящее, чтобы украсть у нас собак. Вот смотрите! Светите сюда! Если я не сплошной дурак, то мы увидим сейчас на снегу следы.

Он передал Торпу фонарь и взял с собою тяжелую дубину. Казан заворчал, но тотчас же и смолк. Он хотел было продолжать ворчать и далее, чтобы предостеречь Торпа и броситься к нему, насколько позволяла его цепь, но понял, что, когда они возвратятся, то будут его бить. Поэтому он продолжал лежать спокойно, дрожа всем телом, и только потихоньку скулил. Он следил за ними, пока они не скрылись из виду совсем, а затем стал ожидать и прислушиваться. Наконец он услышал хруст снега под ногами. Он не удивился тому, что Мак-Криди возвращался назад один. Он ожидал, что он возвратится один. Ибо он знал, что должна была означать его дубина!

Лицо Мак-Криди было теперь ужасно. Точно у зверя. Он шел без шапки. Он засмеялся низким, ужасным смехом, и Казан спрятался еще глубже в тень, так как в руках у него все еще была дубина. Затем он бросил ее и подошел к палатке. Отдернув занавеску, он заглянул в нее. Жена Торпа все еще спала; тихонько, как кошка, он вошел в палатку и повесил фонарь на гвоздь, вбитый в среднюю подпорку. Его движения не разбудили ее, и он простоял около нее несколько времени и все смотрел на нее и смотрел.

А на дворе, забившись в глубокую тень, Казан старался объяснить себе значение всех этих странных происшествий. Зачем его хозяин и Мак-Криди уходили в лес? Почему его хозяин не возвратился? Ведь эта палатка принадлежала его хозяину, а не Мак-Криди! Почему же туда вошел именно Мак-Криди? Он не спускал с палатки глаз с тех пор, как Мак-Криди туда вошел, и вдруг вскочил на ноги, ощетинил затылок и напряг все члены. Он увидел на полотне громадную тень Мак-Криди и вслед за тем услышал странный, пронзительный крик. В диком ужасе, который чуялся в этом крике, Казан узнал именно ее голос и рванулся к палатке. Цепь остановила его и так сдавила ему ошейником горло, что он чуть не задохнулся. Затем он увидел по теням, что там уже происходила борьба, и наконец послышались ее крики. Она звала его хозяина и вместе с тем кричала и ему:

– Казан! Казан!

Он бросился к ней опять, но снова был отброшен цепью назад. Во второй и в третий раз он рванулся на всю длину своей привязи, и ошейник врезался ему в шею, как острый нож. Он остановился на секунду и перевел дыхание. Тени все еще боролись. Теперь уже оба они были на ногах. Вот уже они крепко между собою сцепились! С диким рычанием Казан еще раз рванул цепь всею тяжестью своего тела. Раздался треск, замок в цепи лопнул, и цепь дала ему свободу.

В пять-шесть прыжков Казан был уже около палатки и вскочил в нее. Зарычав, он схватил Мак-Криди прямо за горло. Первая же хватка его могучих челюстей была уже смертельна, но он этого не знал. Он знал только одно, что его госпожа была здесь и что он должен был ее защищать. Последовал сдавленный, прерывистый крик, который закончился тяжким вздохом: его издал Мак-Криди. Человек опустился на колени, затем повалился на спину, и Казан еще глубже запустил свои клыки в горло своему врагу: он почуял запах теплой крови.

Теперь уж на собаку кричала и сама ее госпожа. Она оттаскивала Казана назад за его лохматую шею. Но Казан не разжимал челюстей еще долгое время. И когда наконец он их разжал, его хозяйка посмотрела на мужчину и закрыла себе лицо руками. Затем упала на постель. Долго не двигалась. Руки и лицо у нее были холодны, а Казан ласково их облизывал. Глаза у нее оставались закрытыми. Он близко прижался к ней и все еще продолжал оскаливать зубы на покойника. Но почему же она не двигалась, удивлялся он.

Прошло долгое время, прежде чем она шевельнулась. Глаза у нее открылись. Ее рука коснулась его.

А затем он услышал раздавшиеся снаружи шаги.

Это был его хозяин, и с прежней дрожью от страха перед дубиной Казан бросился к выходу из палатки. Да, это был его хозяин, костер осветил его, и в его руке Казан увидел дубину. Он шел медленно, чуть не падая на каждом шагу, и все лицо у него было в крови. Но все-таки в руке у него была дубина! Он опять начнет колотить ею собаку и сильно изобьет ее за то, что она покончила с Мак-Криди; и Казан тихонько прополз под полою палатки и убежал в тень. Из своей засады под ветвями ели он смотрел на палатку, и низкий вой любви и в то же время и горя вырвался вдруг из его горла и быстро замер. Теперь уж они будут его бить всегда и именно за это. Даже она будет его бить. Они будут гнать его от себя и отколотят его тотчас же, как только его найдут.

И он повернул свою волчью голову от огня к глубине леса. Там не было для него ни дубин, ни визга плетей. Там они не найдут его никогда.

Некоторое время он колебался. А затем так же тихонько, как и те дикие звери, от которых он происходил, он выскочил из своей засады и утонул во мраке ночи.

 

Глава IV

Свобода от рабства

Верхушки сосен шумели от набегавшего на них ветра, когда Казан окунулся в таинственную темноту леса. Целые часы он все-таки пролежал невдалеке от места стоянки, уставившись красными, сверкавшими глазами в палатку, в которой еще так недавно произошло такое ужасное событие.

Теперь он знал, что такое смерть. Он мог бы объяснить это даже лучше, чем человек. Он мог обонять ее в воздухе и чуял, что смерть витала вокруг него и что именно он был ее причиной. Он лежал на глубоком снегу прямо на животе и дрожал, и три четверти его, составлявшие в нем собаку, скулили от невыносимого горя, тогда как одна четверть, бывшая в нем от волка, заставляла его с угрозой оскаливать зубы и зажигала его глаза пламенем мести.

Три раза его хозяин выходил из палатки и громко его звал:

– Казан! Казан! Казан!

Три раза и молодая женщина выходила вместе с ним. При свете костра Казан мог видеть ее светлые волосы, развевавшиеся вокруг нее, как и в то время, когда он только что вбежал в палатку и загрыз человека. В глазах ее все еще светился ужас и лицо было бледно, как снег. И во второй, и в третий раз она тоже кричала:

– Казан! Казан! Казан!

И вся та часть его, которая составляла в нем собаку, а не волка, дрожала от радости при звуке ее голоса, и он даже был готов подползти к ней, чтобы его избили. Но страх перед дубиной все-таки оказался сильнее, и он час за часом отползал все дальше и дальше назад, пока наконец в палатке не водворилось молчание и не перестали двигаться тени и пока самый огонь в костре не погас.

Осторожно он вышел из своей засады и, все еще на животе, пополз к нагруженным саням и к тому, что осталось от погасшего костра. За санями в тени от деревьев лежал труп человека, которого он загрыз, покрытый войлоком. Торп, его хозяин, оттащил покойника сюда.

Казан лег носом к горячим угольям и, вытянув морду между передними лапами, уставился глазами прямо на вход в палатку. Он решил бодрствовать, наблюдать и быть готовым тотчас же бежать в лес, как только в ней возникнет хоть какое-нибудь движение. Но тепло, исходившее от серой золы в уже потухшем костре, смыкало ему глаза. Два или три раза он боролся с собой, как бы не заснуть; но под конец его полуоткрытые глаза все-таки не справились с дремотой и плотно закрылись.

Теперь, во сне, он тихонько заскулил, и его развитые мускулы на ногах и плечах напряглись, и внезапная дрожь пробежала по его лохматой спине. Если бы находившийся в это время в палатке Торп мог видеть его, то он понял бы, что Казан видел сон. А жена Торпа, золотая головка которой лежала на груди у мужа и которая не могла успокоиться даже и теперь и то и дело вздрагивала, как это делал и Казан, могла бы сразу догадаться, что именно он видел во сне.

А во сне он снова метался на своей цепи. Его челюсти стучали, точно стальные кастаньеты, и именно этот звук и разбудил его. Он вскочил на ноги, ощетинил спину, и его обнаженные клыки засветились, точно ножи из слоновой кости. И он пробудился как раз вовремя. В палатке началось движение. Проснулся его хозяин, и если он сейчас не убежит, то…

Он тотчас же забился в самую гущу еловых ветвей и, скрытый от взоров, стал выжидать там, прижавшись к земле и высунув из-под дерева одну только голову. Он знал, что хозяин не пощадит его. Торп уже раз побил его за то, что он бросился на Мак-Криди, и только вмешательство молодой женщины спасло его от дальнейшего наказания. А теперь он, Казан, перегрыз этому Мак-Криди горло. Он лишил его жизни, и хозяин не простит ему этого ни за что. Даже сама женщина теперь уже не заступится за него.

Казану было досадно, что возратился его хозяин, такой жалкий и весь в крови, после того, как он перегрыз горло Мак-Криди. Иначе бы Казан остался при этой женщине навсегда. Она любила бы его. Она ведь и так любила его. И он всюду следовал бы за ней, защищал бы ее всегда, и если бы понадобилось, то отдал бы за нее жизнь. Но Торп возвратился из лесу, и теперь Казану нужно как можно скорее спасать свою шкуру, потому что Торп приготовит для него то же, что и остальные люди в подобных случаях, то есть дубину, плеть и ту странную вещь, которая изрыгает огонь и убивает. И теперь…

Торп вышел из палатки. Занималась заря, и в руке у него было ружье. Через минуту вышла и женщина, и ее удивительные волосы все еще развевались вокруг нее; она взяла мужа за руку. Он посмотрел на тело, покрытое войлоком. Затем она что-то сказала Торпу, и он вдруг выпрямился и закинул голову назад.

– Казан! Казан! Казан! – стал он звать.

Дрожь пробежала по телу Казана. Значит, хозяин хотел его обмануть! Ведь в руке у него была вещь, которая убивает!

– Казан! Казан! Казан! – закричал он опять.

Казан осторожно попятился от дерева назад. Он знал, что для той холодной вещи, которую держал в руках Торп и которая влекла за собою смерть, расстояния не существовало. Но тем не менее он обернулся, тихо поскулил, и в его красных глазах, когда он увидал в последний раз молодую женщину, засветилась настоящая скорбь.

Он знал, что теперь ему придется расстаться с нею навсегда, и в его сердце появилась боль, какой он не испытывал еще ни разу в жизни, боль не от дубины и не от плети, и не от холода и голода, но от чего-то гораздо большего, чем все это, вместе взятое, что вдруг наполнило всего его желанием задрать кверху голову и перед этим серым бездонным небом выплакать свое одиночество.

– Он убежал! – услышал он донесшийся до него со стоянки дрогнувший голос молодой женщины.

И строгий голос хозяина тоже дрогнул:

– Да, он удрал. Он знал все, а я вот не догадывался ни о чем. Я отдал бы год своей жизни, чтобы только не случилось того, что вчера, когда я его отстегал. Теперь уж он не вернется назад.

– Нет, он прибежит, – сказала она. – Он не бросит меня. Он привязался ко мне, даже несмотря на свою дикость. И он знает, что я люблю его. Он вернется…

– Но слушай!..

Из глубины леса до них вдруг донесся протяжный жалобный вой, точно там кто-то горько на что-то жаловался. Это был прощальный привет Казана молодой женщине.

После этого воя Казан еще долгое время просидел на задних лапах, внюхиваясь в новый для него свободный воздух и вглядываясь в зиявшие вокруг него черные глубины леса, постепенно бледневшие перед рассветом. Иногда и раньше, с тех самых пор, как его купили когда-то промышленники и стали запрягать в сани и гонять вдоль реки Макензи, он часто мучительно думал об этой свободе, так как говорившая в нем волчья кровь не давала ему покоя. Но он никогда раньше не решался на это. Это удалось ему только теперь. Здесь уже не будет больше ни дубины, ни плетей, ни этих зверей в образе человека, которых он научился ненавидеть с первой же минуты и которым никогда не доверял. Эта четверть струившейся в его жилах крови, которую он унаследовал от волка, была его несчастьем; и удары дубиной вместо того, чтобы подавить в нем его дикость, только еще больше ее в нем усугубляли. Люди были его самыми злейшими врагами. Люди били его и в конце концов добили бы до смерти. Они называли его злым, сторонились его и никогда не упускали случая вытянуть плетью по спине. Все его тело было в рубцах от их побоев.

Он никогда не видал ни ласки, ни любви до той самой поры, когда в тот вечер, в городе, к нему вдруг подошла та молодая женщина и положила ему на голову свою теплую маленькую руку и так близко придвинула к его пасти свое лицо, тогда как Торп, ее муж, вскрикнул от ужаса. Он уже готов был вонзить в ее белое тело свои клыки, но в один момент ее ласковое прикосновение и нежный голос вдруг пробудили в нем тот удивительный трепет, в котором он узнал в себе впервые природную нежность. И вот человек же отогнал его от нее, прочь от этой руки, которая никогда не угрожала ему ни дубиной, ни плетью, и, уходя постепенно все глубже и глубже в лес, он злобно ворчал на людей.

Когда наступил день, он добрался до края болота. Все время он испытывал какое-то странное беспокойство, и дневной свет не мог рассеять его. Как бы то ни было, он был теперь свободен от людей. Как ни старался, он не мог обнаружить в воздухе следов их ненавистного присутствия. Не чуял он в нем и присутствия других собак, саней, костров, проводников и съестных припасов, хотя все это, насколько он мог припомнить, всегда составляло для него главную суть его жизни.

Здесь было вполне спокойно. Болото находилось внизу между двух гряд скалистых холмов и все сплошь поросло низенькими и густыми елками и кедрами, такими густыми, что под ними даже вовсе почти не было снега и день казался сумерками. Потерю двух вещей он стал сразу же ощущать в себе сильнее, чем что-либо другое, а именно: отсутствие пищи и компании. Сразу оба – и волк и собака – требовали в нем первого, а одна собака – второго. Но на оба эти желания ответила именно его волчья кровь, которая была в нем все-таки сильнее, чем собачья. Она подсказала ему, что где-то в этом же самом молчаливом месте между этих двух гряд холмов обязательно должен был найтись товарищ и что стоило только сесть на задние лапы и завыть о своем одиночестве, как он тотчас же подал бы свой голос. И несколько раз в глубине груди Казана что-то вдруг начинало дрожать, переливалось в горло и заканчивалось в нем воплем. Это был волчий вой, но все-таки не совсем настоящий.

С пищей дело обошлось гораздо проще, чем с голосом. Уже к полудню Казану удалось загнать зайца в бурелом и загрызть его. Теплое мясо и кровь оказались гораздо вкуснее, чем мерзлая рыба и отруби с салом, и праздник, который он задал себе, вселил в него уверенность. В тот же день он выгнал еще множество зайцев и двух из них загрыз. До сих пор он еще ни разу не испытывал наслаждения от охоты и убийства по своей собственной воле, даже и в тех случаях, когда убивал и не ел.

Но с зайцами у него не было никакой борьбы. Все они так легко испускали дух! Их было очень приятно кушать, когда чувствовался голод, но самый настоящий трепет от убийства он почувствовал только лишь спустя некоторое время. Теперь уж ему не нужно было действовать исподтишка и прятаться. Он шел, высоко подняв голову. Спина у него ощетинилась. Хвост был пушистый и висел свободно, как у волка. Каждый волосок на теле излучал из себя электрическую энергию жизни и деятельности. Он шел на северо-запад. Его звал к себе голос его ранних дней, когда еще он не бегал вдоль Макензи. Река Макензи находилась теперь на тысячу миль в стороне.

В этот день он держался многих следов на снегу и чуял запахи, оставленные копытами лосей и оленей и поросшими шерстью лапами рыси. Он выследил лисицу, и ее след привел его к месту, совершенно скрытому за высокими елями, на котором весь снег был утоптан и виднелись алые пятна крови. Здесь оказались голова совы, перья и кишки, и он понял, что, кроме него, здесь был еще и кто-то другой.

К вечеру он набрел на следы, очень походившие на его собственные. Они были еще совсем свежи, от них шел еще теплый запах, и это заставляло его скулить и возбуждало в нем желание снова сесть на задние лапы и завыть, как волк. Это желание почти совсем овладело им, когда в лесу сгустились ночные тени. Он находился в пути целый день и все-таки нисколько не устал. В этой ночи было для него что-то такое, что как-то странно веселило его, хотя о людях он больше и не думал. Волчья кровь стала циркулировать в нем все быстрее и быстрее. Ночь была ясная. На небе высыпали звезды. Взошла луна. Наконец он сел на снег, направил голову прямо на самые вершины елей, и из него вдруг вырвался волк в протяжном жалобном вое, который нарушил ночную тишину на несколько миль вокруг.

Долго он сидел так и после каждого своего воя прислушивался. Наконец-то он нашел в себе этот голос, голос с совершенно новой для него, странной нотой, – и в этом он почувствовал для себя еще большую уверенность. Он ожидал ответа, но его не последовало. Тогда он отправился далее, прямо против ветра, и когда завыл опять, то громадный лось вдруг с шумом выбежал перед ним из-за кустов, и его рога застучали по стволам деревьев так, точно по ним ударяли березовой дубинкой, когда он старался увеличить как можно скорее расстояние между собой и Казаном.

Два раза выл Казан, прежде чем отправиться далее, и всякий раз испытывал радость, что эта новая нота удавалась ему все больше и больше. Затем он добрался до подошвы каменистой гряды и выбрался из болота на самую ее вершину. Здесь звезды и луна стали к нему поближе, и с противоположной стороны этого кряжа он увидел широкую, ровную долину с замерзшим озером, блиставшим своей поверхностью в лунном свете, и с белой рекой, тянувшейся из него прямо в лес, который уже не был таким черным и таким густым, как на болоте.

И в эту минуту в нем напрягся каждый его мускул и по всем членам его горячим потоком разлилась кровь. Далеко на этой равнине вдруг послышался крик, и это был его собственный крик – вой волка. Его челюсти защелкали. Белые клыки его сверкнули, и он зарычал низким горловым воем. Ему хотелось ответить на этот призыв, но какой-то странный инстинкт сдерживал его. Этот инстинкт был в нем от дикого зверя и уже властвовал над ним целиком. В воздухе, в шепоте верхушек хвойных деревьев, в самих звездах и луне для него уже заключался какой-то голос, который говорил ему, что этот голос волка, который теперь доносился до него, не был призывом волка.

Часом позже до него опять долетел вой, на этот раз ясный и отчетливый, тот же самый жалобный вой, начинавшийся и завершавшийся быстрым стаккато, острым, резким лаем, от которого приходила в бешеное возбуждение его кровь, чего он не испытывал еще ни разу в жизни. Тот же самый инстинкт на этот раз подсказал ему, что это был уже действительно призыв – воинственный клич – и побуждал его бежать туда скорее. Несколькими минутами позже призыв раздался снова, и вслед за тем послышались на него два ответа: один – совсем вблизи, у самой подошвы кряжа, а другой – откуда-то издалека, так что Казан едва смог его различить. Это собиралась стая для ночного набега; но Казан все еще сидел спокойно и весь дрожал.

Он не боялся, но не ощущал в себе решимости идти. Казалось, что этот черный кряж отделял его от внешнего мира. По ту сторону его все казалось ему новым и странным и сулило отсутствие людей. А по эту – его все еще тянуло что-то назад, и вдруг он повернул голову, всмотрелся в расстилавшееся позади него пространство, освещенное луной, и заскулил. Это в нем заговорила собака. Ведь там, позади, осталась женщина! Он мог бы услышать ее голос! Он мог бы опять почувствовать на своей голове нежное прикосновение ее руки. Он мог бы увидеть улыбку на ее лице и в глазах, услышать ее смех, который так согревал его и делал счастливым! Через горы и долы, поля и леса она звала его к себе, и он балансировал между желанием ответить ей на этот ее призыв и между непреоборимой тягой, влекшей его к волкам в долину. Но ему представились вдруг люди, которые уже готовили для него дубины, он уже услышал издали щелканье плетьми и почувствовал на себе их острые удары.

И еще долгое время он простоял на самом гребне кряжа, разделявшего его мир на две половины. А затем наконец решился и стал спускаться в долину.

Всю ночь он продержался вблизи стаи волков, но все-таки не решился к ним присоединиться. И это было счастьем для него. Из его шерсти еще не выдохся запах упряжи и человека, волки могли бы растерзать его на куски. Инстинкт дикого зверя прежде всего выражается в самозащите. Возможно, что благодаря именно ему, этому далекому, вековому голосу, говорившему в Казане еще со времен дикого состояния его предков, он стал кататься по снегу всем телом и именно теми местами, где лежала на нем упряжь, и именно по тем местам, где было наибольшее количество следов от ног стаи волков.

В эту ночь стая затравила оленя на берегу озера и справляла по нему тризну почти до рассвета. Казан держался против ветра. Запах крови и теплого мяса щекотал его ноздри, и его острый слух схватывал треск обгладываемых костей. Но инстинкт оказался сильнее, чем искушение.

Уже рассвело, когда стая рассеялась вдоль и поперек всей равнины, и только тогда он смело отправился к месту гибели оленя. Он не нашел там ничего, кроме круглого пространства снега, испачканного кровью, покрытого костями, внутренностями и клочьями закостеневшей от ночного мороза шкуры. Но и этого с него было достаточно, и он стал кататься по этим останкам, засовывая свой нос во все, что осталось от тризны, и провел здесь целый день, все время напитываясь запахом оленины.

В следующую ночь, когда опять взошла луна и засверкали звезды, Казан уже не сидел в сторонке в страхе и нерешительности, а прямо представился своим новым товарищам, уже бежавшим целой стаей по равнине.

Стая опять охотилась всю ночь, а может быть, это была уже и совсем другая стая, которая целые мили пробежала к югу, гоня перед собою самку северного оленя к большому замерзшему озеру. Ночь была ясна, почти как день, и с опушки леса Казан увидел сперва эту самку, бежавшую по озеру в трети мили от него. Стая состояла из дюжины рослых волков и уже образовала из себя фатальную подкову, причем два вожака бежали бок о бок с намеченной жертвой и уже готовы были сомкнуть края этой подковы.

С радостным лаем Казан выскочил на лунный свет. Он бросился прямо наперерез бежавшей самке оленя и с невероятной быстротой стал ее догонять. Она увидала его за двести ярдов от себя и свернула вправо, но здесь натолкнулась на вожака, уже оскалившего на нее свои зубы. Казан присоединился ко второму вожаку и ухватил самку за мягкое горло. Воющей массой на нее навалилась сзади вся стая, и она упала на снег, придавив собою Казана, который вцепился ей клыками глубоко в шею. Она прижала его своей тяжестью к земле, но он не разжимал своей пасти. Это была его первая крупная жертва. Кровь клокотала в нем, как огонь. Он ворчал, не разжимая сжатых зубов.

Он не вылезал из-под своей жертвы до тех пор, пока в ее теле не прекратилась последняя судорога. В этот день он уже загрыз зайца и потому не был голоден. Поэтому, высвободившись, он сел в сторонке на снег и стал ожидать, пока голодная стая, точно вороны, не покончила наконец с мертвой самкой. Немного погодя он подошел поближе, обнюхался с двумя волками и был искусан за непрошеное вмешательство.

Когда Казан побрел уже назад, все еще не решившись присоединиться к своим диким братьям, большой серый волк отделился от стаи и схватил его прямо за горло. Казан едва успел вовремя отразить атаку, и затем оба они сцепились вместе и стали кататься взад и вперед по снегу. Они вскочили на ноги не раньше, чем возбуждение от неожиданной драки могло отвлечь стаю от пиршества. Не спеша, все волки окружили со всех сторон обоих бойцов, оскалили свои белые клыки и ощетинили свои спины, ставшие похожими на щетки. Роковое кольцо из волков тесно сомкнулось вокруг дуэлянтов.

Это не было новостью для Казана. Уже столько раз он и сам сидел в таких же кольцах, ожидая конечного результата драки! Не один раз он так же сражался и за свою собственную жизнь внутри таких же колец. Точно так же обыкновенно дрались и ездовые собаки. Если не вмешивался в такие драки человек со своими плетью и дубиной, то они всегда кончались смертью. Только один из соперников оставался в живых. А иногда погибали и оба. Но здесь человека уже не было – здесь был один только кордон из ожидавших зубастых демонов, готовых немедленно же броситься и растерзать на куски первого из дравшихся, который хотя бы случайно упадет во время драки на бок или на спину. Казан был здесь чужой, но вовсе не боялся тех, кто его так тесно окружал. Великий закон стаи все-таки заставлял волков быть беспристрастными.

Казан смотрел только на одного большого серого волка, который затеял с ним единоборство. Плечом к плечу они продолжали ходить кружком. Там, где за две-три минуты перед этим раздавалось щелканье зубов и они раздирали тела друг друга, теперь было мертвое молчание. Слабые физически и горластые южные собаки уже давно выли бы и рычали, но Казан и волк хранили молчание, держали уши направленными вперед, а не назад, и помахивали пушистыми хвостами.

Как вдруг с быстротою молнии волк налетел на Казана, и их челюсти сцепились, точно сталь, врезавшаяся в сталь. Они уступали один другому разве только на один какой-нибудь дюйм. В эту самую минуту Казан извернулся в сторону и, точно нож, вонзил свои зубы волку в бок.

Они снова закружились, глаза их покраснели еще более, губы оттянулись назад до последней возможности, точно их вовсе у них и не существовало. Затем Казан сделал прыжок, чтобы вцепиться врагу в глотку и придушить его насмерть, но промахнулся. Всего только на один дюйм. Волк отошел назад, как сделал это и ранее, подставив ему свой бок, из которого теперь кровь струилась по ноге и окрашивала снег. Зиявшая в боку рана показала Казану, что его соперник был старый, опытный боец. Казан пригнулся к земле, вытянул голову вперед и прижался горлом к снегу. Это было уловкой, и Казан знал ее еще с детского возраста, – именно уберечь свое горло и выждать подходящий момент.

Два раза волк обошел вокруг него, и Казан медленно повернулся вокруг себя, как на оси. Глаза у него были полузакрыты. Во второй раз волк бросился на него, и Казан ответил ему своими страшными челюстями, вполне уверенный, что нанесет ему спереди верный удар прямо по передним ногам. Но его зубы сомкнулись в пустом пространстве. С увертливостью кошки волк перепрыгнул через его спину.

Уловка не удалась, и с чисто уже собачьим воем Казан сделал нападение на волка единым прыжком. Они сошлись грудь в грудь. Клыки их застучали, и всею тяжестью своего тела Казан вдруг навалился на плечи волка, разжал челюсти и снова сделал попытку схватить его за глотку. Но опять промахнулся – всего только на какой-нибудь один волосок, и, прежде чем успел исправить свою ошибку, зубы волка уже вонзились ему в затылок.

В первый раз в жизни Казан ощутил ужас от боли, причиненной этой мертвой хваткой, и с громадным усилием вытянул голову несколько вперед и слепо бросился в нападение. Его сильные челюсти ухватили волка за переднюю лапу около тела. Послышались треск кости и вой от боли, и хоровод ожидавших волков вокруг насторожился и напряг все свое внимание. Тот или другой из бойцов в конце концов должен был свалиться, как только закончится эта схватка, и волки только и ожидали того рокового момента, когда это падение действительно совершится, чтобы броситься на пострадавшего и загрызть его насмерть.

Только густота шерсти и толщина кожи на затылке у Казана и крепость его мускулов и спасли его от ужасной судьбы побежденного. Зубы волка проникли в него глубоко, но не настолько, чтобы захватить жизненные узлы, и Казан моментально, до последней капли, собрал все свои силы, напрягся всеми членами и рванулся из-под своего противника. Хватка разжалась, и со следующим прыжком Казан оказался уже на свободе.

С быстротою взвившейся в воздухе плети он набросился на уже трехногого вожака стаи и нанес ему со всего размаха всей тяжестью своих плеч удар прямо в бок. Теперь это был уже смертоносный удар. Большой серый волк свалился с ног, в тот же момент повернулся на спину, и вся стая бросилась на него, чтобы вырвать из своего обессилевшего вожака последние остатки жизни.

Задыхаясь и весь в крови, Казан высвободился из этой серой, завывавшей, кровожадной массы. Он ослабел. Какая-то странная боль вдруг появилась у него в голове. Ему захотелось растянуться тут же на снегу. Но старый и непогрешимый инстинкт предостерег его и на этот раз, чтобы он не выказал своей слабости. От стаи отделилась худенькая, гибкая серая волчица, подошла к нему и легла перед ним на снегу, а затем вдруг вскочила на ноги и стала обнюхивать его раны.

Она была молода, сильна и красива, но Казан даже и не взглянул на нее. Он старался увидеть, что осталось от старого вожака на том месте, где только что происходила борьба. Стая уже возвратилась обратно к тризне над оленем. До него опять донесся звук обгладывания костей и отдирания от них мяса, и что-то подсказало ему, что с этих пор все дикие звери уже будут прислушиваться к его голосу и признавать его и что теперь, когда он сядет на задние лапы и начнет выть на луну и на звезды, то на этот его вой уже отзовутся все эти быстроногие хищники со всей этой широкой долины. Он два раза обошел вокруг оленя и стаи волков и затем удалился к опушке темного елового леса.

Дойдя до тени, он оглянулся назад. Серая Волчица следовала за ним. Между ним и ею было всего только несколько аршин. И теперь она все-таки подходила к нему немного боязливо и тоже оглядывалась назад на темную копошившуюся массу живых существ на льду озера. И когда она подошла к Казану уже совсем вплотную, он ощутил что-то в воздухе, что не было запахом ни крови, ни травы, ни хвои. Это было что-то такое, что казалось ему исходившим прямо от этих звезд, от ясной луны, от странного и в то же время прекрасного покоя самой ночи. Частью этого чего-то, как ему показалось, была именно эта Серая Волчица.

Он поглядел на нее и заметил, что она смотрела на него с интересом и вопросительно. Она была молода, так молода, что, казалось, только еще недавно была щенком. Она заскулила под взглядом его красных, светившихся глаз, но этот ее визг уже не был в ней детским. Казан подошел к ней, положил голову на спину и стал смотреть через нее на стаю. Он чувствовал, как она дрожала. Потом он опять поглядел на луну и на звезды, и тайна ночи и Серой Волчицы стала волновать ему кровь.

Он не так уж много времени провел оседло на постах. Большая часть его жизни протекла в упряжи, в пути, в постоянных поездках с места на место, и брачный сезон всегда проходил как-то мимо него, вдалеке. Но теперь супружество было близко к нему. Серая Волчица подняла голову. Ее мягкая морда коснулась его раны на затылке, и от этого ласкового прикосновения, в этом ее низком ворчании Казан почувствовал и услышал снова то удивительное нечто, что приходило к нему вместе с лаской от руки женщины и вместе со звуками ее голоса.

Он повернулся, заскулил, ощетинил спину, поднял высоко голову и с вызовом оглядел окружавшую его обстановку. Серая Волчица побежала с ним бок о бок, и они исчезли во мраке леса.

 

Глава V

Люди!

В эту ночь они нашли для себя убежище в густом можжевельнике, и, когда улеглись на мягком ковре из хвойных иголок, который оставался незасыпанным снегом, Серая Волчица тесно прижалась к Казану своим теплым телом и стала зализывать ему раны. День начался бархатным снегопадом, снег был такой белый и такой густой, что они не могли видеть перед собой и на десять прыжков. Было совсем тепло и так тихо, что весь мир казался им состоявшим из одного только движения и шороха падавших снежинок. Весь этот день Казан и Серая Волчица бегали вместе, бок о бок. Он то и дело оборачивал голову, чтобы поглядеть по ту сторону кряжа, откуда он сюда пришел, и Серая Волчица никак не могла понять странной нотки, трепетавшей у него при этом в горле.

В полдень они побежали к тому месту, где лежали останки оленя на озере. На опушке леса Серая Волчица выказала нерешительность. Она еще ровно ничего не знала об отравленных приманках, ловушках и западнях, но живший в ней инстинкт бесчисленных поколений подсказал ей, что посещать во второй раз окоченевшую, мертвую добычу было опасно.

Казан видел, как его прежние хозяева обрабатывали остатки добычи, оставленные волками. Он не раз был свидетелем, как они хитро скрывали в них капканы и вкладывали в жирные внутренности капсюли со стрихнином, а однажды он даже и сам нечаянно попался передней лапой в капкан и испытал на себе всю острую боль от мертвой хватки пружины. Но он все-таки не боялся так, как Серая Волчица. Он настаивал на том, чтобы она сопровождала его до белых холмиков на льду, и в конце концов она все-таки пошла за ним и с беспокойством села на задние лапы, в то время как он стал выкапывать из-под снега кости и куски мяса, которые еще не успели за ночь замерзнуть благодаря снеговому покрову. Но она не ела, и Казан сел наконец рядом с ней и стал вместе с нею смотреть на то, что ему удалось откопать из-под снега. Затем он стал нюхать воздух. Он не ощутил в нем никакой опасности, но Серая Волчица внушила ему, что опасность все-таки была.

И много кое-чего другого она внушала ему в последовавшие затем дни и ночи. В третью ночь Казан сам собрал около себя стаю волков и повел ее на охоту. Три раза в этом месяце, прежде чем луна окончательно не пошла на ущерб, он руководил набегами, и каждый раз дело не обходилось без добычи. Но когда снег стал очень глубоким и рыхлым, он находил все большее и большее удовлетворение в обществе одной только Серой Волчицы, и они уже охотились только вдвоем, питаясь исключительно одними зайцами. Во всем белом свете Казан любил только двоих: молодую женщину со светлыми волосами и руками, которые его ласкали, и вот эту самую Серую Волчицу.

Он не покидал равнины совсем и часто приводил свою подругу на самую вершину кряжа, точно пытаясь ей рассказать, кого именно он оставил по ту его сторону… А в темные ночи призыв женщины становился для него настолько властным, что им овладевало странное желание бежать к ней и захватить с собой и Серую Волчицу.

Очень скоро после этого случилось нечто совсем уж странное. Однажды они перебегали через равнину, когда невдалеке от этого кряжа Казан вдруг заметил то, что так сильно заставило забиться его сердце. В их мир вторгся человек, ехавший на санях, запряженных собаками. Противный ветер не предостерег своевременно Казана и Серую Волчицу, и Казан увидел в руках этого человека нечто блестящее. Он знал, что это такое. Это было вещью, изрыгавшею огонь, гром и смерть.

Он предостерег Серую Волчицу, и они, как ветер, бок о бок помчались прочь. Тогда последовал звук – и вся ненависть Казана к людям в эту минуту, пока он бежал, выразилась в злобном рычании. Над их головами что-то прожужжало. Звук снова повторился, и на этот раз Серая Волчица взвизгнула от боли и несколько раз перевернулась через спину вокруг самой себя. Но тотчас же она и вскочила на ноги, и Казан побежал уже позади нее и так и защищал ее собою вплоть до того самого места, где они нашли для себя убежище. Здесь Серая Волчица повалилась и стала лизать свою рану на плече. Казан смотрел на горный кряж. Человек направлял своих собак именно туда. Он остановился около того места, где упала Серая Волчица, и стал осматривать снег. Затем поехал дальше. Казан узнал в нем Торпа. С Торпом ехала его жена.

Казан приказал Серой Волчице встать на ноги, и они отправились в болотные заросли недалеко от озера. Весь этот день они держались против ветра, и, когда Серая Волчица сваливалась и должна была полежать, Казан выходил на осмотр следов, оставленных самим человеком, вглядывался и нюхал воздух.

Несколько дней спустя Серая Волчица уже бегала, прихрамывая, и когда они однажды набрели на остатки от человеческой стоянки, то, почуяв запах, оставшийся от Торпа и его жены, Казан уже в ненависти оскалил зубы и заворчал. С каждой минутой в нем стала расти жажда мести, мести за свои собственные страдания и за рану Серой Волчицы. Он попробовал было обнюхать самый след от человека, оставленный его санями и теперь покрытый снегом, и Серая Волчица кружилась около него с беспокойством и старалась как-нибудь заманить его поглубже в лес. Наконец он угрюмо за ней последовал. В его красных глазах светилась дикая злоба.

Через три дня на небе появилась молодая луна. А на пятую ночь Казан обнаружил новый след. След этот оказался настолько свежим, что он, пробегая мимо, вдруг остановился так быстро, точно его поразила пуля, и долго простоял, напрягши все свои мускулы и ощетинив дыбом шерсть. Это был след, оставленный человеком. На снегу видны были отпечатки полозьев, собачьих лап и лыж его врага.

Тогда он задрал голову к звездам, и из его горла потянулся по всей равнине призывный вой – дикий, неистовый призыв к сбору. Никогда еще на этой равнине не раздавалось более злобного воя, как в эту ночь. Все вновь и вновь он посылал к небу вопль, и вслед за тем то оттуда, то отсюда, еще и еще, стали присылать свои ответы и другие волки, пока наконец и сама Серая Волчица не села рядом с Казаном и не стала ему вторить.

Далеко-далеко на равнине седой, с угрюмым выражением лица человек едва стал сдерживать своих собак, и слабый голос с саней говорил ему:

– Это волки, папа! Кажется, они гонятся за нами?

Человек не ответил. Он был уже не молод. Луна освещала его длинную седую бороду и придавала его худощавой фигуре более роста, чем он имел. Молодая женщина подняла голову с медвежьей шкуры, разостланной на санях. В ее глазах отражались звезды. Она была бледна. Ее волосы густыми, блестевшими локонами падали ей на плечи, и она что-то крепко прижимала к своей груди.

– Они кого-то гонят, – ответил мужчина, осматривая казенную часть своего ружья, – должно быть, оленя. Не волнуйся, Жанна. Сейчас мы остановимся в ближайших кустах и посмотрим, не найдется ли у нас пороху посуше. Эх, вы!.. Милые!.. Вперед! Живо!

И он щелкнул плетью над спинами собак.

Из свертка, который молодая женщина держала у груди, послышался слабый детский плач. И далеко позади на него ответили со всех сторон голоса собиравшейся стаи.

Наконец-то Казан теперь отомстит! Он, не спеша, отправился в путь, имея все время Серую Волчицу рядом с собой, и останавливался каждые триста или четыреста ярдов, чтобы лишний раз послать призывный клич. Какая-то серая фигура наконец присоединилась к ним из темноты. Затем другая. Еще две выскочили откуда-то сбоку, и вместо одного голоса Казана завыло их несколько. Число волков все росло и росло, и по мере того как их становилось все больше и больше, они и бежали все скорее и скорее. Четыре – шесть – семь – десять – четырнадцать…

Собралась целая стая, все матерые, со старыми, смелыми вожаками. Серая Волчица была среди них самой юной и потому все время держалась около Казана. Она никак не могла понять, что означали эти его пылавшие, красные глаза и щелкавшие зубы, и даже если бы и поняла, то все-таки не сообразила бы ничего. Но она чувствовала, и ее тоже приводила в волнение эта вдруг вспыхнувшая в Казане страшная и таинственная жестокость, которая заставила его забыть обо всем, кроме предстоящего нападения и желания загрызть до смерти.

Стая не подала больше ни звука. Слышно было только тяжкое дыхание и топот множества ног. Волки бежали быстро и тесно. Казан шел во главе. За ним, у его плеча, следовала Серая Волчица.

Никогда еще Казан не испытывал такой жажды убийства, как теперь. В первый раз в жизни он сейчас не боялся человека и не испытывал страха перед дубиной, плетью и даже перед той вещью, которая несла с собой огонь и смерть. Он стал бежать еще быстрее, чтобы догнать наконец путников и вступить с ними в борьбу как можно скорее. Все безумие его четырехгодичного рабства у людей и все полученные от их рук обиды жгучим огнем текли теперь по его жилам, и когда наконец он увидел вдалеке перед собою двигавшуюся группу, то из его груди вырвался крик, которого Серая Волчица все-таки не поняла.

В трехстах ярдах от этой двигавшейся группы тянулась опушка леса, и вот к ней-то и побежали Казан и его товарищи. На полпути к лесу они уже почти настигли ее, и вдруг она остановилась, и на снегу отделилась темная, неподвижная тень. От нее прыснул огненный язык, которого всегда так боялся Казан, и как раз над своей головой он услышал прожужжавшую мимо пчелу смерти. Но теперь он не обратил на это внимания. Он резко залаял, и волки помчались за ним, пока наконец четверо из них не отделились от стаи и не присоединились к нему вплотную.

Второй выстрел – и на этот раз пчела смерти пронизала от груди и до самого хвоста громадного серого зверя, бежавшего рядом с Серой Волчицей. Третий, четвертый, пятый огни от этой темной тени – и Казан сам вдруг почувствовал, как что-то острое, горячее, точно раскаленное железо, скользнуло вдоль его плеча, обожгло его и сбрило на теле шерсть.

От ружейных выстрелов повалились три волка из стаи, а половина всех других рассыпалась вправо и влево; но Казан все-таки несся сломя голову вперед. Серая Волчица преданно, не рассуждая, следовала рядом с ним.

Ездовые собаки были спущены на свободу, и прежде, чем добраться до самого человека, которого он теперь уже ясно видел державшим ружье наперевес наподобие дубины, Казан должен был вступить в борьбу еще и с ними. Он сражался с ними, как дьявол. Двое волков бросились вперед, и Казан услышал страшный, отдавшийся где-то позади выстрел. Для него ружье представлялось дубиной, и он хотел ухватиться за него зубами. Он хотел добраться до человека, который держал это ружье, и, высвободившись от напавших на него собак, ринулся к саням. В первую же минуту он увидал, что на них находилось человеческое существо, и бросился на него. Он глубоко зарыл в него свою пасть. Она наткнулась на что-то мягкое и волосатое. И вдруг послышался голос! Это был ее голос! Каждый мускул в его теле вдруг остановился. Казан остолбенел и превратился в камень.

Ее голос! Медвежья шкура сползла назад, и то, что находилось под ней, он увидал теперь ясно при свете луны и звезд. Инстинкт заработал в нем гораздо быстрее, чем в человеческом мозгу разум. Это оказалась не она. Но голос был тот же самый, и белое девичье лицо, в которое он уставился своими красными, налитыми кровью глазами, содержало в себе ту же самую тайну, которую он уже привык так любить. Увидал он теперь и то, что она держала у груди и из чего вылетал этот странный, пронзительный крик, и понял, что здесь, на этих санях, он не нашел уже ни врага, ни смерти и что на него вдруг пахнуло сразу тем миром, который он оставил по ту сторону гряды холмов.

С быстротою молнии он бросился назад. Он так толкнул в бок Серую Волчицу, что она с испуганным визгом отскочила в сторону. Это случилось в какой-нибудь один момент, но человек уже почти совсем потерял свои силы. Казан проскочил под его поднятым кверху, как дубина, ружьем и сам бросился на волков, уцелевших от стаи. Его клыки действовали как ножи. Если он сражался с собаками как демон, то теперь вел себя с волками как десять демонов сразу; и человек, весь в крови и еле держась на ногах, заковылял к саням, полный удивления от того, что стало затем происходить. А в Серой Волчице пробудился инстинкт товарищества, и, видя, как Казан рвал на части и кусал волков, она присоединилась к нему и сама, ровно ничего не понимая, стала помогать ему в его борьбе.

Когда все закончилось. Казан и Серая Волчица оказались на всей равнине одни. Остатки стаи утонули во мраке ночи, и те же самые луна и звезды, которые помогли Казану впервые осознать в себе свое право, принадлежавшее ему со дня рождения, теперь внушили ему, что с этих пор, когда он опять завоет на небо, его дикие собратья уже больше не откликнутся ему из глубины долины.

Он был ранен. И Серая Волчица тоже была ранена, но не так тяжело, как Казан. Он был весь искусан и истекал кровью. Одна из его лап жестоко пострадала. Через несколько времени он увидал в лесу огонь. Старый призыв вдруг опять овладел им. Ему захотелось подползти к костру и почувствовать на своей голове руку молодой женщины, как он чувствовал на себе руку той другой, по ту сторону гребня. И он пошел бы туда и заставил бы идти туда и Серую Волчицу, но там был мужчина. Он заскулил, и Серая Волчица положила ему на затылок свою теплую морду. Что-то подсказало им обоим, что они – отверженцы, что эта долина, луна и звезды тоже теперь стали против них, и они, поджав хвосты, виновато отправились в лес искать себе убежища.

Казан не мог далеко идти. Улегшись, он все еще чувствовал запах от человеческого лагеря. Серая Волчица прижалась к нему. Мягким языком она стала ласково зализывать Казану рану. А Казан, подняв кверху голову, стал выть на звезды.

 

Глава VI

Казан встречается с Жанной

У опушки кедрового и елового леса Пьер Радисон развел огонь. Он был весь в крови от нескольких ран, полученных им от волков, которым удалось ухватиться за него зубами, и чувствовал в груди ту старую, тяжкую боль, значение которой он знал только сам. Он приволакивал ветку за веткой, бросал их в огонь, пока наконец пламя не стало достигать ветвей деревьев, и сделал еще запас на всю ночь, чтобы дрова находились под рукой.

С саней за ним большими от страха глазами и все еще дрожа наблюдала Жанна. Она прижимала к себе ребенка. Ее длинные волосы покрывали в темноте ее шею и плечи и при свете костра, когда она двигалась, казались роскошным, отливавшим блестками покрывалом. Ее молодое лицо в эту ночь казалось почти девичьим, хотя она и была уже матерью. Она сама походила на дитя.

Старый Пьер, ее отец, сбросив последнюю охапку хвороста и еле переводя дыхание, старался засмеяться.

– Теперь уже все, моя дорогая! – сказал он себе в седую бороду. – Там, на равнине, мы чуть было не погибли. Надеюсь, что с нами этого уже не повторится. Но теперь мы устроимся отлично и у нас будет тепло. Ну как? Ты уже больше не боишься?

Он сел рядом с дочерью и ласково стащил мягкий мех, в который был закутан ребенок. Теперь он мог видеть розовые щечки маленькой Жанны. Глаза большой Жанны, ее матери, засветились, как звезды.

– Это ребенок нас спас, – прошептала она. – Собаки были разорваны волками в клочья, и я увидела, как они бросились затем на тебя, когда один из них вдруг кинулся к саням. Сперва я думала, что это одна из наших собак. Но это оказался волк. Он прыгнул прямо на нас, но нас защитила медвежья шкура. Он чуть-чуть не вцепился мне в горло, но в эту минуту вдруг закричал ребеночек, и он остановился как вкопанный всего только в одном футе от нас и стал смотреть на нас красными глазами. Я могла бы поклясться еще раз, что это была собака. В одну минуту он отскочил от нас и уже стал драться с волками. Я видела, как он бросился на одного, который уже готовился схватить тебя за горло.

– Это действительно была собака, – ответил старый Пьер, протягивая руки поближе к огню. – Они часто удирают с постов и присоединяются к волкам. Я знаю такие случаи. Моя дорогая, собака – всегда собака, всю свою жизнь. Удары, обиды, даже сами волки никогда не бывают в состоянии изменить их надолго. Это была в стае одна из таких собак. Она прибежала сюда вместе с ними – захотелось отведать крови. Но, встретившись с нами…

– И она вступила в борьбу с волками за нас, – заволновалась молодая женщина. Она передала спеленутого ребенка отцу и выпрямилась во весь свой рост, высокая и худенькая, насколько можно было рассмотреть ее при свете костра. – Она стала драться за нас и была жестоко ранена, – продолжала она. – Я видела, как эта собака потом еле поплелась отсюда прочь. А что, папа, если она здесь где-нибудь поблизости и умирает?..

Пьер Радисон поднялся на ноги. Стараясь посвистать, он вдруг судорожно раскашлялся. Жанна не заметила сгустка крови, который появился у него на губах при кашле. Она ничего не замечала уже шесть дней, пока они ехали от крайнего пункта цивилизации. Именно благодаря этому кашлю и мокроте, которой он сопровождался, Пьер и старался ехать скорее, чем ездили обыкновенно.

– Я уже думал об этом, – сказал он. – Эту собаку здорово искусали, и я не думаю, чтобы она ушла далеко. На-ка, возьми маленькую Жанну и посиди с ней у огня, пока я вернусь.

Луна и звезды ярко светили, когда он вышел в долину. Невдалеке от опушки леса, на том месте, где час тому назад волки произвели на него и его дочь нападение, он на минуту остановился. Ни одна из его четырех собак не осталась в живых. Весь снег был окрашен кровью, и их трупы валялись там же, где их загрызли волки. При виде их Пьер содрогнулся. Если бы волки в своей бешеной атаке не набросились сперва на собак, то что теперь осталось бы от него самого, Жанны и ребенка? И он пошел прочь и опять закашлял тем тяжелым, глубоким кашлем, после которого всегда у него на губах появлялась кровь.

В нескольких ярдах в стороне он нашел на снегу следы той странной собаки, которая пришла вместе с волками и бросилась на них же в самый отчаянный момент, когда для него уже все казалось потерянным. Когда животное бежит, на снегу обыкновенно остается неотчетливый след. На этот раз животное бороздило снег телом, и Пьер Радисон пошел по этому следу, рассчитывая набрести в конце его на труп этой собаки.

В укромном местечке у опушки леса, куда дотащился Казан, он еще долгое время после происшествия лежал, напрягая внимание и насторожившись. Он не чувствовал особенно сильной боли. Он только не имел сил держаться на ногах. Его бока казались парализованными. Серая Волчица лежала рядом с ним, свернувшись калачиком, и нюхала воздух. До них доносился запах от привала, и Казан мог отлично различить, что там были мужчина и женщина. Он знал, что там, у огня, который просвечивал к нему сквозь заросли сосен и кедров, должна была находиться молодая женщина. Его тянуло к ней. Ему хотелось быть поближе к огню и взять с собой и Серую Волчицу, услышать голос этой молодой женщины и почувствовать на себе ее руку. Но там был и мужчина, а для него мужчина, дубинка, плеть, страдания и смерть были синонимами.

Серая Волчица еще теснее прижалась к нему и тихо заскулила, стараясь побудить этим Казана уйти в лес как можно глубже. Наконец она поняла, что он уже не в состоянии больше двигаться, и нервно выбежала на равнину и вернулась назад и делала это несколько раз до тех пор, пока ее следы не смешались окончательно. В ней был очень силен инстинкт товарищества. Это она первая заметила, что именно по их следу к ним приближается Пьер Радисон, вернулась к Казану и предостерегла его.

Казан почуял запах и при свете звезд увидел двигавшуюся по долине неясную фигуру. Он попытался было убежать в лес, но не смог. А человек подходил все ближе и ближе. Казан уже заметил сверкание в его руке ружья. Он слышал его тяжкий кашель и скрип снега под его ногами. Серая Волчица прижалась своим плечом к его плечу, стала дрожать и оскаливала зубы. Когда Пьер приблизился к ним на пятьдесят футов, она юркнула в густую тень под елку.

Казан с угрозой обнажил клыки, когда Пьер остановился и стал на него глядеть. Собрав последние силы, он поднялся было на ноги, но тут же и упал обратно на снег. Человек приставил ружье к стволу сосны и безбоязненно над ним наклонился. С диким рычанием Казан ощерился на его протянутые руки. К его удивлению, человек не замахнулся на него ни дубиной, ни палкой. Он опять протянул к нему руку, но на этот раз уже осторожно, и совершенно новым голосом заговорил с Казаном. Собака опять ощерилась и заворчала.

Человек настаивал на своем и все время разговаривал, а раз даже его одетая в рукавицу рука коснулась головы Казана и отдернулась раньше, чем он успел схватить ее зубами. Опять и опять человек протягивал к нему руку, и три раза Казан чувствовал на себе ее прикосновение, но в этом прикосновении не было для него ни угрозы, ни страдания. Затем Пьер отошел прочь и направился обратно к следу.

Когда он уже скрылся из виду, Казан заскулил, и топорщившаяся на его спине шерсть сгладилась. Он с жадностью стал вглядываться в костер. Человек не обидел его, и три четверти Казана, представлявшие собаку, хотели следовать за ним.

Серая Волчица пришла обратно и стала около него, твердо упершись в землю передними ногами. Она еще ни разу в жизни не была так близко к человеку, если не считать того случая, когда все волки вместе только что нападали на сани. Все в ее голове перепуталось. Инстинкт предостерегал ее, что этот человек представляет собою самое опасное из всех существ на земле и что его нужно бояться больше, чем самых свирепых животных, больше, чем бурь, наводнений, морозов и голода. И все-таки этот человек не причинил ее спутнику ни малейшего вреда. Она стала обнюхивать у Казана спину и голову, к которым прикасалась одетая в рукавицу рука. Затем она опять побежала в темноту, потому что заметила у опушки леса какое-то движение.

Это возвращался человек и вел с собою молодую женщину. Ее голос был тихим и ласковым. И все вокруг нее дышало женственностью. Мужчина остановился, приготовившись ко всему, но без малейшей угрозы.

– Будь осторожна, Жанна, – предупредил он.

Она опустилась на колени прямо на снег, настолько близко от Казана, что могла достать до него рукой.

– Поди сюда, милый, – сказала она. – Ну, иди ко мне!

Она протянула к нему руку. У Казана задрожали все мускулы. Он придвинулся к ней на один-два дюйма. В ее глазах и на лице засветился знакомый ему свет и появилось выражение любви и нежности, которые он знал раньше у другой такой же женщины, с такими же волосами и лучистыми глазами, которая уже однажды вторглась в его жизнь и недавно проехала мимо.

– Иди же! – шептала она, заметив, что он немножко придвинулся, и склонилась к нему еще ближе, еще дальше протянула руку и, наконец, коснулась его головы.

Пьер присел на корточки рядом с ней. Он что-то протянул ему, и Казан узнал по запаху, что это было мясо. Но именно рука этой молодой женщины приводила его в трепет, и, когда она наконец откинулась назад и поманила его за собой, он с трудом прополз за ней по снегу один или два фута. И только теперь молодая женщина заметила, что у него была изуродована нога. В один момент она забыла всякую осторожность и подсела к нему вплотную.

– Он не может ходить! – воскликнула она с внезапной дрожью в голосе. – Посмотри, папа! Как он ужасно искусан! Понесем его к себе!

– Я уже думал об этом, – ответил Радисон. – Поэтому-то я и захватил с собою вот эту подстилку. Но что это? Слушай!

Из лесной темноты вдруг послышался низкий, жалобный вой.

Казан поднял голову и таким же жалобным плачем ответил на этот вой. Это звала его Серая Волчица.

Было просто чудом, что Радисон смог завернуть Казана в подстилку и донести его до места своей стоянки без малейшей борьбы и укусов. Было совершеннейшим чудом, что он смог выполнить это с помощью Жанны, которая несла Казана за другой конец подстилки, все время держа руку на его лохматой спине. Они положили его у самого костра, и минуту спустя человек принес теплой воды и смыл запекшуюся кровь с его искусанной ноги, а затем положил на нее что-то мягкое, теплое и ласковое и под конец всю ее забинтовал.

Все это было странно и ново для Казана. Руки Пьера касались его головы так же, как и руки молодой женщины. Этот же человек принес ему и каши с салом и заставлял его есть, в то время как Жанна сидела тут же на корточках и, подперев руками подбородок, смотрела на собаку и заговаривала с ней. А когда все было устроено и все перестали друг друга бояться, Казан услышал странный плач, раздавшийся вдруг из мехового свертка, лежавшего на санях, и он с удивлением вздернул голову кверху.

Жанна заметила это его движение и услышала, как он ответил на этот плач ребенка слабым подвыванием. Она быстро подошла к свертку, заворковала и заговорила с ним, а затем взяла его на руки, откинула назад рысью шкуру и поднесла к Казану. Он никогда еще не видел ребенка, и Жанна протянула его к самому его носу, так что он мог отлично разглядеть это удивительное создание. Ребенок смело протянул к нему свое розовое личико, замахал кулачками, взвизгнул на него, а затем вдруг весь задрыгался от радости и удовольствия. От этих звуков Казан совсем размяк и потянулся к ногам молодой женщины.

– Смотри, ему понравился ребенок! – воскликнула она. – Давай, папа, дадим имя этой собаке! Какое бы придумать?

– Подождем до утра, – ответил отец. – Уже поздно, Жанна. Иди в палатку и усни. Теперь у нас уже нет больше собак, и мы должны путешествовать пешком. Поэтому необходимо завтра встать пораньше.

У самого входа в палатку Жанна обернулась.

– Он прибежал вместе с волками, – сказала она. – Давай назовем его Бирюком!

И, держа на одной руке маленькую Жанну, она протянула другую к Казану.

– Бирюк! Бирюк! – позвала она.

Казан повернул к ней глаза. Он знал, что она обращалась к нему, и сам сделал попытку подползти к ней.

Еще долгое время после того, как она вошла в палатку, старый Пьер Радисон сидел на краю саней, смотрел на огонь, и Казан лежал у его ног. Внезапно тишина была снова нарушена жалобным воем Серой Волчицы, донесшимся из леса. Казан поднял голову и заскулил.

– Это она тебя зовет, приятель, – сказал Пьер, поняв, в чем дело.

Он закашлялся и прижал руку к груди, к тому месту, где у него внутри болело.

– Застудил легкое, – сказал он Казану. – Еще в молодости, как-то зимою, на озере Фонд. Думали, что вовремя доберемся домой на собаках, и вот…

В одиночестве и пустоте громадных северных пространств каждый человек ищет, с кем бы поговорить. Казан лежал, высоко подняв голову и широко раскрыв глаза, и потому Пьер и стал с ним разговаривать.

– Нам придется доставить их домой, – говорил он, – и теперь это должны сделать только я да ты.

Он затеребил себе бороду и вдруг сжал кулаки. Его глубокий, мучительный кашель снова заставил его скрючиться.

– Домой! Пора! – застонал он, поглаживая себе грудь. – Еще восемьдесят миль прямо к северу, к Черчиллу, – и я так молил Бога, чтобы мы успели добраться туда на собаках раньше, чем лопнут мои легкие!

Он поднялся на ноги и неуверенной походкой немножко прошелся. На Казане уже имелся ошейник, и он привязал его на цепь к саням. После этого он подбросил в огонь еще три или четыре небольших полена и отправился к себе в палатку, где уже спали Жанна и ее ребенок. Три или четыре раза за эту ночь до Казана доносился издали вой Серой Волчицы, звавшей его к себе, но что-то говорило ему, что он уже не должен был ей откликаться. Перед рассветом Серая Волчица сама пришла к нему и стала невдалеке от лагеря, и на этот раз Казан ей ответил.

Его вой разбудил человека. Он вышел из палатки, посмотрел на небо, развел костер и стал приготовлять завтрак. Погладив Казана по голове, он бросил ему кусок мяса. Несколько позже вышла и Жанна, оставив спавшего ребенка в палатке. Она подбежала к отцу и поцеловала его, а затем опустилась на колени перед Казаном и стала разговаривать с ним точно так же, как разговаривала и со своим ребенком. Он заметил это. Когда она поднялась, чтобы помочь отцу, Казан последовал за ней, и, увидев, что он уже твердо стоит на ногах, она обрадовалась.

Затем было довольно странное путешествие к северу. Пьер Радисон сбросил с саней все, кроме палатки, одеял, пищи и шкур, в которые была завернута маленькая Жанна, потом он сам впрягся в сани и потащил их за собою по снегу. При этом он беспрерывно кашлял.

– Я прихватил этот кашель в начале зимы, – солгал он Жанне, боясь, как бы она не увидела кровь на его губах и бороде. – Когда придем домой, я целую неделю постараюсь не выходить на воздух.

Даже Казан со своей странной звериной способностью догадываться, которую человек, не умея объяснить ее, называет обыкновенно инстинктом, и тот понимал, что он говорил неправду. А может быть, это и потому, что Казан и раньше слышал, как люди кашляли так же, как и Радисон, как слышали такой же точно кашель и целые поколения его предков, возивших сани, и потому научился понимать, чем обыкновенно кончался подобный кашель.

Несколько раз он был свидетелем смерти в палатках и в хижинах, в которые он никогда не входил, но чуял смерть издали, и много раз уже обонял эту смерть в воздухе еще раньше, чем она случалась. Он так близко чуял ее, что, казалось, мог бы ее схватить в пространстве, точь-в-точь как предчувствовал еще заранее бурю или пожар. И эта странная штука казалась ему близкой именно теперь, когда он брел на своей цепи за санями. Она внушала ему беспокойство, и несколько раз, когда сани останавливались, он обнюхивал маленькое живое существо, завернутое в шкуры. Всякий раз, как он делал это, Жанна была уже тут как тут и даже два раза провела рукой по его изгрызенной острой морде.

Самой главной вещью за весь этот день, которую он силился понять, да так и не понял, было то, почему именно это маленькое создание, лежавшее на санях, было так дорого для молодой женщины, которая в то же время ласкала и его самого и заговаривала с ним. Он понял, что Жанна была очень довольна, что у нее было это существо, и что ее голос был с ним нежнее и трогательнее всякий раз, как он, Казан, обращал особое внимание на это маленькое, теплое, живое существо, завернутое в медвежью шкуру.

Долгое время спустя они остановились на отдых. Пьер Радисон сел у огня. В этот вечер он уже не курил. Он уставился прямо на огонь. А затем, в самом конце, когда он уже отправлялся вместе с дочерью и с ребенком в палатку, он по дороге нагнулся над Казаном и осмотрел у него раны.

– Завтра я уже запрягу тебя, приятель, – сказал он. – Завтра еще до вечера мы должны добраться до реки. А если это нам не удастся…

Он не докончил фразы. Он откинулся назад в таком сильном припадке кашля, что от него даже заколебались позади него полы палатки. Казан лежал в крайнем напряжении, со странным беспокойством в глазах. Ему не понравилось, что Радисон вошел в палатку, так как в этот вечер для него настойчивее, чем раньше, висела в воздухе та давящая тайна, частью которой казался ему Пьер.

Три раза среди ночи он слышал доносившийся до него из лесу зов верной Серой Волчицы и каждый раз отвечал ей. Перед рассветом она подбегала к лагерю. Он уловил ее запах, когда она находилась к нему с наветренной стороны, и он тосковал и скулил на конце своей цепи, рассчитывая, что она подойдет к нему и ляжет рядом с ним. Но Радисон задвигался в своей палатке, и она убежала. Когда он вышел, лицо у него как-то сразу осунулось, и глаза были красны. Кашель был уже не такой громкий и не такой мучительный. Слышалось какое-то храпенье, точно внутри у него за эту ночь что-то произошло, и прежде, чем вышла из палатки молодая женщина, он то и дело хватался руками за горло. Когда она увидела его, то побледнела. Беспокойством засветились ее глаза. Когда она обняла его за шею руками, он засмеялся и нарочно закашлял, чтобы показать, что все обстоит благополучно.

– Ты видишь, что кашель не стал сильнее, – сказал он ей. – Он только утомляет. После него всегда краснеют глаза и появляется слабость.

Было холодно, пасмурно, и затем последовал угрюмый день, сквозь который пробивались вперед Радисон и Казан, впрягшись оба вместе в сани. Жанна следовала сзади. Раны уже не беспокоили Казана. Он тянул изо всех сил, а на это он был мастер, – и человек ни разу не ударил его плетью, а только гладил по голове и по спине одетой в рукавицу рукой. День становился все мрачнее и мрачнее, и в верхушках деревьев уже стал завывать начинавшийся шторм.

Темнота и приближение бури не побудили Пьера Радисона раскинуть палатку.

– Мы должны добраться до реки во что бы то ни стало, – то и дело повторял он самому себе. – Мы должны дойти до реки, мы должны дойти до реки!

И он побуждал Казана к еще большим усилиям, тогда как его собственные усилия к концу пути становились все слабее и слабее.

Когда Пьер остановился, чтобы развести наконец огонь, буря совсем уже разыгралась. Белыми, сплошными массами повалил вдруг снег, и такой густой, что не стало видно деревьев за пятьдесят шагов. Пьер посмеивался, когда в страхе к нему прижималась Жанна с ребенком. Он отдохнул всего только один час, а затем снова запряг Казана и сам перекинул себе через плечи постромки. В молчаливом мраке, походившем на ночь, Пьер все время посматривал на компас, и наконец уже почти к самому вечеру они вышли из леса, и перед ними раскинулась широкая долина, на которую с торжеством указал рукой Радисон.

– Вот и река! – воскликнул он ослабевшим, хриплым голосом. – Здесь уже мы можем отдохнуть и переждать непогоду!

Он раскинул палатку под широкими ветвями сосны и стал собирать сучья для костра. Жанна помогала ему. Когда они вскипятили кофе и поужинали мясом и сухарями, Жанна ушла в палатку и там бросилась в изнеможении на жесткую постель из можжевельника, прижала к себе ребенка и укрылась вместе с ним шкурами и одеялами. В этот вечер она не сказала Казану ни единого слова. И Пьер был рад, что она так устала, что не смогла долее сидеть у костра и разговаривать. А затем…

Быстрые глаза Казана следили за каждым его движением. Он вдруг поднялся с саней, на которых до этого сидел, и направился к палатке. Отведя в сторону ее полу, он просунулся в нее головой и плечами.

– Ты спишь, Жанна? – спросил он.

– Почти, папа… Ты хочешь войти? Так входи скорее!

– Вот докурю… А тебе удобно?

– Да. Только устала… И спать хочется…

Пьер тихонько засмеялся и в темноте схватился за горло.

– Мы уже почти дома, Жанна, – сказал он. – Это наша река – Малая Бобровая. Если бы даже я и покинул тебя одну, то ты одна бы могла в эту же ночь добраться до нашего дома. Всего только сорок миль. Ты слышишь меня?

– Да… Знаю…

– Сорок миль… И все время надо держаться вдоль реки. Ты не сможешь сбиться с дороги, Жанна. Только остерегайся, как бы не попасть в полыньи на льду.

– Разве ты, папа, не хочешь спать? Ведь ты же устал и болен!

– Да… Только вот докурю. Напомни мне завтра, Жанна, о полыньях на льду. Я могу об этом позабыть. Так не забудь же: полыньи на льду!.. Полыньи!

– Хорошо…

Пьер опустил полу и возвратился к огню. Он едва держался на ногах.

– Прощай, приятель! – обратился он к Казану. – А хорошо бы довести этих двух бедняжек до дому!.. Только бы еще два денька!.. Всего только сорок миль!.. Два денька!..

Казан дождался, когда он вошел в палатку. Он всей своей тяжестью натянул конец цепи, пока наконец ошейник не сдавил ему горло. Ноги и спина у него напряглись. В этой палатке, куда ушел сейчас Радисон, находились также и Жанна с ребенком. Он знал, что Пьер не причинит им вреда, но знал также и то, что вместе с Пьером Радисоном вошло туда к ним и нечто ужасное и неизбежное. Он хотел, чтобы мужчина оставался снаружи, у огня, где он, Казан, мог бы лежать спокойно и наблюдать за ним.

В палатке воцарилось молчание. И для Казана еще ближе, чем когда-либо, стал слышаться призыв Серой Волчицы. Каждую ночь она звала его перед зарей и подходила близко к лагерю. Ему хотелось, чтобы именно в эту ночь она была к нему поближе, но он даже и не поскулил ей в ответ. Он не осмелился нарушить это странное молчание в палатке. Он пролежал еще долгое время, усталый и с разбитыми ногами от целодневного путешествия, но никак не мог заснуть. Огонь потухал; ветер уже перестал дуть в вершинах деревьев; и плотные, серые облака, точно массивные подушки, неслись низко над землей. Звезды стали меркнуть и гаснуть, и с далекого Севера донесся слабый, хрупкий, стонущий звук, точно сани со стальными полозьями скользили по замерзшему снегу – это вспыхнуло таинственное, монотонное северное сияние. После этого стало быстро и заметно холодать.

Ночью Серая Волчица уже не руководствовалась направлением ветра. Она уже безбоязненно подползала к следу, оставленному Пьером Радисоном, и когда Казан услышал ее вновь, уже далеко за полночь, он все еще лежал, подняв кверху голову, и все тело у него одеревенело, несмотря на то, что мускулы были напряжены. В голосе Серой Волчицы уже слышалась какая-то новая нота, что-то тоскливое, совсем не похожее на товарищеский клич. Это было предчувствие. И, услышав этот звук, Казан испугался молчания, вскочил и, подняв морду к небу, завыл так, как обыкновенно воют на севере дикие собаки перед хижинами своих хозяев, когда почуют их смерть.

Пьер Радисон скончался.

 

Глава VII

Из метели

Уже светало, когда ребенок задвигался у груди матери и разбудил ее криками, прося есть. Она открыла глаза, отбросила с лица волосы и увидела на другой стороне палатки неясную фигуру своего отца. Он лежал очень спокойно, и ей было приятно, что он спал. Она знала, что накануне он устал почти до изнеможения, и теперь была не прочь поваляться лишние полчаса, воркуя с маленькой Жанной. Затем она осторожно поднялась, сунула ребенка в еще теплые одеяла и меха, оделась во что потеплее и вышла на воздух.

К этому времени уже совсем рассвело, и она вздохнула с облегчением, когда увидела, что буря уже прекратилась. Было ужасно холодно. Ей казалось, что никогда в жизни она не испытывала такого холода. Огонь погас окончательно. Казан свернулся шаром, засунув нос под брюхо. Как только Жанна вышла, он, весь дрожа, поднял голову. Своими тяжелыми мокасинами, в которые она была обута, она разгребла золу и обуглившиеся поленья, рассчитывая, что под ними еще тлеет огонь. Но там не оказалось ни одной искры. Возвращаясь в палатку, она остановилась на минутку около Казана и погладила его по косматой голове.

– Бедный Бирюк! – сказала она. – Надо было бы тебе дать медвежью шкуру!

Она откинула полу палатки и вошла внутрь. Теперь в первый раз она увидела при дневном освещении лицо своего отца, и Казан снаружи услышал ее отчаянный, раздиравший душу плач. Теперь уж всякий, кто посмотрел бы на лицо Пьера Радисона, понял бы, в чем дело.

Жанна упала на тело отца и стала рыдать так тихо, что этого не мог услышать даже Казан, несмотря на то, что имел острый слух. Затем она вскочила на ноги и выбежала наружу. Казан вытянул свою цепь, чтобы побежать к ней навстречу, но она уже не видела и не слышала ничего. Ужас Пустыни гораздо могущественнее, чем смерть, и на некоторое время он овладел ею. И не потому, чтобы она боялась за себя. Доносившийся из палатки плач ребенка резал ей сердце, как ножами.

И тут же пришло ей на ум то, что вчера вечером говорил ей старый Пьер о реке, о полыньях на льду, о том, что до дома осталось всего только сорок миль. «Ты не должна теряться, Жанна». Значит, он предчувствовал то, что случилось.

Она потеплее закутала ребенка в меха и возвратилась к костру. Ее единственной мыслью теперь была необходимость во что бы то ни стало иметь огонь. Она набрала кучку березовой коры, покрыла ее полуобгорелым хворостом и пошла в палатку за спичками. Пьер Радисон носил их всегда при себе в кармане своей меховой куртки. Она заплакала опять, когда наклонилась над ним, чтобы вытащить у него из кармана коробку. Когда огонь разгорелся, она подбавила дров еще и затем кинула в огонь большие поленья, которые еще накануне припас Пьер. Огонь придал ей бодрости. Сорок миль, – но река доведет ее до самого дома! Она сделает это путешествие с ребенком и с Бирюком! И в первый раз за все это утро она обратилась к Казану и, положив ему руку на голову, стала называть его этим именем. Затем она кинула ему кусок мяса, который сначала оттаяла на огне, и растопила снегу для чая. Она не чувствовала голода, но вспомнила, как отец заставлял ее есть по четыре и по пять раз в день, так что она насильно заставила себя съесть завтрак из сухаря и ломтика мяса и выпить немного чаю.

Затем наступил страшный момент, которого она так боялась. Она обернула тело отца в одеяла и обмотала его веревкой. После этого она уложила на сани, у самого огня, все шкуры и одеяла, которые оставались еще неуложенными, и зарыла в них маленькую Жанну. Свернуть же палатку оказалось для нее нелегким делом. Веревки были натянуты и промерзли, и, когда она покончила с укладкой, из одной руки у нее сочилась кровь. Она уложила палатку на сани и затем, закрыв ладонями лицо, обернулась назад и посмотрела на отца.

Пьер Радисон лежал на своей постели из можжевеловых веток, и над ним теперь уже не было ничего, кроме неба и сосновых вершин. Казан стоял неподвижно на всех четырех ногах и нюхал воздух. Его спина ощетинилась, когда она подошла к трупу и опустилась перед ним на колени. А когда она опять возвратилась к собаке, лицо ее было бледно и неподвижно. Затем она окинула взором расстилавшийся перед ней Баррен, и глаза ее засветились страхом. Она впрягла в сани Казана и нацепила и на себя самое ту самую лямку, за которую тянул и ее отец. Так они добрались до реки, утопая до колен в свежевыпавшем и еще не осевшем снегу. Целые полдороги Жанна все спотыкалась о сугробы и падала, причем ее распустившиеся волосы веером рассыпались по снегу. Казан шел рядом с ней и тянул изо всех сил и, когда она падала, касался ее лица своей холодной мордой. Она хватала его голову обеими руками.

– Бирюк!.. – стонала она. – О Бирюк!..

На льду реки снег оказался не таким глубоким, зато дул очень резкий ветер. Он дул с северо-востока прямо ей в лицо, и, таща вместе с Казаном за собой сани, она низко нагибала голову. Пройдя с полмили по реке, она остановилась и уже не смогла больше сдерживать в себе отчаяние и разразилась рыданиями. Ведь еще целых сорок миль! Она скрестила на груди руки, стала спиной к ветру и задышала так, точно ее побили. Маленькая Жанна спала спокойно. Мать подошла к ней и заглянула к ней под меха. То, что она там увидела, заставило ее снова напрячь все свои силы. На протяжении следующей четверти мили она два раза проваливалась до колен в сугробы.

Затем потянулись целые пространства льда вовсе без снега, и Казан тащил сани уже один. Жанна шла рядом. Грудь у нее захватывало. Тысячи иголок, казалось, вонзались ей в лицо, и вдруг она вспомнила про термометр. Когда она взглянула на него, то оказалось, что было уже тридцать градусов мороза. А ведь впереди еще было целых сорок миль! А отец говорил ей, что она должна была их пройти и не должна была теряться! Но она не знала, что даже ее отец побоялся бы сегодня отправляться в путь при тридцати градусах ниже нуля и при резком северном ветре, предвещавшем метель.

Теперь уже лес остался далеко позади нее. Впереди же не было ничего, кроме негостеприимного Баррена и далеких, терявшихся в серой мгле дня лесов, лежавших не по пути. Если бы вблизи были деревья, то сердце Жанны не билось бы так от страха. Но кругом не было ничего, положительно ничего, кроме серых, угрюмых далей да неба, сходившегося с землей всего только в миле расстояния.

Опять снег стал глубоким у нее под ногами. Все время она опасалась тех предательских, затянутых легким ледком полыней, о которых предупреждал ее отец. Но теперь ей казалось все одинаковым – и снег, и лед, и к тому же у нее начинали болеть глаза. Холод становился нестерпимым.

Река расширялась в небольшое озеро, и здесь ветер задул ей прямо в лицо с такой силой, что выбивал ее из упряжи, и Казан должен был везти сани один. Снег толщиною в два-три дюйма теперь уже затруднял ее так, как раньше не затрудняли целые футы. Мало-помалу она стала замедлять шаг. Казан тащился рядом с ней, напрягая все свои неистощимые силы. Случалось и так, что Казан шел впереди, а она брела за санями позади, будучи не в силах ему помочь. Все более и более она чувствовала, что ее ноги наливались свинцом. Была только одна надежда – это на лес. Если они не дойдут до него как можно скорее, через полчаса, то она совсем уже будет не в состоянии идти дальше. И все-таки она свалилась в сугроб. Казан и сани стали казаться ей только темным пятном. А затем она убедилась, что они оставили ее одну. Они были всего только в двадцати футах впереди нее, а ей казалось, что это пространство было в несколько миль. Она использовала все остатки своей жизни и напрягла все силы своего тела, чтобы догнать сани и на них – маленькую Жанну.

Пока она этого достигла, время показалось ей бесконечным. Когда между нею и санями осталось пространство всего только в шесть футов, ей показалось, что она провела в борьбе со снегом целый час, прежде чем могла ухватиться за сани. Со стоном она добралась до них и повалилась на них всею тяжестью своего тела. Теперь уж она больше не чувствовала тревоги. Засунув голову в меха, под которыми лежала маленькая Жанна, она вдруг почувствовала радость и уют, точно оказалась вдруг дома и в тепле. А затем чувство дома и уюта исчезло и наступила глубокая ночь.

Казан как был в упряжи, так и остановился. Он вылез из нее, подошел к Жанне и сел около нее на задние лапы, ожидая, что она двинется или заговорит. Но она не шелохнулась. Он сунул нос в ее распустившиеся волосы. Затем он завыл и вдруг поднял голову и стал внюхиваться в дувший навстречу ветер. Он что-то ощутил в этом ветре. Он опять облизал Жанну, но она все еще не шевелилась. Тогда он побежал вперед, стал в упряжь, готовый потянуть сани далее, и оглянулся на нее назад. Она все еще не двигалась и не говорила, и Казан уже больше не выл, а стал громко и беспокойно лаять.

Странная вещь, которую он ощутил в дувшем ветре, с каждым моментом становилась для него все значительнее. Он потянул. Сани примерзли к снегу, и ему понадобились все его усилия, чтобы сдвинуть их с места. В течение последних пяти минут он два раза останавливался и нюхал воздух. В третий раз он должен был остановиться потому, что застрял в снегу, подошел к Жанне и стал выть, чтобы разбудить ее. Затем потянул опять за самые концы постромок и, шаг за шагом, вытянул сани из сугроба. За сугробом следовал уже голый лед на большом пространстве, и здесь Казан отдохнул. Когда ветер затихал немного, запах становился сильнее, чем раньше.

В конце голого льда находилось в берегу узкое ущелье, по которому тек ручей, впадая в реку. Если бы Жанна находилась в сознании, она непременно погнала бы Казана далее вперед, он же свернул именно к этому ущелью и целых десять минут без устали боролся со снегом, воя все громче и все чаще, пока наконец его вой не превратился в радостный лай. Перед ним, около самого ручья, виднелась маленькая хижина. Дым поднимался из трубы. Именно запах этого дыма и долетал до него по ветру. Тяжелый, постепенный подъем доходил до самой двери этой лачуги и, напрягшись уже до последнего изнеможения, Казан дотащил до нее наконец свой груз. Затем он сел около Жанны, задрал голову к темному небу и стал выть.

Через несколько минут дверь отворилась. Из нее вышел человек. Красные, залепленные снегом глаза Казана измерили его с ног до головы, когда он подошел к саням. Он услышал, как этот человек воскликнул от удивления, когда нагнулся над Жанной. В следующее затем затишье ветра из массы шкур на санях послышался жалобный, полусдавленный плач маленькой Жанны.

Казан вздохнул глубоко, с облегчением. Он дошел уже до изнеможения. Силы отказались ему служить. Все ноги его были исцарапаны, и из них шла кровь. Но голос ребенка наполнил его какой-то странной радостью, и он улегся прямо в постромках на снег, в то время как человек занялся переноской Жанны и ее ребенка в свою теплую и гостеприимную избушку.

Через несколько времени человек снова вышел. Он не был так стар, как Пьер Радисон. Он близко подошел к Казану и посмотрел на него.

– Вот так штука! – воскликнул он. – И он дотянул все это один!

Он безбоязненно нагнулся над ним, отвязал его от упряжи и повел к избушке. В нерешительности Казан остановился на пороге и быстро и подозрительно посмотрел назад. Ему показалось, что вместе с ревом и плачем непогоды до него вдруг донесся голос Серой Волчицы.

Затем дверь избушки затворилась за ним. Он улегся в темном, заднем ее углу, а человек что-то стал приготовлять на горячей печке для Жанны. Прошло порядочно времени, прежде чем Жанна смогла встать с постели, на которую ее уложил человек. Потом Казан услышал, как она плакала; затем человек заставил ее поесть, и они разговорились. После этого неизвестный разостлал на скамье одеяло, а сам сел поближе к печи. Казан тихонько пробрался вдоль самой стены и заполз под скамью. Долгое время он мог слышать, как стонала во сне молодая женщина. Затем все стихло.

На следующее утро, как только человек отворил дверь, он прошмыгнул в нее и со всех ног бросился в лес. В полумиле расстояния он нашел след Серой Волчицы и стал ее звать. Со стороны замерзшей реки послышался ответ, и он побежал к ней.

Напрасно Серая Волчица старалась увести его обратно, в свои прежние места, подальше от этой избушки и от запаха людей. А когда утро уже прошло, человек запряг своих собак, и с опушки леса Казан увидел, что он устраивал на санях Жанну и ее ребенка и укрывал их мехами, как это делал и старый Пьер. Весь этот день он бежал вдалеке за санями, и Серая Волчица сопровождала его. Путешествие продолжалось до самого вечера, а затем, когда после непогоды опять засияли звезды и луна, человек снова отправился в путь. Была уже глубокая ночь, когда они наконец добрались до какой-то другой избушки, и человек стал стучаться в ее дверь. С того места, где в это время притаился Казан, он увидел свет, отворившуюся дверь и услышал радостное восклицание вышедшего навстречу мужчины и рыдания Жанны. Затем Казан возвратился к Серой Волчице.

Целые дни и недели с тех пор, как Жанна возвратилась к себе домой, этот свет от избушки и рука женщины не выходили из головы у Казана. Как он терпел Пьера, так теперь терпел этого молодого человека, который жил в одной избушке с Жанной и ее младенцем. Он знал, что этот человек был дорог для Жанны и что ребенок тоже был для него так же дорог, как и для нее. Только на третий день Жанне удалось заманить Казана в избушку, и это было в то самое время, как молодой человек возвратился домой с замерзшим трупом Пьера. Это он, муж Жанны, первый увидал на его ошейнике надпись «Казан», и с этих пор они стали звать его Казаном.

В полумиле от избушки на вершине горного массива, который индейцы называют Солнечной скалой. Казан и Серая Волчица нашли для себя приют. Отсюда они отправлялись в долину на охоту, и часто до них доносился голос молодой женщины: «Казан! Казан! Казан!»

В эту долгую зиму Казан делил свое время между избушкой Жанны и логовищем Серой Волчицы.

Затем наступила весна, и с нею пришла Великая Перемена.

 

Глава VIII

Великая перемена

Скалы, горки и долины уже стали согреваться солнцем. Почки на тополях готовы были распуститься. Запах от можжевельника и от сосновой хвои становился гуще с каждым днем, и повсюду, во всех этих диких местах, в лесах и в долине, слышался веселый рокот весенних потоков, искавших свой путь к Гудзонову заливу. В этом великом заливе слышались гром и треск ледяных громад, раскалывавшихся в раннем ледоходе и громоздившихся у выхода в Северный Ледовитый океан, и это было причиной того, что, несмотря на апрель, все-таки иногда с той стороны дул резкий, случайный зимний ветер.

Казан нашел для себя надежное убежище от ветра. Ни малейшее дуновение не проникало в согретое солнцем местечко, которое выбрал для себя этот полуволк-полусобака. Он чувствовал себя здесь гораздо покойнее, чем за все эти шесть месяцев ужасной зимы, долго спал и видел сны.

Серая Волчица лежала рядом с ним, прямо на животе, протянув вперед лапы, не смыкая глаз и постоянно принюхиваясь, чтобы в любую минуту различить в воздухе запах человека. А запах человека действительно носился в теплом весеннем воздухе, как и запах можжевельника и сосновой хвои. Она с беспокойством поглядывала на Казана, когда он спал, порой не отрывала от него глаз. Серая спина ее ощетинивалась всякий раз, как он видел во сне что-нибудь такое, от чего начинали шевелиться волосы у него на затылке. Она начинала слегка подвывать, когда он оттягивал назад губы и обнажал белые длинные клыки. Но в большинстве случаев Казан лежал спокойно, иногда вытягивая ноги, подергивая плечами и раскрывая пасть, что обыкновенно всегда бывает с собаками, когда они видят сны; и всякий раз он видел во сне, что в дверях избушки на равнине показывалась голубоглазая женщина в наброшенной на плечи шали, держала в руках чашку и звала его к себе: «Казан! Казан! Казан!»

Этот голос доносился до самой вершины Солнечной скалы, и Серая Волчица настораживала уши. Казан вздрагивал и в следующий затем момент пробуждался и вскакивал на ноги. Он подбегал к самому краю обрыва, нюхал воздух и вглядывался в долину, расстилавшуюся у него под ногами.

Из долины снова доносился до него женский голос, и Казан взбегал на скалу и скулил. Серая Волчица тоже подходила к нему и клала ему свою морду на плечо. Теперь уж она понимала, что мог означать этот голос. Днем и ночью она боялась его даже больше, чем запаха и звуков от других людей.

С тех пор как она рассталась со стаей волков и отдала всю свою жизнь Казану, этот голос стал для нее самым злейшим врагом, и она возненавидела его. Ибо он отнимал у нее Казана. И откуда бы он ни исходил, Казан всюду за ним следовал.

Ночь за ночью он похищал у нее ее друга и заставлял ее бродить одну под звездами и луной, верную ему в своем одиночестве и ни единого раза не отозвавшуюся на призывы ее диких братьев и сестер, доносившиеся до нее из лесов и из глубины долины. Обыкновенно она ворчала на этот голос и, чтобы показать свое нерасположение к нему, слегка кусала Казана. Но в этот день, когда голос раздался в третий раз, она забилась глубоко в расщелину между двумя скалами, и Казан мог видеть только ее сверкавшие злобой глаза.

Казан нервно побежал по протоптанной ими тропинке на самую вершину Солнечной скалы и остановился в нерешительности. Весь день вчера и сегодня он испытывал беспокойство и угнетенность. Что-то, казалось, висело в воздухе, что задевало его за живое, и это что-то он не видел, не слышал и даже не обонял, но мог чувствовать отлично. Он возвратился к расщелине между скалами и стал нюхать в сторону Серой Волчицы. Обыкновенно она повизгиваниями звала его к себе. Но теперь ее ответом было то, что она подняла кверху губы и оскалила белые клыки.

В четвертый раз долетел до них голос, и так ясно, отчетливо, и она, у себя в темноте между двумя скалами, с яростью схватила зубами что-то невидимое. Казан опять пошел по тропинке и опять остановился в нерешительности. Затем стал спускаться вниз. Это была узенькая, извилистая тропинка, протоптанная, лапками и когтями взбиравшихся на Солнечную скалу животных.

Сойдя до половины горы, Казан уже не сомневался и со всех ног побежал к избушке. Благодаря не умиравшему в нем инстинкту дикого зверя он всегда приближался к ней с осторожностью. Он никогда не давал о себе предупреждения, и в первую минуту Жанна удивилась, когда, оторвав глаза от ребенка, вдруг увидела в открытой двери голову и плечи Казана. Ребенок запрыгал и захлопал в ладоши от удовольствия и затем с лепетом протянул руки к Казану. Жанна тоже протянула к нему руку.

– Казан! – крикнула она ласково. – Иди сюда, Казан!

Дикий красный огонек в глазах у Казана медленно стал смягчаться. Он ступил передней лапой на порог и остановился. Молодая женщина позвала его вновь. И вдруг ноги под ним подкосились, он поджал хвост и вполз с чисто собачьей манерой, точно совершил какое-нибудь преступление. Он любил тех, кто жил в этой избушке, но самую избушку ненавидел. Он ненавидел все избушки вообще, потому что от них веяло на него плетью, дубиной и рабством. Подобно всем ездовым собакам он предпочитал снег в качестве постели и ветви елей в качестве убежища.

Жанна протянула руку к его голове, и от ее прикосновения по всему его телу пробежала странная радостная дрожь, которая вознаградила его за Серую Волчицу и за всю дикую свободу. Он поднял голову, и его морда вдруг оказалась у нее на ладони, и он закрыл глаза в то время, как это удивительное маленькое создание, этот ребенок, который составлял для него всегда такую загадку, топотал по его спине своими ножками и тащил его за бурую шерсть. Он любил эти детские побои даже еще больше, чем прикосновение руки Жанны.

Без малейшего движения, не обнаруживая ни одного мускула на своем теле, Казан лежал, как сфинкс, и едва дышал. Не раз эта его поза заставляла мужа Жанны предостерегать ее. Но волчья кровь в Казане, его дикая отчужденность и даже его дружба с Серой Волчицей только больше заставляли ее любить его. Она понимала его и доверяла ему вполне.

В дни последнего снега Казан показал себя на деле. Проезжал мимо на собаках какой-то зверолов. Маленькая Жанна заковыляла к одной из его собак. Последовали злобное щелканье челюстями, крик ужаса со стороны матери и возгласы людей, побежавших к собакам. Но Казан опередил их всех. С быстротою пули он примчался к собаке и схватил ее за горло. Когда их разняли, собака была уже мертва. Жанна думала об этом теперь, когда ее ребенок прыгал и тормошил Казана за голову.

– Славный, хороший Казан! – воскликнула она ласково, приблизив к его морде свое лицо почти вплотную. – Мы рады, Казан, что ты пришел, потому что эту ночь ребеночек и я должны провести только вдвоем. Папа уезжает на пост, и в его отсутствие ты будешь нас охранять.

Она завязывала ему нос концом своей длинной шали. Это всегда забавляло ребенка, потому что, несмотря на весь его стоицизм, Казану все-таки хотелось иной раз нюхать и чихать. Это, впрочем, забавляло и его самого. Он любил запах шали Жанны.

– Ты будешь защищать нас, если понадобится? – продолжала она. – Да?

И она быстро встала на ноги.

– Надо запереть дверь, – сказала она. – Я не хочу, чтобы ты сегодня от нас убежал. Ты должен оставаться с нами.

Казан отправился к себе в угол и лег. Как там, на вершине Солнечной скалы, носилось в воздухе что-то странное, что смущало его, так и здесь теперь была в хижине какая-то тайна, которая его волновала. Он нюхал воздух, стараясь понять этот секрет. В чем бы он ни состоял, но ему казалось, что и его госпожа тоже захвачена этой тайной. И она действительно достала все свои пожитки, разбросала их по всей избушке и стала связывать их в узлы. Поздно вечером, перед тем как ложиться спать, Жанна подошла к нему и долго его ласкала.

– Мы уезжаем отсюда, – шептала она, и что-то похожее на слезы слышалось в ее голосе. – Мы едем домой, Казан. Мы отправляемся на родину, где есть церкви, города, музыка и разные красивые вещи. Мы и тебя возьмем с собою, Казан!

Казан не понял ее. Но он был счастлив оттого, что женщина была так близко к нему и разговаривала с ним. В такие минуты он забывал о Серой Волчице. Собака побеждала в нем волка, и женщина с ее ребенком составляли собою весь его мир. Но когда Жанна улеглась спать и все в избушке вдруг затихло, к нему вернулось его прежнее беспокойство. Он вскочил на ноги и стал пытливо ходить по комнате, обнюхивая ее стены, дверь и вещи, которые укладывала Жанна. Он тихонько заскулил. Жанна, которая еще не спала, услышала его и проговорила:

– Успокойся, Казан! Лежи смирно и спи!

Долго после этого Казан стоял в волнении посреди комнаты, прислушивался и дрожал. А издалека, чуть слышно, до него доносился призыв Серой Волчицы. Но в эту ночь он уже не был криком одиночества. Он пронизывал Казана насквозь. Он подбежал к двери, поскулил около нее, но Жанна уже спала глубоким сном и не услышала его. А затем снова водворилась тишина. Он улегся у самой двери.

Проснувшись рано утром, Жанна нашла его там; он все еще был настороже и во что-то вслушивался. Она отворила ему дверь, и он моментально от нее убежал. Его ноги едва касались земли, так быстро он мчался по направлению к Солнечной скале. Еще из долины он смотрел на ее вершину, которая была залита золотыми лучами восхода.

Он добежал до узенькой, вившейся изгибами тропинки и быстро стал всползать по ней, как червяк.

Серая Волчица уже не встречала его, как раньше. Но он чуял ее присутствие, и в воздухе пахло еще чем-то, чего он еще не знал. Он знал только, что это была именно та странная вещь, которая до сих пор так беспокоила его. Это была жизнь. Что-то живое и одушевленное вторглось вдруг в это его жилище, которое он выбрал для себя вместе с Серой Волчицей. Он оскалил острые зубы и с вызывающим ворчанием приподнял губы. Насторожившись, готовый прыгнуть, подняв голову и выпрямив шею, он подошел к отверстию между двумя скалами, куда накануне уединилась Серая Волчица. Она все еще была там. И вместе с нею там было еще и нечто другое. Минуту спустя уже воинственность Казана оставила его. Торчавшая на спине щетина опустилась, уши насторожились вперед, он просунул голову и плечи в отверстие между скалами и ласково заскулил. Серая Волчица ответила ему тем же. А затем Казан отошел назад и стал смотреть на восходящее солнце. Потом он лег, но так, что его тело загородило собою вход в логовище между двух скал.

Серая Волчица стала матерью.

 

Глава IX

Трагедия солнечной скалы

Весь тот день Казан защищал вход в берлогу на Солнечной скале. Что-то говорило ему, что он принадлежал теперь именно ей, а не избушке. Зов, который доносился до него из долины, уже не трогал его. В сумерки Серая Волчица вышла из своего убежища, стала прижиматься к нему, визжать и тихонько покусывать его за лохматый затылок. А он, подчиняясь инстинкту своих предков, в свою очередь лизал ее в морду языком. Затем Серая Волчица широко раскрыла пасть и стала смеяться короткими, отрывистыми дыханиями, точно задыхалась от быстрого бега. Она была счастлива, и, как только из глубины берлоги до них донесся жалобный писк щенков, Казан тотчас же завилял хвостом, а Серая Волчица бросилась к детенышам.

Крик щенков и отношение к нему Серой Волчицы преподали Казану первый урок, как должен вести себя отец. Инстинкт опять подсказал ему, что Серая Волчица уже не могла больше отправляться с ним на охоту и должна была оставаться дома, на Солнечной скале. Поэтому, как только взошла луна, он ушел один и возвратился с зайцем в зубах. Он поступил как дикий зверь, и Серая Волчица ела с наслаждением. И он понял, что с этой поры уже должен был каждую ночь отправляться на охоту, чтобы прокормить Серую Волчицу и через нее маленькие визжавшие существа, скрытые от него где-то в расщелине между двумя скалами.

На следующий день, и еще на следующий, и еще на следующий он так и не подходил к избушке, хотя и слышал голоса мужчины и женщины, которые звали его к себе. А на пятый день он наконец соскучился и пошел. Жанна и ребенок так обрадовались ему, что она стала обнимать его, а ребенок запрыгал, засмеялся и стал взвизгивать, тогда как мужчина все время стоял настороже, следя за каждым их движением и показывая взглядом, как он был этим недоволен.

– Я все-таки боюсь его, – уже в сотый раз повторял он Жанне. – Что-то волчье у него в глазах. Он ведь предательской породы. Иногда мне хочется вовсе не видеть его в нашем доме.

– А если бы его не было у нас, – возражала Жанна с дрожью в голосе, – то кто бы тогда спас нашего ребенка?

– Правда, я все забываю об этом… Казан, подлец ты этакий, ведь и я тоже привязался к тебе!

И он ласково потрепал Казана по голове.

– Интересно, как бы он ужился здесь с нами? – продолжал он. – Ведь он привык слоняться по лесам. Это могло бы показаться даже очень странным.

– И все-таки он вот приходит ко мне, – ответила она, – хоть и привык слоняться по лесам. Вот потому-то я так и люблю Казана! Тебя, ребенка и потом Казана. Казан! Дорогой мой Казан!

Все это время Казан чувствовал и даже обонял ту таинственную перемену, которая происходила в избушке. Жанна и ее муж непрестанно говорили о своих планах, всякий раз как оставались вдвоем, а когда он уезжал, она разговаривала о них с ребенком и с Казаном. И каждый раз, как он в течение этой недели спускался к хижине, он испытывал все большее и большее беспокойство, пока наконец и сам мужчина не заметил происходившую в нем перемену.

– Должно быть, Казан догадывается, – обратился он однажды вечером к Жанне. – Вероятно, он уже чует, что мы собрались уехать. – А затем добавил: – Опять сегодня река вышла из берегов. Боюсь, что это задержит нас здесь еще на неделю и даже более.

В эту самую ночь, когда луна осветила своим золотым светом самую вершину Солнечной скалы, из своей берлоги вышла Серая Волчица и вывела за собой троих еще ковылявших волчат. Было что-то забавное в этих маленьких шариках, которые стали кататься около Казана и совать свои мордочки в его шерсть – и это напоминало ему о ребенке. По временам они повизгивали и старались встать на все четыре свои ноги точно так же безнадежно, как и маленькая Жанна, когда пыталась пройтись на ножках. Он не ласкал их, как это делала Серая Волчица, но прикосновение к ним и их детские повизгивания наполняли его радостью, которой он еще не испытывал ни разу.

Луна стояла как раз над ними, и ночь почти нельзя было отличить от дня, когда он отправился на охоту для Серой Волчицы. У подошвы кряжа проскакал перед ним крупный белый кролик, и он погнался за ним. Он оказался в целой миле расстояния от Солнечной скалы, когда ему удалось поймать его.

Когда он возвратился к узенькой тропинке, которая вела на вершину Солнечной скалы, то вдруг в удивлении остановился. На тропинке еще держался теплый запах чьих-то чужих ног. Кролик вывалился у него из зубов. Каждый волосок на всем его теле зашевелился, точно от электричества. То, что он обонял, вовсе не было запахом зайца, куницы или дикобраза. Вся тропинка была исцарапана когтями рыси. В ту же минуту, когда он быстро стал взбираться на вершину скалы, до него донесся тяжкий, жалобный вой. Что-то подсказало ему, что там было неблагополучно. Казан стал подниматься все выше и выше, готовый немедленно же вступить в бой, и с осторожностью внюхивался в воздух.

Серой Волчицы уже не оказалось на лунном свете в том месте, где он ее оставил. У входа в расщелину между двумя скалами валялись безжизненные, холодные трупики трех щенят. Рысь растерзала их на куски. Завыв от горя, Казан приблизился к двум скалам и просунул между ними голову. Серая Волчица оказалась там и мучительным воем стала звать его к себе. Он вошел и стал слизывать кровь с ее плеч и головы. Весь остаток ночи она простонала от боли. А на заре она выползла из своей берлоги к окоченевшим уже трупикам, валявшимся на скале.

Здесь Казан увидел, как ужасна была работа рыси. Серая Волчица была слепа не на один день и не на одну ночь, а навсегда. Мрак, который уже никакое солнце не смогло бы рассеять, стал для нее ее вечным покрывалом. И, может быть, опять чисто животный инстинкт, который иногда бывает сильнее, чем разум человека, объяснил Казану то, что случилось. Ибо он знал теперь, что она даже более беспомощна, чем те маленькие создания, которые только несколько часов тому назад ползали при лунном свете. И весь день он оставался около нее.

Напрасно потом Жанна звала к себе Казана. Ее голос долетал до Солнечной скалы, и голова Серой Волчицы еще теснее прижималась к Казану, а он начинал зализывать ей раны, откинув уши назад. К вечеру Казан оставил Серую Волчицу надолго одну, чтобы сбегать на равнину и поймать для нее кролика. Серая Волчица потыкала носом в мех и в мясо кролика, но не ела. А еще позже Казан все-таки принудил ее пробежаться с ним по долине. Больше уж он не хотел оставаться на вершине Солнечной скалы и не желал, чтобы там оставалась и Серая Волчица. Шаг за шагом он свел ее по извилистой тропинке вниз, подальше от ее мертвых волчат. Она могла двигаться, только когда он был близко к ней, так близко, что она могла бы касаться носом его усеянного рубцами бока.

Они добрались наконец до той точки, откуда нужно было уже сделать до земли прыжок в четыре фута, и тут только Казан понял вполне, как ужасно беспомощна стала теперь Серая Волчица. Она скулила и съеживалась в комок двадцать раз, прежде чем отважиться на прыжок, и когда наконец прыгнула на все четыре ноги, то повалилась колодой прямо к ногам Казана. После этого Казан уже не распоряжался ею так строго, потому что это падение убедило его в том, что она могла быть в безопасности только тогда, когда действительно касалась носом бока своего проводника. Она следовала за ним покорно, когда они вышли в долину, все время, нащупывая своим плечом его бедро.

Казан бежал к зарослям на дне высохшего ручья, находившимся в полумиле расстояния от них, и на таком коротком расстоянии Серая Волчица раз двадцать оступалась и падала.

Всякий раз как она падала, Казан все больше и больше понимал, что такое слепота. Один раз он бросился за кроликом, но не сделал и дюжины прыжков, как остановился и поглядел назад. Серая Волчица не двинулась с места ни на дюйм. Она стояла как вкопанная, нюхала воздух и поджидала его возвращения. Целую минуту Казан, со своей стороны, поджидал ее к себе. Но затем ему пришлось все-таки вернуться к ней самому. Но и вернулся-то он именно к тому самому месту, где ее и оставил, зная, что все равно она не двинется без него ни на шаг.

Весь этот день они провели в зарослях. К вечеру он побежал к избушке. Жанна и ее муж все еще находились там. Целых полчаса Жанна провозилась с ним, все время разговаривая с ним и лаская его руками, и Казаном вдруг снова овладело прежнее беспокойное желание остаться с нею совсем и уже больше никогда не возвращаться в леса. Чуть не целый час он пролежал на подоле ее платья, касаясь носом ее ног, в то время как она шила какие-то предметы для ребенка. Затем она встала, чтобы приготовить ужин, и Казан тоже поднялся вместе с нею, довольно неохотно, и направился к двери. Его уже звали к себе Серая Волчица и мрак ночи, и он ответил на этот зов тем, что грустно передернул плечами и поник головой. А затем по его телу пробежал знакомый трепет; он улучил момент и выбежал из избушки. Когда он добежал до Серой Волчицы, всходила уже луна. Она приветствовала его возвращение радостным визгом и стала тыкать в него своею слепою мордой. И в своем несчастье она казалась более счастливой, чем Казан в полном расцвете своих сил.

С этих пор в течение нескольких дней продолжался поединок между этой слепой верной Серой Волчицей и молодой женщиной. Если бы Жанна знала о том, что происходило в зарослях, если бы только она могла видеть это бедное создание, для которого Казан составлял всю его жизнь, солнце, звезды, луну и добывал пропитание, то она, несомненно, помогла бы Серой Волчице. Но она этого не знала и потому все чаще и чаще стала кликать к хижине Казана, и успех всегда оставался на ее стороне.

Наконец наступил великий день – это был восьмой день после происшествия на Солнечной скале. Еще двумя днями раньше Казан завел Серую Волчицу в лесные пространства, тянувшиеся вдоль реки, и там ее оставил на ночь, а сам побежал к знакомой избушке. И вот тут-то крепкий ремень прикрепили к его ошейнику и привязали к кольцу, вбитому в стену. Жанна с мужем поднялись на следующий день чуть свет. Солнце только еще всходило, когда они отправились в путь. Мужчина нес на руках ребенка, а Жанна вела на ремне Казана. Жанна обернулась и в последний раз посмотрела на избушку, и Казан услышал, как она глубоко вздохнула. А затем они спустились к реке. Громадная лодка уже была вся нагружена их имуществом и ожидала их самих. Жанна взошла в нее первая с ребенком на руках. Затем, все еще не спуская Казана с привязи, она притянула его к себе, так что ему пришлось улечься у ее ног.

Когда они отплыли, солнце стало припекать спину Казану, и он закрыл глаза и так и оставил свою голову на руке у Жанны. Затем он услышал вздох, которого не заметил ее муж, когда они проезжали мимо группы деревьев. Жанна замахала избушке рукой, и она тотчас же скрылась за этими деревьями.

– Прощай! – закричала она. – Прощай!

И затем опустила лицо к Казану и к ребенку и заплакала.

Мужчина перестал грести.

– Тебе жаль, Жанна? – спросил он.

Затем они проплыли мимо леса, и Казан вдруг почуял долетевший до него запах Серой Волчицы и жалобно завыл.

– Тебе жаль, что мы уезжаем? – повторил муж.

Она замахала головой.

– Нет, нисколько, – ответила она. – Но только я всегда жила здесь, в лесах, привыкла к свободе, и здесь был мой дом.

Они проехали мимо белой песчаной косы, которая скоро осталась позади них. Казан вдруг встрепенулся, выпрямился и стал на нее смотреть. Мужчина окликнул его, и Жанна подняла голову. Она тоже посмотрела на косу, и вдруг ремень выскользнул у нее из руки и странный блеск появился в ее голубых глазах. На конце этой песчаной косы она увидала какого-то зверя: это была Серая Волчица. Она следила за Казаном слепыми глазами. Наконец поняла и она, эта верная Серая Волчица. Она по запаху догадалась о том, чего не могли увидеть ее глаза. Запах Казана и людей донесся до нее одновременно. А они все уплывали и уплывали.

– Смотри! – прошептала Жанна.

Мужчина обернулся. Серая Волчица уже стояла передними лапами в воде. И теперь, когда лодка отплывала все дальше и дальше, она подалась от воды назад, села на задние лапы, подняла голову к солнцу, которого не могла уже больше видеть, и на прощание жалобно и протяжно завыла.

Лодка вдруг накренилась. Бурое тело мелькнуло в воздухе, и Казан бросился в воду.

Мужчина схватился за ружье. Жанна остановила его рукою. Лицо ее было бледно.

– Пусть он идет к ней! – сказал она. – Не мешай ему, пусть идет! Его место при ней.

Доплыв до берега, Казан стряхнул с себя воду и в последний раз посмотрел на молодую женщину. В это время лодка огибала излучину. Еще момент – и все уже скрылось. Серая Волчица победила.

 

Глава Х

В дни пожара

С той самой ночи, как на Солнечной скале произошло событие с рысью, Казан все менее и менее живо представлял себе те дни, когда он был ездовой собакой и бежал впереди запряжки. Ему не удавалось забыть о них вполне, и они вставали в его памяти точно огни, светившиеся во мраке ночи. И подобно тому, как датами в жизни человека служат его рождение, день свадьбы, освобождение из плена или какой-нибудь значительный шаг в его карьере, так и Казану стало казаться, что вся жизнь его началась только с двух трагедий, одна за другой последовавших за рождением у Серой Волчицы щенков.

Первую трагедию составляло ослепление рысью его подруги и то, что рысь растерзала ее волчат на куски. Правда, он впоследствии загрыз эту рысь, но Серая Волчица все-таки навеки осталась слепой. Его месть не могла возвратить ей зрение обратно. Теперь уж она не могла больше отправляться вместе с ним на охоту, как это было раньше, когда они вместе со стаей волков выбегали на равнину или в дремучие леса. Поэтому при одной только мысли о той ночи он начинал скулить, и его губы приподнимались кверху и обнажали длинные белые клыки.

Второй трагедией был для него отъезд Жанны, ее ребенка и мужа. Что-то более непогрешимое, чем простой рассудок, подсказало ему, что они уже более никогда не вернутся сюда. Самое сильное впечатление на него произвело именно это яркое утро, когда отплывали от него на лодке женщина и ее ребенок, которых он так любил, и этот мужчина, которого он терпел только ради них. И часто затем он приходил на эту песчаную отмель и алчными глазами смотрел вдоль реки на то место, где он бросился в воду, чтобы возвратиться к своей слепой подруге.

Теперь вся жизнь Казана слагалась из трех моментов: его ненависти ко всему, что носило на себе запах или следы рыси, его тоски по Жанне и ее ребенку и Серой Волчицы. Вполне естественно, что самым сильным из этих трех моментов была в нем ненависть к рыси, потому что именно роковое событие на Солнечной скале повлекло за собою слепоту Серой Волчицы, смерть ее щенят и необходимость для него расстаться с женщиной и ее ребенком. С этого часа он стал самым смертельным врагом для всей рысьей породы. Где бы он ни почуял запах этой громадной серой кошки, он превращался в ревущего демона, и по мере того, как он постепенно дичал, и его ненависть с каждым днем становилась все сильнее и сильнее.

Он находил, что Серая Волчица стала для него теперь еще более необходимой, чем с того дня, когда она впервые покинула для него волчью стаю. Он был на три четверти собакой, и эта собачья кровь в нем постоянно требовала компании. А составить ее могла для него теперь только одна Серая Волчица. Они были только вдвоем. Цивилизация отстояла от них за целых четыреста миль к югу. Ближайший к ним пост на Гудзоновом заливе находился от них в шестистах милях к западу. Часто в те дни, когда здесь жила еще та женщина с ребенком, Серая Волчица целые ночи проводила одна, выходя из лесу, поджидая Казана и подзывая его к себе воем. Теперь, наоборот, тосковал сам Казан всякий раз, как ему необходимо было уйти от нее и оставить ее одну.

Будучи слепой, Серая Волчица уже не могла помогать ему в охоте. Но постепенно между ними стал вырабатываться новый способ понимания одного другим, и благодаря ее слепоте они научились тому, чего раньше вовсе не знали. Ранним летом Серая Волчица еще могла сопровождать Казана, если он бежал не так скоро. Тогда и она бежала сбоку его, касаясь его плечом или мордой, и благодаря этому Казан научился бежать рысью вместо прежнего галопа. Так же он очень скоро понял, что должен был выбирать для Серой Волчицы самые удобные места для бега. Когда они подбегали к таким местам, когда нужно было сделать прыжок, он толкал ее мордой и скулил, и она сразу же останавливалась, настораживала уши и вслушивалась. Тогда Казан делал прыжок, и по звуку она догадывалась о расстоянии, которое должна была покрыть. Она всегда прыгала при этом дальше, чем следовало, и это было для нее полезной ошибкой.

Со своей стороны, она стала для Казана еще более полезной, чем была раньше. Слух и обоняние совершенно заменили ей недостававшее зрение. С каждым днем эти два чувства развивались в ней все более и более, и в то же время устанавливался между ними новый, немой язык, благодаря которому она могла передать Казану все, что ей удавалось обнаружить слухом или обонянием. И для Казана вошло в забавный обычай, всякий раз как они останавливались, чтобы прислушаться или понюхать, – непременно поглядеть вопросительно на Серую Волчицу.

Тотчас же по отъезде Жанны и ее младенца Казан увел свою подругу в еловые и можжевеловые заросли, где они и оставались до самого лета. Каждый день в течение целых недель Казан неизменно прибегал к избушке, в которой жили Жанна, ее ребенок и муж. Долгое время он прибегал туда в надежде, что вот-вот, днем или ночью, он увидит хоть какой-нибудь признак их присутствия там, но дверь постоянно оставалась запертой. Те же кустики и молоденькие елки росли под окнами, но ни один раз не поднимался из трубы спиральный дымок. Трава и лопухи стали расти на дорожках, и все слабее и слабее становился запах мужчины, женщины и ребенка, который все еще различал около избушки Казан.

Однажды под запертым окошком он неожиданно нашел детский башмак. Он был уже изношен, почернел от снега и дождя, но Казан улегся рядом с ним и стал потом проводить около него долгие дни, пока наконец маленькая Жанна не добралась до цивилизации и не заиграла в новые игрушки. Тогда он окончательно вернулся к Серой Волчице в заросли из можжевельника и елок.

Избушка была единственным местом, куда вовсе не сопровождала его Серая Волчица. Во всякое другое время она всегда была при нем. Теперь, когда она уже мало-помалу стала свыкаться со своей слепотой, она даже стала сопровождать его и на охоту до того момента, пока он не нападал наконец на след дичи и не начинал ее выгонять. Тогда она поджидала его в стороне. Казан обыкновенно охотился на белых кроликов, но однажды ночью ему удалось загрызть молодую косулю. Он не смог дотащить ее один и потому вернулся к тому месту, где поджидала его Серая Волчица, и повел ее на обед. И еще по многим другим причинам они не отдалялись друг от друга в течение всего лета, пока наконец по всем тем диким местам их следы не стали отпечатываться рядом, а не врозь: они шли все время парочкой и никогда в одиночку.

А затем случился великий пожар.

Серая Волчица почуяла его, когда еще он отстоял от них за двое суток к западу. В тот вечер солнце зашло в мрачное облако. Взошедшая на востоке луна была красна, как кровь. Весь воздух был пропитан предзнаменованиями.

Весь следующий день Серая Волчица беспокоилась, и только к полудню Казан почуял в воздухе то предостережение, которое она ощутила на несколько часов раньше его. Запах становился все сильнее и сильнее, и к середине дня солнце уже подернулось пеленой дыма.

Могло бы уже начаться бегство всякой дикой твари из занятого лесами треугольного пространства, образовавшегося благодаря пересечению рек Пайпсток и Индианы, но ветер вдруг переменился. Это была роковая перемена. Огонь распространялся с юга-запада. Теперь же ветер подул прямо на восток, увлекая за собою и дым, и вот благодаря этой-то перемене все живые существа, находившиеся в треугольнике между двумя реками, и стали выжидать. Это дало огню время, чтобы окончательно захватить весь треугольник лесов, отрезав всякую возможность для бегства.

Затем ветер переменился опять, и огонь потянулся на север. Вершина треугольника превратилась в ловушку смерти. Всю долгую ночь небо на юге облизывали огненные языки, а к утру жара, дым и пепел стали невыносимы.

Объятый паникой, Казан тщетно искал средств к спасению. Ни на одну минуту он не покидал Серую Волчицу. Для него не представляло бы ни малейшего труда переплыть через любую из рек, но, едва только Серая Волчица касалась передними лапами воды, как тотчас же и отпрыгивала назад. Как и вся ее порода, она нисколько не боялась огня, но смертно трепетала перед водой. Казан подгонял ее. Несколько раз он прыгал в реку и отплывал от берега, но Серая Волчица не продвигалась дальше того, что она могла перейти вброд.

Теперь уж они могли слышать рев огня, долетавший до них с далекого расстояния. Перед ними бежали сломя голову всевозможные живые твари – лоси, олени. Северный олень бросился в воду на противоположном берегу. На белой песчаной отмели металась громадная черная медведица с парою медвежат, и даже эти два малыша вдруг бросились в воду и легко поплыли. Казан смотрел на них и сердился на Серую Волчицу.

А затем на этой песчаной отмели стали собираться и другие животные, которые так же, как и Серая Волчица, боялись воды: большой, толстый дикобраз, тонкая, извивавшаяся куница, нюхавшая воздух и плакавшая, как ребенок, лесная кошка. Сотни горностаев бегали по берегу, точно крысы, и без умолку пищали; лисицы неслись во всю прыть по отмели, разыскивая дерево или какой-нибудь валежник, которые могли бы послужить для них в качестве плотов; рысь мурлыкала и то и дело оглядывалась на пожар; и целая стая родичей Серой Волчицы, волков, подобно ей самой, не осмеливалась войти в воду поглубже.

Полный волнения и чуть не задыхаясь от жары и от дыма, Казан шел рядом с Серой Волчицей. Для них оставалось только единственное убежище поблизости – это песчаная отмель. Она постепенно уходила от берега на целых пятьдесят футов к середине реки. Быстро он повел свою подругу туда. Но когда они проходили через низкий кустарник к ложу реки, то вдруг их обоих что-то остановило. На них пахнуло запахом гораздо более смертельного врага, чем огонь. Песчаной отмелью уже завладела рысь и металась на краю ее. Три дикобраза бросились в воду и поплыли по ней, точно шары, и иглы на них заходили взад и вперед. Лесная кошка ворчала на рысь. А рысь, заложив назад уши, наблюдала за тем, как Казан и Серая Волчица пробирались к песчаной отмели.

Верная Серая Волчица приготовилась к борьбе и, оскалив зубы, тесно прижалась к Казану. Он гневно оттолкнул ее назад и сам выступил вперед, в то время как она, вся дрожа и жалобно подвывая, остановилась на месте. Как ни в чем не бывало, выставив свои остроконечные уши вперед и ничем не проявляя угрозы или недовольства, он смело подходил к рыси. Цивилизованный человек сказал бы, что он приближался к ней с самыми дружественными намерениями. Но рысь сразу же поняла его уловку. Это была старая вражда многих поколений, ставшая еще более смертельной благодаря тому, что Казан все еще никак не мог забыть о той ночи на вершине Солнечной скалы.

Инстинкт подсказал лесной кошке, чего следовало ожидать, и она съежилась и легла на живот; дикобразы, закапризничав перед врагами и клубами дыма так, как это делают маленькие дети, ощетинили свои иглы. Рысь, как кошка, развалилась на песке, выпустила когти и приготовилась сделать прыжок. Описывая вокруг нее круги, Казан, казалось, едва дотрагивался ногами до земли. Рысь завертелась вокруг себя, точно на оси, следя за его кругами, и вдруг вся превратилась в плотный шар и в один прыжок покрыла все разделявшее их пространство в восемь футов.

Казан не отпрыгнул назад. Он даже не сделал попытки избегнуть ее атаки, но встретил ее открыто, как обычно ездовая собака встречает для драки другую. Он был на целых десять фунтов тяжелее рыси, и в один момент гибкая кошка, с ее двадцатью острыми, как ножи, когтями, была сброшена им набок. С быстротою молнии Казан использовал свое положение и схватил сзади кошку прямо за шею.

В тот же самый момент и слепая Серая Волчица с ворчанием бросилась вперед и, действуя из-под Казана, вцепилась зубами в заднюю ногу рыси. Послышался треск кости. Осиленная сразу двумя, рысь отскочила назад, потащив за собою и Казана вместе с Серой Волчицей. Затем она упала прямо на спину, придавив собою одного из дикобразов, и сотни игл вонзились ей в тело. Еще один прыжок – и она вырвалась на свободу и заковыляла прямо навстречу дыму. Казан не преследовал ее. Серая Волчица шла сбоку его и лизала ему раны, из которых ручьями струилась кровь и окрашивала собою его бурую шерсть. Лесная кошка притаилась, как мертвая, следя за ними злобными черными глазками. Дикобразы продолжали свою болтовню, точно просили о пощаде. И вслед за тем клуб черного, плотного удушливого дыма низко прокатился над песчаной отмелью, и одновременно с этим воздух сделался горячим, как из печи. На самом конце песчаной отмели Казан и Серая Волчица свернулись клубочками и засунули носы под себя. Теперь уж огонь был очень близко. Его рев походил на рокот громадного водопада, и то и дело слышался треск обрушивавшихся деревьев. Воздух был наполнен пеплом и сверкавшими искрами, и два раза Казан поднимал голову, чтобы смахнуть с себя пылавшие головни, которые падали на него и жгли его, как горячее железо.

Вдоль берега реки рос густой зеленый кустарник, и, когда огонь добрался и до него, он стал гореть довольно медленно, благодаря чему жара уменьшилась. Но все-таки прошло еще много времени, прежде чем Казан и Серая Волчица смогли высунуть свои головы и вздохнуть свободно. Тогда они поняли, что именно эта песчаная коса, вдававшаяся в реку, и спасла их. В треугольнике же между двумя реками все уже было обуглено, и по земле горячо было ступать. Дым рассеялся. Ветер опять переменился и подул, уже прохладный и чистый, с северо-запада. Водяной кот первый попробовал возвратиться к себе в лес, но дикобразы все еще катались по отмели, как шары, когда Серая Волчица и Казан решили ее покинуть. Они стали подниматься вверх по реке и еще до наступления вечера едва могли ступать, так как обожгли себе ноги о горячую золу и тлевшие головешки.

В эту ночь луна была какая-то странная и что-то предвещавшая, точно кровавое пятно на небе, и в течение целых долгих молчаливых часов не крикнула даже сова, чтобы показать этим, что там, где еще только вчера был для всех живых существ земной рай, теперь не оставалось ни малейшего признака жизни. Казан знал, что охотиться уже не на кого, и продолжал идти всю ночь напролет. На рассвете они пересекли узкое болото, тянувшееся вдоль берега реки. Здесь бобры соорудили свою плотину, и по ней Казан с Серой Волчицей могли перебраться на другую сторону. Весь следующий день и всю следующую ночь они продолжали свой путь на запад и добрались наконец до глухого края болот и лесов, тянувшихся вдоль Уотерфонда.

В это время здесь путешествовал прибывший с Гудзонова залива француз-полукровка по имени Анри Лота, знаменитый охотник на рысей. Он искал здесь их следы и нашел их вдоль всего Уотерфонда громадное количество. Это был прямо рай для хищника, так как здесь зайцы шныряли тысячами. Поэтому рысь здесь оказалась сытой, и Анри пришлось построить для себя хижину и возвратиться обратно к себе на пост к Гудзонову заливу и выждать там до тех пор, пока не выпадет первый снег и ему не представится возможность приехать сюда на собаках, захватив с собою в достаточном количестве съестных припасов и капканов.

В это же самое время сюда пробирался с юга, то на лодке, то сухим путем, и молодой университетский зоолог, собиравший материал для своей диссертации «Разум у диких животных». Его фамилия была Поль Вейман, и он имел в виду часть зимы провести здесь вместе с метисом Анри Лоти. Он привез с собою достаточное количество бумаги, фотографический аппарат и портрет молодой женщины. Перочинный ножик составлял собою все его оружие.

А тем временем Казан и Серая Волчица подыскали для себя логовище на том же самом болоте, всего только в пяти или шести милях от хижины, которую заготовил для себя на зиму Анри Лоти.

 

Глава XI

Все время парочкой

Был январь, когда проводник с поста привел Поля Веймана в хижину Анри Лоти в Уотерфонде. Это был человек лет тридцати двух или трех, полный жизни и краснощекий, походивший в этом и на Анри. Если бы они сразу же не сошлись характерами, то с первых же дней между ними начались бы неприятности, так как Анри все время находился в самом отвратительном расположении духа. В первый же вечер, когда они уселись у железной печки и закурили трубки, Анри сообщил Вейману, в чем дело.

– Что-то удивительно странное, – сказал он. – Я потерял в западнях сразу семь штук рысей. Они оказались разорванными на куски, точь-в-точь как это бывает с кроликами, которых потреплют лисицы. До сих пор еще ни разу не наблюдалось, чтобы кто-нибудь нападал на рысь, попавшуюся в западню, – даже медведь. Я сталкиваюсь с этим в первый раз. И все эти рыси настолько изувечены, что за их шкурки не дадут на посту и по полдоллара. Семь штук! Ведь это больше двухсот долларов вон из кармана! Это делают здесь два волка. Два, – я уж их проследил. Все время действуют парочкой и никогда врозь. Они обходят все мои ловушки и съедают кроликов, которых я оставляю там для приманки. Они совершенно не трогают попавших в ловушку выдр, норок, горностаев и куниц. Но с рысями у них расправа коротка. Черт возьми! Они сдирают с них шкуру так, как вы с себя перчатку! Я уже раскладывал стрихнин, завернутый в оленье сало, и устраивал для них специальные ловушки и западни – ничто не помогло! Они разорят меня, если я их не перехитрю, так как из двенадцати рысьих шкур они семь испортили, и для меня осталось годных только пять.

Это заинтересовало Веймана. Он принадлежал к числу тех мыслящих людей, которые признают, что человеческий расовый эгоизм делает человека слепым к громадному количеству удивительных фактов в животном мире. С логикой, которая доставила ему обширную аудиторию у него на родине, он уже давно бросил вызов тем ученым, которые утверждают, что только один человек имеет разум и что то чувство общественности и ума, которое проявляют все другие живые существа, представляет собою простой инстинкт. Сообщенные ему Анри факты показались ему чрезвычайно важными, и до самой полуночи они проговорили об этих двух странных волках.

– Один волк – громадный, другой – поменьше, – продолжал Анри. – И в борьбу с рысью всегда вступает только один большой волк. Я вижу это по следам на снегу. Пока он управляется с рысью, меньший волк тоже оставляет свои следы тут же и затем, когда рысь уже бывает осилена или умерщвлена, он помогает большому волку раздирать ее на части. Все это я узнаю по снегу. Только один раз я заметил, что меньший волк, по-видимому, затеял драку с большим, потому что по своему пути они оставили кровавый след и это была вовсе не рысья кровь. По этим каплям я выследил этих чертей на целую милю от ловушек.

В течение следующих двух недель Вейман собрал для своей работы достаточное количество материала. Не проходило и дня, чтобы они не заметили вдоль расставленных Анри ловушек следов именно этих двух волков, и Вейман тоже, как и Анри, убедился, что волки всегда ходили парочкой и никогда врозь. На третий день, когда они отправились к ловушкам, то в одной из них нашли рысь в таком виде, что Анри стал ругаться сразу на французском и английском языках, пока наконец не сделался красным как рак. Рысь оказалась изувеченной настолько, что ее шкурка не стоила больше уже и гроша.

Вейман отметил то место, где меньший волк ожидал, сидя на задних лапах, пока его компаньон расправлялся с рысью. Он не высказал Анри своих мыслей. Но в следующие затем дни он все больше и больше приходил к заключению, что набрел на в высшей степени наглядное, полное драматизма объяснение своей теории. Несомненно, что по ту сторону этой ловушечной трагедии надо было искать разум.

В самом деле, почему эти два волка вовсе не трогали норок, горностаев и куниц? Почему они вооружились именно против одних только рысей?

Вейман был очень этим заинтересован. Он любил животных и никогда не носил с собой ружья. И когда он увидел, как Анри раскладывал для двух наших мародеров отравленную приманку, то передернул от неприятного чувства плечами; а затем, заметив, что проходили дни, а к этим приманкам не притрагивался никто, он стал радоваться. Что-то в его натуре было такое, что заставляло его симпатизировать этим неизвестным бродягам, которые героически не упускали ни малейшего случая, чтобы не расправиться с рысью. Каждый вечер в избушке он записывал свои мысли и открытия. Однажды он обратился к Анри.

– Анри, – спросил он, – неужели вам не жаль убивать живые существа?

Анри посмотрел на него в упор и отрицательно покачал головой.

– Нисколько, – ответил он. – Я уже убил их целые тысячи и убью еще не одну тысячу впереди.

– А ведь есть еще двадцать тысяч и других таких же охотников, как и вы, в этой далекой северной стране, – и все они убивают и убивали и сто лет тому назад. Вы назовете это войной человека со зверем. Но если вы, Анри, вернетесь сюда и через пятьсот лет, то все-таки вы найдете здесь диких зверьков, как бы вы их теперь ни истребляли. Почти весь земной шар изменяется, но вам не удастся изменить эти тысячи квадратных миль почти непроницаемых лесов, холмов и болот. Здесь уже железные дороги не могут проходить, и я первый благословляю за это судьбу. Возьмите, например, все эти громадные степные пространства, которые тянутся на запад. Там еще попадаются следы старых буйволов, а все-таки города и селения растут как грибы. Вы слышали когда-нибудь о Северном Батльфорде?

– Это около Квебека или Монреаля? – спросил Анри.

Вейман улыбнулся и достал из кармана фотографию. На ней была изображена девушка.

– Нет. Это далеко к западу, у Саскачевана. Семь лет тому назад я проводил там каждый год, стрелял там куропаток, рябчиков и косуль. Тогда еще там не было никакого Северного Батльфорда – была только одна великолепная степь на сотни и тысячи квадратных миль вокруг. Была одна только хижина на реке Саскачеван, на том самом месте, где теперь стоит этот самый Северный Батльфорд, и я любил в ней останавливаться. В этой хижине жила девочка лет двенадцати. Мы обыкновенно ходили на охоту вместе, – тогда я еще убивал животных. Иногда эта девочка плакала, когда я их убивал, но я над нею подсмеивался. Затем в тех местах прошла железная дорога и за нею еще и другая. Они пересеклись как раз у этой хижины, и на том месте сразу же вырос целый город. Заметьте, Анри, всего только семь лет тому назад там была одна только хижина. Два года назад в этом городе было тысяча восемьсот человек жителей, а в нынешнем, когда я побывал там, в нем стало их уже пять тысяч, а еще через два года будут и все десять. На том самом месте, где когда-то стояла жалкая лачуга, уже возвышаются целые три банка с капиталом в сорок миллионов долларов; электрическое освещение в этом городе вы можете увидеть за двадцать миль. Выросла гимназия, обошедшаяся в двести тысяч долларов, высшая школа, появились сумасшедший дом, пожарная команда, два клуба, биржа, и через два года по всем улицам будет уже ходить трамвай. Только подумайте об этом, – это там, где всего только несколько лет тому назад летали рябчики и прыгали косули. Население так быстро стало расти, что нельзя было произвести его переписи. Через пять лет там, где была одна только хижина, будет уже город с двадцатитысячным населением. А та девочка, которая жила в этой хижине, Анри, стала уже настоящей девицей и ее родители очень разбогатели. Но меня последнее не интересует. Главное то, что этой весной я женюсь на этой девушке и только потому, что именно благодаря ей, когда ей было всего только шестнадцать лет, я перестал убивать животных. Последним зверем, которого я убил, была степная волчица, у которой был волчонок. Она оставила его у себя и приручила. Вот почему больше всех других животных я люблю именно волков. И я хотел бы, чтобы эти два волка избежали вашей западни.

Анри посмотрел на него. Вейман передал ему карточку. На ней была снята миловидная девушка с глубокими, чистыми глазами, и губы у Анри подернулись, когда он смотрел на нее.

– Моя Жанна умерла три года тому назад, – сказал он. – Она тоже любила животных. Но эти волки – черт бы их побрал! Они разорят меня, если я их не убью!

Он подбросил в печь дров и стал постилать себе постель. Однажды большая идея осенила Анри. Вейман был с ним, когда оба они наткнулись на свежие следы рыси. Лежала громадная куча валежника в десять или пятнадцать футов вышины, и в одном месте бревна в ней образовывали нечто вроде пещеры с солидными стенами с трех сторон. При входе в нее снег оказался утоптанным и тут же валялись клочья шкурки от съеденного кролика. Анри торжествовал.

– Теперь уж они попались! – воскликнул он.

Он приспособил западню, расставил ловушки и затем объяснил Вейману свой план. Если рысь действительно попадется и оба волка придут разделываться с ней, то борьба должна будет произойти именно под этим самым валежником, и мародеры должны будут войти туда именно через отверстие. Поэтому он, Анри, поставил пять капканов поменьше, скрыв их тщательно под прошлогодней листвой, мхом и снегом, и все они находились на таком расстоянии от главной приманки, что попавшаяся рысь, в случае борьбы, не смогла бы их своими прыжками обнаружить.

– Когда они начнут драться, – объяснил Анри, – то волк должен будет прыгнуть вот сюда и сюда. Я уверен в этом. Если он не попадется в один, другой и третий капкан, то во всяком случае нарвется вот на эти.

В это же самое утро выпал небольшой снежок, помогший делу, так как прикрыл собою следы людей и уничтожил их запах. В эту ночь Казан и Серая Волчица проходили в ста футах от валежника, и обоняние Серой Волчицы тотчас же обнаружило в воздухе что-то странное и внушавшее беспокойство. Она предупредила об этом Казана, толкнув его в плечо, и они повернули в сторону под прямым углом, держась с подветренной стороны к ловушкам.

В течение двух дней и трех холодных, звездных ночей около валежника не случилось ровно ничего. Анри понял, в чем дело, и объяснил Вейману. Как и он сам, рысь тоже охотилась и имела свои собственные ловушки, которые посещала только раз в неделю. На пятую ночь рысь действительно вернулась к валежнику, бросилась прямо на приманку, и в ту же минуту безжалостная сталь прищемила ей правую заднюю лапу. Казан и Серая Волчица проходили за четверть мили в глубине леса, когда вдруг услышали бренчание цепи, с которой боролась рысь, чтобы высвободиться из капкана. Десятью минутами позже они оба уже стояли у входа в пещеру под валежником.

Была светлая, безоблачная ночь, такая звездная, что мог бы охотиться сам Анри. Рысь уже израсходовала все свои силы и лежала на животе, когда явились к ней Казан и Серая Волчица. По обыкновению, Серая Волчица отошла в сторонку, когда Казан вступил в борьбу. Рысь оказалась опытным воякой и уже в возрасте шести или семи лет. Когти у нее были в дюйм с четвертью длиной и закруглены, как турецкая сабля. Обе ее передние и одна задняя ноги были свободны, и как только Казан приблизился к ней, так тотчас же ему пришлось и отпрыгнуть назад, потому что цепь от капкана оказалась прямо под ним. Здесь уже Казан не мог пользоваться своей обычной тактикой – описывать круги вокруг своего попавшегося в западню врага. Нужно было бросаться сразу, лицом к лицу, – и он внезапно бросился на рысь. Они сошлись плечом к плечу. Казан вцепился ей зубами в горло и все-таки выпустил ее. Прежде чем он смог навалиться на нее опять, она уже вскочила на задние лапы, и даже Серая Волчица услышала издалека тот звук, который за этим последовал: Казан с воем отпрыгнул назад, так как у него оказалось разодранным плечо до самой кости.

От второго нападения, а следовательно, и от смерти, его спас спрятанный Анри капкан. Стальные челюсти сомкнулись и ухватили его за переднюю лапу, и когда он сделал прыжок, то цепь удержала его. Поняв, что Казан в большой опасности, Серая Волчица тоже сделала один или два прыжка. Она забыла о всякой осторожности и когда услышала, как завыл от боли Казан, то и сама бросилась под валежник. Пять капканов было скрыто Анри у самого входа, и Серая Волчица нарвалась сразу на два из них. Она стала рваться, рычать и повалилась на бок. В своей борьбе за жизнь Казан наскочил на два остальные. Один из них дал промах, а другой схватил его за заднюю ногу.

Это произошло вскоре после полуночи. До самого утра земля и снег в берлоге под валежником взбивались благодаря борьбе за свободу сразу троих: волчицы, собаки и рыси. А когда утро уже наступило, то все трое были так измождены, что повалились пластом и, тяжело дыша и истекая кровью, стали покорно поджидать человека, а с ним вместе и смерть.

Анри и Вейман вышли из дому рано. Когда они уже подходили к валежнику, то, заметив на снегу следы Казана и Серой Волчицы, Анри улыбнулся от удовольствия и возбуждения. А когда они уже дошли до самого места, то оба от удивления некоторое время не могли произнести ни слова. Даже Анри не случалось видеть ничего подобного: два волка и рысь, все попались в капканы и были так близко один от другого, что отлично могли бы друг друга загрызть. Но удивление не долго могло соперничать с охотничьим инстинктом Анри. Волки лежали прямо на пути, и он уже приготовился размозжить пулей Казану череп, как Вейман быстро удержал его за руку. Его пальцы впились ему в тело. Он заметил, что на Казане был стальной ошейник.

– Стойте! – воскликнул он. – Это не волк! Это собака!

Анри опустил ружье и тоже уставился на ошейник. Глаза Веймана перешли на Серую Волчицу. Она с ворчанием подняла морду на невидимых врагов и оскалила зубы. Слепые глаза были закрыты. Там, где должны были быть ее глаза, было пространство, покрытое одной только шерстью.

– Смотрите! – воскликнул он. – Да что же это, наконец, такое?!

– Один из них – собака, – ответил Анри, – самая настоящая одичавшая собака, перебежавшая к волкам, а другая – волчица.

– Но ведь она слепая!

– Да, месье, слепая.

Он снова поднял ружье. Вейман опять крепко схватил его за руку.

– Не убивайте их, Анри, – заговорил он. – Отдайте мне их живьем. Назначьте цену за рысь, которую они испортили, и прибавьте к ней то, что следует за пощаду волка – и я уплачу вам полностью. Живые – они стоят для меня гораздо дороже. Боже мой, собака и слепая волчица – близкие друзья!

Анри смотрел на него так, точно не понимал.

Глаза у Веймана блестели, все лицо покрылось румянцем. Он не переставал говорить.

– Собака и слепая волчица – и вдруг стали близкими друзьями! – повторял он. – Это прямо удивительно, Анри. Там, в цивилизации, когда прочтут мою книгу, то скажут, что я хватил даже через разум животных. Но я представлю доказательства. Я сниму десятки фотографий, прежде чем вы убьете и самую рысь. А вам, Анри, я могу предложить за этих двух волков сто долларов. Идет? Могу я взять их себе?

Анри в знак согласия кивнул головой. Пока Вейман устраивался с аппаратом и приступил наконец к съемке, он все время держал ружье наготове. А когда Вейман покончил со своими снимками, то приблизился почти вплотную к Казану и заговорил с ним так ласково, как на это не был бы способен стоявший позади него человек, выстроивший для себя уединенную хижину в пустыне.

Анри застрелил рысь, и когда Казан понял это, то рванулся на цепи от капкана к ненавистному телу своего лесного врага и залаял. Затем Казана вывели из-под валежника и повели в избушку к Анри. Серая Волчица тоже оказалась пленницей. Весь остаток того дня Вейман и Анри провели за работой над устройством прочной клетки из сосновых жердей, и когда наконец окончили ее, то посадили туда пленников.

Прежде чем сделать это, Вейман тщательно осмотрел уже разгрызенный в нескольких местах ошейник. На медной пластинке на нем он нашел надпись «Казан» и со странным трепетом записал это в свой дневник.

После этого Вейман часто оставался в хижине один, когда Анри уходил к своим капканам. На другой же день он отважился до того, что просунул руку между двух жердей клетки и потрогал Казана, а еще на следующий Казан уже принял из его руки кусок лосиного мяса. Но всякий раз, как он приближался, Серая Волчица подлезала под кучу можжевельника, находившуюся в углу их клетки. Инстинкт целых поколений, а может быть и тысячелетий, научил ее видеть в человеке своего злейшего врага. А тем не менее этот человек вовсе не обижал ее, и Казан совершенно его не боялся. В первое время она испытала ужас, затем ужас перешел в ней в удивление, и, наконец, ею стало овладевать любопытство. Случайно в конце третьего дня она высунула свою слепую морду из-под можжевельника как раз в тот самый момент, когда Вейман стоял у клетки и разговаривал с Казаном. Она понюхала воздух, но по-прежнему отказалась есть. Вейман заметил это и каждый день стал искушать ее самыми отборными кусочками оленины и лосиного жира. Прошло пять, шесть, семь дней – и все-таки она к ним даже и не прикоснулась. Вейман мог сосчитать ее ребра.

– Она сдохнет! – сказал ему Анри вечером седьмого дня. – Она околеет с голоду, но в неволе есть не станет. Ей хочется в лес, к живой пище, к свежей крови. Им обоим уже более чем по три года каждому, – поздно уже приручать.

Анри ушел спать в обычное время, а Вейман был смущен и просидел до поздней ночи. Он написал письмо к своей миловидной девице в Северный Батльфорд, а затем прикрутил огонь в лампе и стал о ней мечтать в полумраке. Потом он вдруг вскочил, отворил тихонько дверь и вышел на воздух. Инстинктивно глаза его потянулись к западу. Небо было усеяно звездами. При их свете он мог видеть клетку, стал смотреть в ее сторону и прислушался. До него долетел звук. Это Серая Волчица перегрызала жерди своей тюрьмы. Минутой позже последовал низкий, тоскующий вой, и он понял, что это Казан оплакивал свою свободу.

К стене избушки был прислонен топор. Вейман схватил его и молча улыбнулся. Он проникся вдруг сознанием какого-то странного счастья, и ему показалось, что и там, за тысячу миль отсюда, в городе на Саскачеване, на это его счастье тоже отвечали счастьем. Он направился к клетке. Удар, другой – и две сосновые жерди были уже разрублены. Вейман отошел назад. Серая Волчица первая нашла отверстие и, точно тень, выползла на свободу. Но она не побежала. Она остановилась у отверстия и стала поджидать Казана. Когда выполз и он, то оба они посмотрели в сторону избушки. Затем пустились бежать без оглядки. Серая Волчица – по-прежнему у самого плеча Казана.

Вейман вздохнул с облегчением.

– Все время вдвоем, парочкой, – прошептал он, – пока не разлучит их смерть!

 

Глава XII

«Красная смерть»

Казан и Серая Волчица побежали прямо на север, в край Фон-дю-Лак, и пришли туда в то самое время, как курьер от Компании Гудзонова залива – Жак прибыл с юга на пост с первой достоверной вестью об ужасной эпидемии – оспе. Уже целые недели отовсюду приходили о ней слухи. Молва рождала молву. С востока, юга и запада слухи все нарастали, пока наконец повсюду не разнеслось ужасное слово «красная смерть», и страх перед нею промчался, как тлетворный ветер, от самых крайних пределов цивилизации и до залива. Девятнадцать лет тому назад точно так же пришли о ней слухи с юга, и затем явилась и она сама, эта «красная смерть». Пережитый от нее ужас все еще оставался в памяти у жителей лесов, потому что тысячи неизвестных могил, рассеянных на всем пространстве от залива Джеймс и до озерной страны Атабаски, напоминали о ней, как о чуме, и указывали на число жертв, в которых она нуждалась.

То и дело в своих блужданиях Казан и Серая Волчица стали наталкиваться на небольшие холмики, под которыми были закопаны трупы. Инстинкт, то нечто, что стоит бесконечно выше понимания людей, заставлял их чувствовать присутствие около себя смерти, а может быть, даже и реально обонять ее в воздухе. Дикая природа Серой Волчицы и ее слепота давали ей громадные преимущества в тех случаях, когда надо было открыть в воздухе или на земле какую-нибудь тайну, которую нельзя было постигнуть глазами, и именно первая она открыла присутствие заразы.

Казана все время тянуло к расставленным ловушкам, и он влек ее за собой. Они набрели на старый след. По нему не проходили уже несколько дней. В капкане они нашли кролика, который уже давным-давно издох. В другом оказался один только скелет лисицы; ее съели совы. Множество капканов раскрылись сами собой. Другие были завалены снегом. Казан перебегал по тропинке от ловушки к ловушке, надеясь найти в них хоть что-нибудь живое, чтобы съесть. Но Серая Волчица в своей слепоте всюду чуяла смерть – смерть человека. И она начинала уже выть и потихоньку покусывать Казана за бок, потому что запах смерти становился все сильнее и сильнее. Тогда Казан побежал далее. Серая Волчица следовала за ним до самого края просеки, на которой стояла хижина охотника Отто, и здесь села на задние лапы, подняла слепую голову к серому небу и протяжно и жалобно завыла. В ту же минуту и у Казана ощетинилась шерсть вдоль спины, и он тоже опустился на задние ноги и вместе с Серой Волчицей завыл, боясь этой смерти. Теперь уж и он стал ее обонять. Смерть была в избушке, а перед избушкой стоял еловый кол, и на конце этого кола болтался флаг, предупреждавший о заразе, шедшей от Атабаски и вплоть до залива. Как и сотни других героев Севера, Отто побежал вперед предупреждать других, пока не свалится наконец и сам. В эту-то ночь, при холодном свете луны, Казан и Серая Волчица и попали в северную страну Фон-дю-Лак.

Как раз перед ними и пришел туда гонец из поста на Оленьем озере, который всюду предупреждал, что зараза надвигается со стороны Нельсона по направлению к юго-востоку.

– Оспа уже в Нельсоне, – сообщил он Вильямсу, главе поста в Фон-дю-Лаке, – и уже поразила всех индейцев у озера Волластон. Неизвестно, как она будет распространяться у залива Индиан, но слышно, что она уже метлой прошлась по Ниппеве между Олбани и Черчиллем.

И в тот же день он уехал далее на своих быстрых собаках.

– Поеду в Ревеллион, – объяснил он, – предупредить людей к западу.

Тремя днями позже из Черчилла пришел приказ, что все служащие Компании и подданные английского короля к западу от залива должны приготовиться к встрече с «красной смертью». Худощавое лицо Вильямса побледнело, как бумага, которую он держал, когда читал этот приказ из Черчилла.

– Это значит рыть могилы, – сказал он. – Это единственное приготовление, на которое мы здесь способны!

Он прочитал приказ вслух всем людям в форте Фон-дю-Лак, и каждый способный человек должен был распространять его по всей территории. Были снаряжены собаки, и на каждые сани, которые отправлялись в путь, были положены свертки красной бумажной материи, долженствовавшей служить признаком надвигающейся смерти, болтающимися по ветру сигналами заразы и ужаса, при виде которых трепет охватывал живших по лесам людей. Казан и Серая Волчица наткнулись на одни из таких саней на реке Серого Бобра и следовали за ними с полмили. На следующий день, уже далее к западу, они встретили и другие, а на четвертый – и третьи. Последний след оказался уже совсем свежим, и Серая Волчица бросилась от него в сторону, точно ее ударили, и оскалила зубы. Ветер донес до них едкий запах дыма. Они побежали под прямым углом от следа и взобрались на вершину холма. С наветренной к ним стороны, внизу, в долине, они увидали пожар: то горела избушка. Собаки и человек на санях уже скрылись в опушке леса. В глубине гортани у Казана послышалось ворчание. Серая Волчица стояла как вкопанная. Вместе с избушкой сгорал и покойник. Таков был закон Севера. И тайна погребального костра опять овладела Казаном и Серой Волчицей. На этот раз они уже не выли, а спустились вниз и побежали далее по равнине и не останавливались до тех пор, пока наконец не нашли для себя убежище в глубине высохшего уединенного болота за десять миль на север.

Затем потянулись дни и недели 1910 года, одного из самых ужасных во всей истории Дальнего Севера, – каждый месяц которого был роковым для жизни и животных и людей и когда холод, голод и зараза написали целые главы в книгах обитателей лесов, содержания которых не забудут целые поколения впереди.

Среди болота Казан и Серая Волчица нашли себе убежище под буреломом. Это было небольшое, довольно удобное гнездо, совершенно недоступное для ветра и снегов. Серая Волчица овладела им тотчас же. Она улеглась на живот и заскулила, чтобы показать Казану свое удовольствие и удовлетворение. Природа опять удержала около нее Казана. Ему вдруг представилась неясно и точно во сне та удивительная ночь под звездами, – казалось, будто это было целые века и века тому назад, – когда он дрался с вожаком из стаи волков и когда после одержанной им победы молодая волчица вдруг отделилась от этой стаи и навеки отдалась ему. В тот сезон они уже не совершали набегов на косуль и на карибу и не присоединялись к другим волкам. Они жили главным образом кроликами и куропатками, потому что Серая Волчица ослепла. Казану с тех пор пришлось охотиться одному. С течением времени Серая Волчица перестала сокрушаться, тереть себе лапами глаза и скулить по солнцу, золотой луне и звездам. Постепенно она стала забывать о том, что когда-либо их видела. Теперь она могла бежать уже очень быстро сбоку Казана. Обоняние и слух у нее развились поразительно. Она могла почуять оленя за целых две мили, а присутствие человека умела обнаружить даже с еще большего расстояния. Всплеск форели в реке в тихую ночь она могла услышать за целых полмили впереди. И по мере того, как все более и более развивались в ней эти два чувства – обоняние и слух, они в Казане все притуплялись и притуплялись. Он начинал уже зависеть от Серой Волчицы. Она стала чуять присутствие куропатки за пятьдесят ярдов от их пути. В их охотах она сделалась вожаком и вела до тех пор, пока дичь не попадалась. И по мере того, как Казан привыкал полагаться на нее во время охоты, он стал инстинктивно следовать и ее предостережениям. Иногда Серой Волчице приходило на ум, что без Казана она умрет с голоду. И она пробовала иногда схватить кролика или куропатку сама, но всякий раз неизменно промахивалась. Казан был для нее жизнью. Слепота совсем переродила ее. Она укротила в ней свирепость дикого животного и сделала ее подругой Казана не на один только брачный сезон, но и на все время. Весной, летом и зимой стало ее обычаем прижиматься к Казану и класть свою красивую голову ему на спину или на затылок. Если Казан ворчал на нее за это, то она не отскакивала от него, а приседала, точно ожидала от него удара. Теплым языком она слизывала ледышки, намерзавшие к его шерсти на лапах, а в те дни, когда ему приходилось пробежать так много, что у него трескались пятки, она ухаживала за его ногами. Слепота сделала Казана абсолютно необходимым для ее существования, но в других отношениях и сама она становилась все более и более необходимой и для Казана. Они чувствовали себя превосходно в своем болоте. У них было заготовлено достаточное количество мелкой дичи, и так тепло было у них под буреломом! Они редко заходили во время охоты за пределы своего болота. Иногда из глубины долины и с далеких, голых каменистых кряжей до них доносились крики волков, бежавших стаей за добычей, но они больше уже их не волновали, и они не испытывали ровно никакого желания к ним присоединяться для охоты.

Однажды они продвинулись к западу дальше обыкновенного. Они вышли из болота, пересекли равнину, по которой прошелся в прошлом году пожар, взобрались на кряж и спустились с него в следующую долину. Достигнув ее, Серая Волчица остановилась и понюхала воздух. Она заложила назад уши, и задние ноги у нее задрожали. Запах заставил ее всю насторожиться. Но это не был запах дичи. Серая Волчица почуяла присутствие человека, прижалась к Казану и заскулила. Несколько минут затем они простояли без движения и не издав ни звука, а потом Казан повел ее далее. Меньше чем в трехстах ярдах в стороне они набрели на занесенный снегом шалаш. Он был заброшен, давно уже в нем не было жизни и огня, но из шалаша все-таки тянуло человечьим запахом. С громадной осторожностью Казан подошел ко входу в шалаш. Он заглянул в него. Там, посредине, на остатках от костра валялось изодранное одеяло и в него был завернут трупик маленького индейского ребенка. Казан увидел торчавшие из него ножки, обутые в мокасины. Казан подался назад и увидел, что Серая Волчица в это время обнюхивала длинную, какой-то особой формы горку на снегу. Она три раза обошла вокруг нее, все время держась в стороне от нее настолько, чтобы не дать возможности человеку использовать свое ружье. Окончив третий круг, она села на задние лапы, а Казан подошел к самой горке и обнюхал ее. Из-под этой груды снега, как и из шалаша, в него дохнула смерть. Они бросились бежать, заложив уши назад и поджав хвосты, пока наконец не выбрались опять к своему следу на снегу и не добрались до своего болота. Даже там, у себя дома, Серая Волчица все еще ощущала в воздухе ужас эпидемии, и все тело ее дрожало, несмотря на то, что она лежала, тесно прижавшись к Казану.

В эту ночь вокруг полной, бледной луны вдруг появился красный круг. Это означало мороз, жестокий мороз. Всегда эпидемия приходила именно в самые лютые морозы, когда температура спускалась до крайней точки разрушения. В эту ночь стало так холодно, что стужа проникала даже в самое сердце убежища под буреломом и заставляла Казана и Серую Волчицу еще теснее прижиматься один к другому. На рассвете, который наступил только в восемь часов утра, Казан и его слепая подруга сделали вылазку наружу. Было пятьдесят градусов ниже нуля. Вокруг них трещали деревья, точно пистолетные выстрелы. В самых густых зарослях сосен и елок куропатки сидели нахохлившись, точно шары из перьев. Зайцы закапывались в снег или забивались в самую глубину под кучу валежника. Казан и Серая Волчица совсем почти не находили свежих следов и после целого часа бесплодных поисков вернулись с охоты обратно к себе в берлогу. Казан, как собака, еще два или три дня тому назад припрятал ползайца, и теперь они выкопали его из-под снега в замороженном виде и съели. Весь этот день мороз все крепчал и крепчал. Последовавшая затем ночь была безоблачная, с бледной луной и яркими звездами. Температура упала еще на десять градусов, и все живое в природе притихло. В эти ночи ловушки бездействовали, потому что даже обеспеченные шубами животные – куницы, горностаи и рыси – лежали, забившись в свои норы и в логовища, которые сумели для себя найти. Все увеличивавшийся голод был еще не настолько силен, чтобы Казан и Серая Волчица оставили свое убежище под валежником. На следующий день опять не было перелома в погоде к теплу, и к полудню Казан все-таки должен был отправиться на охоту, оставив Серую Волчицу одну. Будучи на три четверти собакой. Казан более чувствовал голод, чем его подруга, волчица. Природа приспособила волчью породу к голоду, и при обычной температуре Серая Волчица могла прожить целых две недели вовсе без пищи. При морозе в шестьдесят градусов ниже нуля она могла бы просуществовать без еды с неделю, а может быть и дней десять. Только тридцать часов прошло с тех пор, как они доели мороженого зайца, и она была вполне удовлетворена, чтобы оставаться в своем уютном гнезде и еще на более долгое время. Но Казана мучил голод. Он принялся за охоту и побежал против ветра, направляясь к обгорелой равнине. Он совал нос под каждую кучу хвороста, мимо которой пробегал, и обследовал каждую заросль. Под одной из куч валежника он почуял запах кролика, но тот забрался так глубоко, что оказался для Казана таким же недоступным, как и куропатки, сидевшие высоко на деревьях, и после целого часа бесплодных подкапываний под хворост он должен был отказаться от своей добычи. Целых три часа он провел на охоте и затем вернулся обратно к Серой Волчице. Он еле держался на ногах. В то время, как она, под влиянием руководившего ею инстинкта дикого зверя, сберегала свои силы и энергию, Казан растрачивал последний запас их и чувствовал от этого еще больший голод.

Засветила опять яркая луна, и Казан снова вышел на охоту. Он приглашал с собою и Серую Волчицу, скуля ей снаружи, и даже два раза возвращался к ней, но она не слушала его и отказалась двинуться с места. Температура упала теперь до шестидесяти пяти и даже до семидесяти градусов ниже нуля и задул резкий северный ветер, сделавший невозможной жизнь человека в этих местах даже в течение одного часа. В полночь Казан опять вернулся ни с чем под валежник. Ветер все крепчал. К утру он превратился в целый шторм, яростно задувший с севера, и Серая Волчица и Казан лежали, прижавшись один к другому, и дрожали, прислушиваясь к доносившемуся под их валежник реву непогоды. Один раз Казан высунул было плечи и голову из своего убежища под упавшими деревьями, но шторм тотчас же загнал его назад. Все живые существа искали для себя защиты соответственно своим способностям и инстинктам. Животные пушные, вроде куницы и горностая, находились в более лучшем состоянии, потому что за теплое время припасли для себя пищи. Волки же и лисицы должны были обшаривать кучи валежника и камни. Крылатые существа, за исключением сов, десятую часть которых составляет тело, а девять десятых – оперение, находили спасение под сугробами снега или же забивались в самую чащу хвойных порослей. Для копытных же животных и для рогатых этот шторм оказался сущим бедствием. Олени, карибу и лоси не могли подползать под валежник или протискиваться между камнями. Все, что им оставалось делать, это лечь в сугроб и предоставить ветру засыпать их снегом целиком. Но и там они не могли долго оставаться, так как им нужно было есть. Потому что восемнадцать часов из двадцати четырех лосю полагается есть, чтобы остаться живым в зимнее время. Его громадный желудок требует именно количества пищи, а не качества, и ему всегда требуется много времени, чтобы отгрызть с верхних веток кустов необходимые ему для дневного пропитания три или четыре меры почек. Карибу требует почти столько же, а олень, во всяком случае, не менее трех.

Шторм пробушевал весь этот день, следующий и еще следующий – три дня и три ночи, а весь третий день и всю третью ночь шел сухой, стегавший, точно плетью, снег, которого навалило на целых два фута на ровных местах и из которого намело сугробы вышиною до десяти футов. Это был «тяжелый снег», как говорят индейцы, который ложится на землю, как свинец, и под которым куропатки и кролики погибают десятками тысяч.

На четвертый день от начала бури Казан и Серая Волчица попробовали вылезти из-под своего валежника. Ветра уже не было, но снег все еще шел. Все было погребено под белым, непрерывным ковром, и было невыносимо холодно.

А эпидемия в это время продолжала свою работу над людьми. Затем наступили дни голода и смерти и для диких зверей.

 

Глава XIII

Шествие голодных

Казан и Серая Волчица сто сорок часов оставались без пищи. Для Серой Волчицы это было простой неприятностью, увеличивавшей ее слабость, для Казана же – невыносимыми мучениями. За шесть дней и шесть ночей поста бока у них втянулись и ближе к задним ногам так подвело животы, что вместо них оказались целые провалы. Глаза у Казана покраснели еще больше, и он стал смотреть теперь только через щелочки. Теперь уж за ним следовала и Серая Волчица, когда он брел по твердому снегу. Полные надежд и с нетерпением вышли они на охоту. Первым делом они принялись за обследование куч хвороста, под которыми раньше всегда скрывались кролики. Но вокруг них теперь не было ни следов, ни запаха. Они побежали к обгорелому пространству, затем опять вернулись обратно и принялись за противоположную сторону болота. На этой стороне возвышался скалистый кряж. Они взобрались на него и с его высоты обозрели все безжизненное пространство. Все время Серая Волчица нюхала воздух, но уже не давала сигналов Казану. На вершине кряжа Казан еле держался на ногах. Выносливость уже оставила его. На обратном пути через болото он на что-то наткнулся, хотел перепрыгнуть и упал. К себе под валежник они вернулись еще более голодными и слабыми. Следующая ночь была звездная и ясная. Они опять отправились на охоту. Им не встретилось ни малейшего живого существа, за исключением одной только лисицы. Инстинкт подсказал им, что они все равно ее не поймают.

И Казан вспомнил наконец об избушке. Две вещи всегда привлекали его к себе, когда он жил в избушке, – это тепло и еда. А там, далеко, по ту сторону кряжа, находилась избушка Отто, где когда-то он и Серая Волчица выли, почуяв запах смерти. Но он уже не думал теперь об Отто или о той тайне, по поводу которой он тогда так выл. Он думал только об избушке, а избушка всегда заключала в себе еду. И он помчался напрямик к кряжу, и Серая Волчица последовала за ним. Они пересекли кряж и горелые места и вступили в другое болото. Казан охотился теперь совершенно равнодушно. Голова его падала вниз, лохматый хвост волочился прямо по снегу. Единственной его мыслью была избушка, и только избушка. Она составляла его единственную надежду. Но Серая Волчица была все еще бодра, нюхала воздух и поднимала голову всякий раз, как Казан останавливался, чтобы обследовать своим озябшим носом снег. И вдруг – в воздухе чем-то запахло! Казан бежал вперед, но тотчас же и остановился, как только увидел, что Серая Волчица не стала за ним следовать. Она твердо уперлась передними лапами в сторону востока; ее узкая серая голова уже постигла этот запах; все тело ее задрожало.

Затем до них долетел уже и звук, и с радостными повизгиваниями Казан бросился по его направлению, ведя с собою и Серую Волчицу. Запах в ноздрях у Серой Волчицы становился все сильнее и сильнее, а немного спустя его почуял уже и Казан. Это не был запах кролика или куропатки. Это была какая-то крупная дичь. Они стали к ней осторожно приближаться, все время держась против ветра. Болото становилось все менее и менее проходимым от ставших почти сплошными зарослей, и вдруг, всего только в ста ярдах от них, раздалось громыханье ударявшихся друг о друга рогов. Еще десять секунд – и они стали подкрадываться уже в совершенном затишье от ветра. Потом Казан вдруг остановился и лег на живот. Серая Волчица крепко прижалась к нему и подняла свои слепые глаза на то, чего не могла видеть, а только обоняла.

В пятидесяти ярдах от них стояло несколько лосей, нашедших себе убежище именно в этих зарослях. Они объели уже все это пространство на целый акр в окружности: все кустарники и деревья были обгрызены до высоты их роста, и весь снег был утоптан под их ногами. Всего было шесть лосей, два из них были самцы, которые дрались между собою, а три коровы и теленок стояли в стороне и следили за исходом дуэли. Весь снег был залит кровью бойцов, и ее-то именно запах и почуяли издали Серая Волчица и Казан. Казан задыхался от голода, Серая Волчица издавала ворчание и лизала себе губы.

К этому времени острота боя между двумя самцами достигла своего высшего напряжения, и Казан и Серая Волчица вдруг услышали такой резкий треск, какой издает палка, если на нее наступить и переломить пополам. Это было в феврале, когда парнокопытные животные уже начинают менять свои рога, и в особенности старые самцы, у которых раньше, чем у других, начинают сваливаться их ветвистые рога. Это предоставило молодому бойцу победу. У старого самца вдруг отлетел со страшным треском его громадный, ветвистый рог, отделившись прямо от лунки на самом его черепе. В один момент его оставили вся его надежда и храбрость, и он стал отступать ярд за ярдом, в то время как молодой самец, ни на минуту не переставая, продолжал колотить его по шее и по плечам, пока наконец кровь не хлынула из старика ручьями. Отделавшись наконец от своего врага, старик вырвался на свободу и помчался к лесу.

Молодой самец уже больше не преследовал его. Он поднял голову и некоторое время простоял, тяжело дыша и раздувая ноздри, и смотрел, как убегал от него его побежденный враг. Затем он повернулся к нему спиной и побрел к все еще неподвижно ожидавшим его коровам и теленку.

Казан и Серая Волчица дрожали. Серая Волчица вдруг резко повернула назад от лосиного стойла, и Казан последовал за ней. Их больше уже не интересовали ни коровы, ни теленок. Они видели, как от этого стойла убегала в лес их добыча, которая потерпела поражение и теперь истекала кровью. Инстинкт, присущий всей волчьей стае, проснулся в Серой Волчице, а в Казане заработало его безумное желание поскорее отведать крови, которую он обонял. Поэтому они тотчас же и бросились вслед за старым самцом по его кровавому следу. Казан бежал, как стрела, в увлечении совершенно позабыв о Серой Волчице. Но она уже более не нуждалась в его руководстве. Держа нос у самого следа, она теперь бежала так, как когда-то бегала, когда была еще зрячей. Они настигли старого самца в полумиле расстояния от места боя. Потерпевший поражение в открытом бою с противником из своей же собственной породы и атакованный еще более злейшими врагами, старый лось постарался отступать. Но когда он стал пятиться от них задом, то оказалось, что на каждом шагу ему приходилось теперь припадать: на его левой ноге Серая Волчица уже успела перегрызть сухожилие.

Не будучи в состоянии видеть, Серая Волчица старалась представить себе все то, что происходило. В ней вновь заговорили инстинкты ее расы – вся ее волчья стратегия. Два раза отброшенный в сторону уцелевшим рогом лося, Казан понял теперь, что значила открытая атака. Поэтому Серая Волчица стала описывать вокруг лося медленные круги, держась от него на расстоянии около двадцати ярдов. Казан не отставал от нее ни на шаг.

Они описали такой круг раз, другой, затем целых двадцать раз и все время, с каждым таким кругом, заставляли несчастного, раненого, истекавшего кровью лося держаться к ним передом и вертеться вокруг самого себя, от чего его дыхание становилось все тяжелее и голова стала опускаться все ниже и ниже. Наступил полдень, и во вторую часть дня мороз сделался еще лютее. Двадцать кругов превратились в сто, в двести и более. Под ногами у Серой Волчицы и у Казана снег утоптался так, точно был на торной дороге. А там, где вокруг себя вертелся на копытах лось, снег уже потерял свою белизну и был теперь сплошь красным от крови. Затем настал наконец момент, когда, утомившись от этих упорных, настойчивых, доводящих до смерти кругов Серой Волчицы и Казана, старый лось уже не смог более повернуться вокруг самого себя, не смог затем и во второй раз, и в третий, и в четвертый, – и тогда Серая Волчица, казалось, поняла, что пришла уже пора. Вместе с Казаном она сошла с утоптанной тропинки, они оба легли потом на животы под карликовую сосну и стали поджидать. Несколько минут лось простоял без движения, и его зад с перегрызенными поджилками стал опускаться все ниже и ниже. А затем, глубоко вздохнув и с кровавой пеной у рта, он наконец повалился на снег. Еще долгое время Казан и Серая Волчица держались от него в стороне, и когда вернулись наконец опять на протоптанную круговую тропинку, тяжелая голова лося уже лежала, вытянувшись на снегу. Опять они принялись описывать круги, но теперь эти круги все сокращались и сокращались, пока наконец всего только девять или десять футов не стали отделять их от добычи. Лось попытался было подняться, но не смог. Серая Волчица услышала это усилие. Она услыхала также, как он вдруг повалился назад, и молча и быстрым движением прыгнула на него сзади. Ее острые клыки вонзились ему в ноздри, а Казан с инстинктом ездовой собаки тотчас же ухватил его за горло.

Серая Волчица первая разжала свои челюсти. Она отскочила назад, понюхала воздух и стала вслушиваться. Затем, не спеша, она подняла голову, и по морозному воздуху, через всю голодную равнину пронесся ее протяжный, торжествующий вой – призыв к добыче.

Дни голода для них миновали.

 

Глава XIV

Право сильного

Смерть старого лося-самца пришлась как раз кстати, чтобы спасти Казана. От голода он уже не мог держаться на ногах, а его подруга все еще перемогалась. Долгий пост при температуре от пятидесяти до семидесяти градусов ниже нуля превратил его в одну только тень от прежнего, сильного, храброго Казана.

Последние проблески северного дня быстро перешли в ночь, когда они уже возвращались назад с отвислыми от объедения животами и с оттопырившимися боками. Ослабевший уже ветер затих совсем. Висевшие на небе в течение всего дня тяжелые облака ушли на восток, и взошла яркая, светлая луна. За какой-нибудь один час ночь стала совершенно прозрачной. К яркому свету луны и звезд прибавилось еще и северное сияние, двигавшееся и отливавшее вспышками на Полюсе.

Его шипящий и вместе с тем хрустящий звук, точно скрип стальных полозьев по мерзлому снегу, дошел до слуха Серой Волчицы и Казана.

Они не пробежали еще и ста ярдов от мертвого лося, как звук от этого странного таинственного явления северной природы остановил их, и они стали вслушиваться в него, полные подозрительности и тревоги. Затем они свесили уши и медленно возвратились к своей жертве. Инстинкт подсказал им, что этот труп лося принадлежал только им одним по праву сильного. Они сражались и убили. Это был Закон Природы, состоявший в том, что каждый мог владеть только тем, что сам же для себя и добыл. В добрые старые дни охоты они побежали бы далее и стали бы бродить в других местах при свете луны и звезд. Но долгие ночи и дни голода научили их относиться ко всему иначе.

В эту ясную и тихую ночь, последовавшую за заразой и голодом, сотни тысяч голодных существ выползли из своих закоулков, чтобы приняться за добывание пищи. Повсюду на пространстве в тысячу восемьсот миль с запада на восток и тысячу миль с севера на юг, воспользовавшись тихой, яркой ночью, все живые существа, отощавшие и с подведенными животами, вышли на охоту. Что-то говорило Казану и Серой Волчице, что эта охота уже началась, и ни на одну минуту они не переставали оставаться настороже. Под конец они улеглись у опушки сосновых зарослей и стали ждать. Серая Волчица ласково стала тереться своей мордой о Казана. Ее беспокойное ворчание предостерегало его. Затем она понюхала воздух и прислушалась – и так и продолжала все время нюхать воздух и прислушиваться. Вдруг каждый мускул в теле и того и другой напрягся. Издалека, за целую милю расстояния от них, до них донесся единичный, заунывный, протяжный вой.

Это был вопль настоящего хозяина Пустыни – волка. Это была тоска по пище. Это был крик, от которого холодеет кровь у человека, который заставляет лося и оленя вскочить сразу на ноги и задрожать всем телом; вой, который разносится по лесам, горам и долам, как песня смерти, и который эхо повторяет в звездные ночи на тысячи миль вокруг.

Затем наступило молчание, и в его торжественной тишине Казан и Серая Волчица стояли плечом к плечу, мордами в сторону доносившегося до них воя, и в ответ на этот вой в них вдруг заработало внутри что-то странное и таинственное, потому что в том, что они услышали, не было ни угрозы, ни предостережения и заключался братский призыв. Там, далеко, значит, были какие-то представители их собственной породы, – может быть, целая стая. И сев на задние лапы, Серая Волчица послала ответ на этот вой, жалобный и в то же время торжествующий, который говорил ее голодным братьям, что именно здесь их ожидала богатая тризна.

И между двумя такими криками рысь, точно змея, проскользнула в глубокие, освещенные луною лесные пространства.

Усевшись на задние лапы, Серая Волчица и Казан стали поджидать. Прошло пять минут, десять, пятнадцать – и Серая Волчица стала беспокоиться. На ее призыв не последовало никакого ответа. Она опять завыла, причем Казан, дрожа всем телом, вслушивался в пространство, – и опять последовало в ответ мертвое молчание ночи. Так не могла бы вести себя стая волков. Она знала, что стая никогда не убежала бы дальше, чем мог достигнуть до нее ее голос, и это молчание удивляло ее. А затем, с быстротою молнии, к ним обоим вдруг пришла мысль, что эта стая или единичный волк, крик которого они услышали, могли быть от них уже где-нибудь поблизости. Да, запахло чем-то знакомым. И действительно, минуту спустя Казан уже заметил двигавшийся в лунном свете какой-то предмет. За ним вдруг появился еще и другой, и третий, пока наконец ярдах в семидесяти от них не обрисовались вдруг пять фигур, сидевших полукругом. Затем все они растянулись на снегу и улеглись без движения.

Ворчание Серой Волчицы обратило на себя внимание Казана. Его слепая подруга вдруг попятилась назад. При лунном свете ее белые клыки блеснули угрозой. Она заложила назад уши. Все это удивило Казана. Почему она сигнализировала этим ему опасность, когда там, на снегу, волки, а не рысь? И почему эти волки не подходят ближе и не приступают к тризне? Он не спеша отправился к ним сам, а Серая Волчица в это время стала отговаривать его повизгиваниями. Но он не обратил на это внимания и смело выступил вперед, подняв высоко голову и ощетинив спину.

В запахе чужестранцев Казан отличил что-то новое, что все-таки было ему раньше известно. Этот запах заставил его ускорить шаги, и когда наконец он остановился в двадцати ярдах от того места, где лежала на снегу эта небольшая группа, то шерсть на нем слегка зашевелилась. Один из пришельцев вскочил и пошел к нему навстречу. Другие последовали за ним, и в следующий затем момент Казан уже был окружен со всех сторон, вилял хвостом, обнюхивал их, и они его обнюхивали. Это оказались собаки, а не волки.

Где-то в уединенной избушке среди пустыни умер от заразы их хозяин, и они убежали от него в лес. Они еще носили на себе следы запряжки. На них еще были ошейники из лосиной кожи, волосы на боках были вытерты, а одна из этих собак еще волочила за собою ремень в три фута длиною. Глаза у них были красны и при свете луны и звезд сверкали голодом. Они были худы, подтянуты и истощены, и Казан тотчас же повернул назад и повел их к мертвому лосю. Затем он вернулся к Серой Волчице и гордо уселся на задние лапы рядом с нею и стал вслушиваться в то, как голодная компания стучала зубами и раздирала на куски мясо.

Серая Волчица тесно прижалась к Казану. Она терлась мордой об его шею, и он, отвечая на ее ласку, быстро, по-собачьи, облизывал ее языком, стараясь убедить ее, что все обстояло благополучно. Она лежала на снегу врастяжку, когда собаки окончили свой праздник и со своими обычными манерами явились к ней обнюхаться и поближе познакомиться с Казаном. Казан держал себя с ними, как ее телохранитель. Громадный красноглазый пес, который волочил за собою ремень, задержался около Серой Волчицы на десятую часть секунды дольше, чем следовало, и Казан предупредил его яростным рычанием. Пес отскочил назад, и клыки их обоих сверкнули над лежавшей Серой Волчицей. Это было турниром их расы.

Громадный пес был вожаком в своей запряжке, и если бы какая-нибудь из его ездовых собак осмелилась зарычать на него так, как зарычал сейчас Казан, то он перегрыз бы ей горло. Но Казан, почти совсем одичавший около Серой Волчицы и осмелевший до крайности, уже не мог бы никогда подчиниться какой-то ездовой собаке. Он взглянул на нее свысока; к тому же он был мужем Серой Волчицы. И он перепрыгнул через нее, чтобы немедленно же вступить в бой, и именно за нее, а не потому, что и сам когда-то тоже был в санях вожаком. Но громадный пес подался назад, угрюмо заворчав и даже, пожалуй, завыв, и сорвал свою злость на стоявшей рядом с ним ездовой собаке, больно укусив ее за бок.

Серая Волчица, хотя и не могла видеть всей этой сцены, сразу же сообразила, что должно было случиться. Она подскочила к Казану. Она знала, что при звездах и при луне всегда происходит то, что обыкновенно кончается смертью, а именно – поединок за право быть мужем. С чисто женской застенчивостью, поскуливая и тихонько подталкивая его мордой в плечо и шею, она старалась вывести Казана из того утоптанного круга, в центре которого лежал лось. Его ответом было зловещее ворчание, точно гром, перекатывавшееся у него в горле. Он лег рядом с нею и стал быстро лизать ей слепую морду и поглядывать на чужих собак.

Луна спускалась все ниже и ниже и наконец зашла за стоявшие на западе леса. Звезды стали бледнеть. Одна за другой они стали исчезать с неба, а затем засветилась холодная серая северная заря. На рассвете громадный пес-вожак выскочил из ямы, которую выкопал для себя на ночь в снегу, и побежал опять к лосю. Все время наблюдавший за ним Казан тотчас же вскочил на ноги и стал у самого лося. Оба зловеще стали кружиться вокруг трупа, опустив головы и ощетинив спины. Ездовой пес отошел на два или три шага в сторону, и Казан вскочил на лося и стал отдирать от него замерзшее мясо. Он вовсе не был голоден, но этим он хотел доказать свое право на мясо и презрение к притязаниям ездового пса.

Затем он забыл о Серой Волчице. Ездовой пес тем временем, как тень, вернулся обратно, снова стал над Серой Волчицей и принялся обнюхивать ее шею и тело. Потом он заскулил. В этом его плаче звучали страсть, приглашение, желание дикаря, но верная Серая Волчица вонзила ему в плечо свои острые клыки так быстро, что глаз не успел бы уловить этого движения.

Что-то серое – иначе благодаря быстроте движения и нельзя было назвать, как что-то серое, – молча и угрожающе вдруг прыгнуло из полумрака. Это был Казан. Он подскочил без ворчания, без лая, и в один момент он и ездовой пес сцепились в ужасной схватке.

Четыре остальные собаки сбежались сюда же и в ожидании остановились в двенадцати шагах от дуэлянтов. Серая Волчица все еще лежала на животе. Гигант ездовой пес и на три четверти собака-волк сражались не так, как ездовая собака или волк. Они дрались, как полукровки, с присущими им ненавистью и злобой. Оба делали мертвые хватки. То один уступал, то другой, и так быстро они менялись ролями, что четыре ожидавших зрителя в удивлении стояли без движения. При других условиях они давно бы уже бросились на первого из бойцов, сбросили бы его на спину и разорвали бы его на части. Таков был обычай и у волков, и у собак с примесью волчьей крови. Но теперь они стояли в стороне и в страхе ожидали исхода.

Громадный ездовой пес еще ни разу не испытывал поражения в драке. От крупных предков датской породы достался ему гигантский рост и челюсти, которыми он в один прием мог разгрызть череп обыкновенной собаки. Но в Казане он встретил не только собаку и волка, но и все лучшее, что принадлежало этим двум породам. Казан имел перед ним преимущество уже в том, что уже несколько часов отдохнул и был совершенно сыт. К тому же он дрался из-за Серой Волчицы. Его клыки глубоко вонзились ездовому псу в плечо, и они оба стали медленно кружиться, а наблюдавшие за поединком собаки придвинулись к ним на шаг или на два поближе, и челюсти у них уже нервно задрожали, и их красные глаза в ожидании рокового момента засверкали. Пять раз Казан описал круг вокруг ездового пса и затем с быстротою выстрела ринулся на него и всею своею тяжестью навалился ему на бок. Это было с его стороны самым смертоносным нападением. Громадный пес был сбит им с ног. Пока он барахтался по снегу, чтобы вскочить снова, его четыре товарища в мгновение ока набросились на него. И вся их ненависть, накопившаяся в них за целые недели и месяцы, в течение которых их зубастый вожак то и дело давал им пинки, теперь сосредоточилась на нем, и они буквально разорвали его в клочья.

Казан с гордостью подошел к Серой Волчице и стал рядом с ней, и она с радостным визгом положила голову ему на шею. Два раза он выдержал из-за нее смертный бой. И оба раза он остался победителем. В душевном восторге, если только у Серой Волчицы была душа, она стала поднимать морду к серому небу и прижиматься всем телом к плечу Казана, в то время как до нее доносились чавканье пожирающих мясо ездовых собак и хруст их зубов о кости врага, которого осилил ее друг и повелитель.

 

Глава XV

Казан слышит призыв

Целый ряд дней прошел в лакомстве мороженым мясом старого лося.

Напрасно Серая Волчица старалась увести Казана в леса и в болота. С каждым днем температура все поднималась. Можно было приняться и за охоту. И Серой Волчице хотелось остаться с Казаном одной. Но на Казана, как и на большинство людей, власть и предводительство оказывали свое действие. А он стал теперь предводителем четырех собак, как раньше водил за собою волков. Теперь уже не одна только Серая Волчица следовала за ним, держась сбоку, но и четыре ездовые собаки бежали за ним, вытянувшись в одну линию. Он испытывал тот триумф и то странное возбуждение, о котором уже почти совсем забыл, а Серая Волчица в вечном мраке своей слепоты уже предчувствовала какую-то смертельную опасность, до которой могло бы его довести его новое, овладевшее им увлечение.

Три дня и три ночи они оставались около мертвого лося, готовые защищать его от всяких других посягательств, и все-таки с каждым днем и с каждой ночью все меньше и меньше проявляли бодрости на страже. А затем наступила четвертая ночь, в которую они зарезали самку оленя. Казан в этой охоте был вожаком и в первый раз за все время, увлекшись тем, что вел за собою стаю, позабыл о Серой Волчице, которая должна была уже бежать позади всех. Когда они подходили к затравленной лани, то он первый вскочил на нее. Он был хозяином. Он мог всех их отогнать от нее простым ворчанием. И стоило только ему оскалить на них зубы, как они тотчас же съеживались и ложились животами на снег.

В Казане, как в вожаке собак, произошла какая-то странная перемена. Если бы его товарищами были волки, то Серой Волчице совсем нетрудно было бы увести его с собою в лес. Но Казан находился в среде своей же собственной породы. Он был собакой. И они тоже были собаками. Огонь, который горел в нем когда-то и потом перестал его согревать, вдруг вспыхнул с новой силой. В его жизни с Серой Волчицей единственное, что угнетало его и чего она никак не могла понять, это было одиночество. Природа создала его таким, что благодаря самой его природе ему необходим был не один компаньон, а многие. Самой природой было назначено ему слушаться и повиноваться голосу человека. Но он вырос и воспитался в ненависти к нему, тогда как собаки – представители его собственной породы – били часто его самого. Он был счастлив с Серой Волчицей, гораздо счастливее, чем когда жил у людей и в обществе своих братьев по крови. Но он уже долгое время провел вдали от той жизни, которою жил раньше, и голос предков заставил его о ней позабыть. И только одна Серая Волчица со своим удивительным сверхинстинктом, которым природа заменила ей недостающее зрение, предвидела, к чему все это могло его привести.

Каждый день температура поднималась все выше и выше, пока наконец снег не стал понемногу таять на пригревавшем солнышке. Это было через две недели после того, как был затравлен старый лось. Постепенно стая стала продвигаться на восток, пока наконец не оказалась в пятидесяти милях к востоку и в двадцати к югу от старого логовища под валежником. И более, чем когда-либо, Серую Волчицу стало тянуть в ее прежнее гнездо под этим валежником. Опять, с первым веянием в воздухе весны, к ней во второй раз в ее жизни явились предчувствия приближающегося материнства.

Но все ее усилия вернуть Казана назад были тщетны, и, несмотря на все ее протесты, он с каждым днем все далее и далее во главе своей партии уходил на юго-восток.

Инстинкт побуждал собак двигаться именно в этом направлении. Они еще не настолько одичали, чтобы успеть забыть о человеке, и целью этого их движения был именно человек. В этом направлении, и недалеко от них, действительно находился пост Компании Гудзонова залива, куда часто на них ездил их покойный хозяин. Казан не знал этого, и в один прекрасный день случилось нечто такое, что возвратило ему его призраки и желания, которые еще резче отдалили его от Серой Волчицы.

Они взбирались на вершину кряжа, когда что-то остановило их. Это был голос человека, громко выкрикивавшего слово, от которого когда-то, в былые дни, кровь разливалась по всем жилам у Казана:

– Вперед! Вперед! Вперед!..

И с вершины кряжа они посмотрели на открытое пространство широкой долины, по которой мчались шесть собак, запряженные в сани, и человек сидел позади них и то и дело покрикивал:

– Вперед! Вперед! Вперед!..

Дрожа и в нерешительности все четыре ездовые собаки и собака-волк остановились на вершине и Серая Волчица позади их всех. И до тех самых пор, пока собаки с санями совершенно не скрылись из виду, они не двинулись с места и только после этого сбежали к следу и стали обнюхивать его, визжа и с радостным возбуждением. Около двух миль они пробежали затем по этому следу, и все время Серая Волчица трусила позади них, держась от них на расстоянии двадцати ярдов и испытывая отвратительное чувство от душившего ее запаха человека. Только ее привязанность к Казану и верность ему и заставляли ее находиться так близко к этому запаху.

У края болота Казан вдруг остановился и затем побежал прочь от следа. Одновременно с желанием, которое так овладело им, в нем еще теплилась его прежняя подозрительность, которую ничем нельзя было в нем искоренить, подозрительность, унаследованная им от волка. Серая Волчица радостно заскулила, когда он вернулся обратно в лес, и так тесно стала прижиматься к нему, что даже натирала ему во время бега плечо.

Вскоре после этого на снегу стал образовываться наст. Появление наста означало весну и вместе с нею движение в пустыне человеческой жизни. Казан и его приятели уже по запаху стали чуять присутствие и движение этой жизни. Теперь они находились в тридцати милях от поста. На сотни миль вокруг них стали появляться охотники со своими запасами добытых за зиму мехов. С востока и запада, с севера и юга, – все пути стали вести к посту. Наша стая могла бы попасться им в руки каждую минуту. В течение целой недели не проходило и дня, чтобы она не натыкалась на свежий след, а иногда даже и на два, и на три.

Серая Волчица выходила на охоту с постоянной боязнью. Несмотря на слепоту, она чуяла, что со всех сторон ей угрожали люди. Для Казана же все то, что происходило вокруг, все более и более переставало быть предметом опасения и страхов. Три раза за эту неделю он слышал голоса людей, а однажды до него донеслись смех белого человека и лай собак, когда хозяин раздавал им их дневную порцию рыбы. В воздухе он обонял едкий запах дыма от лагерей, а однажды ночью на далеком расстоянии он слышал дикие возгласы индейской песни, за которой последовали потом лай и вой ездовых собак.

Медленно и верно образ человека притягивал его все ближе и ближе к посту – на милю сегодня, на две мили завтра, но с каждым днем все ближе. А Серая Волчица, бесплодно борясь с этим до конца, уже чуяла в переполненном опасностями воздухе близость того часа, когда Казан окончательно подчинится овладевшему им зову и она должна будет остаться одна.

Это были дни оживления и возбуждения в посту Компании по закупке заготовленных за зиму мехов, дни отчетов, вычисления прибылей и удовольствий; дни, в которые Пустыня щеголяет богатством своих мехов, которые будут отправлены потом в Лондон и в Париж – эти настоящие столицы Европы. А в этом году для встреч лесных жителей между собою представлялось гораздо больше интереса, чем в предыдущие. Зараза сделала свое ужасное дело, и каждому при наступлении весеннего времени, когда нужно было отправляться на пост, хотелось в точности узнать, кто остался жив и кто умер.

Жители Чиппели и полукровные индейцы стали прибывать первыми на своих дворняжках, подобранных ими в пограничных с цивилизацией местах. Вслед за ними явились охотники с голых западных пустынь, привезя с собой массы лисьих и оленьих шкур на целой армии длинноногих, с широкими ступнями собак макензийской породы, которые тянули как лошади и визжали, как щенята, когда на них нападали простые эскимосские собаки. С Гудзонова залива прибыли стаи сильных лабрадорских собак, которых могла сломить одна только смерть. Запряжка за запряжкой подъезжали маленькие желтые и серые эскимосские собаки. Со всех сторон стягивались сюда эти жестокие враги, дрались между собою, кусались и рычали друг на друга и сгорали от страсти убить один другого, унаследованной ими от их волчьих прародителей.

Драки не прекращались ни на одну минуту. Они начались с первым же прибытием собак. Они продолжались с самого рассвета весь день и всю ночь вокруг разложенных костров. Казалось, не будет конца этим собачьим дракам и ссорам между людьми и собаками. Весь снег был утоптан и залит кровью, и ее запах еще больше подбавлял задора собакам, происходившим от волков.

Каждый день и ночь с дюжину драк всегда кончались смертью. Погибали всегда южные переродки – смесь мастифов с крупной датской породой и овчарками, и неповоротливые собаки макензийской породы. Вокруг поста поднимался дым от сотен костров, и вокруг этих костров собирались жены и дети звероловов. А когда прекращался наконец санный путь, фактор Вильямс отмечал тех, кто не явился, и позднее вычеркивал их из своей главной книги, что означало, что они умерли от заразы.

Затем наступала ночь карнавала. Целые недели и месяцы жены, дети и мужья готовились к этому празднику. В лесных хижинах, в закоптелых шалашах и даже в ледяных жилищах низкорослых эскимосов предвкушение удовольствий от этой дикой ночи придавало более смысла их жизни. Это был своего рода цирк, представление, которое два раза в год давала Компания своим служащим.

В этом году, чтобы сгладить неприятное впечатление, оставленное заразой и массою смертей, фактор особенно постарался. Его охотники убили четырех жирных оленей. На расчищенном месте были навалены громадные кучи сухих дров, а в самом центре поставлены восемь групп жердей, связанных вместе вершинами, и от одной вершины к другой тянулись сосновые брусья, привязанные к ним лыком; к каждому брусу было привязано по оленю целиком, так, чтобы они жарились в натуральном виде на огне костров, разложенных на земле. Костры были зажжены еще в сумерки, и, как только они разгорелись и осветили мрак ночи, сам Вильямс первый выступил вперед и затянул одну из диких песен Севера, а именно «Песню об олене»:

О олень, олень, Ты прыгаешь высоко, Ты бегаешь далеко, Когда тебе не лень.

– А теперь, – воскликнул он, – подхватывайте все разом!

И зараженные его энтузиазмом, лесные жители, долго молчавшие в течение целых месяцев, вдруг с диким ревом подхватили эту песню и ревели так, что их слышали даже на небе.

За две мили на юго-запад этот первый гром человеческих голосов долетел до слуха Казана, Серой Волчицы и бесхозяйных ездовых собак. Вслед за взрывом этих голосов до них донесся возбужденный вой собак. Ездовые собаки стали глядеть по направлению к этим звукам, засуетились, стали скулить. Несколько секунд Казан простоял неподвижно, точно высеченный из камня. Затем он повернул голову и в первый раз поглядел на Серую Волчицу. Она держалась все время в стороне, футах в двенадцати от него, и теперь лежала под ветвями можжевельника, вытянув по снегу ноги, шею и все тело. Она не подавала ни малейшего звука, но губы у нее были оттянуты кверху и белые зубы были оскалены.

Казан подбежал к ней, обнюхал ее слепую морду и заскулил. Серая Волчица не двинулась. Он вернулся к собакам и стал раскрывать и сжимать челюсти, точно для того, чтобы схватить. В это время еще слышнее долетели до них голоса с карнавала, и четыре ездовые собаки, не будучи больше в силах выносить свою зависимость от Казана, подняли головы и, точно тени, со всех ног пустились к людям. Казан все еще не решался и то и дело звал с собою и Серую Волчицу. Но ни один мускул не шевельнулся в ее теле. Она последовала бы за ним даже в огонь, но к людям – ни за что. Ни один звук не ускользнул от ее слуха. Она услышала быстрые прыжки Казана, когда он наконец оставил ее одну. В следующий же момент она поняла, что он от нее убежал. А затем – и только теперь, а не раньше – она подняла голову и жалобно завыла.

Это был ее последний зов к Казану. Но зов людей и собак оказался для него сильнее, так как пронизывал все его существо. Ездовые собаки были уже далеко впереди него, и он напряг все свои силы, чтобы обогнать их. Затем он ослабил бег и, опередив их на сто ярдов, остановился. За целую милю расстояния от себя он мог уже видеть огненные языки громадных костров, окрашивавших небо в красный цвет. Он оглянулся, не бежит ли за ним Серая Волчица, и побежал далее, пока наконец не выбрался на широкий, хорошо утоптанный след. На нем оттиснулись следы людей и собак и стоял еще запах от двух оленей, которых провезли здесь за день или два перед этим.

Наконец он добрался до редкой опушки леса, окружавшего расчистку, и пламя костров блеснуло ему прямо в глаза. Хаос из звуков завертелся у него в мозгу, как огонь. Он услышал песни и смех мужчин, звонкие крики женщин и детей, лай, вой и драки сотен собак. Ему хотелось выскочить и побежать к ним и опять сделаться частью того, к чему он принадлежал раньше. Шаг за шагом он проползал сквозь редкий лесок и наконец дополз до края расчистки. Здесь он остановился в тени молодого сосняка и посмотрел на жизнь, которой однажды уже жил, и задрожал, сгорая от нетерпения и в то же время все еще никак не решаясь войти.

Дикая смесь из людей, собак и огня находилась от него всего только в ста ярдах. Его ноздри были полны роскошного аромата от жареных оленей, и, когда он высунулся вперед все еще с той волчьей осторожностью, которой научила его Серая Волчица, люди на длинных жердях пронесли мимо него громадного оленя и бросили на обтаявший вокруг огней снег. В одном порыве вся дикая масса праздновавших бросилась на него с обнаженными ножами, и множество собак с ворчанием ринулось вслед за ними. В следующий затем момент Казан забыл уже о Серой Волчице, забыл обо всем, чему научили его люди и Пустыня, и серым пятном прокатился через площадку.

Собаки откинулись назад, когда он добежал до них, так как человек пять из служащих фактора стали хлестать их длинными плетями из оленьих ремней. Конец плети больно прошелся по плечу одной из эскимосских собак, и в намерении схватить зубами за плеть она вонзила свои клыки в зад Казану. С молниеносной быстротой он возвратил ей этот укус, и в тот же момент челюсти обеих собак сошлись. Затем они сцепились, и Казан схватил эскимосскую собаку за горло.

С криками люди бросились их разнимать. Опять и опять их плети замелькали в воздухе, как ножи. Удары пришлись как раз по Казану, так как он находился наверху, и едва только он почувствовал жгучую боль от стегавших плетей, как к нему тотчас же возвратилось воспоминание о минувших днях – днях плети и дубины. Он заворчал. Пришлось разжать челюсти и выпустить горло эскимосской собаки. А затем из толпы собак и людей вдруг выскочил человек с дубиной. Он ударил ею Казана с такой силой, что он отлетел прямо на снег. Дубина поднялась в воздухе еще раз. За дубиной оказалось лицо со зверским выражением, все красное от огня. Это было точь-в-точь такое же лицо, благодаря которому Казан убежал в пустыню, и, как только дубина опустилась, он увернулся от ее тяжелого удара и оскалил клыки, сверкнувшие, как ножи из слоновой кости. В третий раз поднялась дубина, но теперь уже Казан был вне ее удара и, схватив человека зубами за руку, разодрал ее во всю ее длину.

– Ой-ой-ой! – заревел человек от боли.

Увидев, как сверкнуло дуло ружья, Казан со всех ног бросился к лесу. Раздался выстрел. Что-то похожее на раскаленный уголек пролетело вдоль всего тела Казана, и уже в глубине леса он остановился, чтобы зализать сгоревшую шерсть в том месте, где пуля пролетела настолько близко, что контузила его и сорвала с него шерсть.

Серая Волчица все еще поджидала его под можжевельником, когда он возвратился к ней обратно. Она радостно выбежала к нему навстречу. Второй раз человек возвращал ей Казана. Он стал лизать ей шею и морду и несколько времени простоял, положив ей на спину голову и прислушиваясь к долетавшим до него издали звукам.

Затем, опустив уши, он побежал на северо-запад. Теперь уже Серая Волчица следовала за ним охотно, бок о бок, как и в то время, когда он вел за собой собак, потому что та удивительная способность, которая далеко оставляла за собой разум, говорила ей, что она опять была другом и женой и что путь, который оба они держали в эту ночь, приведет их к прежнему жилищу под валежником.

 

Глава XVI

Сын Казана

Так случилось, что Казан, эта собака-волк, из всего им пережитого особенно запомнил только три события. Он никогда не мог забыть о тех минувших днях, когда он ходил в упряжи, хотя по мере того, как проходили зимы и лета, дни эти в его памяти становились все тусклее и неразборчивее. Точно во сне представлял он себе свою жизнь среди людей. Точно во сне проходили перед ним образы первой женщины и тех его хозяев, у которых он когда-то жил. Никогда он не мог совершенно позабыть о пожаре, и о драках с человеком и животными, и о своих долгих охотах при лунном свете. Но воспоминание о двух событиях было при нем во всякую минуту, точно они случились только вчера; они были так ярки и так незабываемы для него среди других событий, как две северные звезды, которые никогда не теряют своего блеска. Одно из них касалось женщины. Другое – посещение рысью Солнечной скалы, когда была ослеплена его Серая Волчица. Третьей незабываемой вещью было для него жилище, которое он и Серая Волчица подыскали для себя на болоте под валежником и в котором они пережили вместе стужу и голод.

Они оставили это болото еще в прошлом месяце, когда все оно еще было покрыто глубоким снегом. В тот же день, когда они вернулись в него, солнце уже ласково сияло и наступили первые роскошные дни весеннего тепла. Повсюду, большие и малые, шумели потоки оттаявшего снега и слышался треск сосулек, зима умирала и на скалах, и на земле, и на деревьях, и каждую ночь после стольких минувших морозных ночей северное сияние отодвигалось все дальше и дальше к Северному полюсу и теряло свою красоту. Не по времени рано стали распускаться почки на тополях, и в воздухе уже понесся ароматный запах хвои, можжевельника, кедра и сосны. Там, где всего только шесть недель тому назад властвовали голод, и смерть, и молчание, Казан и Серая Волчица остановились на краю болота, уже вдыхали в себя весенние запахи земли и вслушивались в шум пробудившейся жизни. Над их головами уже залетали спарившиеся чибисы и, испугавшись их, запищали. Крупная сойка перебирала на солнышке клювом перья. Издали до них донесся треск хвороста, ломавшегося под тяжелыми копытами лосей. С каменистого кряжа позади них долетел до них запах медведицы, старательно отгрызавшей от тополя почки для своего шестинедельного медвежонка, родившегося у нее во время глубокой спячки. В теплоте от солнца и в аромате воздуха Серая Волчица постигала тайну супружества и материнства. Она тихонько скулила и толкала слепой мордой в бок Казана. Вот уже сколько дней она по-своему старалась ему что-то втолковать. Более, чем когда-либо, она испытывала желание забраться в теплое, сухое гнездо у себя под валежником. Она была теперь совершенно равнодушна к охоте. Звук ломавшегося под раздвоенными копытами хвороста и запах медведицы и ее медвежонка теперь уже не производили на нее никакого впечатления. Ей хотелось поскорее добраться до валежника, растянуться там и ждать. И она старалась, чтобы Казан понял ее желание.

Теперь, когда снег уже сошел, они вдруг заметили, что между ними и кучей их валежника появился неширокий ручей. Серая Волчица насторожилась, чтобы получше расслышать его журчание. С того самого дня, как во время пожара она вместе с Казаном должна была спасаться на песчаной отмели, она уже перестала чисто по-волчьи бояться воды. Она безбоязненно и даже охотно последовала за Казаном, когда он стал отыскивать брод через ручей. По ту сторону ручья уже виднелась громадная куча валежника, и Казан мог ее хорошо видеть, Серая же Волчица могла только обонять ее, и, повернувшись к ней слепой мордой, она радостно завизжала. В ста ярдах выше лежал поперек ручья свалившийся от бури ствол кедра, и Казан принялся за переправу. В первую минуту Серая Волчица не решалась, а затем все-таки пошла. Бок о бок они прошли через ручей по бревну до валежника. Просунув в отверстие головы до самых плеч, они долго и осторожно принюхивались, а затем вошли. Казан услышал, как Серая Волчица повалилась тотчас же на сухой пол уютной берлоги. Она тяжело дышала, но не от усталости, а от охватившего ее чувства удовлетворения и счастья. Казан тоже был рад, что вернулся назад. Он подошел к Серой Волчице и стал лизать ей морду. Она дышала еще тяжелее, чем раньше. Это могло иметь только одно значение. И Казан понял. Некоторое время он пролежал рядом с ней, прислушиваясь и не сводя глаз с входа в их гнездо. Какой-то запах, чуть-чуть проникавший сквозь бурелом, стал волновать его. Он подошел к самому входу, и вдруг на него пахнуло таким сильным, свежим запахом, что он встревожился и ощетинил шерсть. Вместе с запахом до него донеслось какое-то странное, детское бормотание. В отверстие входил дикобраз. Казан и раньше слышал не раз эту детскую болтовню и, как и все другие животные, уже давно привык не обращать внимания на присутствие такого мирного существа, как дикобраз. Но на этот раз он не сообразил, что это был именно дикобраз, и при первом его рычании добродушное создание все с тем же детским лепетом бросилось бежать, насколько хватило у него ловкости и сил. Первым впечатлением Казана было, что это кто-то врывался в их дом, в который он только что возвратился с Серой Волчицей. Днем позже, а может быть и одним только часом позже, он просто прогнал бы его лаем. Теперь же он бросился за ним вдогонку.

Детская болтовня с примесью визжания поросенка и затем частый, злобный лай последовали за этой атакой. Серая Волчица тоже бросилась к отверстию. Дикобраз, ощетинив на себе все свой иглы, откатился шариком на несколько футов в сторону, и она услышала, что Казан уже ворчал от самой страшной боли, какую только мог испытывать дикий зверь. Его морда и нос были буквально сплошь утыканы иглами, которые сбросил с себя дикобраз. Несколько времени он катался по земле, стараясь засунуть морду в сырую землю, и в то же время бешено тер себя лапами по голове, чтобы сбросить с себя коловшие его иголки. Затем он забегал вокруг валежника и громко завыл при каждом прыжке. Серая Волчица отнеслась к этому гораздо спокойнее. Возможно, что и в жизни животных бывают юмористические моменты. Если же так, то и она находилась в это время именно в таком настроении. Она чуяла запах дикобраза и знала, что вся морда у Казана была в иглах. А так как больше ничего не оставалось делать и не с кем было вступать в бой, то она села на задние лапы и стала ожидать, что будет далее, всякий раз следя ушами, когда он в своей бешеной пляске вокруг кучи валежника пробегал мимо нее. В то время, когда он так проносился в четвертый или пятый раз, дикобраз немножко успокоился и, продолжая прерванную нить своих разговоров, подошел к ближайшему тополю, вскарабкался на него и стал обгладывать свежую нежную кору. Наконец Казан остановился перед Серой Волчицей. Первая острая агония от сотен игл, вонзившихся ему в морду, превратилась в непрерывную смертельную боль. Серая Волчица подошла к нему и осторожно обнюхала его со всех сторон. Она нашарила зубами концы двух-трех иголок и вытащила их из него. Казан все еще был настоящей собакой. Он взвизгнул и стал скулить и далее, пока Серая Волчица вытаскивала из него и вторую партию иголок. Затем он бросился на живот, протянул вперед лапы, зажмурил глаза и без малейшего звука, разве только будучи не в силах иногда сдержаться от случайного визга, предоставил себя в распоряжение Серой Волчицы, которая принялась за операцию. К счастью, ни одна из игл не попала ему непосредственно в рот и не вонзилась в язык. Но нос и обе челюсти были сплошь красны от крови. Целый час Серая Волчица усердно исполняла свою работу и наконец вытащила из него все иголки до одной. Остались только самые мелкие и так глубоко засевшие, что их нельзя уже было ухватить зубами.

После этого Казан побежал к ручью и погрузил свою горевшую от боли морду в холодную воду. Это его несколько облегчило, но только на короткое время. Оставшиеся в нем занозы все более и более уходили в глубь его тела, и нос и губы стали распухать. Изо рта у него стали вытекать кровь и слюна, и глаза сделались еще краснее. Два часа спустя Серая Волчица удалилась к себе в гнездо под валежником. В сумерки к ней приполз туда и он, и Серая Волчица стала нежно зализывать его морду своим мягким холодным языком. Часто в течение этой ночи Казан выходил к ручейку и погружал в него морду. На следующий день сделалось то, что лесные жители называют «дикобразным флюсом». Морда Казана распухла так, что Серая Волчица могла бы расхохотаться, если бы была человеком и могла видеть. Его губы свешивались, как локоны. Его глаза почти совсем заплыли. Когда он вышел на солнечный свет, то прищурился еще больше, потому что видел не лучше, чем его слепая подруга. Но боль уже стала значительно меньше. Уже в следующую ночь он стал подумывать об охоте, а едва наступило утро, как он уже принес в берлогу кролика. Двумя-тремя часами позже он мог бы принести Серой Волчице даже куропатку, если бы в тот самый момент, как он уже готов был схватить ее за перья, не послышалось вдруг поблизости бормотание дикобраза. Казан тотчас же остановился как вкопанный и выпустил дичь. В редких случаях он опускал свой хвост. Но это пустое и невнятное бормотание такого маленького, безобидного существа заставило его тотчас же с удвоенной быстротой поджать под себя хвост. Как человек ужасается при виде ползущей змеи и старается ее обойти, так и Казан стал избегать это маленькое лесное существо, о котором ни один учебник естественной истории не отозвался бы как о способном на ссоры или не очень добродушном.

Прошло две недели со дня приключения Казана с дикобразом. Это были длинные дни все нараставшего тепла и солнечного света и дни охоты. Быстро сошел последний снег. Из земли прыснула в воздух зелень, и на солнечных местах между камней появились белоснежные цветочки – доказательство того, что весна действительно уже началась. В первый раз за эти две недели Серая Волчица стала выходить вместе с Казаном на охоту. Они не уходили далеко. На болоте водилось множество всякой мелкой дичи, и каждый день и каждую ночь они имели ее в изобилии. Но после первой же недели Серая Волчица стала охотиться все менее и менее.

Затем наступили мягкие, ароматные ночи, роскошные, благодаря полной весенней луне, – и она уже совсем отказалась выходить из своего логовища под валежником. Казан и не принуждал ее. Инстинкт подсказывал ему то, чего он не мог понять, и он и сам в эти ночи не уходил на охоту далеко от валежника. Возвращался он с кроликом в зубах. Затем настала ночь, когда из темного угла берлоги Серая Волчица предостерегла его низким ворчанием. Он не обиделся на это ворчание, но простоял некоторое время, глядя в темноту, где Серая Волчица уединилась так, что ее не было видно. Затем он бросил кролика и улегся у самого входа. Немного спустя он вскочил с беспокойством и вышел наружу. Но от валежника он далеко не уходил. Был уже день, когда он снова вошел внутрь. Он понюхал воздух точно так же, как тогда, давно, между двух камней на вершине Солнечной скалы. В воздухе носилось то, что уже не составляло для него тайны. Он подошел поближе, и на этот раз на него уже не ворчала Серая Волчица. Она ласково поскулила ему, когда он коснулся ее. Затем его морда нашла что-то еще. Это было нечто мягкое, тепленькое и издававшее жалобный писк. В ответ он тоже заскулил, и в темноте его нежно и ласково лизнула Серая Волчица.

Казан вернулся на солнечный свет и растянулся у самого входа в берлогу. Он раскрыл рот и высунул язык, что означало в нем полное удовлетворение.

 

Глава XVII

Воспитание Бари

И Серая Волчица и Казан чувствовали бы себя совершенно иначе, если бы в свое время на Солнечной скале в их жизнь не вторглась рысь, лишившая их родительских радостей. Они вспомнили лунную ночь, когда рысь ослепила Серую Волчицу и загрызла ее щенят, точно это было только вчера. И теперь, чувствуя около себя своего мягкого, маленького детеныша, старавшегося подобраться к ней еще ближе, Серая Волчица сквозь слепоту видела трагическую картину той ночи еще живее, чем когда-либо, и вздрагивала, при малейшем звуке готовая броситься на своего невидимого врага и растерзать всякого, кто был не Казаном. И Казан, со своей стороны, ни на минуту не переставал следить за каждым долетавшим до него малейшим звуком и был настороже. Он не доверял двигавшимся теням. Малейший треск ветки уже заставлял его оскаливать зубы. Чуть только легкий ветерок доносил до него какой-нибудь незнакомый запах, как он тотчас же угрожающе обнажал клыки. Воспоминание о Солнечной скале, о смерти их первых щенят и о слепоте Серой Волчицы родило в нем какой-то новый инстинкт. Ни на одну секунду он не покидал своего поста. С такой же уверенностью, как люди ожидают, что солнце все-таки взойдет, ждал и он, что рано или поздно к ним приползет из лесу их смертельный враг. Ведь приползла же тогда рысь! Итак, день и ночь он ожидал, что к ним пожалует снова рысь. И горе тому созданию, которое осмелилось бы подойти к валежнику в эти первые дни материнства Серой Волчицы!

Но мир уже распростер над болотом свои крылья, полные солнечной ласки и изобилия. Никто не вторгался, если не считать шумных лягушек, большеглазых соек, болтливых воробьев и полевых мышей, да горностаев, если их только можно было назвать врагами. С первых же дней Казан часто стал входить в логовище под валежником и хотя всякий раз тщательно обшаривал Серую Волчицу носом, но никак не мог обнаружить около нее более одного щенка. Дальше, на западе, индейцы-собачники назвали бы этого щенка Бари по двум основаниям: потому, что у него вовсе не было братьев и сестер, и потому, что он был помесью собаки с волчицей. Это был гладенький, веселый с первой минуты своего появления на свет щеночек. Он развивался с быстротой волчонка, а не так медленно, как развиваются щенки у собак. Целые три дня он не отрывался от матери, все время сосал ее, когда чувствовал голод, подолгу спал и беспрестанно охорашивался и обмывался языком преданной Серой Волчицы. С четвертого дня он стал проявлять инициативу и с каждым часом становился все любознательнее. Он разыскал морду матери, с невероятными усилиями переползал через ее лапы и однажды совсем растерялся и попросил помощи, когда ему пришлось скатиться дюймов на пятнадцать с ее тела вниз. А еще некоторое время спустя он уже стал понимать, что Казан – это часть матери, и дней через десять уже подполз к нему, примостился у него между передними лапами и заснул. Казана это удивило. Тогда и сама Серая Волчица положила свою голову ему на передние лапы, глубоко вздохнула и, коснувшись носом детеныша, тоже в безграничном довольстве задремала. Целый час Казан не пошевельнулся.

На десятый день Бари уже находил большое удовольствие в возне с кусочком шкурки кролика. А потом для него начались целые открытия: он увидел свет, а затем и солнце. Солнце в это время находилось на такой послеполуденной высоте, что целиком могло быть видно через отверстие берлоги. В первую минуту Бари в удивлении уставился на его золотой круг. Затем ему захотелось поиграть с ним так, как он играл с кроличьей шкуркой. И с этой поры он с каждым днем стал все ближе и ближе подходить к отверстию, через которое Казан перелезал изнутри в громадное светлое пространство. В конце концов все-таки настало время, когда он добрался-таки до самого отверстия и лег около него, мигая глазами и испытывая страх перед всем, что ему пришлось увидеть. И Серая Волчица теперь уже не оттаскивала его назад, но стала выползать на солнышко и сама и звать к себе и его. Это было за три дня перед тем, как глаза его окончательно окрепли и он мог смело следовать за матерью. Очень скоро после этого Бари полюбил солнце, и тепло, и радость жизни и стал бояться мрака и глубины берлоги, в которой родился.

А что этот внешний мир был не так уж хорош, как показался ему с первого взгляда, он очень скоро узнал. При первых же мрачных признаках надвигавшейся бури Серая Волчица однажды погнала его назад в глубину берлоги. Это было ее первым предостережением для Бари, но он не понял его. Первый урок, которого не удалось провести Серой Волчице, дан был самой природой. Бари был застигнут внезапным проливным дождем. Он поверг его в настоящий ужас и залил бы и потопил его совсем, если бы Серая Волчица не схватила его в зубы и не отнесла в глубь убежища… И раз за разом после этого ему приходилось испытывать на себе странные капризы жизни, и постепенно в нем стали развиваться его инстинкты. Но самым великим из всех последовавших затем дней был для него тот, когда он впервые сунул свой любопытный нос в только что убитого и кровоточившего кролика. Это было его первое знакомство с кровью. Она показалась ему восхитительной. Она наполнила его каким-то странным возбуждением, и после этого он уже знал, что должно было означать то, что Казан приносил с собой в зубах. Затем он стал устраивать целые сражения с палками, кусая их так же, как и мягкие шкурки, и с каждым днем его зубы от этого становились такими же острыми, как иголки.

Великая Тайна открылась для него, когда однажды Казан принес в зубах еще живого кролика, но настолько уже потисканного, что он все равно не мог убежать, будучи брошенным на землю. Тогда Бари понял, что кролики и куропатки содержали в себе именно то, что он уже успел полюбить больше материнского молока, а именно вкусную, теплую кровь. Но до сих пор он видел их только мертвыми. Он ни разу еще не видел этих чудовищ живыми. И вот кролик, которого Казан бросил на землю, с переломанными членами стал прыгать и бороться за жизнь и в первую минуту сильно испугал этим Бари. Несколько времени он с удивлением следил за умиравшей добычей Казана. И Серая Волчица и Казан поняли, то это было для Бари первым уроком в его воспитании как хищного и плотоядного животного, и они стояли около кролика, совершенно не собираясь положить конец его мучениям. Несколько раз Серая Волчица нюхала кролика и затем поворачивала слепую морду к Бари. После третьего или четвертого раза Казан растянулся на животе в двух-трех футах в стороне и с большим вниманием стал следить за происходившим. Каждый раз, как Серая Волчица опускала голову, чтобы понюхать кролика, ушки у Бари настораживались. Когда он убеждался, что не случилось ничего и что его мать от кролика не пострадала, он придвигался к нему ближе. Скоро он мог его уже касаться, все еще готовый каждую минуту бежать, и, осторожный, наконец ухватился за пушистое животное, которое еще проявляло признаки жизни. В последнем судорожном движении кролик удвоил силы и сделал задними ногами прыжки, которыми отбросил Бари далеко в сторону. Щенок в ужасе завизжал. Потом он вскочил на ноги и в первый раз за всю свою жизнь почувствовал вдруг гнев и желание отомстить. Этот удар, полученный им от кролика, дополнил первые его уроки. Он возвратился к кролику уже смелее, хотя и не без готовности в случае надобности удрать, и в следующий затем момент вонзил ему свои зубки в шею. Он слышал, как под ним забились последние остатки жизни, как мускулы кролика вытянулись в последней агонии, и вонзал в него зубы все глубже и глубже, пока не прекратился последний жизненный трепет в жертве первого совершенного им убийства. Серая Волчица была довольна. Она стала ласкать Бари языком, и даже Казан снисходительно одобрил своего сына, когда тот возвратился к кролику. И никогда еще теплая кровь не казалась Бари такой вкусной, как в этот день.

Быстро развился Бари из смаковавшего только кровь во вполне плотоядное животное. Одна за другой усваивались им тайны жизни – отвратительная ночная брачная игра серых сов, треск упавшего дерева, раскаты грома, рев бегущей воды, вой водяного кота, мычание лосихи и отдаленные зовы волков. Но самой высшей тайной из всех, которая уже сделалась в нем частью его инстинкта, была тайна обоняния. Однажды он отошел на пятьдесят ярдов от логовища под валежником, и его маленький носик уже различил запах кролика. И вдруг безо всякого рассуждения и безо всякого длительного процесса в его воспитании он постиг, что для того, чтобы добыть мясо и кровь, которые он так полюбил, необходимо было руководствоваться именно обонянием. Он медленно заковылял вдоль следа, пока не добрался наконец до большого упавшего дерева, через которое учился перепрыгивать взад и вперед кролик, и от этого дерева он повернул обратно. Каждый день после этого он самостоятельно стал отправляться в экскурсии. В первое время он походил на исследователя, попавшего в незнакомую и не изведанную еще страну без компаса. Каждый день он наталкивался на что-нибудь новое, то приводившее его в удивление, то наводившее на него страх. Но его страхи становились все меньше и меньше, а уверенность в самом себе все росла и росла. Когда он убедился, что ни одно из тех существ, которых он боялся, не причиняло ему зла, он все более и более наглел в своих похождениях. Изменилась в нем и его наружность соответственно с его взглядом на вещи. Его круглое, как барабан, тело выровнялось и приняло другие формы. Он стал гибким и быстрым. Желтизна его шерсти побурела, и вдоль затылка обозначилась серовато-белая полоса, как это было у Казана. Он унаследовал от матери подбородок и красивую форму головы. Во всем остальном он представлял собою точную копию Казана. Его члены давали надежду на будущую силу и массивность. Он был широкогруд. Глаза у него были широко открыты, с небольшой краснотой во внутренних углах. Лесные жители отлично знают, чего можно ожидать от маленьких щенков, которые в таком раннем возрасте уже имеют в глазах подобные красные точки. Это было доказательством тому, что здесь не обошлось дело без дикого зверя и что либо мать, либо отец такого щенка обязательно должны были быть волком. А в Бари эти точки другого значения иметь не могли: ведь он был только полусобакой и дикая кровь осталась в нем навеки.

Только со дня этого первого своего поединка с несчастным живым существом Бари стал проявлять вовне то, что унаследовал от матери и от отца. Он стал уходить от логовища дальше, чем обыкновенно, – на целые сотни ярдов. На своем пути он встретил новое чудо. Это был ручей. Он и раньше слышал его журчание, так как уже видел его издалека, с расстояния по крайней мере в пятьдесят ярдов. Но на этот раз он расхрабрился и дошел до самого ручья и простоял около него долгое время, вслушиваясь в его рокот под своими ногами и вглядываясь через него в открывшийся перед ним новый мир. Затем осторожно он стал идти вдоль ручья. Не прошел он и дюжины шагов, как около него вдруг раздалось какое-то трепыхание. Прямо на пути у него оказалась хищная большеглазая северная сойка. Она не могла летать. Одно крыло у нее не действовало вовсе и волочилось по земле, вероятно изломанное в борьбе с каким-нибудь небольшим хищным животным. Но в первую минуту это показалось Бари самым страшным и роковым в жизни моментом.

Серая полоса у него на спине ощетинилась, и он отправился далее. Сойка где-то притаилась, когда он прошел мимо нее всего только в трех шагах. Короткими быстрыми скачками она стала убегать от него. Тотчас же вся нерешительность Бари разлетелась в пух и прах, и, охваченный налетевшим на него порывом возбуждения, он бросился на раненую птицу. После двух-трех приемов страстной борьбы Бари вонзил в ее перья свои острые зубы. Птица стала долбить его клювом. Сойка – ведь это король среди маленьких птиц. В брачный сезон она убивает воробьев, синичек и снегирей с кроткими глазами. Раз за разом она поражала клювом Бари, но сын Казана уже достиг того возраста, когда стал понимать толк в борьбе, и причиняемая ему боль от ударов только заставляла его вонзать зубы поглубже. Наконец он добрался до ее тела и с детским ворчанием схватил ее потом за горло. Только пять минут спустя он высвободил из нее свои зубы и отступил на шаг, чтобы взглянуть на свою помятую, недвижимую жертву. Сойка была уже мертва. Он выиграл свое первое сражение. И с первой победой для него настал удивительный рассвет того великого инстинкта, самого величайшего из всех, который подсказал ему, что он уже не был трутнем в великом механизме ее не испорченной человеком жизни и что с этой минуты уже стал представлять собою его составную часть, потому что он убил.

Через полчаса по его следу пошла Серая Волчица. Сойка была разодрана на куски. Ее перья разлетелись кругом, и маленький носик Бари был в крови. Бари с торжеством победителя лежал около своей жертвы. Серая Волчица тотчас же поняла, в чем дело, и стала его радостно ласкать. Когда они возвращались обратно к логовищу, Бари нес в зубах трофей.

С этого часа его первого убийства охота сделалась главной страстью в жизни Бари. Когда он не спал на солнце или ночью под валежником, он разыскивал живые существа, которые мог бы погубить. Он погубил целое семейство лесных мышей. Он разделался с горностаем, хотя этот лесной беззаконник и нанес ему сперва поражение. Это поражение несколько сократило в Бари его пыл в следующие дни, но научило его понимать, что и у других животных тоже были когти и клыки и что среди других живых существ тоже были кровожадные.

Все дальше и дальше стал уходить Бари от своей кучи валежника, все время придерживаясь ручья. Иногда он пропадал целыми часами. Сначала Серая Волчица беспокоилась о нем, когда он долго не возвращался, но с течением времени привыкла и успокоилась. Природа совершала свою работу быстро. Теперь уже пришла очередь беспокоиться Казану. Наступили лунные ночи и желание бродить становилось в нем все сильнее и сильнее. И Серая Волчица тоже испытывала странную тягу, влекшую ее в великое мировое пространство.

Наступил наконец день, когда Бари отправился на свою самую продолжительную охоту. Пройдя с полмили, он загрыз своего первого кролика. Здесь он оставался до сумерек. Взошла луна, полная и яркая, распространяя по лесам, долинам и холмам свой прозрачный, почти дневной свет. Это была роскошная ночь. И Бари нашел луну и позабыл о своих жертвах. Направление, в котором он отправился далее, было как раз противоположно дому.

Всю ночь Серая Волчица не спала и ожидала. А когда наконец луна стала спускаться к юго-западу, она села на задние лапы, подняла слепую морду к небу и в первый раз со дня рождения Бари завыла. Природа совершала свою работу и над нею. Далеко-далеко ее услышал Бари, но не послал ей ответа. Перед ним открывался новый мир. Он навеки сказал «прощай» валежнику и дому и убежал.

 

Глава XVIII

Колонисты

Был тот восхитительный сезон между весной и летом, когда северные ночи блистают звездами и луной, и в него-то Казан и Серая Волчица и отправились на продолжительную охоту в долину между двух горных кряжей. Это были для них первые дни их желания бродить, которое всегда охватывает пушных и хищных зверей пустыни немедленно же после того, как рожденные ранней весной дети покидают своих отцов и матерей навсегда, чтобы идти уже своей дорогой в этом громадном, просторном мире. От своего дома под валежником они направились к западу. Они охотились главным образом только по ночам и оставляли позади себя след, который обозначался недоеденными трупами кроликов и куропаток. Это был сезон не голода, а истребления. В десяти милях к западу от болота они загрызли молодую лань. Чуть отведав ее, они бросили ее целиком и пошли далее. Их аппетиты удовлетворялись только самым теплым мясом и самой горячей кровью. Они разжирели, и шерсть на них стала лосниться, и каждый день они все более и более разнеживались на солнце. У них было мало соперников. Рыси уже ушли в более густые леса к югу. Волков не было. Водяной кот, куница и норка еще держались в больших количествах вдоль речек, но охотиться на них было неинтересно, да и забияки они были плохие. Однажды они наткнулись на старую выдру. Она была гигантской для своей породы и с наступлением лета стала даже вся светло-серой. Разжиревший и обленившийся Казан посмотрел на нее свысока. Слепая Волчица почуяла от нее рыбный запах, распространявшийся в воздухе. Для них эта выдра не представляла собой никакого интереса – она плавала, была животным своего рода, питалась рыбой, – и они продолжали свой путь, совершенно даже и не предполагая, что это неизвестное создание с черными перепонками на лапах скоро сделается их верным союзником в странной и смертной вражде, такой же кровавой в жизни зверей в Пустыне, как и смертоноснейшая родовая месть в жизни людей.

На следующий день после их встречи с выдрой Серая Волчица и Казан продвинулись еще на три мили к западу, все время придерживаясь речки. Здесь они наткнулись на препятствие, которое заставило их прервать путь и направиться уже к северу, в сторону горного кряжа. Этим препятствием оказалась громадная плотина, выстроенная бобрами. Она тянулась на двести ярдов в оба конца, и благодаря ей на целую милю оказались затопленными болото и лес. Ни Серая Волчица, ни сам Казан не были заинтересованы в бобрах. Они так же представляли собою животных особого порядка, как и рыбы, выдры и быстрокрылые птицы.

Они уже повернули к северу, совершенно даже и не представляя себе, что природа уже распланировала так, что все они четверо – собака, волчица, выдра и бобр – скоро должны будут втянуться в одно из тех безжалостных и беспощадных истреблений, трагический смысл которых так и остается секретом под луною, звездами и ветрами, которые лишены возможности сделать об этом свои доклады.

Много уже лет не появлялся в этой долине между двух горных кряжей человек, чтобы обеспокоить своим приходом бобров. Если бы индейский следопыт отправился вдоль этой безымянной речки и наткнулся вдруг на патриарха и главу одной из таких колоний бобров, то он сразу увидел бы, что ему громадное количество лет, и дал бы ему на своем индейском языке подходящее название. Он непременно назвал бы его Сломанный Зуб, потому что один из четырех длинных зубов, которыми и этот старый бобр перегрызал деревья и строил плотину, оказался бы обязательно сломанным. За шесть лет перед этим Сломанный Зуб привел сюда с собою несколько бобров, и они выстроили свое первое жилище. В следующем апреле его самка уже привела ему четырех маленьких бобрят, и каждая из других матерей тоже увеличила население колонии на два, три или четыре детеныша. К концу четвертого года это молодое поколение, следуя закону природы, должно было обзавестись супругами, оставить эту колонию и начать строить свою собственную и возводить свою собственную плотину. Все они действительно обзавелись подругами, но не покинули родного гнезда. На следующий год оженилось еще новое поколение, достигнув четырехлетнего возраста, и вновь не оставило родного гнезда, и, таким образом, ранним летом шестого года колония так разрослась, что стала похожей на целый город, долгое время осаждавшийся неприятелем. Она насчитывала в себе пятнадцать кварталов и более сотни бобров, не считая тех четверок молодняка, которые родились в течение марта и апреля. Плотину пришлось удлинить до двухсот ярдов в оба конца. Везде пришлось затопить большое пространство земли с ее березами, тополями и вязкое болото с его нежными ивами и ольхой. Но, несмотря на это, у бобров пищи все-таки не хватало и жилища были переполнены. Так вышло потому, что в привязанности к своему жилищу бобры напоминают людей. Жилище Сломанного Зуба было девять футов в длину и семь в ширину и все было переполнено детьми, внуками и правнуками числом до двадцати семи. Ввиду этого Сломанный Зуб решил начать расселение своего потомства. Когда Казан и Серая Волчица беззаботно внюхивались в острый запах этого бобрового городка, Сломанный Зуб уже шествовал во главе своей фамилии, а два его сына – во главе своей семьи, – и все они совершали ветхозаветный исход.

Сломанный Зуб все еще представлял собой признанного главу всей колонии. Ни один другой бобр не мог сравниться с ним в силе и величине. Его плотное тело имело целых три фута длины. Он весил по крайней мере полтора пуда. Его хвост был четырнадцать дюймов в длину и пять в ширину, и в тихие ночи он мог стучать им по воде с такой силой, что было слышно за целую четверть мили в сторону. Его задние ноги с перепонками были вдвое длиннее, чем у самки, и он считался самым лучшим пловцом во всей своей колонии.

В тот вечер, когда Серая Волчица и Казан отправились на север, было совсем еще светло, и Сломанный Зуб взобрался на вершину плотины, стряхнул с себя воду и огляделся, вся ли его армия была при нем в сборе. Освещенная звездами вода в образовавшемся перед плотиною бассейне заволновалась и заплескалась от множества двигавшихся в ней тел. Некоторые из пожилых бобров всползли вслед за Сломанным Зубом, и старый патриарх спрыгнул в уже узкую реку по ту сторону плотины. Блестящие, шелковые фигуры эмигрантов последовали за ним при ярком свете звезд. Они переползли через плотину по одному, по два и по три и вели за собой по целой дюжине бобрят, родившихся всего только три месяца тому назад. Легко и быстро они шествовали вдоль реки, причем молодежь, чтобы поспеть за взрослыми, старалась плыть изо всех сил. Всех их было в общем около сорока штук. Сломанный Зуб плыл впереди всех со своими старыми сотрудниками и бойцами позади. В хвосте же следовали матери и за ними дети.

Путешествие продолжалось всю ту ночь. Выдра, самый злейший их враг, более злой, чем человек, тотчас же при их приближении спряталась в самую гущу ивняка. Природа, которая гораздо дальновиднее человека, нарочно создала ее врагом этих созданий, которые проходили ночью мимо ее убежища. Питаясь исключительно рыбою, выдра так же хорошо и охраняла тех животных, за счет которых питалась, как и уничтожала их. Может быть, природа подсказывала ей, что устроенные бобрами плотины задерживали ход рыбы, поднимающейся вверх по реке, чтобы метать икру, и что там, где селились бобры, всегда было мало рыбы. Возможно, что она в то время голодала и решила, что охота все равно будет плохая. Поэтому, будучи не в силах справиться в единственном числе с целой армией бобров, она подтачивала с усердием их плотину. А как это, в свою очередь, расстраивало планы бобров, будет видно из той непримиримой борьбы, в которой природа уже назначила заранее играть роль Казану и Серой Волчице.

Несколько раз в течение этой ночи Сломанный Зуб останавливался, чтобы оглядеть запасы пищи, имевшейся на берегах. Но в двух или трех местах, где имелось в достаточном количестве на деревьях коры, которой бобры, собственно, и питаются, оказалось довольно трудным делом построить плотину. Его удивительные инженерные способности стояли в нем впереди всяких других практических соображений. И всякий раз, как он вновь отправлялся вперед, ни один из сопровождавших его бобров не заявлял протеста и не оставался позади. На рассвете они пересекли погорелое место и уже вторглись в те места, которые Казан и Серая Волчица считали своими. По праву находки и первого завладения это болото принадлежало собаке и волку. В каждом месте его можно было увидеть знаки их собственности на него. Но Сломанный Зуб был животным водяным и обонянием вовсе не обладал. Он шел и шел, продвигаясь вперед уже гораздо медленнее, когда бобры вступили в заросли. Только около самого логовища Казана и Серой Волчицы под валежником старый вожак остановился, выполз на берег ручья, поднялся на задние лапы с перепонками, побалансировал на них и подперся своим широким четырехфунтовым хвостом. Вот именно здесь он нашел самые идеальные условия для постройки плотины. Не представит ни малейшего труда возвести плотину поперек этой узенькой речки, а затем вода затопит всю местность вокруг, и окажутся в ней все эти тополя, березки, ивы и ольхи. К тому же и все эти поросли находятся близко от строевого леса, следовательно, будет тепло и зимой. Сломанный Зуб тотчас же дал знать всей своей команде, что ее новое жилище будет именно здесь. Они тотчас же стали подкатывать к ручью, с обоих берегов его, бревна и закопошились, как рой пчел. Их ребятишки, проголодавшиеся за дорогу, принялись за обгладывание нежной коры на тополях и ольхах. Взрослые, каждый став инженером, с самым деловым видом производили изыскания, только изредка успевая набить рот корой и жуя ее во время работы.

В этот день началась постройка только жилищ. Сломанный Зуб сам выбрал для себя огромный пень от сломавшейся когда-то и упавшей поперек ручья березы и стал обрабатывать его своими острыми зубами на десять дюймов от земли. Хотя этот патриарх и потерял уже один зуб, но у него остались еще целых три, которые не были испорчены его старостью. Концы их были покрыты самой твердой эмалью, а внутренняя часть была мягка, как слоновая кость. Они походили на самые лучшие стальные долота, эмаль на них никогда не стиралась, а мягкая часть восстанавливалась каждый год, как бы сильно ни изнашивалась. Усевшись на задние лапы, охватив передними пень и опершись на свой тяжелый хвост, Сломанный Зуб стал выгладывать вокруг пенька узкое кольцо. Он работал без устали целые часы, и его тотчас же заменял другой. Тем временем другие бобры пилили зубами деревья. И прежде, чем часть пня, которым был занят Сломанный Зуб, успела перевалиться по ту сторону ручья, небольшие соседние тополя уже валялись в самой воде. Поверхность же пня от березы оказалась такою гладкою и такой формы, как стекло на часах. И хотя все вообще бобры большую часть своей работы исполняют обыкновенно только по ночам, но и как дневные работники именно эти бобры оказались превосходными; Сломанный Зуб и во все следующие затем дни не баловал их отдыхом. Почти с человеческим разумением эти маленькие инженеры исполняли свою сложную работу. Малые деревья были подпилены, и затем каждое из них разрезано на четырех-или пятифутовые куски. Один за другим эти куски были вкатаны в речку, причем бобры подталкивали их лбами и передними лапами, и привязаны лыком к поперечной березе. Когда эта подготовительная работа была выполнена, началась уже удивительная постройка из цемента. В этом отношении бобры были учителями еще первобытного человека. Под своими похожими на чашки подбородками бобры стали носить с берега смесь из грязи и мелких веточек, каждый не более как по полфунта, и принялись смазывать этой смесью уже устроенный ими каркас из бревен. Эта их работа казалась поразительной по медленности, и тем не менее инженеры Сломанного Зуба за день и ночь успели перенести этой смеси грязи с ветками целую тонну. Через три дня вода в речке уже стала подниматься, пока наконец не покрыла пеньки и не затопила кустарники. Тогда работа пошла скорее. Можно было уже заняться пилкой прямо в воде и гнать сплавом. И пока одна часть бобров работала именно в воде, другая все еще подкатывала деревья к берегам речки по суше и тем удлинила остов плотины до ста футов с каждой стороны.

Они почти уже окончили свою работу, когда однажды утром Серая Волчица и Казан вернулись к себе домой.

 

Глава XIX

Столкновение интересов в пустыне

Легкий ветерок, подувший с юго-востока, донес до обоняния Серой Волчицы запах пришельцев еще за целых полмили расстояния. Она предупредила об этом Казана, и он тоже почуял в воздухе какой-то странный запах. По мере их приближения запах становился все сильнее. Уже за двести ярдов от своего валежника они услышали треск валившихся деревьев и остановились. Целую минуту они простояли в напряжении и прислушиваясь. Затем молчание нарушилось каким-то криком, похожим на кваканье, и всплеском воды. Серая Волчица заложила уши назад и с таким видом, будто для нее теперь все ясно, повернула свою слепую морду к Казану. Они продолжали путь вперед уже медленно и заходя к логовищу сзади. Едва только они подошли к той возвышенности, на которой помещалась куча валежника, как перед Казаном открылась вся удивительная перемена, происшедшая за их отсутствие. В изумлении он остановился и стал смотреть. От ручья не осталось уже больше ничего. Там, где он когда-то протекал, теперь стояла лужа, подходившая своими краями почти к самой берлоге. Она была футов в сто длиною, и напиравшая сверху вода затопляла теперь уже все деревья и кусты. Казан и Серая Волчица пришли к себе вполне спокойно, и не обладавшие никаким чутьем сотрудники Сломанного Зуба даже и не догадались об их присутствии. Всего только в каких-нибудь пятидесяти футах от них сам Сломанный Зуб все еще продолжал обгрызать пенек дерева. На таком же расстоянии по правой стороне четверо или пятеро ребятишек-бобрят играли в постройку плотины и барахтались в грязи и тоненьких веточках. На противоположной стороне разлива поднималась гряда в шесть или семь футов вышиною, и здесь более старшие ребятишки – двухгодовалые, но еще не приученные к работе, – с большим шумом старались вскарабкаться на эту гряду и скатывались затем с нее, как шары. Именно они-то и производили те всплески воды, которые издали услышали Казан и Серая Волчица. В десятке других мест взрослые бобры были увлечены своей работой.

Только несколько недель тому назад Казан уже видел точно такую же сцену, когда должен был свернуть на север от прежней колонии Сломанного Зуба. Тогда она не заинтересовала его. Но теперь он весь целиком был поглощен ею. Бобры перестали быть для него простыми водяными животными, несъедобными и с противным запахом, который ему не нравился. Теперь они были завоевателями – его врагами. И он молча оскалил на них клыки. Шерсть на нем ощетинилась и стала походить на щетку, и мускулы на передних ногах и на плечах напряглись, как веревки. Без малейшего звука он ринулся прямо на Сломанного Зуба. Старый бобр не обратил на него внимания даже и тогда, когда он был от него всего только в двадцати шагах. Естественно, не привыкший свободно чувствовать себя на суше, старый бобр немного помедлил. Затем, как только бросился к нему Казан, он спрыгнул с дерева. Они оба все ближе и ближе подкатывались к краю разлива, и вдруг, улучив момент, плотное, тяжелое тело бобра выскользнуло из-под Казана, точно обмазанное маслом, и Сломанный Зуб, попав в свою сферу, почувствовал себя вне опасности, получив всего только две кусаные раны в свой мясистый хвост. Разочарованный в своей неудавшейся попытке загрызть до смерти Сломанного Зуба, Казан с быстротою молнии прыгнул вправо. Молодые бобры не двинулись. В удивлении и от испуга от того, что они увидели перед собой, они так и окаменели. Они поняли, что надо хоть в чем-нибудь проявить свою деятельность, только лишь тогда, когда Казан уже бросился на них. Трое из них кое-как добрались до воды. Четвертый и пятый – еще бобрятки трехмесячного возраста – опоздали. Одним духом Казан перекусил одному из них спину, а другого схватил за горло и стал трясти так, как фокстерьер трясет попавшуюся крысу. Когда подоспела к нему Серая Волчица, оба маленьких бобрика были уже мертвы. Она обнюхала их мягкие тельца и заскулила. Возможно, что эти два маленьких существа напомнили ей об ее убежавшем Бари, потому что, когда она обнюхивала их и скулила, в этом ее плаче слышалась скорбь. Это был вопль матери.

Но у Серой Волчицы были свои соображения, тогда как Казан не хотел признавать ничего. Он убил двух врагов, которые осмелились вторгнуться в его владения. К этим маленьким бобрикам он отнесся так же жестоко, как и рысь, которая когда-то погубила первых детей Серой Волчицы на Солнечной скале. И теперь, когда он вонзил зубы в их тело, вся кровь в нем заклокотала от желания убивать еще. Он неистовствовал, бегал вдоль берега разлива и ворчал на воду, под которой скрылся Сломанный Зуб. Все бобры юркнули под воду, и теперь ее поверхность заколебалась от множества скрывшихся под нею тел. Казан подбежал к краю плотины. Она была новостью для него. Инстинктивно он догадался, что она представляла собою произведение Сломанного Зуба и его бобров, и с остервенением стал разрывать в ней лапами составлявшие ее хворост и грязь. И вдруг вода забурлила у самой плотины, футах в пятидесяти от берега, и из нее высунулась серая голова Сломанного Зуба. Около полуминуты Казан и Сломанный Зуб на расстоянии мерили друг друга взглядами. Затем Сломанный Зуб всем своим мокрым, блиставшим на солнце телом выполз на плотину и уселся на все четыре лапы, все еще поглядывая на Казана. Патриарх был один. Ни один из других бобров не показывался. Поверхность затона снова стала тихой, как зеркало. Напрасно Казан искал возможность тоже взобраться на плотину, чтобы придушить этого наглого завоевателя. Но между солидной стеной плотины и берегом находилась еще не оконченная работа, состоявшая из перепутанных между собою ветвей и колод, через которые с шумом перекатывалась вода. Три раза Казан пытался проложить себе дорогу по этому плетню, и все три раза его усилия заканчивались тем, что он сам же сваливался в воду. Все это время Сломанный Зуб не двигался. Когда же наконец Казану удалась его атака, то старый инженер соскользнул с края плотины в воду и исчез под ней. Он понял, что Казан, как и рысь, не мог сражаться в воде, и быстро поставил об этом в известность всю свою колонию.

Серая Волчица и Казан возвратились к своему валежнику и разлеглись на теплом солнышке. Полчаса спустя Сломанный Зуб выполз на берег с противоположной стороны затона. И другие бобры последовали его примеру. Их отделяло теперь от Казана водное пространство, и они преспокойно принялись за свою работу, точно ничего и не случилось. Пильщики возвратились к своим деревьям, другие заработали в воде, трудясь над составлением цемента из грязи и ветвей. Середина затона была демаркационной линией. Через нее не переступал ни один из них. Раз десять в течение последовавшего затем часа один из бобров подплывал к этой линии, чтобы поглядеть поближе на двух маленьких бобрят, которых растерзал Казан. Может быть, это была их мать, а может быть, какой-то неизвестный еще Казану инстинкт подсказал это Серой Волчице. Потому что Серая Волчица за это время два раза подходила к трупикам, обнюхивала их, и оба раза – вовсе даже и не видя, как подплывала бобриха к демаркационной линии, быстро уходила.

Первая вспышка гнева уже улеглась в Казане, и он стал наблюдать за бобрами уже более внимательно. Он понял, что они вовсе не созданы для драк. Их было достаточно, чтобы померяться силами с ним одним, но они разбежались при его приближении, как зайцы. Сломанный Зуб даже ни одного раза не задел его; и Казан постепенно пришел к сознанию, что эти вторгшиеся в его владения существа, которые так же хорошо себя чувствуют в воде, как и на суше, представляют собою для него такой же материал для охоты, как и кролики и куропатки. Еще задолго до вечера он вместе с Серой Волчицей ушел в кусты. Он еще и раньше усвоил себе манеру выслеживать кролика из засады, не показываясь ему, и решил выполнить эту чисто волчью тактику и по отношению к бобрам. Невдалеке от валежника он свернул в сторону и стал пробираться вверх по ручью, идя по ветру. Через четверть мили ручей стал глубже, чем был до этого. Их прежний брод теперь оказался совсем залитым, так что Казану пришлось броситься в воду и перебраться на другую сторону вплавь, оставив Серую Волчицу на этом берегу ручья со стороны кучи валежника.

Уже один, он тотчас же помчался по направлению к плотине, делая для этого крюк чуть не в сто ярдов. Ярдах в двадцати ниже плотины находилась густая заросль из ольхи и ивняка, сгруппировавшаяся у самого ручья, и Казан тотчас же воспользовался ею. Никем не замеченный, он пробрался на расстояние одного или двух прыжков к самой плотине и залег, готовый броситься вперед при первом удобном случае.

Большинство бобров в это время работало в воде. Четверо или пятеро все еще оставались на берегу, у самой воды. Прождав несколько минут, Казан решил уже пожертвовать всем, чтобы яростно броситься на врагов, как вдруг движение на плотине привлекло его внимание. Три бобра принялись за смазывание цементом центрального сооружения. Быстро, как стрела, Казан выскочил из своей засады и перебежал под прикрытие плотины. Здесь было мелко, так как главная масса воды нашла себе выход около противоположного берега. Когда он стал переходить через воду, то она едва доходила ему здесь до живота. Бобры его совершенно не замечали, и ветер дул в его пользу. Шум бежавшей воды поглощал собою малейший посторонний звук. Вскоре он услышал, что бобры работали уже над его головой. По веткам сваленных берез он вскарабкался наверх. Моментом позже его голова и плечи уже показались над самой вершиной плотины. Почти тут же, всего в аршине расстояния. Сломанный Зуб пригонял к месту трехфутовый чурбан от тополя, толщиною в руку. Он так был занят своим делом, что даже и не видел и не слышал, как подбирался к нему Казан. Другой бобр сделал предостережение, громко бросившись в воду. Сломанный Зуб поднял голову и увидел оскаленные зубы Казана. Он бросился назад, но было уже поздно. Казан навалился на него всем телом. Его острые клыки вонзились Сломанному Зубу прямо в затылок. Но старый бобр все-таки стал увертываться назад, чтобы лишить Казана точки опоры. В этот же самый момент его похожие на долото резцы крепко ухватились за отвисшую шкуру на горле у Казана. Затем оба свалились с плотины в воду и пошли на самую глубину.

В Сломанном Зубе было полтора пуда веса. Упав в воду, он оказался в своей стихии и, все еще не разжимая той хватки, которую ему удалось сделать на шее Казана, он потянул его книзу, как железная гиря. Казан оказался совсем под водой. Вода ринулась ему в рот, в уши, в глаза и в нос. Он не мог ничего видеть, и все его чувства пришли в смятение. Но вместо того, чтобы стараться освободиться, он задержал в себе дыхание и еще глубже вонзил свои зубы в затылок бобру. Оба они коснулись мягкого илистого дна и на минуту погрузились в тину. Только теперь Казан разжал свои челюсти. Он должен был бороться уже за свою собственную жизнь, а не искать смерти Сломанного Зуба. Всеми своими силами он старался отделаться от хватки бобра и выбраться поскорее на поверхность, к свежему воздуху и к жизни. Он сжал челюсти, зная, что вздохнуть – для него значило бы умереть. На суше он без всяких усилий мог бы отделаться от хватки Сломанного Зуба. Но под водой эта его хватка могла оказаться еще более гибельной, чем когти рыси на берегу. Вдруг Казан почувствовал вокруг себя движение воды – это к боровшейся паре подплывал второй бобр. Если он присоединится сейчас к Сломанному Зубу, то всем стараниям Казана должен прийти немедленный конец. Но природа все предусмотрела в борьбе бобров с хищными животными. Престарелому патриарху не было никакого расчета держать Казана под водой. К тому же он не был мстителен. Он не жаждал крови и смерти. Почувствовав, что Казан от него уже отцепился и что это страшное животное, которое уже два раза набрасывалось на него, уже больше не способно причинить ему какого-нибудь вреда, он разжал свои челюсти. Это он сделал, впрочем, не сразу. Казан совсем уже ослабел, когда выплыл на поверхность. Находясь тремя четвертями своего тела в воде, он кое-как успел уцепиться передними лапами за тонкие ветки, вылезавшие из плотины. Это дало ему время вздохнуть как можно глубже и выкашлять из себя воду, которая чуть не сделалась его могилой. Около десяти минут провисел он на этих ветках, прежде чем рискнул напрямик переплыть к берегу. Добравшись до него, он еле выбрался на сушу. Силы оставили его. Члены его тряслись. Нижняя челюсть отвисла. Он потерпел поражение, был побит в полном смысле. Унижен. Животное без всяких клыков чуть не погубило его. Он чувствовал над собой все его превосходство. Мокрый, с поджатым хвостом, он возвратился к своему валежнику, растянулся на солнце и стал поджидать Серую Волчицу.

Последовали дни, в которые желание погубить всех бобров во всей их массе превратилось в Казане в сжигающую страсть и цель всей его жизни. А плотина с каждым днем становилась все неприступнее. Цементные работы в воде производились бобрами быстро и в полной безопасности. Вода в запруде с каждыми сутками поднималась все выше и выше, и самый затон становился все шире и шире. Поверхность воды расширилась в своем разливе уже настолько, что стала окружать валежник со всех сторон и через неделю или через две, если бобры будут продолжать свою работу, грозила уже превратить его в островок в центре широкой водной равнины.

Теперь Казан охотился только для того, чтобы быть сытым, а не для удовольствия. Без устали он выжидал удобного случая, чтобы напасть на подданных Сломанного Зуба, когда они менее всего будут этого ожидать. На третий день после схватки под водою Казан загрыз взрослого бобра, который неосторожно подошел поближе к зарослям ивняка. На пятый день два молоденьких бобра бродили по затопленным местам, недалеко от кучи валежника, и Казан схватил их прямо в воде и разорвал на куски. После таких успешных нападений с его стороны бобры перешли на работу главным образом в ночное время. А это было для Казана как нельзя более кстати, потому что он был вполне охотником. В две следующие ночи он убил по одному бобру. Таким образом, считая и бобрят, он истребил всего семь штук, когда пришла к нему на помощь выдра.

Никогда еще Сломанный Зуб не находился между двумя такими смертельными и непримиримыми врагами, какими были эти два его преследователя. На суше Казан был мастером своего дела благодаря своей быстроте, собачьему чутью и умению изловчаться. Но зато в воде выдра представляла, еще большую угрозу. Там она была еще быстрее, чем рыба, которой она питалась. Ее зубы были как стальные иголки. Она была такая гладкая и такая увертливая, что бобры едва ли сумели бы вцепиться в нее своими похожими на долота зубами, даже если бы ее поймали. Как и бобры, выдра не испытывала жажды крови. И все-таки на всем севере не было более пламенного истребителя их породы, чем она, даже еще большего, чем человек. Она являлась и уходила как чума, и самый большой вред приносила в самую холодную пору зимы. В такие дни она не трогала бобров в их уютных жилищах. Она делала то, что люди исполняют теперь динамитом, а именно – приводила в негодность их плотины. Она прорывала в них дыры, вода моментально понижалась, лед проваливался, и жилища бобров высовывались из воды наружу. Вследствие этого, бобры начинали погибать массами от голода и стужи. Благодаря отсутствию воды вокруг их жилища, накопляющимся хаотическим количествам сломавшегося льда и температуре, которая опускается на сорок и пятьдесят градусов ниже нуля, они умирают через два-три часа, потому что бобр, несмотря на свою теплую шубу, более чувствителен к холоду, чем даже человек. В течение всей зимы окружающая его жилище вода представляет собою то же, что и печь для жилища человека.

Но теперь было лето, и Сломанный Зуб и вся его колония не очень-то испугались прибытия выдры. Конечно, им во что-нибудь обойдется починка плотины, но на дворе стояло еще тепло и запас пищи был еще значителен. Целых два дня выдра производила исследования вокруг плотины и измеряла глубину воды в запруде. Казан принял было ее за бобра и тщетно старался придушить ее. Она тоже, со своей стороны, отнеслась к Казану подозрительно и приняла против него меры предосторожности. Ни тот, ни другая даже и не предполагали, что имеют друг в друге союзников. А тем временем бобры стали продолжать свои работы уже с большей осторожностью. Вода в запруде поднялась теперь уже настолько, что инженеры приступили к постройке трех жилищ. На третий день в выдре заработал ее инстинкт разрушения. Она принялась за обследование плотины у самого ее основания. Найдя в ней наиболее слабое местечко, она с помощью своих острых зубов и маленькой, похожей на пулю головы принялась за свои сверлильные операции. Дюйм за дюймом она проникала в плотину, прокладывая сквозь нее туннель и перегрызая ветки, и внедрялась в нее сама. Круглый ход, который она прокладывала, был в семь дюймов в диаметре. За шесть часов работы она проникла в глубь плотины на целых пять футов.

Струя воды ринулась сквозь это отверстие из запруды с такой силой, точно ее стали накачивать оттуда насосом. Казан и Серая Волчица в это время скрывались на южной стороне разлива, в ивняке. До них донесся рев воды, начавшей вытекать через отверстие, и Казан вдруг увидел, как выдра вскарабкивалась на плотину и по дороге сбрасывала с себя вцепившуюся в нее громадную водяную крысу. Не прошло и получаса, как вода заметно уже понизилась в бассейне, а по ту сторону плотины стала повышаться. В следующие затем полчаса заготовленные для трех жилищ фундаменты, которые поднимались на десять дюймов над водой, уже оказались стоящими на обнажившемся тинистом дне. Только тогда, когда вода стала уже отделяться от жилищ, Сломанный Зуб поднял тревогу. Началась настоящая паника, и очень скоро каждый бобр во всей колонии возбужденно заметался в запруде туда и сюда. Они стали быстро переплывать от одного берега к другому, не обращая уже ни малейшего внимания на демаркационную линию. Сломанный Зуб и другие старшие работники бросились к плотине, и с резким криком и выдра бросилась между ними туда же и, как стрела, выскочила потом в ручей выше запруды. А вода все продолжала падать, и по мере ее спада возбуждение среди бобров повышалось. Они забыли уже и про Казана и про Серую Волчицу. Некоторые из представителей молодого поколения колонии бросились к тому берегу затона, на котором находилась куча валежника, и, тихо заскулив, Казан уже собирался отправиться туда через заросли ивняка, когда один из пожилых бобров заковылял вдруг по топкой грязи мимо его засады. В два прыжка Казан уже очутился около него, поддержанный Серой Волчицей. Короткая, жестокая расправа прямо на грязи была замечена остальными бобрами, и они в один момент пустились на противоположную сторону запруды. Вода опустилась уже на половину своей высоты, прежде чем Сломанный Зуб и его сотрудники сумели обнаружить, в каком именно месте находилась в плотине дыра. Началась работа по ремонту. Для того чтобы выполнить ее, требовались палки и хворост значительных размеров, и, чтобы добыть этот материал, бобрам приходилось по десяти и по пятнадцати ярдов шлепать по грязи, образовавшейся после спада воды, и увязать в ней тяжелыми телами. Их больше уже не страшили ничьи клыки. Инстинкт говорил им, что они должны спасать свою колонию во что бы то ни стало и что если они не успеют как можно скорее замазать в плотине отверстие и вода успеет сбежать через него вся, то они все очень скоро окажутся целиком во власти своих врагов. Для Казана же и Серой Волчицы это был день сплошных убийств. Они загрызли еще двух бобров в трясине около новой заросли. А когда они перешли через ручей ниже плотины, то невдалеке от своей кучи валежника, в пойме, покончили еще с тремя. Для этих троих не представилось ни малейшей возможности убежать от них, и все они были разорваны на куски. Еще выше по ручью Казан поймал молодого бобра и загрыз его.

Бойня кончилась только перед вечером. Сломанный Зуб и его доблестные инженеры починили наконец плотину, и вода в затоне стала снова подниматься.

В полумиле выше по ручью старая выдра всползла на бревно и стала греться в последних лучах заходящего солнца. Завтра утром она опять отправится к плотине, чтобы продолжить свою разрушительную работу. Это было ее методом. Для выдры он составлял ее забаву.

Но странный невидимый судья, по имени О-се-ки, что по верованиям и на языке индейцев значит «дух», сжалился наконец над Сломанным Зубом и его перепуганными до смерти подданными. В этот самый час захода солнца Казан и Серая Волчица шли уже вверх по ручью, настойчиво стараясь выследить сладко дремавшую на бревне выдру.

Целодневная работа, полный желудок и снопы теплого солнечного света, на котором грелась выдра, помогли ей крепко заснуть. Она лежала так же неподвижно, как и бревно, на котором она растянулась. Она была велика ростом, уже старая и почти седая. Уже десять лет, как она выказывала хитрость и ловкость, далеко оставлявшие за собою людские. Напрасно люди расставляли на нее ловушки и капканы. Изобретательные звероловы не раз устраивали для нее узенькие лазейки из камней и бревен поперек ручьев, чтобы поймать ее, но старая выдра всегда умудрялась перехитрить их и избегала железных челюстей капканов, поставленных в каждом конце таких лазеек. След, который она оставляла на размокшей трясине, говорил об ее размерах. Но немногие звероловы видели ее воочию. Ее мягкая, нежная шкура давно бы уже попала в Лондон, в Париж или в Берлин, если бы она сама не была так хитра. Целых десять лет прожила она на свете и все-таки не попала в руки богачей.

Но сейчас было лето. Никакой зверолов не стал бы убивать ее теперь, потому что именно в этот сезон ее шкура не стоила ничего. И природа и инстинкт уверяли в этом выдру. В этот сезон она не боялась людей, да и некого было бы бояться. Поэтому она лежала и спала на бревне, забыв обо всем, кроме покоя и солнечного тепла.

Тихонько, чуть ступая по земле и разыскивая следы своих пушных врагов, Казан спускался по ручью. Серая Волчица шла около его плеча. Они не производили ни малейшего шума, и ветер дул им навстречу, неся с собою запахи. Долетел до них и запах выдры. Казану и Серой Волчице показалось, что это был запах водяного животного, крепкий и отдававший рыбой, и они приняли выдру за бобра. Они стали подходить к ней с громадной осторожностью. И вдруг Казан увидел, что это была выдра, спавшая на бревне, и предупредил об этом Серую Волчицу. Она остановилась и вытянула голову вперед, тогда как Казан все еще настойчиво продолжал свой путь. Выдра забеспокоилась. Наступали сумерки. Золотые лучи солнца уже погасли. В потемневшем лесу, в глубине, сова уже прокричала своим низким голосом привет ночи. Выдра глубоко вздохнула. Ее морда с бакенбардами завертелась. Она пробудилась и стала потягиваться, когда вдруг на нее налетел Казан. Лицом к лицу, в честном бою старая выдра могла бы постоять за себя превосходно. Но в данном случае она была застигнута врасплох. К тому же она в первый раз за всю свою жизнь встретилась с таким злейшим своим врагом. Это был не человек, а дух О-се-ки, который накладывал на нее свою руку. А от духа не убежишь никуда. И клыки Казана впились ей в самую глубину затылка. Она испустила дух, быть может так и не догадавшись, кто был этот ее враг, который так неожиданно наскочил на нее. Ибо она умерла почти моментально, и Казан с Серой Волчицей отправились далее своей дорогой, все еще разыскивая врагов, чтобы разделаться с ними, и сами того не понимая, что в выдре они потеряли своего самого верного союзника, который один сумел бы выгнать из их болота всех бобров до одного.

Последовавшие затем дни становились все более и более безнадежными для Казана и Серой Волчицы. Выдры теперь уже не стало, и Сломанный Зуб и все его племя теперь уже могли действовать свободно. С каждым днем вода все затопляла и затопляла понемногу местность и стала подбираться уже и к куче валежника. К середине июня только узенький перешеек соединял эту кучу с внешним миром. В глубокой воде бобры могли действовать теперь беспрепятственно. Вода поднималась медленно, но постепенно, пока наконец не настал день, когда и этот перешеек стало тоже заливать. Ручей стал приобретать для Казана и Серой Волчицы новое значение; когда они бродили вдоль него, то принюхивались к его запахам и прислушивались к его звукам с интересом, которого не знали раньше. Это был интерес с примесью боязни, потому что в той манере, с какой бобры побивали их, было что-то человеческое. Да и в ту ночь, когда при ярком свете полной луны они наткнулись на колонию, которую впоследствии покинул Сломанный Зуб, они должны были быстро свернуть в сторону и отправиться на север. Так почтенный Сломанный Зуб научил их относиться с уважением именно к труду своих сородичей.

 

Глава XX

Выстрел на берегу

Июль и август 1911 года были временами больших пожаров на всем севере. Болото, на котором жили Казан и Серая Волчица, и зеленая долина между двух гряд холмов избежали моря опустошительного огня; но теперь, когда они принуждены были отправиться на приключения вновь, немало прошло времени, прежде чем они перестали ощущать у себя под ногами выжженную и почерневшую землю, подвергшуюся на широком пространстве опустошению от пожаров, последовавших вскоре же после эпидемии и голода предшествовавшей зимы. Униженный и оскорбленный, изгнанный бобрами из своего родового гнезда, Казан вел свою подругу в первый раз на юг. Уже в двадцати милях по ту сторону горного кряжа они натолкнулись на обгорелые леса. Дувшие от Гудзонова залива ветры гнали непрерывное море огня к западу и не оставили за собой ни малейшего признака жизни, ни малейшей полоски травы. Слепая Серая Волчица не могла видеть вокруг себя пожарища, но чувствовала его. И все ее удивительные инстинкты, заострившиеся и развившиеся благодаря ее слепоте, говорили ей, что именно на севере, а не на юге находилась та благословенная страна, к которой они стремились теперь для охоты. Но три четверти собачьей крови в Казане тянули его именно на юг. И не потому, чтобы он искал человека, поскольку человека он считал для себя таким же врагом, каким он был и для Серой Волчицы. Это был просто собачий инстинкт, который вел его на юг, как во время пожара – чисто волчий инстинкт повелевал ему скрываться на север. Но к концу третьих суток Серая Волчица все-таки одержала верх. Они пересекли небольшую долину между двумя возвышенностями и направили свои стопы на северо-запад, в страну Атабаску, все время держась пути, который в конечном результате должен был привести их к верховьям реки Мак-Ферлан.

Еще минувшей осенью в Форт-Смит на Невольничьей реке явился разведчик с маленькой бутылочкой, наполненной золотым песком и самородками. Он нашел золото по Мак-Ферлану. Первые же номера газеты разнесли эту новость по всему свету, и уже в половине зимы на лыжах и санях, запряженных собаками, сюда явилась целая орда золотоискателей. Другие находки оказались обильными и многообещающими. Мак-Ферлан сделался золотым дном, и золотопромышленники целыми группами делали заявки, ставили столбы и принимались за работы. Следующие вновь прибывавшие рассеивались уже по новым заимкам далее к северу и к востоку, и до Форт-Смита дошли наконец слухи о находках гораздо более ценных, чем те, которыми так прославился в свое время Юкон. Сперва только отдельными кучками, потом целыми сотнями и, наконец, тысячами кинулись люди в эту новую обетованную страну с тем, чтобы узнать по опыту, что значит голодать, страдать от тяжких морозов и умирать из-за золотника.

Одним из последних прибывших был Санди Мак-Триггер. Было много причин, почему именно Мак-Триггер перекочевал сюда с Юкона. Он был в плохих отношениях с полицией, которая оберегала страну на запад от Доусона, и, кроме того, был чем-то скомпрометирован. Несмотря на это, он все-таки считался одним из самых лучших разведчиков, когда-либо посетивших берега Клондайка. Он добыл золота на целых два миллиона долларов и все спустил в игре и на кутежи. Он был проницателен и умен, но вовсе не имел совести и страха. На лице его преобладало только одно выражение – именно жестокости. Подозревали, что он отправил на тот свет двух-трех человек и кое-кого ограбил, тем не менее полиции не удавалось добыть против него никаких улик. Но, несмотря на все его дурные стороны, Мак-Триггер обладал спокойствием и выдержкой, которые приводили в восхищение даже самых злейших его врагов, и, кроме того, в нем были еще и своего рода душевные глубины, о которых нельзя было догадаться по неприятным чертам его лица.

За каких-нибудь шесть месяцев по берегам Мак-Ферлана в ста пятидесяти милях от Форт-Смита уже возник новый город – Красного Золота, а Форт-Смит находился от последнего пункта цивилизации в целых пятистах милях. Когда явился сюда Санди Мак-Триггер, он уже нашел здесь целую коллекцию всевозможных притонов, игорных домов и ресторанов и решил, что для некоторых его «видов» время еще не настало. Он играл мало, но довольно успешно, чтобы прокормить себя и сделать запасы в дорогу. Затем он отправился на юг, вверх по Мак-Ферлану. Далее какого-то определенного пункта на этой реке разведчики золота уже не нашли вовсе. Но Санди поплыл доверчиво и далее этого пункта. И только попав в края, в которых еще не ступала нога человека, он принялся за разведки. Там и здесь ему попадались довольно богатые залежи золота. Он мог бы промывать по шести, даже по восьми долларов в день. Но такой проспект его только разочаровал. Целые недели он продолжал свой путь вверх по реке, и чем дальше он уплывал, тем все беднее становились его промывки. А потом золото стало попадаться только случайно. После целых недель такого разочарования Санди превратился бы в зверя, если бы был в компании себе подобных. В единственном же числе он был безвреден.

Однажды после полудня он вытащил свою лодку на берег, на длинную полосу белого песка. Берег представлял собой уклон, который заливался рекой, когда уровень ее повышался, и здесь можно было рассчитывать на присутствие хоть какого-нибудь количества золотого песка. Санди Мак-Триггер стал на колени у самого края воды, чтобы посмотреть, и вдруг что-то странное на мокром песке привлекло к себе его внимание. То, что он увидел, оказалось следами двух зверей, которые приходили сюда пить. Они стояли здесь рядом, бок о бок, и следы эти были еще очень свежи – были оттиснуты не более часа или двух тому назад. В глазах у Санди мелькнул огонек: он заинтересовался. Он посмотрел позади себя и вниз и вверх по течению.

– Волки, – проговорил он. – Хорошо бы их подстрелить из этого поганого ружья! Но какая странность! Среди бела дня!

Он вскочил на ноги и побежал в кусты.

За четверть мили отсюда Серая Волчица уже почуяла по ветру смертоносный запах человека и подала предостерегающий голос. Это был долгий жалобный вой, и Мак-Триггер двинулся с места только лишь тогда, когда замер в воздухе его последний отзвук. Затем он вернулся к своей лодке, взял из нее ружье, поставил свежий пистон и быстро скрылся за поворотом берега.

Целую неделю Казан и Серая Волчица уже бродили в окрестностях верховьев Мак-Ферлана, и это в первый раз с самой зимы Серая Волчица почуяла вдруг в воздухе запах человека. Когда ветер донес до нее этот сигнал опасности, она была одна. За две или три минуты перед тем, как она почуяла этот запах, Казан бросил ее одну, а сам помчался вдогонку за зайцем, а она, поджидая его, лежала на животе под кустом. В такие моменты, когда она оставалась одна, она всегда беспрерывно внюхивалась в воздух. Прежде всего она услышала стук весла Мак-Триггера о край его лодки, когда он был от нее еще за целую четверть мили. А затем долетел и запах. Через пять минут после ее предостерегавшего воя Казан стоял уже около нее, подняв голову, раскрыв пасть и тяжело дыша. Санди приходилось охотиться на полярных лисиц, и он и в этом случае применил эскимосскую тактику, а именно заход с полукруга, пока не станешь лицом к ветру. Казан чуял малейшее колебание воздуха, содержавшего в себе запах человека, и спина его ощетинилась. Но Серая Волчица обладала гораздо большим чутьем, чем маленькая северная красноглазая лисица. Ее острый нос так и поворачивался вслед за движениями Санди. Она слышала сухой треск веток у него под ногами еще на расстоянии трехсот ярдов. До нее донеслось металлическое постукивание ружейного ствола по веткам березок. Но в этот момент она вдруг потеряла Санди и, заскулив, бросилась к Казану и сделала несколько шагов к юго-западу.

В подобных случаях Казан редко отказывался подчиняться ее руководству. Бок о бок они побежали прочь, и, в то время как Санди подкрадывался к ним, как змея, все время имея себе ветер в лицо, Казан выскочил из каймы прибрежных кустов и натолкнулся на лодку Санди, лежавшую на белой песчаной отмели. Когда Санди возвратился к ней после целого часа бесплодных выслеживаний, то еще два новых следа оказались около его лодки. Он с удивлением посмотрел на них, и на его злом лице появилась недобрая улыбка. С лукавой усмешкой он пошел затем к своим пожиткам и достал из них небольшой резиновый мешочек. Из него он вынул плотно закупоренный пузырек, наполненный желатиновыми капсулами. В каждой капсуле было по пяти гран стрихнина. Были темные моменты в жизни Санди Мак-Триггера, когда он бросал такие капсулы в кофе своим собеседникам, но полиции никогда не удавалось этого доказать. Он был экспертом по части ядов. Возможно, что за всю свою жизнь он истребил тысячи лисиц, и он усмехнулся опять, когда отсчитал десять таких капсул, и подумал, как легко теперь будет поладить с этими двумя любопытными волками. Двумя или тремя днями раньше он убил оленя и каждую из капсул закатал теперь в кусочки оленьего жира, причем делал это не пальцами, а палочками, чтобы от отравы не пахло человеком. Перед заходом солнца он по всей прилегавшей местности в разных концах разложил эти отравленные приманки. Большую часть из них он прицепил к нижним веткам кустарников. Остальные завернул в мясо кролика и разбросал по следу оленя. Затем он вернулся к реке и стал варить себе ужин.

На следующее утро он встал рано и тотчас же отправился к своим отравам. К первой никто даже не прикоснулся. Вторая оставалась на своем месте. Третья исчезла! Санди даже задрожал и стал вокруг себя оглядываться. Ну конечно на пространстве радиусом в двести или триста ярдов он где-нибудь найдет свою добычу! И вдруг взгляд его упал на землю, под куст, на котором на ветке висела эта приманка, и из его уст сорвалось проклятие. Приманка оказалась не съеденной вовсе. Сало оленя валялось тут же в мелких кусках, и на самом большом из них находилась нетронутой и сама капсула. Это был первый случай у Санди с дикими зверями, инстинкты которых изощрились благодаря слепоте, и он был удивлен до крайности. Он даже и не воображал, чтобы могло случиться что-нибудь подобное. Если лисица или волк дошли уже до той точки, что схватили приманку, то из этого могло уже безошибочно следовать, что приманка эта будет ими проглочена обязательно. Санди отправился к четвертой и пятой приманкам. Они оказались в целости. Шестая была разорвана на куски, как и третья. Но здесь уже была разгрызена и сама капсула и белый порошок из нее был высыпан на землю. И еще с двумя приманками Санди обнаружил то же. Он знал, что это сделали Казан и Серая Волчица, потому что видел их следы в десяти разных местах. Накопившееся за целые недели неудач дурное расположение духа вылилось теперь в гневе и разочаровании. Наконец-то нашлось, к чему можно было придраться! Неудача с отравленными приманками показалась ему вызовом и предвестником невезения вообще. Он думал, что теперь все было против него, и решил возвратиться в Город Красного Золота. Еще задолго до наступления вечера он спустил лодку на воду и поплыл вниз по течению. Он предоставил всю работу одному только течению, откинулся назад, закурил трубку и положил к себе на колени ружье. Ветер дул ему прямо в лицо, и он зорко стал выслеживать, не взлетит ли какая-нибудь дичь.

День склонялся уже к вечеру, когда Казан и Серая Волчица прошли вдоль реки, вниз по течению, пять или шесть миль и подошли к самой воде. Казан лакал холодную воду, когда всего только в ста ярдах от них Санди спокойно стал огибать изгиб реки. Если бы ветер дул с его стороны или Санди пользовался бы веслами, то Серая Волчица сейчас же открыла бы опасность. Послышалось щелканье взводимого курка на старинном ружье Санди, и оно-то впервые и пробудило в ней сознание предстоявшей беды. Близость ее заставила ее задрожать. Казан услышал этот звук, перестал пить и посмотрел в ту сторону. В эту самую минуту Санди спустил курок. Клуб дыма, гром выстрела – и Казану показалось, что горящий поток огня с быстротой молнии пронизал ему голову. Он откинулся назад, ноги под ним подкосились, и, как сноп, он повалился на землю. Серая Волчица стрелой помчалась в кусты. Слепая, она не видела, как Казан упал на песок. Она остановилась тогда, когда была уже за четверть мили от этого ужасного грома, который издало ружье белого человека, и стала поджидать Казана.

С торжествующим видом Санди Мак-Триггер вытащил свою лодку на белый песок.

– Добрался-таки я, наконец, до тебя, дьявол ты этакий! – пробормотал он. – Доберусь и до другой, если мне не изменит это мое поганое ружье!

Дулом ружья он повернул к себе голову Казана, и выражение удовлетворения на его лице вдруг сменилось внезапным удивлением. Он только сейчас заметил на шее у Казана ошейник.

– Да ведь это вовсе не волк! – всплеснул он руками. – Это собака, самая настоящая собака!

 

Глава XXI

Метод Санди Мак-Триггера

Мак-Триггер опустился на колени на песок. Выражение торжества сошло с его лица. Он стал поворачивать вокруг бессильной шеи собаки ошейник, пока наконец не увидал на нем начавшие уже стираться буквы: К-А-З-А-Н. Он прочитал каждую из этих букв в отдельности, и на его лице появилось такое выражение, какое бывает у людей, которые все еще не верят тому, что увидели или услышали.

– Собака! – снова воскликнул он. – Собака, да еще какая! Ведь это известный Казан!

Он поднялся на ноги и осмотрел свою жертву. Около морды Казана на песке краснела лужа крови. Он тотчас же опять нагнулся, чтобы определить, куда именно попала пуля. Осмотр заинтересовал его еще больше. Тяжелая пуля из шомпольного ружья ударила Казана в самую макушку. Это был поверхностный удар, который даже не коснулся черепа, и Санди сразу же оценил подергивания и судороги плеч и ног у Казана. А ему казалось раньше, что это были последние, предсмертные сокращения его мускулов. Казан же вовсе и не думал умирать. Он был только оглушен и все равно через несколько минут поднялся бы на ноги. Санди был знатоком собак и именно тех, которых можно было запрягать в сани. Он прожил среди них две трети своей жизни. Он мог узнать их возраст, определить их цену и с одного взгляда рассказать хоть часть их истории. По одному только следу он умел отличить макензийскую породу от маламутской и по размеру шага эскимосскую собаку от юконской. Он осмотрел ноги Казана. Это были чисто волчьи лапы, – и он ухмыльнулся. Значит, в Казане текла кровь дикого зверя! Он был велик ростом и крепко сложен, и Санди уже подумал о предстоящей зиме и о высоких ценах, которые установятся на собак в Городе Красного Золота. Санди отправился к лодке и вернулся от нее со свертком ремня из лосиной кожи. Затем он сел на корточки перед Казаном и стал плести на земле намордник. Не прошло и десяти минут, как вся морда Казана была уже оплетена ремнем, который был крепко стянут на затылке. К ошейнику он привязал ремень в десять футов длиною. После этого он сел в сторонке и стал ожидать, когда Казан придет в себя.

Когда Казан в первый раз потянул голову, то ничего еще не мог видеть. Красная пелена застилала ему глаза. Но это скоро прошло, и он увидел человека. Первым его порывом было вскочить на ноги. Три раза он падал, прежде чем смог твердо подняться с места. Санди ухмылялся, сидя в стороне, в шести футах от него, и держал в руках конец ремня. Казан оскалил зубы, и шерсть вдоль его спины с угрозой ощетинилась. Санди вскочил на ноги.

– Кажется, мы хотим сопротивляться? – спросил он. – Знаю я вашу породу! С проклятыми волками ты озверел, и я выколочу из тебя дубиной эту спесь! Смотри ты у меня!

Ради предосторожности Санди принес с собою вместе с ремнем дубинку. Он поднял ее с того места, где она валялась на песке. Тем временем к Казану вернулись его прежние силы. Туман рассеялся перед глазами. Еще раз он увидел перед собою своего злейшего врага – человека, да еще с дубиной. В один миг все, что было в нем дикого и жестокого, запросилось наружу. Без всяких сомнений он знал, что Серая Волчица уже убежала и что именно этот человек ответствен за то, что она убежала. Он понял, что именно он причинил ему его рану, и то, что он приписывал человеку, он относил также и на долю дубины. В его новом мировоззрении, родившемся вместе со свободой и с дружбой с Серой Волчицей, человек и дубина были неразлучны. С рычанием он бросился на Санди. Человек не ожидал прямого нападения, и, прежде чем успел отскочить назад или схватиться за дубину, Казан уже был у него на груди. Но намордник на Казане спас Санди. Уже готовые вцепиться ему в горло челюсти должны были сомкнуться без малейшего вреда. Под тяжестью тела собаки Санди повалился на спину, точно сбитый с ног ударом катапульты.

Как кошка, он опять вскочил на ноги с концом от ремня, несколько раз обвитым вокруг кулака. Казан бросился на него во второй раз, но на этот раз уже получил ужасный удар дубиной. Он пришелся ему как раз по плечу и свалил его прямо на песок. Прежде чем он мог прийти в себя, Санди повалился на него со злобой сумасшедшего человека. Он укоротил ремень, намотав его еще несколько раз вокруг кулака, и дубина заходила в воздухе вверх и вниз с ловкостью и с силой, доказывавшими долгую привычку управляться с нею. Первые же удары ею только еще более увеличили в Казане его ненависть к человеку и к его жестокости и безбоязненность к его нападениям. Опять и опять он стал кидаться на Санди, и всякий раз дубина опускалась на него с такой силой, что, казалось, было слышно, как хрустели его кости. Губы Санди исказились от жестокости. Раньше он никогда еще не встречал такой собаки и стал ее немножко побаиваться, несмотря на то, что на Казане был уже намордник. Три раза клыки Казана могли уже вонзиться в тело человеку, если бы не этот проклятый ремень. И если бы эти петли вокруг его морды съехали или лопнули, то…

Затем Санди подтащил Казана к бревну, выброшенному половодьем на берег в нескольких ярдах от места борьбы, и крепко-накрепко привязал к нему собаку. После этого он вытащил лодку на берег, вышел на песок и стал приготовляться к ночлегу.

Несколько времени спустя, когда подавленные чувства Казана пришли наконец в порядок, он долго пролежал без движения, не спуская глаз с Санди Мак-Триггера. Все кости у него болели. Челюсти были избиты и кровоточили. Верхняя губа, по которой пришелся удар дубиной, была разбита. Один глаз закрылся. Несколько раз к нему подходил Санди и всякий раз испытывал удовлетворение при виде результатов от нанесенных им побоев. Всякий раз он приносил с собою дубину. В третий раз он угостил ею Казана, и собака зарычала, с ожесточением стала хватать за ее конец зубами. Санди стал ударять ею опять и опять, пока наконец Казан не завизжал от боли и не стал искать спасения под защитою бревна, к которому был привязан. Он едва теперь мог двигаться. Правая лапа его уже не действовала. Задние ноги подкашивались под ним. После этих вторичных побоев он не смог бы убежать, даже если бы и был свободен.

Санди находился в самом лучшем настроении.

– Я выколочу из тебя дьявола! – говорил он Казану в двадцатый раз. – Ничто так не учит вашего брата, как побои. Через месяц ты будешь стоить не менее двухсот долларов, иначе я сдеру с тебя кожу с живого!

Еще три или четыре раза до наступления сумерек Санди принимался за Казана. Но в собаке уже не осталось ни малейшего желания вступать в борьбу. От двух тяжких побоев и огнестрельной раны в области черепа он чувствовал себя совсем больным. Он лежал, положив голову на передние лапы и закрыв глаза, и уже не видел Мак-Триггера. Он не обратил также внимания и на кусок мяса, который тот бросил ему прямо под нос. Он так и не разобрал, когда последние лучи солнца погасли за западными лесами и когда наступила темнота. Но вдруг что-то пробудило его от оцепенения. В его утомленном и больном мозгу блеснул вдруг какой-то призыв, точно из далекого прошлого, и он поднял голову и стал прислушиваться. Поодаль, на берегу, Мак-Триггер разводил огонь и был весь окрашен его пламенем. Он вглядывался в темные тени вдоль берега реки и тоже прислушивался. То, что опять так взволновало Казана, было одиноким горьким рыданием Серой Волчицы, доносившимся из далекой равнины.

Заскулив, Казан поднялся на ноги и натянул ремень. Санди схватил дубину и бросился на него.

– Не смей вставать, животное! – скомандовал он.

При свете костра дубина поднялась кверху и с невероятной жестокостью упала вниз. Когда Мак-Триггер возвратился после этого к костру, то от усталости тяжело дышал. Свою дубину он положил на ночь около себя на самой своей постели. Теперь уж она казалась совершенно безвредной дубиной. Но все-таки была покрыта кровью и шерстью.

– Я выбью из него этой штукой его норов, – проворчал он. – Сделаю это или убью его!

Несколько раз за эту ночь Казан слышал зов Серой Волчицы. Он тихонько скулил ей в ответ, боясь дубины. Пока не погасла в костре последняя искра, он наблюдал за Мак-Триггером и затем осторожно попытался выползти из-под бревна. Два или три раза он пробовал встать на ноги, но всякий раз падал обратно. Ноги у него не были переломаны, но боль от попыток встать на них была невыносима. Он был весь в жару, его лихорадило. Всю эту ночь ему мучительно хотелось пить. А когда на рассвете Санди вылез из-под своих одеял, то дал ему и воды, и мяса. Казан попил воды, но к мясу не прикоснулся. Санди с удовлетворением заметил происшедшую в нем перемену. Солнце было уже высоко, когда Санди кончил свой завтрак и стал собираться в путь. Теперь уже безбоязненно он подошел к Казану и без дубины. Отвязав от бревна ремень, он повел его к лодке. Когда его победитель привязывал конец ремня к корме лодки, Казан повалился на песок. Санди ухмыльнулся. То, что случилось, было для него шуткой. На Юконе он научился, как из собак выбивать дух.

Он толкнул лодку носом вперед. Опираясь на весло, он стал тянуть Казана к воде. Через две-три минуты Казан стоял уже передними лапами около самой воды. Затем неожиданным сильным толчком Санди сбросил его в воду и тотчас отплыл с лодкой на самую середину реки, поставив лодку по течению, он стал грести так быстро, что ремень вокруг шеи его жертвы туго натянулся. Несмотря на все свое недомогание и раны, Казан был принужден теперь плыть, чтобы иметь возможность держать голову над водой. Благодаря сильным взмахам весел лодка шла неровно, и он с каждым моментом испытывал все более тяжкие мучения. По временам его всклокоченная голова совершенно исчезала под водой. Он изнемогал все более и более. Случалось и так, что, когда он всплывал наконец на поверхность, Санди снова концом весла погружал его в воду. Проплыв так с полмили, он стал тонуть. И только тогда Санди притянул его к борту и втащил на лодку. Собака при последнем издыхании повалилась на дно. Какими бы зверскими ни были методы Санди, но они всегда приводили к желаемым результатам. Теперь уже Казану было вовсе не до сопротивления. Он больше уже не добивался свободы. Он понял, что теперь этот человек стал его владыкой, и до поры до времени притих. Все, чего он теперь только хотел, – это спокойно полежать на дне лодки, так, чтобы до него не доставала дубина и чтобы не затопляла его вода. А дубина лежала между ним и хозяином. Конец ее находился всего только в двух футах от его носа, и то, что теперь долетало до него, был запах его же собственной крови.

Пять дней и пять ночей они спускались вниз по реке и в течение их все еще продолжался процесс цивилизования Казана: Мак-Триггер еще три раза колотил его дубиной и еще раз подвергал мучениям в воде. Утром на шестой день они наконец добрались до Города Красного Золота, и Мак-Триггер раскинул свою палатку у самой реки. Где-то он добыл цепь и, надежно привязав на нее Казана около палатки, срезал с него намордник.

– Ты не мог есть мясо в наморднике, – обратился он к своему пленнику. – И я больше не желаю быть с тобою строгим и относиться к тебе по-чертовски. У меня есть своя идея. Я кое-что придумал.

После этого он по два раза в день стал приносить ему сырое мясо. Быстро к Казану стали возвращаться бодрость духа и силы. Слабость оставила его члены. Избитые челюсти поправились. А к концу четвертого дня всякий раз, когда Санди приносил ему мясо, он встречал его вызовом, оскаливая на него зубы. Но теперь Мак-Триггер уже не бил его. Он кормил его не рыбой, не мукой с салом, а только одним сырым мясом. Он уходил за пять миль, чтобы только принести ему свежие внутренности оленя, который был только что убит. Однажды Санди привел с собой какого-то человека, и когда этот незнакомец подошел к нему слишком близко, то Казан неожиданно бросился на него. Незнакомец с испуганным криком едва успел отскочить.

– Молодчина! – проворчал он. – Он легче Дэна фунтов на десять или на пятнадцать, но зато у него превосходные зубы и быстрота, и он еще покажет себя, прежде чем уступить.

– Держу пари на двадцать пять из ста частей моего пая, что он не уступит, – предложил Санди.

– Идет! – ответил другой. – Когда он будет готов?

Санди подумал.

– На будущей неделе. До тех пор он еще не поправится. Ну, скажем, ровно через неделю, считая с нынешнего вторника. Это вас устраивает, Гаркер?

Гаркер утвердительно кивнул головой.

– Значит, в следующий четверг вечером, – согласился он и прибавил: – Я ставлю половину моего пая, что Дэн убьет вашего Казана, хоть он и полуволк!

Санди медленным взором окинул Казана.

– Там уж увидим, – ответил он и пожал руку Гаркеру. – Я не думаю, чтобы и здесь и по всему Юкону могла найтись собака, которая могла бы осилить волка.

 

Глава XXII

Вмешивается профессор Мак-Гил

Город Красного Золота уже достаточно созрел для того, чтобы началось ночное разложение нравов. Кое-кто вдребезги проигрался, кое-кто подрался, а всякого питья было достаточно, чтобы постоянно поддерживать возбуждение, хотя присутствие конной полиции и позволяло сохранять относительный порядок по сравнению с тем, что происходило всего только в двух-, трехстах милях далее к северу в окрестностях Доусона. Развлечение, предложенное Мак-Триггером и Яном Гаркером, было встречено всеобщим благосклонным вниманием. Новость распространилась на двадцать миль вокруг Города Красного Золота, и не было во всем городе большего возбуждения, как в полдень и вечером того дня, когда должен был начаться поединок. А возрастало оно все более и более потому, что Казан и громадный Дэн были выставлены напоказ, каждая собака в специально сделанной для нее клетке, – и началась лихорадка: стали биться об заклад. Триста человек, каждый из которых должен был уплатить по пяти долларов только за то, чтобы присутствовать на поединке, оглядывали гладиаторов сквозь жерди клеток. Собака Гаркера представляла собой помесь датской породы и мастифа, выросшую на севере и привыкшую таскать за собою сани. Ставили все больше на нее, по одному и по два против одного. Иногда три против одного. Те же, кто рисковал поставить на Казана, были все пожилые люди, жители Пустыни, люди, которые всю жизнь свою провели с собаками и которые понимали, что должны были означать красные уголки в глазах у Казана. Какой-то старый кутенейский золотопромышленник тихонько сказал другому на ухо:

– Я бы поставил на Казана. Если бы у меня были деньги, то я поставил бы все. Он обойдет Дэна. У Дэна не будет того метода, как у него.

– Но зато у Дэна вес, – возразил с сомнением другой. – Посмотрите на его челюсти и плечи!

– А вы обратите внимание на его толстые ноги, – перебил его кутенейский житель, – на его дряблую шею и неуклюже оттопыренный живот! Нет, уж пожалуйста, прошу вас, послушайтесь меня и не изводите ваши деньги на Дэна!

Другие зрители протиснулись к ним и разделили их. Сперва Казан рычал на все эти чужие лица, собравшиеся вокруг него, но потом улегся у задней сплошной стенки клетки и стал молча посматривать на них, протянув голову между двумя передними лапами.

Поединок должен был происходить в помещении у Гаркера, представлявшем собой нечто вроде кафе-ресторана. Столы и стулья из него были вынесены и в центре самой большой комнаты на платформе вышиною в три с половиной фута была установлена клетка в десять футов в основании. Со всех сторон ее на очень близком расстоянии были устроены места для трехсот зрителей. Потолка в клетке не было, и над нею были подвешены две громадные керосиновые лампы с зеркальными рефлекторами.

Было восемь часов, когда Гаркер, Мак-Триггер и еще двое других людей втащили на арену клетку Казана с помощью брусьев, подсунутых под ее дно. Громадный Дэн находился уже в клетке, в которой должна была происходить драка. Он стоял, щурясь от яркого света, падавшего на него от рефлекторов. Увидев Казана, он насторожил уши. Казан не оскалил зубов. Даже не проявил ожидавшегося возбуждения. Собаки увидели друг друга только в первый раз, и ропот разочарования пронесся по рядам всех трехсот зрителей.

Дэн не шелохнулся и стоял как вкопанный, когда к нему в клетку вывалили из отдельной клетки Казана. Он не прыгнул, не заворчал. Он посмотрел на Казана вопрошающим, полным сомнения взглядом, который перевел затем на возбужденные, полные ожидания лица нетерпеливых зрителей. Некоторое время и Казан, твердо став на все свои четыре ноги, смотрел на Дэна. Затем он повел плечами и тоже равнодушно стал смотреть на лица зрителей, ожидавших боя не на жизнь, а на смерть. Ядовитый смех пронесся в первых рядах. Язвительные шутки послышались в адрес Мак-Триггера и Гаркера, и раздались сердитые голоса, потребовавшие деньги назад, начался шум все увеличивавшегося неудовольствия. Санди покраснел как рак от разочарования и злобы. На лбу у Гаркера вздулись жилы и стали вдвое толще нормальной величины. Он погрозил публике кулаком и крикнул:

– Погодите! Дайте им разойтись, дурачье!

При этих словах все стихли. Казан обернулся. Посмотрел на громадного Дэна. И Дэн в свою очередь стал смотреть на Казана. Казан сделал шаг вперед. Дэн ощетинил на плечах шерсть и тоже сделал шаг к Казану. Затем, точно одеревенелые, они остановились один против другого на расстоянии в четыре фута. Можно было бы услышать, как муха пролетела в комнате. Стоя около клетки, Санди и Гаркер затаили дыхание. Обе собаки, великолепно сложенные и сильные, обе – полуволки, сделавшиеся жертвами человека, дравшиеся на своем веку уже сотни раз и никогда не боявшиеся смерти, теперь стояли и спокойно смотрели одна другой в глаза. И никто не мог заметить в их глазах мучительного вопроса. Никто не знал, но в этот трагический момент произошло одно из дивных чудес природы. Это было понимание. Если бы они встретились на воле, в качестве соперников по упряжи, то сцепились бы между собою и катались бы в мучительных схватках поединка. Но здесь в них вдруг заговорил лишь взаимный призыв к братству. В самую последнюю минуту, когда их отделяло пространство всего только в один фут и когда зрители уже ожидали первой бешеной схватки, великолепный Дэн медленно поднял голову и через спину Казана посмотрел на лампы. Гаркер задрожал и стал изрекать проклятия. Теперь глотка Дэна была открыта для Казана. Но между обоими животными уже состоялось безмолвное заключение перемирия. Казан не бросился на него. Он даже отвернулся. И плечом к плечу, полные презрения к смотревшим на них людям, они стояли и сквозь жерди своей тюрьмы смотрели на какое-то одно человеческое лицо.

Рев поднялся в толпе – рев гнева, недовольства и угроз. В своей ярости Гаркер выхватил револьвер и направил его на Дэна. И вдруг раздавшийся над всем этим скандалом голос остановил его.

– Стойте! – крикнул этот голос. – Стойте! Именем закона!

В одну минуту водворилось молчание. Все лица обернулись в сторону этого голоса. Два человека встали на стулья в самом заднем ряду. Одним из них был сержант северо-западной конной полиции. Это говорил он. Подняв руку, он призвал всех к вниманию. На стуле рядом с ним стоял другой человек. Он был небольшого роста, тощ, с узкими плечами и бледным, изможденным лицом. Вся фигура его и впалые щеки говорили о том, что он долгие годы провел почти у самого Северного полюса. Теперь уже заговорил он, в то время как сержант все еще стоял с поднятой рукой.

– Я предлагаю собственникам этих собак пятьсот долларов, – сказал он, – и беру их себе.

Гаркер поднял руку.

– Идет шестьсот? – спросил он. – Давайте шестьсот и берите собак себе.

Маленький человек помедлил с ответом. Затем кивнул головой.

– Хорошо, – согласился он. – Я даю вам за них шестьсот.

Маленький человек пробрался между стульями к собакам в сопровождении сержанта полиции. Приложив свое бледное лицо к жердям клетки, он стал осматривать Казана и громадного Дэна.

– Я думаю, что мы будем друзьями, – сказал он и при этом так тихо, что его могли слышать одни только собаки. – Это довольно высокая цена, но мы наверстаем на покупке смитсоновских. Мне именно и нужны два таких четвероногих друга и именно таких моральных качеств.

И никто не понял, почему Казан и Дэн подошли в своей клетке к самым жердям с той стороны, где стоял профессор, достававший в это время банковые билеты и отсчитывавший в пользу Гаркера и Санди Мак-Триггера шестьсот долларов.

 

Глава XXIII

Одна во мраке

Никогда еще ужас и одиночество слепоты не давали так почувствовать себя Серой Волчице, как в те дни, которые последовали за выстрелом в Казана и за пленением его Санди Мак-Триггером. Целые часы она пролежала под кустом вдали от реки, ожидая, что вот-вот он к ней придет. Она верила, что он прибежит к ней, как прибегал уже тысячи раз перед этим, и она лежала на животе, нюхала воздух и скулила, когда ветер не приносил ей его запаха. День и ночь прошли для нее точно в бесконечном хаосе темноты, но она знала, когда зашло солнце. Она чуяла, что густые вечерние тени уже потянулись по земле, и поняла, что должны были уже взойти звезды на небе и реки осветиться от сияния луны. Наступала ночь, и, значит, можно было отправиться бродить, и спустя некоторое время, полная беспокойства, она стала делать по равнине небольшие круги и в первый раз позвала к себе Казана. От реки донесся до нее редкий запах дыма и огня, и она инстинктивно догадалась, что именно этот дым и человек около него отняли у нее Казана. Но кругов она не сокращала и не подходила ближе, чем был ее первый круг. Слепота научила ее ждать. С самого того дня на Солнечной скале, когда рысь выцарапала ей глаза, Казан ни разу не обманул ее ожиданий. И она три раза позвала его в самом начале ночи. Затем она устроила себе гнездо в прибрежном кустарнике и прождала до рассвета.

Как она узнала, что наступила ночь, так же точно она догадалась, что наступил уже и день. Как только она почувствовала на своей спине теплоту солнца, так тотчас же беспокойство пересилило в ней всю ее осторожность. Потихоньку она отправилась к реке, нюхая воздух и скуля. В воздухе уже не пахло больше дымом, не могла она уловить в нем и запаха человека. По своему же собственному вчерашнему следу она спустилась к песчаной отмели и в чаще густого кустарника, свесившегося над береговым песком, остановилась и стала прислушиваться. Через несколько времени она спустилась ниже и дошла прямо до того самого места, где она с Казаном лакала воду, когда грянул выстрел. И здесь ее нос уперся в песок, который был еще влажен и густо пропитан кровью Казана. Она поняла, что это была кровь именно ее друга, потому что всюду здесь на песке пахло им одним да человеком, который был Санди Мак-Триггером. Она донюхалась и до следа, который остался после всего его тела, когда Санди волочил его по берегу до лодки. Нашла она и то бревно, к которому он был привязан. Набрела она и на палки, которыми, в помощь к дубине, два или три раза Санди колотил раненого Казана. Они были в крови и в шерсти, – и Серая Волчица тотчас же села на задние лапы, подняла слепую морду к небу, и вдруг из ее горла вырвался крик, который понесся на крыльях южного ветра за целые мили вперед к Казану. Никогда еще не кричала так раньше Серая Волчица. Это не был зов, которым в лунные ночи волки сзывают волков, не был это и охотничий крик; это был вопль волчицы к своему супругу. В нем слышалось оплакивание покойника. И после одного только этого крика Серая Волчица забралась обратно в береговые кустарники и там лежала все время мордой к реке.

Странный ужас напал на нее. Она уже давно привыкла к темноте, но ни одного еще раза она не была во мраке одна. Всегда при ней был ее вожак – Казан. До нее доносилось кудахтанье водяной курочки где-то недалеко, тут же в кустарнике, а ей казалось, что оно было где-то чуть не на том свете. Полевая мышь пробралась в траве у самой ее передней лапы, и она бросилась на нее, но в слепоте вонзила зубы в камень. Плечи у нее дрожали, и вся она трепетала, точно от невыносимого холода. Она пугалась теперь темноты, которая скрывала от нее внешний мир, и терла себе лапами глаза, точно могла этим открыть их для света. Перед вечером она опять отправилась на равнину. Она вдруг как-то вся для нее переменилась. Она испугала ее, и Серая Волчица тотчас опять побежала к реке и там прикорнула под бревном в том самом месте, где лежал Казан. Здесь ей было не так страшно. Запах Казана все еще держался здесь, и она чуяла его. Целый час она пролежала неподвижно, держа голову на палке, покрытой его кровью и его шерстью. Ночь застала ее все еще здесь. А когда взошла луна и зажглись на небе звезды, то она свернулась калачиком в той самой ямке на песке, которую вырыл для себя Казан.

На рассвете она спустилась к реке, чтобы попить. Она не могла видеть, что день потемнел, как ночь, и что на небе был целый хаос из мрачных туч, предвещавших бурю. Но она чуяла ее наступление по отяжелевшему воздуху и даже могла чувствовать острые вспышки молний, надвигавшихся вместе с густыми тучами с северо-запада. Отдаленные раскаты грома становились все громче, и она заторопилась обратно под бревно. Целые часы буря проревела над ней, и дождь лил как из ведра. А когда все это прекратилось, она вылезла из своего убежища с таким видом, точно ее избили. Напрасно она искала теперь хоть малейшего запаха после Казана. Даже палка омылась и была теперь чиста. На том месте, где оставалась кровь Казана, теперь лежал чистый песок. Даже на самом бревне не осталось никаких его следов.

До сих пор Серую Волчицу угнетал только один страх остаться одной в окружавшей ее непроглядной тьме. Теперь, с полудня, к ней пришел еще и голод. Этот самый голод заставил ее расстаться с берегом и отправиться снова бродить по равнине. Несколько раз она чуяла присутствие дичи, и всякий раз дичь ускользала от нее. Даже полевая мышь, которую она загнала под выступивший из-под земли корень и прижала лапой, все-таки убежала из-под самых ее зубов.

Тридцать шесть часов тому назад Казан и Серая Волчица оставили недоеденной целую половину своей последней добычи за милю или за две отсюда. И Серая Волчица побежала в том направлении. Ей не требовалось зрения, чтобы найти эту добычу. В ней в высшей степени было развито то шестое чувство в мире животных, которое называется чувством ориентации, и подобно тому, как почтовый голубь возвращается к себе домой по прямому направлению, – и она напрямик бежала через кустарники и болота к тому самому месту, где находилась эта недоеденная добыча. Раньше ее здесь побывал уже песец, а то, что оставил песец, растаскали хищные птицы, и она нашла одну только шерсть да кости. Так голодная Серая Волчица и вернулась обратно к реке ни с чем.

Эту ночь она спала на том же самом месте, на котором лежал Казан, и три раза звала его, но не получила ответа. Сильная роса выпала за ночь и еще основательнее уничтожила на песке последние признаки ее друга. На четвертый день ее голод достиг таких размеров, что она стала обгладывать с кустов кору. В этот же день она сделала и находку. Она лакала воду, когда ее чуткий нос коснулся в воде чего-то гладкого, имевшего отдаленный запах мяса. Это была большая северная речная устрица. Она выгребла ее лапой на берег и понюхала твердую скорлупу. Затем раскусила ее. Никогда она еще не ела более вкусной пищи, как то, что оказалось внутри этой раковины, – и тогда она принялась за ловлю этих устриц. Ей удалось найти их много, и она ела их до тех пор, пока не насытилась. Целых три дня она прожила здесь на берегу. А затем в одну из ночей до нее донесся зов. Она задрожала от странного, нового для нее возбуждения, показавшегося ей неожиданной надеждой, и нервно забегала взад и вперед по узкой полоске берега, ярко освещенного луной, внюхиваясь то в север, то в юг, то в восток, то в запад, точно в легком ночном ветерке хотела по шепоту определить знакомый голос. И то, что вдруг осенило ее, пришло к ней с северо-востока. Там, далеко, по ту сторону Баррена, далеко за северной границей лесов, находился ее дом. Своим диким инстинктом она чуяла, что только там она сможет найти Казана. Этот внутренний зов, который вдруг пробудил ее, пришел к ней не от логовища под валежником на болоте. Он пришел к ней из отдаленного далека, и, как молниеносное видение, перед ее слепыми очами вдруг предстала крупная Солнечная скала и спиральная тропинка, которая вела к ее вершине. Именно там она приобрела эту слепоту. Именно там для нее кончился день и началась вечная ночь. Там же она испытала в первый раз счастье материнства. Природа так зарегистрировала все эти события в ее памяти, что она никогда не могла о них позабыть, и когда она вдруг услышала внутри себя зов, то ей показалось, что он исходит от того самого залитого солнцем места, где она в последний раз видела свет и жизнь и где в ночных небесах для нее в последний раз светили звезды и луна.

И она ответила на этот зов. Оставив за собой реку и ее дары, она побежала напрямик навстречу темноте и голоду, больше уже не боясь ни смерти, ни мрака, ни пустоты внешнего мира, который все равно она не могла уже видеть; там, далеко впереди, за двести миль отсюда, она будет чуять и осязать Солнечную скалу, извилистую тропинку, гнездо между двумя большими камнями, в котором родились ее первые щенки, и… Казана!

 

Глава XXIV

Как Санди Мак-Триггер нашел свой конец

В шестидесяти милях далее к северу Казан лежал, привязанный к стальной цепи, и издали наблюдал, как профессор Мак-Гил месил отруби на сале. Аршинах в десяти от него лежал громадный Дэн, и от предвкушения необыкновенно вкусного угощения, которое приготовлял профессор, у него из пасти текли слюни. Когда Мак-Гил подошел к нему с кастрюлькою смеси, он стал выказывать признаки удовольствия, и когда засунул в нее свою морду, то маленький человек с холодными голубыми глазами и светлыми с проседью волосами без всякой боязни ударил его по спине. Совсем иначе он повел себя, когда подошел к Казану. Все его движения были осторожны, хотя глаза и губы его улыбались, но он даже и вида не подал, что боится собаки-волка, если это могло быть сочтено за боязнь. Маленький профессор, командированный на Дальний Север своим университетом, целую треть жизни провел среди собак. Он любил их и понимал их. Он напечатал в различных журналах уже множество статей о собачьем интеллекте и возбудил ими большое внимание среди натуралистов. Успех его статей зависел именно от того, что он действительно любил их и понимал лучше, чем громадное большинство людей, почему, собственно, он и решил купить Дэна и Казана. Решение воспрепятствовать этим двум великолепным животным загрызть друг друга на потеху тремстам зевакам, явившимся смотреть на собачий бой, доставляло ему удовольствие. Он уже задумал целую газетную статью об этом инциденте. Санди рассказал ему целую историю о том, как ему удалось захватить в плен Казана, и об его подруге Серой Волчице, и профессор стал задавать ему тысячи вопросов. Но с каждым днем Казан удивлял его все более и более. Никакими проявлениями доброты профессор не смог добиться соответствующего выражения в глазах у Казана. Ни малейшим намеком Казан не выразил намерения стать с Мак-Гилом другом. Но он все-таки не рычал на профессора и не хватал его за руки, когда тот касался его или гладил. Очень часто к Мак-Гилу, в его маленькую квартиру, приходил в гости Санди Мак-Триггер, и три раза Казан бросался на него во всю длину своей цепи и все время обнажал на него свои клыки. Оставаясь же наедине с Мак-Гилом, он успокаивался. Что-то говорило ему, что в ту ночь, когда он и громадный Дэн стояли плечом к плечу в клетке, специально приготовленной для убийства одного из них, профессор явился к ним с дружественными намерениями. Во всяком случае, в глубине своего звериного сердца он отличал Мак-Гила от других людей. Он не собирался кусать его. Он только терпел его, но совершенно не выказывал к нему той привязанности, которую проявлял Дэн. Вот это-то и удивляло Мак-Гила. До сих пор он не знал ни одной собаки, которая в конце концов не стала бы его любить.

В этот день он поставил кастрюльку с отрубями на сале прямо перед Казаном, но появившаяся у него на лице улыбка сразу же уступила место выражению недоумения. Казан вдруг оскалил зубы и заворчал. Волосы у него на спине ощетинились. Мускулы напряглись. Инстинктивно профессор оглянулся: позади него стоял только что вошедший Санди Мак-Триггер. Его зверское лицо при виде Казана расплылось в улыбке.

– Не старайтесь расположить его к себе, – сказал он вдруг и добавил: – Вы когда собираетесь ехать?

– С первым морозом, – ответил Мак-Гил. – Теперь уж скоро. Мне нужно съехаться с партией сержанта Конроя у озера Фонда в первых числах октября.

– И вы отправитесь туда один? – спросил Санди. – Почему вы не возьмете с собой кого-нибудь еще?

Маленький профессор слегка усмехнулся.

– А зачем? – в свою очередь спросил он. – Все водные пути Атабаски известны мне как пять моих пальцев, а санный след знаком мне, как главная улица в Нью-Йорке. Кроме того, я люблю ездить один. Да и дело-то не слишком трудное, так как все реки текут на северо-запад.

Повернувшись спиною к Мак-Гилу, Санди посмотрел на Дэна. Его глаза вдруг блеснули торжествующим огоньком.

– А собак тоже берете с собой?

– Да.

Санди закурил трубку и точно из простого любопытства спросил:

– А должно быть, недешево вам обходятся эти поездки?

– Последняя обошлась в семь тысяч долларов, – ответил Мак-Гил. – А эта будет стоить тысяч пять.

– Что вы говорите! – воскликнул Санди. – И такие деньжищи вы возите с собой один! И не боитесь, что в дороге может что-нибудь случиться?

Маленький профессор на этот раз посмотрел на него подозрительно. Беззаботное выражение сошло с его лица и манеры стали другими. Голубые глаза его подернулись тенью. Мрачная улыбка, которой Санди не заметил, пробежала по его губам. Затем он повернулся к нему со смехом.

– Я очень чутко сплю, – сказал он. – Малейший шорох ночью уже будит меня. Я просыпаюсь от одного только вздоха человека, когда прихожу к заключению, что мне надо кого-нибудь остерегаться. Кроме того…

Он вытащил из кармана револьвер Соважа из синей стали.

– Я знаю, как надо обращаться с этим, – продолжал он и, указав на деревянный сучок в стене комнаты, воскликнул: – Пять раз я выстрелил на расстоянии двадцати шагов!

И когда Санди пошел посмотреть на сучок, то ахнул от удивления: на месте сучка оказалась одна дыра.

– Здорово! – проворчал он. – Лучше выстрелить никто не сумел бы даже из винтовки.

Когда Санди уходил, Мак-Гил проводил его подозрительной улыбкой и взглядом, полным любопытного недоумения. Затем он обернулся к Казану.

– Надо полагать, – сказал он, – что ты уже отлично понял его, дружище. Я нисколько не был бы на тебя в обиде, если бы ты схватил его за горло. Может быть…

Он глубоко засунул руки в карманы и стал ходить взад и вперед по комнате. Казан вытянул голову между двумя передними лапами и лежал спокойно, с широко открытыми глазами. Стоял ранний сентябрь, дело было к вечеру, а каждая ночь все больше и больше приносила с собой острое, холодное дыхание осени. Казан наблюдал, как последние лучи солнца угасали на южном небе. После этого всегда быстро наступала темнота, а с нею вместе им овладевало безумное желание свободы. Ночь за ночью он перегрызал свою стальную цепь, ночь за ночью он следил за звездами и за луной и прислушивался, не зовет ли его Серая Волчица. А в это время огромный Дэн преспокойно спал. В этот вечер было холоднее обыкновенного, и сквозной ветер, дувший с запада, как-то странно его возбуждал. Он зажигал его кровь тем, что индейцы называют «морозным голодом». Бездеятельное лето прошло, и наступали теперь всегда возбуждавшие его дни и ночи охоты. Ему хотелось выпрыгнуть отсюда на свободу и бежать без оглядки до полного изнеможения, и чтобы Серая Волчица была около него. Он знал, что Серая Волчица осталась где-то далеко, там, где звезды висят почти над самой землей, и что она ждет его. Он натягивал свою цепь и скулил. Всю ночь он беспокоился; никогда еще он не беспокоился так сильно, как именно теперь. Один раз ему показалось, что откуда-то издалека до него донесся призыв, он подумал, что это звала его Серая Волчица, завыл ей в ответ и разбудил этим Мак-Гиля. Уже рассветало, маленький профессор оделся и вышел из комнаты. С удовлетворением он заметил, что в воздухе уже повеяло зимним задором. Он намочил себе пальцы и поднял их высоко над головой и щелкнул от удовольствия языком, когда убедился, что ветер подул на север. Он возвратился к Казану, долго разговаривал с ним и, между прочим, сказал:

– Теперь уж смерть мухам, Казан! Дня через два мы можем отправиться в путь!

Пять дней спустя Мак-Гил поместил сперва Дэна, а потом Казана в нагруженную лодку. Санди Мак-Триггер пришел посмотреть, как они отплывали, и Казану хотелось броситься на него и растерзать. Но Санди держался на расстоянии, а Мак-Гил в это время наблюдал за обоими, стараясь скрыть свою мысль, от которой быстро разлилась кровь под маской беззаботности на его лице. Они отплыли с милю вниз по реке, когда он наклонился вперед и без всякой боязни положил Казану руку на голову. Что-то в этом прикосновении руки, в голосе профессора было такое, что удержало Казана от попытки укусить его.

Он выдержал это проявление профессорской дружбы без всякого выражения в глазах, не дрогнув ни одним членом.

– Я уж думал было, – задумчиво обратился к нему Мак-Гил, – что за всю дорогу мне не придется ни разу вздремнуть. Но с тобой настороже я могу теперь спать сколько угодно.

На эту ночь он расположился лагерем в пятнадцати милях от берега озера. Дэна он привязал к сосне аршинах в двадцати от своей маленькой шелковой палатки, но цепь от Казана прикрепил к карликовой березе, которая поддерживала своим стволом палатку. Укладываясь в палатке спать, Мак-Гил достал свой револьвер и тщательно его осмотрел.

Три дня продолжалось путешествие вдоль берега озера Атабаска без всяких приключений. На четвертую ночь Мак-Гил раскинул палатку под группою береговых сосен, аршинах в ста от воды. Все время в этот день ветер дул ему в спину, и чуть не целых полдня профессор не спускал глаз с Казана. То и дело в доносившемся с запада ветре пес ощущал какой-то подозрительный запах и беспокоился. Он внюхивался в него с самого полудня. Дважды Мак-Гил слышал, как он рычал; а один раз, когда запах стал сильнее обыкновенного, он даже оскалил зубы и ощетинил на спине шерсть. Раскинув палатку, маленький профессор целый час не разжигал огня, а просидел на берегу озера и все время не отрывал глаз от бинокля. Были уже сумерки, когда он возвратился к палатке и к привязанным собакам. Несколько времени он простоял, не привлекая к себе внимания Казана, и наблюдал за ним:

Казан все еще был чем-то обеспокоен. Он лежал, глядя на запад. Мак-Гил принял это к сведению, потому что Дэн в это время лежал мордой на восток. При других обстоятельствах и Казан смотрел бы теперь на восток, так как северные собаки спят мордами на восток. Теперь уже профессор был убежден, что ветер доносил что-то именно с запада. Холодок пробежал вдоль его спины от мысли, что можно ожидать чего-нибудь серьезного.

За большим отвесным камнем он разложил небольшой костер и приготовил себе ужин. После этого он вошел к себе в палатку и возвратился обратно с постельными принадлежностями в руках. Остановившись около Казана, он подмигнул ему.

– Сегодня ночью мы с тобой здесь спать не должны, приятель, – сказал он. – Мне не нравится то, что ты обнаружил в западном ветре. Оттуда пахнет большим скандалом!

Он засмеялся своей шутке и скрылся в группе молодого сосняка шагах в тридцати от палатки. Здесь он завернулся в одеяло и прилег.

Была тихая, звездная ночь, и два или три часа спустя Казан положил нос между передними лапами и задремал. Треск сухой ветки разбудил его. Ленивый Дэн так и не проснулся, а Казан тотчас же поднял голову и стал нюхать воздух. То, к чему он принюхивался издалека в течение целого дня, теперь было близко от него. Он притаился и весь задрожал от напряжения. Медленно от сосен к палатке приближалась какая-то фигура. Это был не профессор. Она подходила с осторожностью, опустив голову и подняв плечи, и звезды вдруг осветили поганую физиономию Санди Мак-Триггера. Казан прижался к земле еще более. Его морда все еще лежала между передними лапами. Блеснули обнажившиеся клыки. Но он не произвел ни малейшего шума, который мог бы выдать его присутствие под густым кустом. Шаг за шагом подходил Санди и наконец коснулся уже рукой полы палатки. В руке у него не было ни дубины, ни плети. Вместо того и другого в ней блестела сталь. У входа в палатку он остановился и стал глядеть в нее, не замечая позади себя Казана.

Молча, в мгновение ока превратившись в волка, Казан вскочил на ноги. Он забыл о цепи, которая удерживала его. В десяти футах от него стоял человек, которого он ненавидел больше всего на свете. Он напряг все свои силы до последней капли, чтобы сделать прыжок.

И он бросился на него. На этот раз цепь уже не потянула его назад и шея его не пострадала. От времени, от разрушительных химических процессов кожа на его ошейнике, который он носил уже столько времени, еще с тех пор, как стал впервые бегать в упряжи, размякла, лопнула, – и он получил свободу. Санди обернулся, и в следующий затем момент Казан укусил его за плечо. С громким криком злодей повалился на землю, и оба они стали кататься по ней, тогда как Дэн, забеспокоившись на своей привязи, поднял невообразимый шум. Во время падения Казан выпустил свою жертву, но в ту же минуту приготовился и к новой атаке. А затем вдруг произошла перемена. Он почувствовал себя свободным. Ошейника уже не было на нем. Вместо сжимавшего его ошейника его окружали теперь лес, звезды и ласковый ветерок. Здесь были люди, а где-то там, далеко, – Серая Волчица! Он насторожил уши, быстро отвернулся от своей жертвы и, как тень, выскользнул на свободу, представлявшую для него все на свете.

Когда он отбежал на сто ярдов, то какие-то звуки остановили его на минуту. Это уже больше не был лай Дэна. Слышались только редкие выстрелы из автоматического револьвера маленького профессора. А затем до Казана долетел очаровавший его ужасный предсмертный стон Санди Мак-Триггера.

 

Глава XXV

Опустевший мир

Миля за милей Казан все мчался вперед. По временам он вздрагивал при воспоминании о предсмертной ноте, которая донеслась до него вместе со стоном Санди Мак-Триггера, и, заложив уши и вытянув хвост, точно тень, пробирался сквозь кусты с тем любопытным приседанием на задние ноги, которое так характерно для волков и собак, убегающих от опасности. Затем он выбрался на равнину, и тишина, мириады звезд, сиявших на прозрачном своде неба, чистый воздух, который приносило с собой еще не загрязненное бациллами дыхание Северного полюса, возбуждали его и придавали ему силы. Он бежал навстречу ветру.

Где-то там, далеко, на северо-западе, должна была находиться Серая Волчица. В первый раз уже за столько недель он стал опять на задние лапы и послал ей глубокий, вибрирующий вопль, который широко разнесся на целые мили кругом. Далеко позади его услышал Дэн и заскулил. Стоя около окоченевшего тела Санди Мак-Триггера, маленький профессор, с напряженным выражением на бледном лице, тоже услышал его и стал ожидать второго. Но, издав свой первый вой, Казан инстинктивно почувствовал, что ответа на него не последует, и помчался далее, миля за милей, как собака, которая набрела на след к дому своего хозяина. Он не возвращался к озеру и в то же время не держал своего пути и к Городу Красного Золота. Он старался покрыть сорок миль, отделявшие его от Мак-Ферлана, по такому прямому направлению, точно рука человека провела для него дорогу по линейке через горы и поля, долы и леса. Всю эту ночь он уже не звал к себе Серую Волчицу. Им руководил в его решении опыт, усвоенный им из практики, из обычая, и так как Серая Волчица уже много раз ожидала его, когда он раньше оставлял ее одну, то, следовательно, и на этот раз должна была ожидать его где-нибудь на берегу недалеко от реки.

На рассвете он уже добрался до реки и находился всего только в трех милях от песчаной отмели. Не взошло еще и солнце, как он уже стоял на том самом месте, на котором когда-то лакал вместе с волчицей воду. В ожидании и с полной уверенностью он стал озираться по сторонам, не увидит ли где-нибудь Серую Волчицу, и при этом скулил и вилял хвостом. Затем он стал принюхиваться к ее запаху, но дожди уже давно смыли с песка ее следы. Весь этот день он проискал ее вдоль берега и на равнине. Побежал потом к тому месту, на котором в последний раз они оба загрызли свою добычу. Обнюхал все кусты, на которые когда-то были нацеплены отравленные приманки. То и дело он садился на задние лапы и посылал ей свой товарищеский, призывный крик… И медленно и постепенно, когда он делал все это, мать-природа совершала над ним свое чудо, которое индейцы называют на своем языке «зовом духа».

Как этот «зов духа» работал перед этим и над Серой Волчицей, так стал теперь волновать кровь и в Казане. С заходом солнца и с наступлением вокруг него ночи с ее глубокими тенями он все чаще и чаще стал оборачиваться на юго-восток. Весь его мир заключался в тех следах, по которым он охотился. Вне этих мест для него не существовало ничего. Но центром этого мира, такого ограниченного для его понимания, была Серая Волчица. Он не мог лишиться ее. Этот мир, по его понятиям, простирался от Мак-Ферлана вдоль узенькой тропинки через леса, равнины к маленькой долине, из которой их обоих выгнали бобры. Если Серой Волчицы нет здесь, то она непременно должна быть там, – и, не чуя усталости, он возобновил ее поиски.

Голод и утомление остановили его не раньше, чем стали гаснуть звезды и место ночи стал занимать серый день. Он загрыз кролика, поел его, лег около останков и поспал. Затем отправился далее. На четвертую ночь он добрался наконец до долинки между двух скалистых кряжей и при свете звезд, более ярких здесь благодаря осенней поре, чем где бы то ни было еще, вдоль ручья направился к своему прежнему жилищу на болоте. Был уже день, когда он добрался до разлива, устроенного бобрами, который теперь окружал логовище под валежником уже со всех сторон. Сломанный Зуб и другие его бобры внесли большие перемены в то место, где был дом его и Серой Волчицы, и несколько минут Казан простоял неподвижно и молча у края разлива и нюхал воздух, отяжелевший от неприятного запаха, исходившего от бобров. До сих пор его дух оставался несокрушимым. Весь этот день он провел в поисках. Но Серой Волчицы не оказалось нигде.

Медленно природа опять принялась за свою работу над Казаном и внушала ему, что ее здесь нет. Она исчезла из его мира и жизни, и его всего охватили одиночество и тоска, настолько великие, что лес стал казаться ему чуждым, а тишина пустыни чем-то угнетавшим и страшным. И опять собака стала пересиливать в нем волка. Благодаря Серой Волчице он научился ценить свободу. Без нее же весь свободный мир вдруг стал казаться ему таким необъятным, таким чуждым и пустым, что это даже испугало его. Поздно вечером он набрел на кучку осколков от раковин, которые валялись на берегу реки. Он понюхал их, перевернул, ушел, возвратился обратно и опять понюхал. Это было то место, где Серая Волчица в последний раз поела на болоте перед своим уходом на юг. Но запах, который остался от нее, уже выдохся настолько, что Казан не мог хорошо уловить его и побежал далее и во второй раз. На ночь он забрался под бревно и заставлял себя заснуть. Но в полночь в своем беспокойном сне разнервничался, как ребенок. И день за днем, ночь за ночью он жалким созданием стал проводить на этом болоте, оплакивая то существо, которое вывело его из хаоса мрака к свету, которое открыло для него весь мир и которое, уйдя от него, лишило его всего того, чего само было лишено благодаря своей слепоте. А затем он помчался к хижине, где жила Жанна и с нею ее ребенок и муж.

Быть может, там еще остался их запах.

 

Глава XXVI

Зов солнечной скалы

Под золотыми лучами осеннего солнца поднимались на лодке вверх по реке и были уже в виду Солнечной скалы мужчина, женщина и ребенок. Цивилизация уже наложила свой отпечаток на когда-то отличавшуюся здоровьем Жанну, тот самый отпечаток, который она накладывала на всякий дикий цветок, пересаженный к ней из простора и чистого воздуха. Щеки у нее ввалились. Голубые глаза потеряли свой блеск. Она кашляла, и, когда начинался у нее кашель, ее муж посматривал на нее с любовью и беспокойством. Но все-таки, хотя и медленно, он стал замечать в ней перемену, а однажды, когда их лодка поднялась настолько, что они уже увидели себя в своей родной долине и почувствовали себя дома, где не были с тех пор, как послушались зова далекого города, он вдруг заметил, что на ее щеках румянец стал гуще, что губы у нее сразу покраснели и что счастьем и довольством вдруг засветились ее глаза. Он тихонько засмеялся, заметив эту перемену, и стал благословлять свои леса. В лодке она откинулась назад, положила ему голову на плечо, и он перестал грести, чтобы и самому быть к ней поближе, и стал перебирать пальцами ее густые золотые волосы.

– Ты довольна, Жанна! – весело засмеялся он. – Доктора правы. Ты принадлежишь своим лесам!

– Да, мне хорошо, – ответила она шепотом и вдруг указала на белую отмель, далеко вдававшуюся в реку. Голос ее задрожал. – Помнишь, как когда-то здесь выскочил из нашей лодки Казан? Как давно это было! Там вот на песке стояла и она и звала его к себе. Помнишь? – Грустная нотка послышалась у нее в голосе, и она добавила: – Где-то они теперь?

Избушка была все такая же, как они ее и оставили. Только покрасневший уже от утренников дикий виноград оплел ее почти всю, да кустарники и бурьяны разрослись кругом почти у самых стен. Опять к ней возвращалась жизнь, и румянец все гуще разгорался на щеках Жанны, и ее голос стал звонким и певучим, как прежде. Ее муж снова принялся за свои ловушки и капканы и восстановил позабытую уже было свою охоту, а Жанна и ее маленькая девочка, которая стала уже бегать и говорить, создали в избушке домашний уют. Однажды вечером муж возвратился домой довольно поздно, и когда вошел, то заметил, что она была чем-то взволнована и голос ее дрожал, когда она приветствовала его.

– Ты слышишь? – спросила она его. – Ты слышал зов?

Он утвердительно кивнул головой.

– Я был за милю отсюда, – ответил он, – у ручья на высохшем болоте. И я слышал!

Жанна схватила его за руки.

– Это не Казан! – воскликнула она. – Я узнала бы его голос! Мне кажется, что это чей-то другой голос, что это тот самый зов, которым в то утро звала его на песчаной отмели она!

Мужчина задумался. Пальцы Жанны сжались сильнее. Она задышала быстрее.

– Ты обещаешь мне? – спросила она. – Ты обещаешь мне, что ты не будешь никогда охотиться на волков и расставлять на них капканы?

– Я уж и сам думал об этом, – ответил он. – Как только услышал этот призыв, так и подумал. Да, я обещаю тебе это!

Жанна прижалась к нему ближе.

– Мы любили Казана, – прошептала она, – и ты мог бы убить его или… ее.

Вдруг она остановилась. Оба прислушались. Дверь была открыта, и до них снова донесся вой волчицы, звавшей к себе своего друга. Жанна подбежала к двери, муж последовал за нею. Оба они стояли молча, затаив дыхание. Жанна указала, на залитую светом звезд равнину.

– Слушай, слушай! – проговорила она. – Это ее крик, это кричит с Солнечной скалы она!

Она выбежала на воздух, позабыв о том, что около нее был муж, и о том, что маленькая Жанна осталась в домике одна. И до них издалека, за целые мили расстояния, вдруг донесся через всю равнину ответный вой, – вой, который казался завыванием ветра и от которого вся Жанна затрепетала и ее быстрое дыхание вдруг перешло в какой-то странный стон.

Она вышла далеко в поле и там остановилась, залитая золотыми лучами осеннего месяца и звезд, от которых блестели ее волосы и сверкали глаза. Через несколько минут вой послышался снова и уже так близко, что Жанна приложила ладони ко рту и закричала так, как когда-то кричала в далекие дни:

– Казан! Казан! Казан!

На вершине Солнечной скалы тощая и еле двигавшаяся от голода Серая Волчица услышала голос молодой женщины, и вой, который готов уже был вырваться из ее горла, вдруг превратился в визг. А в это время какая-то тень, быстро двигавшаяся с юга на север, вдруг остановилась точно вкопанная. Это был Казан. Странный трепет пробежал по его телу. Каждый фибр его звериного понимания был проникнут сознанием, что здесь был его дом. Это был он, тот самый дом, в котором он когда-то жил, в котором любил и который защищал, – и вдруг все те неясные образы, которые уже стали изглаживаться из его памяти и забываться, стали для него реальными и живыми. Потому что едва только он вступил в эту долину, как до него донесся голос Жанны.

Бледная и взволнованная, стояла Жанна при лунном свете, когда вдруг из белого тумана вышел к ней Казан, стал ползти к ней на животе и жалобно со странной нотой в голосе скулить. Жанна подошла к нему сама, обхватила его руками, ее губы раз за разом стали повторять его имя, а мужчина в это время стоял и смотрел на них с удивлением и с выражением какого-то нового понимания на лице. Теперь уж он не боялся собаки-волка. И когда она схватила руками голову Казана и прильнула к ней своей, он услышал радостные повизгивания животного и шепот и сдерживаемые слезы молодой женщины.

– Как это странно! – вздохнул он и посмотрел в сторону Солнечной скалы. – Я думаю, что там и она…

И точно в ответ на его мысли оттуда пронесся по долине зов Серой Волчицы, полный безысходного горя и одиночества. Тотчас же, как стрела, Казан вскочил на ноги и забыл обо всех и обо всем: и о ласке Жанны, и о присутствии мужчины.

В следующий затем момент он убежал, а Жанна прижалась к мужу и закрыла руками лицо.

– Теперь ты веришь? – спросила она потом с волнением. – Теперь ты веришь в могущество природы, той самой природы, которую я так люблю, которая руководит всеми живыми существами в мире и которая по своей прихоти привела нас всех сюда?

Он притянул ее к себе.

В ее широко открытых глазах отразились звезды. Она посмотрела на него.

– Казан и она… Я, ты и ребенок… – сказала она. – Разве ты будешь утверждать, что тебе неприятно, что мы вернулись все назад?

Он так крепко прижал ее к себе, что она так и не услышала тех слов, которые он проговорил ей в ответ. После этого они еще долго просидели в лунном свете у порога своей избушки. Но больше до них уже не доносился жалобный вой с Солнечной скалы. Жанна и ее муж поняли все.

– Завтра он прибежит к нам! – сказал наконец мужчина. – Пойдем, Жанна, пора уже спать!

Они вместе вошли в избушку.

В эту же ночь Казан и Серая Волчица бок о бок вышли снова на охоту вдвоем.

Все еще светила луна и освещала равнину.

 

Сын Казана

 

Глава I

Великое неизвестное

Когда Бари появился на свет, то некоторое время весь мир заключался для него только в одной мрачной берлоге. В первые дни его жизни его жилище находилось глубоко под валежником, где его слепая мать, Серая Волчица, устроила для себя гнездо, чтобы произвести его на свет, и куда ее муж Казан заглядывал иногда, сверкая в темноте глазами, походившими на страшные зеленые огненные шарики. Именно эти глаза Казана дали Бари первое представление о том, что, кроме его матери, существовало на свете кое-что и еще, и именно благодаря им он открыл, что наконец прозрел. Он мог чувствовать, обонять, слышать, но, пока еще не открылись у него глаза, он ровно ничего не мог видеть под этой кучей свалившегося бурелома. Но вот сверкнули перед ним глаза его отца, в первую минуту испугали его, затем удивили, и, наконец, его страх перед ними перешел в безграничное любопытство. Он искал их даже и тогда, когда они потухали. Это было в те моменты, когда Казан отворачивал голову. Затем они вспыхивали вновь и так неожиданно, что он невольно прижимался к матери, которая всегда как-то странно пожималась и дрожала, всякий раз как входил к ней Казан.

Конечно, Бари совершенно не знал их истории и так никогда ее и не узнал. Для него навсегда осталось неизвестным то, что его мать, Серая Волчица, была настоящей волчицей, а его отец, Казан, – настоящей собакой. Природа уже начала над ним свою изумительую работу, но, конечно, эта работа не могла переходить за известные пределы. В свое время природа укажет ему, что эта великолепная волчица, его мать, была слепа, но он все равно никогда не узнает о той ужасной борьбе, которая происходила когда-то между нею и рысью, выцарапавшей ей глаза, и о том, как его отец безжалостно мстил потом за это всем рысям вообще. Он никогда не узнает также и о том, как Казан и Серая Волчица целые годы дружно прожили вместе и оставались друг другу верны и какие странные приключения испытали в своих блужданиях по великим пустыням Канады.

Бари целиком пошел в отца.

Но в первое время, да и во все последующие дни, мать составляла для него все. Даже и тогда, когда он уже прозрел совсем и вдруг обнаружил, что может проковылять в темноте некоторое расстояние на своих собственных ногах, для него не существовало, кроме матери, никого и ничего. Когда он подрос уже настолько, что стал играть веточками и комьями земли, выходя из берлоги на солнышко, то и тогда не догадывался, что представляла собою его мать. Для него это было большое, мягкое, теплое существо, которое облизывало его мордочку языком и разговаривало с ним ласковым поскуливанием, на которое и он отвечал слабым, поскрипывавшим писком. В этом писке он впервые узнал свой голос. Затем настал тот полный удивительных событий день, когда зеленые огненные шарики, представлявшие собою глаза его отца, стали осторожно и с опаскою подходить к нему все ближе и ближе. Серая Волчица предостерегала Бари, чтобы он пятился от них назад, так как оставаться во время материнства одной, наедине со своим щенком, было основным требованием ее породы. Всякий раз как она ворчала, Казан останавливался у входа и раньше. Но в этот день ворчания не последовало вовсе. Оно превратилось в гортани у Серой Волчицы в низкий, томный стон и замерло. Нота усталости от одиночества, радости и великой истомы прозвучала в этом стоне. «Теперь уже можно!» – казалось, хотела она этим сказать Казану, и, помедлив немного, чтобы убедиться, что здесь не было вовсе ошибки, Казан тоже ответил ей низким ворчанием.

Все еще нерешительно, точно не уверенный в ожидавшем его приеме, Казан подошел к ним поближе, и Бари еще теснее прижался к матери. Он увидел, как Казан стал неуклюже подползать к Серой Волчице на брюхе. Он не испугался его, а был только до крайности заинтересован. Было любопытно также и самому Казану. Он понюхал воздух и насторожил в темноте уши. Немного погодя Бари зашевелился и потихоньку, дюйм за дюймом, стал отползать от матери. Все время Серая Волчица оставалась спокойной, но каждый мускул в ней напрягся от ожидания. В ней заговорила ее волчья кровь. Она подозревала для Бари опасность. Без малейшего звука она приподняла губы и оскалила клыки. В горле у нее что-то задрожало, но она не издала ни малейшего звука. В темноте, в двух аршинах от нее, послышались жалобный, чисто щенячий писк и затем ласковое шлепанье языка. Это облизывал его Казан. Бари почуял в себе первый трепет от своего первого великого приключения. Он понял, что это был его отец.

Все это случилось в конце третьей недели со дня рождения Бари. Ему пошел уже восемнадцатый день, когда Серая Волчица позволила Казану впервые увидеть своего сына. Если бы не слепота и не память о том дне на Солнечной скале, когда рысь выцарапала ей глаза, то она вынянчила бы своего Бари на открытом воздухе, и его ножки к этому времени стояли бы крепче. Он знал бы теперь и о солнце, и о луне, и о звездах; ему были бы знакомы и молнии, и раскаты грома. Но, к сожалению, ему ничего не оставалось делать в этой темной берлоге под валежником, кроме как ползать во мраке и лизать своим тоненьким розовым язычком валявшиеся вокруг обглоданные кости. Несколько раз она оставляла его одного. Он слышал, как уходила и приходила его мать, и почти всегда в таких случаях, точно эхо, до него доносился лай Казана. И он ни разу не испытывал сильного желания побежать за матерью до того самого дня, когда вдруг почувствовал на себе ласковое прикосновение холодного языка Казана. В эти-то удивительные минуты природа и принялась за свою работу. До сей поры все его инстинкты в нем еще дремали. Но когда Казан ушел, оставив их в темноте одних, то Бари визгом попросил его вернуться обратно, как это делал всегда, когда уходила от него мать.

Солнце как раз стояло над лесом, когда час или два спустя после ухода Казана Серая Волчица выползла наружу. Между гнездом Бари и краем кучи бурелома было целых сорок футов, и все это пространство было загромождено свалившимся и изломанным лесом, через который не проникал в берлогу ни малейший свет. Эта темнота не пугала Бари, так как он уже был с нею знаком. Именно день, а не ночь, должен был наполнить его невыразимым страхом. Но теперь он совершенно безбоязненно забрехал своей матери, чтобы она подождала его, и побежал за нею. Если Серая Волчица и заметила это, то она все-таки не обратила ровно никакого внимания на его зов, и царапанье по земле ее когтей скоро замерло в толще навалившегося бурелома.

На этот раз Бари не остановило лежавшее поперек дороги бревно, которое всегда служило ему помехой на пути в этом направлении. Он вскарабкался на него и кувырком свалился по другую его сторону. Теперь перед ним открывалось широкое поприще для приключений, и он бросился в него очертя голову.

Для того чтобы преодолеть первые двадцать ярдов, ему понадобилось порядочно усилий. Затем он добрался до бревна, уже достаточно обтертого ногами Серой Волчицы и Казана, и, останавливаясь на каждом шагу, чтобы визгом подозвать к себе мать, стал понемножку продвигаться все дальше и дальше. По мере того как совершалось это продвижение, и мир развертывался перед ним все шире и шире. До сих пор он не знал ничего, кроме темноты. А теперь эта темнота стала превращаться в какую-то странную смесь света и теней. Как вдруг, точно молния, его пронизал сноп света: это был солнечный луч, и он испугался его так, что распростерся плашмя на бревне и некоторое время вовсе не мог двинуться. Затем все-таки пошел вперед. Горностай прыснул в сторону из-под него. Он услышал, как быстро заскребла коготками белка, убегая от него и издавая такие звуки, которых он еще ни разу не слышал от матери: «хут-хут-хут»… Теперь уж он был не на торной дороге. Бревно уже не было больше гладким и поднимало его на себе все выше и выше к самой гуще валежника, сужаясь постепенно при каждом его шаге. Он заскулил. Напрасно его мягкий носик искал в воздухе теплый запах матери. А потом все кончилось тем, что он вдруг потерял равновесие и свалился вниз. С криком ужаса он сперва стал сползать с бревна, а потом не удержался на нем и всем телом шлепнулся о землю. Вероятно, он забрался уже достаточно высоко, потому что это было для него довольно серьезным падением. Летя вниз, его маленькое тельце ударялось то об одно бревно, то о другое, пока наконец, еле дыша, Бари не почувствовал, что падение прекратилось. Тем не менее он вскочил сразу на все четыре ноги и стал щуриться.

Новый ужас охватил его всего. В какое-нибудь одно мгновение для него переменился вдруг весь свет. Он попал в освещенное ярким солнцем пространство. И куда бы он ни поглядел, всюду перед ним стояли какие-то странные предметы. Но больше всего его испугало солнце. Это было его первое знакомство с ярким пламенем вообще и заставляло его долго держать глаза закрытыми. Ему хотелось вернуться обратно в свою мирную и уютную темноту под валежником, но в это время из-за громадного бревна выскочила вдруг Серая Волчица, а потом вслед за нею и Казан. Она стала радостно тыкать в него своею слепой мордой, а Казан чисто по-собачьи завилял хвостом. Так же точно мог вилять хвостом и Бари, так как, будучи полусобакой, он сохранил эту способность до конца своих дней. Он попробовал сделать это и теперь. Возможно, что Казан заметил эти его попытки, потому что сел перед щенком на задние лапы и одобрительно залаял.

А может быть, этим лаем он хотел сказать Серой Волчице: «Знаешь что? Давай-ка мы отнесем этого маленького плутишку обратно в нашу берлогу!»

Для Бари это был великий день выхода в свет. В этот день он впервые узнал своего отца и увидел мир.

 

Глава II

Первый выход в свет

А этот мир представлял собою нечто удивительное: полное молчание и пустоту, если не считать диких живых тварей. Ближайшее людское поселение находилось за сотню миль оттуда, у Гудзонова залива, а первый город с его цивилизацией – в трехстах милях к югу. Года два тому назад некий Тюзу, индейский охотник и следопыт, считал эти места своим владением. Они достались ему по лесным законам от целых поколений его предков; но Тюзу был их последним представителем, так как умер от черной оспы, а его жена и дети последовали его примеру. С тех пор в этих лесах не ступала нога человека. Рыси расплодились. На лосей и оленей некому было охотиться. Бобры беспрепятственно строили свои плотины. Следы медведей были так же часты, как и следы оленей, тянувшихся к югу. И там, где раньше отправленные приманки и капканы, расставленные Тюзу, сотнями губили волков, – там этим браконьерам Пустыни уже ничто не угрожало.

За этим удивительным первым днем с его ярким солнцем для Бари последовала и его первая ночь со звездами и луной. Это была великолепная ночь. Полная, красноватая луна плыла над лесами, распространяя над землей свой новый для Бари свет, более мягкий и более красивый. Волчья порода заговорила в Бари, и он почувствовал какое-то беспокойство. В этот день он поспал на теплом солнышке, но никак не мог сомкнуть глаз при лунном свете. Он беспокойно вертелся около Серой Волчицы, растянувшейся на животе и поднявшей свою красивую голову, чтобы не упустить ни малейшего ночного звука и не прозевать, когда ее лизнет Казан, возвратившись с охоты.

Бродя около своей берлоги, Бари несколько раз слышал над своей головой мягкий шум крыльев и раза два или три видел, как над ним в воздухе проносилась бесшумно какая-то серая тень. Это были громадные северные совы, уже собравшиеся на него напасть, и если бы он был кроликом, а не щенком полуволчьей породы, то эта его первая ночь со звездами и луной была бы и последней; он не остерегался даже и так, как кролик, и сама Серая Волчица не очень заботилась о нем, так как отлично знала, что в этих лесах для Бари не могло быть большей опасности, чем человек. В его жилах текла волчья кровь. Он сам представлял собою охотника на всех диких животных, и ни одно живое существо, ни пернатое, ни четвероногое, не могло бы его схватить. Бари инстинктивно почувствовал в себе это. Он вовсе не испугался сов. Его не встревожили их кровожадные крики, раздававшиеся в вершинах сосен. Но один раз им все-таки овладел страх, и он заковылял обратно к матери. Это было, когда одно из этих крылатых созданий, разрезав воздух, сразу бросилось на белоснежного кролика, и, услышав его раздиравший душу предсмертный крик, Бари вдруг почувствовал, как забилось его сердце, точно маленький молоточек. В этом крике он почуял близость постоянной лесной трагедии – смерти. Второй раз он почуял ее в эту же ночь, когда, крепко прижавшись к матери, вдруг услышал дикие крики волков, стаей гнавшихся за молодым самцом-оленем. И значение всего этого, и дикий трепет от всего им почувствованного стали ясны для него в ту же ночь, на рассвете, когда вернулся с охоты Казан и принес в зубах большого, еще трепетавшего и боровшегося за жизнь кролика.

Этот несчастный кролик был первой главой воспитания Бари. Казалось, будто Серая Волчица и Казан нарочно обставили дело так, чтобы он мог сразу же научиться искусству убивать. Когда Казан выпустил кролика из челюстей, то Бари очень нерешительно подошел к нему. Спина у кролика была уже переломлена, круглые глаза помутились, он еле чувствовал свои страдания. Но для Бари он был еще живым существом, и щенок с удовольствием вонзил ему свои молодые зубы в пушистое горло. Благодаря меху зубы не вошли в самое мясо, но ребячий задор вдруг наполнил всего Бари: ему стало казаться, что именно он загрыз этого кролика. Он мог слышать последние вздохи, вылетавшие из еще теплого тела, и ворчал и играл с этим телом до тех пор, пока не опрокинулся наконец назад с полным шерсти ртом. Когда он вернулся к нему назад, то кролик был уже мертв, но он все еще продолжал кусать его и ворчать, пока наконец Серая Волчица не вонзила в кролика свои острые клыки и не разорвала его на части. После этого последовало пиршество.

Из этого Бари понял, что есть – значило убивать, а это, в свою очередь, в ближайшие же дни и ночи стало порождать в нем желание сырого мяса. В этом отношении он оказался настоящим волком. От Казана же он унаследовал другие, более совершенные наклонности и особенности. Он весь был совершенно черный, с белой звездой на груди. На правом ухе у него было белое пятнышко. Уже к шести неделям у него был длинный пушистый хвост, который висел все-таки, как у волка, книзу. Строение ушей у него было такое же, как и у Серой Волчицы: они были острые, короткие, стоячие и в вечном напряжении. Его плечи обещали быть впоследствии такими же могучими, как и у Казана, и когда он выпрямлялся, то походил на ездовую собаку, отличаясь от нее только тем, что ко всякой точке или ко всякому предмету, которые он наблюдал, он всегда становился бочком. Это опять сказывалось в нем нечто волчье, потому что собаки всегда смотрят перед собою прямо.

В одну из светлых ночей, когда Бари исполнилось уже два месяца и когда все июньское небо было усеяно звездами, а луна взошла так высоко, что ее не касались даже верхушки вековых сосен, он сел на задние лапы и завыл. Это была его первая попытка, но он не ошибся в самой ноте. Это был настоящий волчий вой. Но не прошло и пяти минут, как, увидев Казана, он застыдился его, ему стало стыдно за эту первую попытку, и он, совершенно по-собачьи, виновато завилял перед ним хвостом. В этом опять сказалась в нем собака. И если бы был жив Тюзу, этот индеец-следопыт, и увидел его именно в ту минуту, когда он вилял хвостом, то он безошибочно назвал бы его собакой. Это виляние хвостом обнаруживало в Бари его душу, если только можно допустить, что у собаки есть душа, – и эта душа была в нем чисто собачьей. И по другому признаку не ошибся бы Тюзу. К двум месяцам волчата перестают вовсе играть. Они представляют собою неотделимую часть Пустыни и с этого времени принимаются уже за самостоятельную охоту на живых существ, более слабых и более беспомощных, чем они сами. Бари же все еще продолжал играть. В своих экскурсиях из берлоги он не заходил далее ручья, который находился всего только в ста ярдах от того места, где жила его мать. Он помогал ей раздирать на части уже мертвых или лишившихся сознания кроликов, и если только он мог думать, то он предполагал, что был в высшей степени силен и храбр. Но не раньше девятой недели он действительно почувствовал в себе силу, когда ему пришлось однажды сцепиться у опушки леса с молодой совой и выдержать с нею ужасную борьбу.

То, что белой сове вздумалось свить себе гнездо именно на сломанном бурей стволе дерева недалеко от кучи валежника, так же определило всю дальнейшую судьбу Бари, как слепота когда-то произвела перемену во всей жизни Серой Волчицы и дубинка человека – в жизни Казана. Ручей протекал тотчас же за этим сломанным деревом, опаленным молнией; а само дерево стояло в тихом мрачном месте на лесной опушке, окруженное высокими соснами, и в таком мраке, что там было темно даже днем. Много раз Бари забегал в это таинственное место в лесу и всякий раз входил в него с любопытством и со все возраставшим желанием. В этот день его великого испытания любопытство одержало над ним верх. Мало-помалу он проник в самую глубину этого места, ярко блистая глазами, и насторожил уши, чтобы не пропустить ни малейшего звука, который мог бы последовать. Сердце его забилось сильнее. Мрак окружил его со всех сторон. Он забыл о берлоге, и о Казане, и о Серой Волчице. Здесь перед ним открывалось поприще для приключений. Он слышал какие-то странные звуки, очень тихие и мягкие, точно кто-то ходил в чулках или слегка размахивал крыльями, и они наполняли его каким-то трепетным ожиданием. У него под ногами не было уже ни травы, ни цветов, ни мха, а расстилался мягкий ковер из опавшей с сосен хвои. Ему было приятно ступать по ней, и походка его здесь была такой бархатной, что он не слышал даже своих же собственных движений.

Он пробежал уже целых триста ярдов от своего валежника, когда очутился вдруг в зарослях молодого можжевельника как раз около сломанного дерева. И здесь-то именно и притаилось, как раз поперек его пути, страшное чудовище.

Молодая сова была ростом не более одной трети самого Бари. Но она так страшно смотрела! Бари показалось, что она вся состояла из одних только глаз и головы. Ее тела он даже и не заметил. Казан еще ни разу не приносил к ним в берлогу такой твари, и целых полминуты Бари оставался очень спокойным и во все глаза и с безграничным любопытством оглядывал сову со всех сторон. Она не шевельнула ни единым перышком. Бари подошел к ней еще ближе, правда очень осторожно, и на этот раз сова еще шире открыла глаза и ощетинила на голове перья так, точно на них подул сильный ветер. Она принадлежала к наиболее воинственной породе – дикой, смелой и хищной, и даже Казан сразу понял бы, что должно было означать это поднятие на голове перьев. На пространстве отделявших их двух футов сова и щенок стали оглядывать друг друга. Если бы могла увидеть их в эту минуту Серая Волчица, то она непременно сказала бы так: «Забирай-ка, Бари, поскорее свои ноги в охапку и удирай!»

А старая сова сказала бы своему детенышу: «Дура! Развертывай скорее свои крылья и улетай!»

Но ни та ни другая не сделали этого – и сражение началось.

Молодая сова вступила в него первая, и тотчас же с диким визгом Бари отскочил назад и повалился в кучу хвои, так как сова вцепилась ему клювом в самый нос, точно раскаленными докрасна клещами. Этот визг от боли и удивления был у Бари первым и последним за все время борьбы с совой. В нем пробудился волк; им овладело желание во что бы то ни стало убить своего врага. Вцепившись в Бари, сова как-то странно зашипела, и когда Бари стал вырываться от нее и, оскалив зубы, высвобождать свой нос из-под ее удивительной хватки, то он только злобно ворчал, но не визжал. Целую минуту он не пользовался своими челюстями. А затем совершенно случайно он заткнул сову под корягу, и его нос освободился. Теперь он свободно мог убежать, но вместо этого, как стрела, бросился на совенка. Он повалил его на спину и вонзил ему свои острые, как иголки, зубы прямо в живот. Ему показалось при этом, что он прокусывал подушку: так густы были перья на молодой сове. Все глубже и глубже вонзал он в нее свои клыки, и когда стал наконец прокусывать ей тело, она защелкала в воздухе своим клювом, стараясь схватить его хоть за что-нибудь, и кончила тем, что все-таки ухватила его за ухо. Бари почувствовал невыносимую боль и сделал еще большее усилие, чтобы поскорее покончить со своим забронировавшимся в перья врагом. В своей борьбе они, как шары, катались между кустов можжевельника, росших по скату котловины, через которую пробегал ручей. Затем оба они покатились с обрыва прямо к воде, и во время падения Бари выпустил из зубов свою жертву. Но сова крепко вцепилась в своего врага, она все еще держала Бари за ухо.

Из носа щенка струилась кровь, он испытывал такое чувство, точно у него отдирали ухо от головы совсем, и в эту неблагоприятную для него минуту в совенке пробудился его новый инстинкт: употребить в качестве вспомогательного оружия свои крылья. Сова никогда вообще не вступает в борьбу, не использовав предварительно своих крыльев, и с радостным шипением совенок принялся поражать ими своего врага с такой силой, что это даже оглушило Бари. Он должен был зажмурить крепко глаза и продолжать борьбу уже вслепую. В первый раз за все время, пока она происходила, он вдруг почувствовал желание бежать. Он попытался было отбиться от совы передними лапами, но она, не отличавшаяся вообще быстротой соображения, но упорная в раз принятом решении, все еще висела на его ухе, как неотвязчивая судьба. В самый критический момент, когда Бари уже убедился, что будет побежден, ему неожиданно помог счастливый случай. Ему удалось схватить совенка за ногу. Он вскрикнул от боли, разжал свой клюв, и ухо наконец освободилось. С торжествующим ворчанием Бари еще крепче стиснул в зубах ногу совенка.

В возбуждении от борьбы он даже и не заметил, что тут же, под ними, с шумом катил свои воды ручей; оба они свалились с высокого берега прямо в него, и холодная, поднявшаяся от дождей ванна сразу же охладила последнее ворчание и последнее шипение двух маленьких борцов.

 

Глава III

Страшная ночь

После первого погружения в воду ручей для совы оказался такой же стихией, как и воздух. Она стала плавать по его поверхности с такою же легкостью, как и чайка, поворачивая во все стороны свою большую голову, точно и сама удивлялась тому, что могла делать это так быстро и без малейших усилий.

Для Бари же дело обстояло совсем иначе. Он пошел ко дну, почти как камень. Вода с шумом наполнила его уши, в глазах помутилось, захватило дыхание, стало страшно. Его стало быстро засасывать течением. Чуть не на полторы сажени он находился под водой. А затем его вынесло вдруг на поверхность, и он отчаянно заработал лапами. Но это принесло ему мало пользы. Это только дало ему возможность лишний раз увидеть свет и набрать в себя воздуха, а далее он попал в самый водоворот, образовавшийся между двумя упавшими в воду стволами деревьев и походивший на стремнину под мельничным колесом. Его понесло там с такой быстротой, что даже самый зоркий глаз на пространстве целых двенадцати футов не смог бы уловить его движения. Его донесло наконец до мелкого места, по которому вода стремилась, как по лотку, напоминая своей быстротой водопад Ниагару в миниатюре, и целых пятьдесят ли шестьдесят ярдов он прокатился вдоль него, точно косматый шар. Отсюда его выбросило в глубокую, холодную лужу, а затем, почти полумертвый, он выкарабкался наконец на песчаный берег.

Долго пролежал он на солнце без движения. Ухо не давало ему покоя, а когда он наконец поднялся на ноги, то и его раненый и горевший, точно в огне, нос тоже дал себя почувствовать. В ногах и во всем теле у него стояла ломота, и когда он побрел вдоль песчаного берега, то казался таким жалким, как ни один щенок в мире. Он сделал несколько раз полный оборот вокруг самого себя, но напрасно старался заметить хоть малейший признак, хоть что-нибудь, что могло бы послужить для него путеводной нитью к родной берлоге под валежником. Все кругом показалось ему чуждым и незнакомым. Он не знал, что течение его выбросило как раз на противоположный берег ручья и что для того, чтобы попасть опять к себе домой, он должен был снова переплыть его В обратном направлении. Он заскулил и стал звать к себе мать. Но Серая Волчица не могла услышать его голоса, так как берлога под валежником находилась от ручья уже не менее как в двухстах пятидесяти ярдах. Но волчья порода сказалась в Бари и на этот раз: он не лаял, а только потихоньку скулил.

Поднявшись на высокий берег, он направился вдоль ручья. Он шел в совершенно противоположную сторону от берлоги и, следовательно, с каждым шагом становился все дальше и дальше от дома. Пройдя немного, он останавливался и начинал прислушиваться. Лес становился все гуще, мрачнее и таинственнее. Его молчание невольно наводило страх. К концу получаса он уже с удовольствием встретился бы даже и с молодой совой. На этот раз он не вступил бы с нею в борьбу, а если бы это было возможно, даже осведомился бы у нее, как ближе пройти домой.

Пройдя с три четверти мили от своего валежника, он очутился в том месте, где ручей разделялся на два рукава. Для него оставался только один выход – идти далее по ближайшему из них, то есть на юго-восток. Здесь поток бежал уже не так стремительно. В нем уже не было ни скользких камней, ни отдельных выступов, о которые разбивалась бы с пеной вода. Он тек тихо и был глубок. Сам того не понимая, Бари углублялся все дальше и дальше в лес и попал в те самые места, где когда-то индеец Тюзу расставлял свои ловушки. С тех самых пор, как умер этот Тюзу, все они оставались нетронутыми, за исключением только тех, которые предназначались для ловли волков, так как Серая Волчица и Казан по эту сторону ручья никогда не охотились и, следовательно, не выкрадывали из них приманок, а волки не попадались в предназначенные для них ловушки потому, что вообще предпочитали для своей охоты более открытые места. Вдруг Бари увидел себя на берегу глубокой, темной лужи, поверхность которой была так тиха, точно лужа была наполнена не водой, а маслом, и сердце готово было выпрыгнуть из него, когда какое-то большое, гладкое и блестящее существо вдруг выскочило у него прямо из-под носа и со страшным шумом бултыхнуло в воду. Это была выдра-самец, Некик, как называют их индейцы. Он не заметил приближения Бари, и в следующий затем момент из темной глубины вдруг выплыла его супруга, Напанекик, с тремя маленькими выдрятами, оставляя за собой на маслянистой поверхности лужи четыре следа. То, что последовало затем, заставило Бари на несколько минут позабыть о том, что он заблудился. Некик скрылся под водой и затем появился из нее вновь как раз под самой своей ничего не подозревавшей супругой, приподняв ее на себе с такою силой, что она целиком вылезла из воды. Затем он тотчас же нырнул обратно, и она вновь шлепнулась в воду. Бари показалось это очень забавной игрой. В это время двое маленьких выдрят набросились на третьего, который стал отчаянно от них отбиваться. Бари позабыл обо всех своих горестях и болях; кровь снова заиграла в нем, он увлекся и стал громко лаять. В один момент все выдры скрылись, и не прошло и двух минут, как тяжелая поверхность лужи снова превратилась в масло, и тем дело и закончилось. Прождав немного, Бари вновь выбрался в кусты и побрел своей дорогой.

Было уже три часа пополудни, и солнце должно было находиться в своей высшей точке, но в лесу становилось все темнее и темнее, и какое-то беспокойное чувство и страх заставили Бари ускорить свой бег. Он по-прежнему часто останавливался, чтобы вслушаться в воздух, и в один из таких промежутков до него долетел звук, на который он ответил радостным поскуливанием. Это был отдаленный вой – вой волка, находившегося где-то прямо перед ним. Бари ровно ничего не знал о волках и думал, что это выл Казан; он побежал через темный лес прямо на этот вой и бежал до тех пор, пока ветер доносил до него этот звук. Затем он остановился и долгое время прислушивался. Но вой больше не повторился. Вместо него по лесу прокатился с запада на восток глухой гром. По вершинам деревьев замелькала быстрая молния. Тоскливый ропот ветра промчался как предвестник бури, гром стал раздаваться все ближе и ближе, и молнии, как казалось, стали повсюду разыскивать именно Бари, притаившегося под густыми ветвями ели. Это была его вторая буря. Когда была первая, то он ее ужасно испугался и далеко забился под свой валежник. Единственное, что он мог сделать теперь, – это отыскать углубление под старыми корнями, залезть в него и жалобно визжать. Это был чисто детский плач – плач по матери, по дому, по теплу, по родному гнезду и уюту, и пока он так плакал, буря неистовствовала над лесом.

Бари никогда еще не слышал столько шума в природе и не видел таких ярких молний и такого проливного дождя, какие бывают в июне. Ему казалось, что весь свет охватывало пламя и что земля сотрясалась и раскалывалась на части от грома. Он перестал плакать и съежился в комочек под своим корнем, который только лишь отчасти укрывал его от потоков дождя, скатывавшихся по стволу с самой вершины дерева. Теперь стало уже так темно, что если бы не молнии, которые делали яркие прорывы в темноте, то он не смог бы увидеть стволы деревьев даже в двадцати шагах от себя. Футах в сорока от него находился громадный старый пень, который, всякий раз как молнии рассекали небо, казался привидением, делавшим вызов огненным рукам, которые могли его поразить; и все-таки одна из них под конец поразила его! Голубоватый язык рокового пламени пробежал сверху вниз по старому пню, и как только коснулся земли, то произошел ужасный взрыв над вершинами всех деревьев сразу. Массивный пень задрожал и затем, точно его срубили одним ударом гигантского топора, повалился набок. Он так близко упал около Бари, что земля и щепки посыпались на него дождем, и, дико вскрикнув от ужаса, испуганный щенок еще глубже забился под корень.

Разрушив старый кедр, гром и молния, казалось, насытили этим всю свою злобу. Точно на колесах десятков тысяч тяжелых телег, гром покатил далее над вершинами лесов на северо-запад и унес с собою и молнии. Дождь все еще лил как из ведра. Еще с целый час после того, как Бари в последний раз увидел молнию, он шел не переставая. Норка, в которую он забрался, была сплошь полна воды. Он промок до костей. Зубы у него стучали, и он покорно стал ожидать, что будет дальше.

Ждать пришлось довольно долго. Когда дождь прекратился и небо прояснилось, то была уже ночь. Когда Бари высунул наконец голову и поглядел наверх, то увидел над вершинами деревьев звезды. Но он не решился покинуть свою нору. Потянулись долгие часы. В полном изнеможении, чуть не утопая в воде, голодный и с болью в ногах, он не мог пошевельнуться. Под конец он забылся тревожным сном, в котором то и дело тоскливо и как потерявшийся ребенок звал свою мать. А когда он все-таки вылез из своей норы, то было уже утро и ярко светило солнце.

В первую минуту Бари едва мог стоять, ноги подкашивались под ним; все кости ломило, и они точно разъединились; там, где у него из уха сочилась и запеклась кровь, оно было точно деревянное, а когда он попробовал сморщить нос, то закричал от боли. Выглядел он даже хуже, чем чувствовал себя. Вся шерсть на нем превратилась в какие-то спутавшиеся, неприятные клочья, он весь был в грязи и, только еще вчера толстенький и блестящий, сегодня представлял собою самое жалкое и несчастное создание в мире. К тому же он был голоден. До сих пор он не знал, что такое настоящий голод.

Когда он отправился далее все в том же направлении, какого держался и вчера, то находился в самом удрученном состоянии. Он уже больше не поднимал головы и ушей, не настораживал их и был далек от всякого любопытства. Он не только испытывал физический голод; психический голод по матери побеждал в нем все. Он хотел своей матери так, как не хотел ее раньше никогда. Ему хотелось прижаться к ней своим маленьким, озябшим телом как можно ближе, почувствовать на себе теплую ласку ее языка и услышать над собой ее материнское поскуливание. Ему хотелось также и к Казану, и к своему валежнику, и к тому большому голубому пятну на небе, которое висело над ними среди леса. Он тосковал по ним, как только может тосковать малое дитя, и все время шел вдоль берега ручья.

Через несколько времени лес начал становиться реже, и это немного обрадовало его. К тому же и от солнечного тепла стало меньше болеть его тело. А голод давал себя чувствовать все больше и больше. До сих пор Бари в пропитании целиком зависел от Казана и от Серой Волчицы.

Они по-своему очень нянчились с ним. Причиной этому была слепота Серой Волчицы, так как с самого дня его рождения она перестала выходить с Казаном на охоту, и было вполне естественно, что Бари занимал все ее внимание и постоянно был при ней, хотя его несколько раз и подмывало бросить ее и убежать вслед за Казаном. И вот теперь суровая природа предъявила Бари за это счет. Путем тяжкой борьбы она старалась внушить ему, что для него настал час, когда о своем пропитании он должен был позаботиться сам. Медленно, но настойчиво она старалась вдолбить ему это, и он стал вспоминать о том, как несколько дней тому назад ему удалось найти в камнях у ручья, невдалеке от кучи валежника, трех или четырех слизняков и съесть. Пришла ему на ум также и двустворчатая раковина, которую он нашел там же и в которой оказалось нечто мягкое, сладенькое и вкусное. И им овладело новое возбуждение. Кончилось тем, что и он стал охотником.

По мере того как редел лес, ручей становился все мельче. Он бежал теперь по песчаным отмелям и по мелким камням, и Бари стал совать свой нос под каждый камушек. Долго он не мог добиться успеха. Те немногие слизняки, которых ему удалось обнаружить, оказались такими быстрыми и вертлявыми, что ему не удалось их схватить, а двустворчатые раковины закрылись так плотно, что их не могли бы раскусить даже и сильные челюсти Казана. Было уже около полудня, когда он поймал первого в своей жизни рака, величиной с мизинец. Он с жадностью его сожрал. Вкус этой пищи побудил его к новой ловле. В течение половины дня он поймал еще двух раков. К вечеру он уже выгнал из-под кочки кролика, и будь он на месяц старше, он успел бы его схватить. Все-таки он был еще очень голоден, потому что три рака на протяжении целого дня не могли удовлетворить его настойчиво возраставшего голода.

С наступлением ночи к нему опять возвратились его страхи и безграничная тоска одиночества. Еще до сумерек ему удалось найти для себя убежище под большим камнем, где лежал теплый, мягкий песок, который мог бы послужить для него постелью. После своего поединка с молодой совой он прошел уже очень порядочное расстояние, и камень, под которым он нашел для себя на эту ночь приют, находился от его родной берлоги под валежником по крайней мере милях в восьми или десяти. Он возвышался на открытом месте в долине ручья, по обеим сторонам которой стенами стояли сосновые и кедровые леса; и когда взошла луна и высыпали на небе звезды, Бари мог видеть, как ярко сверкала в ручье вода; было ясно как днем. Прямо перед Бари, вплоть до самой воды, тянулся широким ковром белый песок. По этому песку полчаса спустя прошел громадный черный медведь. Пока Бари еще не натыкался на семью выдр, игравшую в луже, точно покрытой маслом, все его представления о лесе не шли дальше Серой Волчицы, Казана и таких созданий, как совы, кролики и небольшие пернатые существа. Выдры не испугали его, потому что он измерял всех животных по величине, а Некик был ростом вдвое меньше Казана. Но медведь оказался гигантом, в сравнении с которым Казан был пигмеем. Это действительно была фигура. Если природа употребила именно этот метод, чтобы познакомить Бари с тем, что, кроме собак, волков, сов и раков, в лесах обитают еще и другие, более важные существа, то в данном случае она, пожалуй, перехватила через край. Ибо медведь весил целых пятнадцать пудов, тогда как в самом Бари едва насчитывалось три фунта. Он был толст, и шерсть на нем лоснилась от беспрерывного питания рыбой в течение целого месяца. При лунном освещении он блистал своей черной шерстью, точно был одет в бархат, и шел, забавно переваливаясь с боку на бок и низко опустив голову. Но хуже всего было то, что, идя к ручью, он остановился на песчаной отмели как раз в том самом месте, где всего в каких-нибудь десяти футах от него дрожал под своим камнем, точно в лихорадке, Бари.

Было ясно, что медведь почуял в воздухе его запах. Бари слышал даже, как он принюхивался; он слышал его дыхание; он уловил в его красноватых глазах внезапно блеснувший свет, когда медведь подозрительно обернулся на торчавший камень. И если бы Бари знал тогда, что именно он, Бари, это маленькое, незначительное создание, был настоящей причиной того, что чудовище испугалось, и что нервничало оно именно потому, что почуяло его, то он растявкался бы от радости. Ибо медведь, несмотря на свою величину, всегда трусил, когда сталкивался с волками. А от Бари сильно пахло волком. С каждым мгновением этот запах становился для медведя все чувствительнее, и вдруг, как на грех, точно для того, чтобы нарочно увеличить в медведе его нервозность, в эту самую минуту откуда-то издалека, из леса, послышался вдруг протяжный, жалобный волчий вой. С недовольным хрюканьем медведь отправился восвояси. По его мнению, не стоило связываться с волками. Они не остановились бы и не вступили бы с ним в честный бой. Они набросились бы на него целой стаей, гнали бы его перед собою целые часы и старались бы перекусить ему пятки. Если бы он и попытался отразить их нападение, то при такой бешеной скачке они все равно оказались бы увертливее его. Какая же была польза оставаться там, где волки могли нарушить такую прекрасную ночь? И с решительным видом он заковылял прочь. Бари услышал, как он тяжело зашлепал лапами по воде, переходя через ручей, и глубоко вздохнул. Это был вздох облегчения.

Но этим не закончились для него тревоги в эту ночь. Он избрал для своего ночлега именно то самое место, куда все звери сходились на водопой и где они переходили вброд через ручей, чтобы попасть в противоположные леса. И едва только ушел медведь, как Бари услышал тяжелый хруст песка под копытами и удар ими о камни: это явился лось с громадными ветвистыми рогами и стал прогуливаться по открытому пространству при луне. Бари широко раскрыл глаза. Если в медведе было пятнадцать пудов весу, то в этом гиганте, у которого были такие длинные ноги, что казалось, будто он ходил на ходулях, должно было быть вдвое больше. За ним шла его лосиха. А за нею – их теленок. Он весь состоял из одних только ног. Этого были уже слишком много для Бари, и он все глубже и глубже старался запрятаться в свою нору, пока наконец не улегся в ней, как сардинка в своей жестянке. И так ой пролежал в ней до самого утра.

 

Глава IV

Голодный бродяга

Когда на следующее утро, на рассвете, Бари выполз из-под своего камня, чтобы следовать далее, он был уже значительно старше, чем накануне, когда, выйдя из своей берлоги под валежником, наткнулся на молодую сову. Если возраст может измеряться опытностью, то за последние сорок восемь часов он постарел чуть не вдвое. Теперь уж он вышел из щенячьего возраста. Он пробудился с новой и с гораздо большей способностью ориентироваться. Перед ним открывался широкий, неведомый мир. Он был полон живых существ и предметов, перед которыми Казан и Серая Волчица теряли свое значение. Те чудища, которых он видел на песчаной отмели при лунном свете, явились причиною того, что в нем родилось новое, еще неведомое для него чувство осторожности и пробудился один из величайших животных инстинктов, а именно первобытное понимание того, что сильный всегда живет за счет слабого. Вот почему вполне естественно, что сила и угроза в его глазах оказались пропорциональными внешней величине. Так, медведь был более страшен, чем Казан, а лось – более страшен, чем медведь. К счастью для него, этот инстинкт не ограничился в нем именно таким масштабом: скоро он понял, что и его собственная порода, именно волчья, в свою очередь, была в высокой степени опасной для всякой лесной твари, будь она с крыльями, с когтями или копытами. В противном случае, подобно мальчику, который, не умея хорошо плавать, бросается в самую стремнину, мог бы и он прыгнуть со всего разбега в самую глубину и разбить себе голову о камни.

С большой осторожностью, ощетинив на спине шерсть и тихонько ворча, он стал обнюхивать следы, оставленные лосем и медведем. Именно запах медведя заставил его ворчать. Он обследовал его следы до самого ручья. После этого он снова принялся за свои похождения и стал отыскивать, чего бы поесть.

Целых два часа он не мог поймать ни одного рака. Так это время и пропало даром. Тогда он вышел из зеленого леса и направился на пожарище. Здесь все было черно, как уголь. Стволы деревьев торчали, как громадные обуглившиеся палки. Это было сравнительно недавнее пожарище, вероятно осеннее, и потому Бари было мягко ступать по еще не осевшей золе. Через эту мрачную местность также протекал ручей, над ней висело голубое ясное небо и светило солнце. Это очень понравилось Бари. Лисица, волк, лось и олень – все удалились из этой несчастной местности. Только в следующем году она вновь станет хорошим пастбищем и местом обильной охоты, теперь же была совершенно пустынна. Даже совам здесь вовсе нечего было бы есть. Но Бари привлекли сюда голубое небо, солнце и мягкая почва, по которой так приятно было ступать. После неприятных испытаний в лесу так сладко было почувствовать себя на свободе. Он продолжал идти вдоль ручья, хотя и тут не представлялось никакой возможности найти чего-нибудь поесть. Скоро ручей стал мутным и потек лениво; его русло то и дело преграждал свалившийся в него разный древесный хлам, который нанесло со всего пожарища, и все берега его стали топкими и заросли осокой. Спустя некоторое время Бари остановился и огляделся по сторонам, но уже не увидел больше леса, из которого еще так недавно вышел. В этой выжженной, безжизненной пустыне он оказался совсем один. Кругом было мертво, как в могиле. Ни малейшее чириканье птички не нарушало гробового молчания. Ступая по мягкой золе, Бари не слышал даже звука своих же собственных шагов. Но все это его не испугало. В нем была уверенность, что именно здесь он находится в полной безопасности.

Только бы ему найти чего-нибудь поесть! Мысль об этом овладела им целиком. Инстинкт еще не подсказал ему, что именно здесь, во всем том, что окружало его со всех сторон, его и ожидал жестокий голод. А он все шел и шел вперед, безнадежно отыскивая себе пищу. Но прошли часы, и в нем погасла всякая надежда. Солнце стало спускаться к западу. Потемнело небо, легкий ветерок пробежал по вершинам обгорелых деревьев и послышалось, как с них с треском стали отваливаться засохшие ветки.

Бари больше уже не мог идти. За час до сумерек, ослабевший и голодный, он повалился прямо на землю. Солнце зашло за лес. Луна выплыла на востоке. Небо зажглось звездами, и всю ночь Бари провалялся как мертвый. Когда же наступило утро, он поднялся и еле дотащился до ручья, чтобы попить. Собрав последние свои силы, он поплелся далее. К этому побуждал его сидевший в нем волк, который боролся в нем за жизнь до последней капли крови. Собачья же кровь уговаривала его растянуться спокойно и умереть; но волчья порода взяла в нем верх над собачьей. Она осилила – и Бари выиграл. Пройдя с полмили, он снова очутился в зеленом лесу.

В лесах, как и в больших городах, случай играет громадную и прихотливую роль. Если бы Бари попал сюда только на полчаса позже, то он умер бы от истощения. Он был слишком слаб, чтобы поймать даже рака или заесть самую маленькую птичку. Но он явился в тот самый момент, когда горностай, этот самый коварнейший из всех лесных убийц, совершал свое нечестивое дело.

Это происходило в ста ярдах от того места, где, распростершись под ветвями ели, Бари готовился испустить свой дух. Горностай был в своем роде очень опытным охотником. У него было тело в семь дюймов длины, с длинным тонким хвостом, на конце которого находилась черненькая кисточка, и всего-то весу во всей его особе было не более одного фунта. Он мог легко поместиться целиком на маленьких ладонях ребенка, а его остроконечная головка со злыми красными глазами легко могла пролезть сквозь любое отверстие, даже в один дюйм в диаметре. В течение нескольких столетий горностай делал историю. Именно благодаря ему, когда его шкурка оценивалась в несколько сот долларов, смелые мореплаватели с принцем Рупертом во главе отправились на кораблях в опасное путешествие; именно он, этот маленький горностай, был виновником того, что образовалась великая Компания Гудзонова залива и был открыт весь север Американского континента; почти целых три века этот маленький зверек ведет отчаянную борьбу с охотниками и как-то умудряется еще их перехитрить. А теперь, когда горностай уже более не ценится на вес золота, он все-таки остается самым хитрым, самым храбрым и самым беспощадным из всех созданий, которые когда-либо существовали на земле.

Когда Бари лежал под деревом, горностай подползал к своей добыче. Это была большая жирная тетерка, стоявшая под густым кустом черной смородины. Ни одно живое существо не может услышать приближающегося к нему горностая. Он представлял собою какую-то волшебную тень – серую здесь, ярко-белую там – то скрывающуюся за пеньком не более человеческого кулака, то появляющуюся воочию, а то исчезающую так, точно его вовсе не существовало. Так, с расстояния в целых пятьдесят футов он подполз почти вплотную к тетерке. Теперь ему оставалось только броситься на нее с налета. Он безошибочно рассчитал расстояние и схватил ее за самое горло, и затем его острые, как иголки, зубы вонзились ей сквозь перья в тело. Горностай уже давно приготовился к тому, чем закончилось его злодеяние. Так всегда происходит и в тех случаях, когда он охотится на куропаток. Их крылья очень сильны, и когда он на них нападает, то инстинктивно они всегда вступают с ним в борьбу. Так и теперь тетерка захлопала крыльями и стала защищаться. Горностай крепко вцепился ей зубами в горло, повис на ней и обхватил ее своими маленькими когтистыми лапками, точно руками. Он полетел вместе с нею по воздуху, запуская в нее зубы все глубже и глубже, пока наконец оба они не оказались в целых ста ярдах от того места, где началась эта ужасная трагедия, и пока бедная тетерка не шлепнулась вместе с ним на землю.

Это случилось всего в десяти шагах от Бари. Несколько минут он, точно во сне, смотрел на эту массу перьев, катавшуюся в борьбе по земле, и даже и не предполагал, что пища была от него так близко, что он мог ее достать. Тетерка уже умирала, но все еще конвульсивно хлопала крыльями. Бари незаметно поднялся и, собрав последние остатки своих сил, бросился на нее в свою очередь. Вонзив ей в грудь зубы, он только сейчас заметил горностая. Высвободив свои клыки из тела своей жертвы, горностай в первый момент поднял голову и посмотрел на Бари дикими, маленькими, хищными, красными глазами. Но Бари был физически сильнее его, с ним трудно было бы ему справиться и, злобно вскрикнув, он бросился от Бари прочь. Тетерка перестала взмахивать крыльями и испустила дух. Теперь уж она была мертва. Бари не отпускал ее, пока в этом не убедился. Затем принялся за тризну.

С жаждой убийства в сердце горностай все время бродил вокруг да около, но не осмеливался подходить к Бари ближе чем на полторы сажени. Глаза его сделались еще краснее. То и дело он испускал острый крик, в котором звучали ненависть и злоба. Никогда еще в жизни он не был так зол. Иметь уже в своем распоряжении тетерку и вдруг так неожиданно лишиться ее! Нет, он не потерпит этого больше никогда! И ему хотелось броситься на Бари и вонзить ему зубы в самый затылок. Но он был слишком хорошим воякой, чтобы попытаться это сделать и дать себя провести подобно Наполеону при Ватерлоо. С совой он, пожалуй, еще сразился бы; мог бы он вступить в бой и со своей двоюродной сестрой куницей и померяться силой со своим злейшим врагом – норкой, но он сразу же понял, что в жилах у Бари текла настоящая волчья кровь, и чуял это на расстоянии. Прошло несколько времени, он охладился, взялся за ум и отправился на охоту в другое место.

Бари съел треть тетерки и остальные две трети тщательно спрятал у подошвы большой ели. Затем он побежал к ручью и напился. Теперь уж весь мир стал казаться ему совсем другим, чем был до этого. Величина счастья во многих случаях зависит от глубины страданий. Тяжелые переживания и неудачи сами по себе могут служить шкалой для определения счастья в будущем. Так случилось и с Бари. Всего только сорок восемь часов тому назад полный желудок не мог бы сделать его и в десять раз более счастливым, чем он был сейчас. Тогда самым сильным его желанием была мать, с этого же времени высшею целью его жизни сделалась еда. Во всяком случае то, что он чуть не умер с голода и от истощения, послужило ему на пользу, так как его опыт в этом отношении сделал из него, если можно так выразиться, мужчину. Он мог бы на долгое время расстаться с матерью, но ни за что на свете не согласился бы вновь пережить разлуку с нею в такие дни, как вчера и позавчера.

В этот полдень он отлично выспался под своей елью, а затем, вечером, выкопал из-под земли свою тетерку и поужинал ею. А когда наступила четвертая ночь, то он уже не прятался так, как три предыдущие. Он вдруг обнаружил в себе какое-то до странности тонкое чутье. Когда взошла луна и высыпали звезды на небе, то он стал прогуливаться по опушке леса и выходил даже на погорелое место. С каким-то новым для него трепетом он прислушивался к отдаленным крикам стаи волков, гнавшихся за добычей. Уже без малейшей дрожи он внимал бесовским крикам сов. Звуки и тишина теперь превратились для него в новую и многозначительную музыку.

Следующие день и ночь Бари провел по соседству со своей елью, а когда была съедена от тетерки последняя кость, то он двинулся далее. Теперь уж он вступил в такие места, где возможность существования не казалась уже ему опасной загадкой. Здесь жили рыси, а там, где водится рысь, как известно, имеется множество кроликов. Когда же кролики начинают исчезать, то рыси переселяются в более богатые дичью места. А так как кролики размножаются именно летом, то Бари имел к своим услугам множество дичи. Для него не представляло уже ровно никакого труда поймать молоденького кролика и загрызть его. Целую неделю он катался как сыр в масле, стал быстро расти и с каждым днем делался все сильнее. Но тем не менее он ни на минуту не переставал надеяться, что найдет свой дом и мать, и все шел и шел на северо-запад. Так он попал неожиданно в те самые места, где полуфранцуз-полуиндеец Пьеро расставлял свои ловушки.

Бари уже утомило одиночество, и сильно хотелось домой, и его маленькое сердечко жаждало теплой, дружеской ласки и материнской любви. Для него было невыносимо оставаться одному. Иногда тоска по родине и желание видеть морду Серой Волчицы и великолепную фигуру Казана были в нем так велики, что он начинал горько и безутешно плакать. Так собака стала теперь пересиливать в нем волка. Теперь он был маленьким, несчастным щенком. И эти его дом с Серой Волчицей и Казаном, и старая куча бурелома, где он когда-то чувствовал себя так хорошо, казались ему теперь далекими и потерянными навсегда.

И, безутешный, он с каждым шагом все далее и далее углублялся в неизвестное…

 

Глава V

Заговорила волчья кровь

Два года тому назад Пьеро считал себя самым счастливым человеком в мире. Это было еще до появления «красной смерти». Он был полуфранцуз и был женат на дочери индейского вождя. Долгие годы они прожили в счастье и довольстве в бревенчатой хижине на берегу Серого омута. Несмотря на всю дикость и заброшенность своей жизни, Пьеро испытывал неизмеримую гордость от того, что у него была такая красивая жена – индианка Вайола, такая нежная дочь и такая незапятнанная репутация умелого охотника. Пока «красная смерть» не похитила у него жену, он не требовал от жизни ничего. Но вот два года тому назад от черной оспы умерла его жена. Он все еще продолжал жить в своей бревенчатой хижине на берегу Серого омута, но стал уже совсем другим человеком. Сердце у него разбилось. Он наложил бы на себя руки, если бы у него не было дочери Нипизы. Его жена назвала ее Нипизой, что по-индейски значит «ива». Нипиза росла быстро, как ива, нежная, как тростинка, и отличалась дикой красотой своей матери с небольшою примесью французского изящества. Ей было около семнадцати лет, у нее были большие, темные, удивленные глаза и такие прекрасные волосы, что какой-то проезжавший случайно мимо агент из Монреаля попробовал было их у нее купить.

– Нет, месье, – ответил Пьеро с холодным блеском в глазах, – они не продаются.

Два дня спустя после того, как Бари вступил в его владения, Пьеро с мрачным видом возвратился из леса.

– Какой-то зверь загрызает маленьких бобриков, – сказал он Нипизе по-французски. – Должно быть, рысь или волк. Завтра…

Он повел плечами и посмотрел на дочь с улыбкой.

– Мы отправимся вместе на охоту? – весело ответила она ему по-индейски.

Когда Пьеро улыбался ей так, как в этот раз, и говорил слово «завтра», то это всегда означало, что он предполагал взять с собою на предстоящую охоту и ее.

Еще одним днем позже, к концу полудня, Бари переходил через мост, перекинутый между двумя деревьями через Серый омут. Он держался на север. Тотчас же по ту сторону моста было небольшое открытое пространство, и он остановился около него, чтобы в последний раз порадоваться заходящему солнцу. Когда он стоял так недвижимо и весь превратившись в слух, опустив хвост, насторожив уши и обнюхивая своим тонким носом открывавшуюся перед ним северную сторону, то ни один человек в мире не решился бы утверждать, что видит перед собою молодого волка.

Спрятавшись за кустами можжевельника в ста ярдах от него, Пьеро и Нипиза наблюдали за тем, как он переходил через мост. Теперь было самое подходящее время, и Пьеро взвел курок. Тогда Нипиза тихонько тронула его за руку.

– Позволь мне выстрелить, отец, – зашептала она. – Я смогу убить его!

Усмехнувшись себе в ус, Пьеро передал ей ружье. Для него все счеты с Бари представлялись уже оконченными, потому что на таком расстоянии Нипиза могла попасть в цель девять раз из десяти. И, метко прицелившись в Бари, Нипиза крепко нажала пальцем курок.

Когда раздался выстрел, Бари высоко подпрыгнул в воздухе. Он почувствовал удар пули еще раньше, чем до него долетел звук выстрела. Затем он упал вниз и все катился и катился, точно получил тяжкий удар дубиной по голове. Некоторое время он вовсе не чувствовал боли. Затем она пронизала его, точно раскаленный нож, и благодаря ей волк уступил в нем место собаке, и с дикими, детскими криками, походившими на плач, он стал кататься по земле, корчась от боли.

Пьер и Нипиза вышли из своей засады за можжевельником, причем глаза у девушки сверкали от гордости, что она так метко попала в цель. Но она тотчас же и затаила дыхание. Ее смуглые пальцы конвульсивно вцепились в ствол ружья. Одобрительная улыбка замерла на губах у Пьеро, когда до них донеслись огласившие весь лес вопли Бари.

– Собака! – воскликнула Нипиза.

Пьеро взял у нее ружье.

– Черт возьми, – проговорил он. – Собака! Щенок!

И он бросился к Бари; но благодаря своему изумлению они пропустили несколько секунд, и Бари несколько пришел в себя. Он ясно увидел, как они направлялись к нему через лужок – эти новые для него лесные чудовища. С воем он бросился от них в густую тень деревьев. Солнце уже почти зашло, и он забился в самую чащу еловой поросли невдалеке от ручья. Он дрожал при виде медведя и лося, но с настоящей опасностью впервые встретился только теперь. И она приближалась к нему! Он слышал, как трещали сучья под подошвами этих преследовавших его двуногих зверей; они издавали какие-то страшные звуки почти тут же, совсем близко, и вдруг, сам того не ожидая, Бари свалился в какую-то нору. Для него было страшно почувствовать, как почва вдруг выскользнула у него из-под ног, но он даже и не пикнул. В нем опять проснулся волк. Он заставил его во что бы то ни стало оставаться там, где он был, не двигаться, не издавать ни малейшего звука и даже, если понадобится, не дышать. Теперь уж голоса стали раздаваться прямо над ним; странные ноги топтались уже у самой норы, в которой он лежал. Немного высунувшись из своей засады, он мог рассмотреть одного из своих врагов. Это была Ива-Нипиза. Она стояла к нему так, что последний луч солнца бил ей прямо в лицо. Бари не мог оторвать от нее глаз. Несмотря на боль, он почувствовал какое-то странное очарование.

Затем девушка приставила к губам ладони и тонким, сострадательным голосом, в котором для его объятого ужасом сердца слышалось столько ласкового участия, стала его кликать:

– Щенок! Щенок! Щенок!..

А потом он услышал другой голос, и этот голос был уже далеко не так страшен, как многие из тех звуков, которые он уже слышал в лесу.

– Мы не найдем его, – сказал этот голос. – Он ушел умирать. Напрасно мы стреляли. Это скверно. Пойдем.

В том месте, где стоял Бари, когда в него выстрелили, Пьеро остановился и указал дочери на ветку березы, которая, точно ножом, была срезана пулей Нипизы. Тогда она поняла. Ветка, толщиною с палец, приняла выстрел на себя и тем спасла Бари от неминуемой смерти.

Она повернулась назад и снова закричала:

– Щенок! Щенок! Щенок!..

В ее глазах уже не светилась больше жажда охоты.

– Все равно он не поймет этого, – сказал Пьеро, продолжая идти по лугу. – Он дикарь, вероятно, от волчицы. Возможно, что он из своры Кумо, который всю прошлую зиму охотился здесь на волков.

– Но ведь он может издохнуть.

– Да, он, наверное, умрет.

Но Бари вовсе и не думал умирать. Он был слишком жизнеспособен, чтобы умереть от пули, которая прошла сквозь мягкие части его передней ноги. Он получил рану до кости, но самая кость осталась невредимой. Он подождал, когда взошла луна, и только тогда выполз из своей норы.

Его нога одеревенела; из нее перестала уже течь кровь, но сама ее плоть причиняла ему тяжелую боль. Летавшие у него перед самым носом совы уже не могли причинить ему вреда, так как, несмотря на то, что при малейшем движении он испытывал невыносимые мучения, он все-таки настойчиво делал резкие скачки то туда, то сюда и тем сбивал их с толку. Инстинктивно он чуял, что если уйдет из этой именно норы, то избежит опасности. И действительно, это послужило только к его благополучию, так как немного позже, раскачиваясь, точно пьяный, и что-то мурлыча себе под нос, тою же дорогой прошел дикобраз и тяжело бултыхнул сразу всем телом в эту нору. Останься в ней Бари еще несколько минут, и он весь был бы утыкан его иголками и на этот раз, конечно, должен был бы умереть.

И в другом отношении путешествие было для Бари полезно. Оно не давало его ране затвердевать, потому что рана эта была более болезненной, чем серьезной. Первую сотню ярдов он проковылял на трех ногах, а потом пришел к заключению, что можно уже ступать и на четвертую. С целую милю он прошел вдоль ручья. Всякий раз, как ветки кустарников задевали его за раненое место, это причиняло ему почти невыносимую боль, а когда по ней бороздили шипы, то вместо того, чтобы взвизгивать от страданий, он только глухо ворчал и крепко стискивал зубы.

Теперь, когда он уже больше не находился в норе дикобраза, оказалось, что выстрел Нипизы произвел на него совершенно обратное действие: вместо того чтобы скулить и мучиться от боли, он почуял, что в нем возмутилась каждая капля его волчьей крови. Страшная злоба наполнила его всего, но не против кого-нибудь в частности, а против всех и всего. Он чувствовал в себе ненависть. Это было совсем не то состояние духа, когда он дрался с совой. Теперь уже в нем вовсе не было собаки. Точно из рога изобилия, на него сразу свалилось столько испытаний, и все эти испытания, включая сюда и рану, пробудили в нем дикого, мстительного волка. Это была его первая ночь, когда он не спал, а путешествовал. Но на этот раз он вовсе не боялся, что кто-нибудь может напасть на него в темноте. Самые мрачные тени уже больше не пугали его. В нем произошла неумолимая борьба между волком и собакой, и волк оказался победителем. По временам он останавливался, чтобы зализать свою рану, и, зализывая ее, он злобно ворчал, точно чувствовал от нее личную обиду или точно она была живым существом. Если бы это подсмотрел или подслушал Пьеро, то он быстро понял бы, в чем дело, и сказал бы: «Пусть его околевает! Этого дьявола не выбьешь из него никакой дубиной!»

Часом позже, именно в таком расположении духа, Бари вышел из дремучего леса, по которому протекал ручей, в более открытые пространства, тянувшиеся вдоль невысокого горного хребта. Они представляли собою небольшую долину, на которой охотилась громадная белоснежная сова. Это был патриарх среди местных сов. Она была так стара, что едва видела перед собой все предметы. Поэтому она никогда не охотилась вместе с другими совами. Она не пряталась в темной хвое сосен или можжевельников и не летала бесшумно по ночам, готовая каждую минуту броситься на свою добычу. Ее зрение было настолько слабо, что с вершины сосны она не смогла бы увидеть даже кролика и приняла бы лисицу за мышь. Такая старая сова, умудренная за свою долгую жизнь тяжким опытом, могла охотиться только из засады. Поэтому она пряталась на земле, в траве, и целыми часами, не издавая ни малейшего звука и не шевеля перьями, выжидала с кошачьим терпением, когда подойдет к ней какой-нибудь маленький зверек, которого она могла бы съесть. Иногда она делала ошибки. Так, однажды она приняла рысь за кролика и в последовавшей затем борьбе лишилась своей ноги, так что когда днем спала, то висела на ветке вниз головой, вцепившись в нее другой ногой. Хромая, почти слепая и такая старая, что у нее даже вылезли перья на ушах, она все-таки сохранила в себе гигантскую силу, и когда была зла, то щелканье ее клюва было слышно за двадцать шагов.

Целых три ночи ей не везло по части добычи, и в эту ночь она была положительно в этом несчастлива. Мимо нее проходили два кролика, и на обоих она сделала нападение из своей засады. Первый удрал от нее безнадежно; второй оставил у нее в клюве свою шерсть и тоже удрал.

Она была страшно голодна, и когда к ней стал приближаться Бари, то она решила выместить на нем все свои неудачи. Но если бы Бари сам заметил ее под темным кустарником и понял, что сова готовится броситься на него из своей засады, то и тогда он едва ли бы изменил свое направление, потому что в нем самом взбунтовалась его кровь. Он сам желал подраться с кем-нибудь, но только на равных условиях. Точно сквозь туман, очень неотчетливо сова увидела, как он шел по долине и наконец поравнялся с местом ее засады. Она насторожилась. Ощетинив свои перья, она стала похожей на громадный шар. Ее почти слепые глаза засветились, как две голубоватые искры огня. Футах в десяти от нее Бари остановился, чтобы зализать свою рану. Сова затаила дыхание и стала поджидать. Бари снова двинулся в путь, и когда проходил уже мимо нее, то со страшным громом своих могучих крыльев она бросилась на него, как стрела.

На этот раз Бари не издал ни малейшего крика от боли и от страха. Ни один охотник никогда не слышал, чтобы волк когда-нибудь заскулил, когда в него попадает пуля, или попросил пощады, когда его колотят дубиной. Он умирает, только безмолвно оскалив зубы. В эту ночь сова попала на волчонка, а не на щенка. Первое нападение ее сбило Бари с ног, и на некоторое время он затерялся под ее широко распростертыми громадными крыльями; подобрав его под себя, сова старалась вцепиться в него своею единственной лапой и сильно забила его клювом по спине. Одного только удара этим клювом где-нибудь около головы было бы достаточно, чтобы положить кролика на месте, но при первом же нападении сова догадалась, что вовсе не кролик находится у нее под крыльями. Яростное ворчание было ответом на эти ее удары, и сове сразу же припомнились и рысь, и оторванная нога, и то, как ей едва удалось спасти свою шкуру и убраться восвояси. Старый разбойник забил уже отступление, но Бари уже не был тем Бари, который когда-то дрался с совенком. Опыт и перенесенные страдания закалили его: он успел уже вырасти и окрепнуть; его челюсти перешли уже от лизания костей к их разгрызанию, и, прежде чем старая сова успела отцепиться от него, если только она собиралась это сделать, клыки Бари в яростной схватке уже вцепились в ее последнюю ногу.

В тишине ночи сова еще громче забила своими крыльями, а затем Бари пришлось крепко зажмурить глаза, чтобы она не выбила их клювом. Но он крепко вцепился в нее, и когда его зубы встретились в мягких частях ее ноги, то по одному уже его ворчанию она поняла, что он считает себя победителем. Редкий случай дал ему возможность схватить ее именно за ногу, и Бари чуял, что его победа над совой будет зависеть именно от того, как долго он сумеет держать в своей пасти эту ногу. Старая сова не имела в своем распоряжении другой ноги, чтобы защищаться ею, и, лишившись и той, которую имела, уже не могла поражать Бари и клювом. Поэтому она продолжала хлопать своими четырехфутовыми крыльями. Они производили вокруг Бари много шума, но не могли причинить ему ни малейшего вреда. Он вонзал в нее свои клыки все глубже и глубже. Его рычание стало еще озлобленнее, как только он попробовал крови совы, и по всему его существу вдруг пробежало страстное желание погубить это ночное чудовище, точно смерть этого существа могла вознаградить его за все беды и лишения, свалившиеся на него с тех пор, как он потерял свою мать. Самой сове казалось странным, что до сих пор она еще ни одного раза не испытывала такого страха, как теперь. Однажды на нее напала рысь, оторвала ей ногу и все-таки ушла, оставив ее навеки хромой. Но рысь не ворчала так по-волчьи и не вцеплялась в нее. Тысячу и одну ночь сова слышала волчий вой. Инстинкт подсказывал ей, что он должен был означать. Она видела, как иногда ночью проходили мимо нее стаи волков, и всякий раз, как это случалось, она глубже забивалась от страха в тень. Для нее, как и для других диких существ, волчий вой означал смерть. Но до сих пор, когда клыки Бари вонзились ей в самое тело, она еще не знала по-настоящему, что такое страх перед волками. Понадобились бы целые годы, чтобы вколотить ей в ее глупую голову этот страх; но теперь она поняла его, и он овладел ею так, как ничто еще ни разу в жизни ею не овладевало. И вдруг она перестала биться и неожиданно поднялась на воздух. Точно громадные веера, ее могучие крылья разрезали воздух, и Бари вдруг почувствовал себя аэронавтом. Но все еще не выпуская ее из зубов, он снова повалился вместе с нею на землю.

Сова попыталась взлететь опять. На этот раз ей это удалось лучше, и она взлетела на воздух вместе с Бари на целых шесть футов от земли. Но они повалились снова. В третий раз старая разбойница развернула крылья, чтобы освободиться наконец от хватки Бари, но не смогла этого сделать и, обессилев, шипя и щелкая своим клювом, повалилась на землю и широко распростерла по ней крылья. Но под этими крыльями в мозгу Бари все шевелились хищные инстинкты; ему хотелось убить. И вдруг он разжал челюсти, перенес свою хватку на другое место и вонзил зубы в нижнюю часть живота совы. Но они ухватили ее только за перья. Отличаясь такою же быстротой, как и Бари, сова использовала момент. В один миг она вырвалась от него и взлетела наверх. Послышался треск перьев, выдираемых у нее из тела, и Бари остался на поле сражения.

Он не убил, но зато остался победителем. Это был день или, вернее, это была ночь его торжества. Весь мир, такой же необъятный, как и сама ночь, теперь открывал перед ним свои таинства и давал ему свои обещания. Минуты две спустя он опустился на задние лапы и стал внюхиваться в воздух, стараясь определить, куда девался его враг; а затем, точно не желая больше обращать внимания на это крылатое чудовище, которое он тщетно вызывал назад, чтобы продолжить с ним бой до конца, он поднял свою острую морду к звездам и через ночное пространство послал им свой первый, еще детский, но настоящий волчий вой.

 

Глава VI

Вопль одинокой души

Борьба с совой была лучшим лекарством для Бари. Она не только дала ему большую уверенность в себе, но и очистила его кровь от дурных задатков. Больше он уже не вздрагивал от пустяков и не ворчал на неодушевленные предметы, попадавшиеся ему ночью на пути. Эта же ночь была великолепна. Луна стояла прямо над головой, все небо было в звездах, так что на открытых местах было светло как днем, с той только разницей, что этот свет был мягче и красивее. Было очень тихо. Ни малейший ветерок не заигрывал с вершинами деревьев, и Бари казалось, что тот вой, который он только что издал, был слышен на краю света. То и дело до него долетали различные звуки, и всякий раз он останавливался и внимательно к ним прислушивался. Где-то далеко мычала лосиха; он слышал, как бултыхнула рыба на озерке, мимо которого он проходил, а один раз до него донеслись громкие удары рогами о рога; это в четверти мили от него два козла не сошлись в убеждениях и старались решить дело к обоюдному удовольствию. Но волчий вой всегда заставлял его сесть и долго вслушиваться в него, и при этом сердце у него начинало биться с каким-то странным импульсом, которого он никак не мог понять. Это был голос его крови, медленно, но настойчиво напоминавший ему об его происхождении.

Он все еще представлял собою бродягу, «пупаму-тао», как сказали бы индейцы. В нем был еще «бродячий дух», который волнует каждого дикого зверя, как только он начинает чувствовать самостоятельность. Быть может, природа нарочно поддерживает его, чтобы отучить зверей от семейных отношений и лишить возможности кровосмешения. Как и всякий молодой волк, разыскивающий для себя удобные для охоты места, или как лисица, которая просто ищет новых ощущений, Бари не имел в своих блужданиях ни метода, ни расчета. Он просто шел, куда глядели его глаза. Он чего-то хотел, чего никак не мог найти. В этом-то и сказалось его происхождение от волчицы. Звезды и луна наполняли его какими-то странными желаниями. Отдаленные звуки напоминали ему об его одиночестве. Инстинкт говорил ему, что, только переходя с места на место, он мог найти то, по чему так тосковал. Ему не нужно было теперь ни Казана, ни Серой Волчицы, которых он потерял уже навеки, ни материнской ласки, ни дома. Ему нужны были сверстники, компания. Теперь, когда его волчья ярость нашла себе выход в драке с совою, собака заговорила в нем опять. Ему захотелось любить. Ему так было бы приятно теперь иметь около себя какое-нибудь живое дружественное существо, какое-нибудь маленькое, хотя бы даже и странное, – будь то птица, или хищный зверь, или даже копытное животное, – и он так бы прижался к нему, согрелся бы от него и отдохнул!

Ему было больно от пули Нипизы, больно после драки с совой, и на рассвете он лег в зарослях ольхи на берегу второго небольшого озерка и так и пролежал до самого полудня. Затем он стал шарить в камышах и водяных лилиях, чтобы отыскать себе пищу, и нашел там объеденную выдрой рыбу и съел ее до конца.

В это время его рана была уже менее болезненна, а к вечеру он не замечал ее уже совсем. После своего трагического приключения с Нипизой он шел все время по прямому направлению на север, инстинктивно держась воды; но его продвижение вперед совершалось медленно, и когда вновь наступила темнота, он оказался от той норы, в которую упал после выстрела Нипизы, всего только в восьми или десяти милях. В эту ночь он не уходил далеко. То, что он был ранен именно под вечер, а с совой сцепился еще позже, заставило его быть осторожным. Опыт подсказал ему, что в темных тенях и в мрачных лесных ямах могла таиться опасность от засад. Он уже не боялся так, как раньше, но драк с него уже было достаточно, и он пришел к тому заключению, что самая надежная сила заключается именно в том, чтобы уметь как можно дальше держаться от ночных опасностей. По какому-то странному инстинкту он устроился на ночлег на самой вершине громадного камня, на которую и сам едва мог вскарабкаться. Может быть, это был в нем отголосок того далекого времени, когда Серая Волчица во время своего первого материнства нашла себе жилище именно на вершине Солнечной скалы, которая господствовала над всеми окружавшими ее лесами и на которой рысь вступила с ней в схватку и лишила ее зрения.

Но скала Бари не поднималась на сотни футов кверху и не стояла совершенно отвесно; она едва достигала человеческого роста. Она торчала невдалеке от ручья и непосредственно примыкала к густому еловому лесу. Он не спал целые часы, а все время был настороже, его слух готов был подхватить малейший звук, который донесся бы до него из темного леса. В этой бдительности на этот раз заключалось не только простое любопытство. Его образование безгранично расширилось в одном направлении: он понял, что представлял собою очень маленькую частицу всего того удивительного мира на земле, который лежал под звездами и луной, и поэтому безумно хотел ознакомиться с ним до конца, но уже без всяких драк и ранений. В эту ночь он уже знал, что означали серые тени, по временам молча вылетавшие из леса на освещенное луною пространство. Это были совы. С ними он уже сражался. Он слышал удары копыт о землю и шум протискивавшихся сквозь густые кустарники грузных тел, и до него вновь донеслось мычание лосей. До него долетали голоса, которых он не слышал еще ни разу: острое тявканье лисиц, неземное, насмешливое гудение северной выпи где-то на озере в полумиле от него, жалобное мяуканье рыси, доносившееся откуда-то издалека за целые мили; низкое, протяжное карканье ночных воронов, летавших между ним и звездами на небе. Он слышал странный шепот в вершинах деревьев – это разговаривал с ними ветерок; а однажды во время самой мертвой тишины, как раз около его скалы, вдруг неожиданно свистнул козел и, почуяв в воздухе волчий запах, в ужасе прыснул в сторону от Бари и исчез в ночной темноте.

Все эти звуки приобрели теперь для Бари совершенно новое значение. Он быстро слился с пустыней и вошел в нее как ее новый сочлен. Глаза его блистали. Кровь стала переливаться в нем быстрее. Иногда он целые минуты просиживал без малейшего движения. Но из всех, всех звуков, которые доходили до него, волчий вой производил на него самое сильное впечатление. Он то и дело вслушивался в него. Вой этот раздавался где-то далеко-далеко, так далеко, что слышался, как шепот, замиравший раньше, чем достигал до него; а то вновь раздавался с такой силой, точно волки бежали тут же, рядом с ним, кричали во все горло, гнали перед собой добычу и, задыхаясь от бега, пламенно приглашали с собой на дикую оргию и его, чтобы и он отведал теплой крови. Они его звали, звали, звали. Это был его родной зов, кость от его кости, плоть от его плоти, призыв дикой, смелой охотничьей шайки, к которой когда-то принадлежала и его мать! Это был голос Серой Волчицы, разыскивавшей его среди ночи; это была ее кровь, приглашавшая его побрататься с волчьей стаей. И, внимая этому зову, он дрожал. В его горле слышался тихий, сдавленный вой. Он стоял на самом краю своего отвесного камня. Ему хотелось идти. Природа заставляла его бросить все и бежать. Но та же природа оставила ему в наследство и его странные особенности, с которыми ему приходилось вести дикую борьбу, ибо в нем еще сидела собака с заснувшими или подавленными в течение целого ряда поколений инстинктами, – и эта-то самая собака и удерживала Бари в течение всей этой ночи на вершине скалы.

На следующее утро Бари нашел вдоль ручья очень много слизняков и, пообедав их скользким, водянистым телом, пришел к заключению, что отныне не будет голоден уже никогда. С тех пор как ему удалось покушать отнятой у горностая тетерки, он никогда еще так вкусно не ел.

Перед вечером Бари вошел в ту часть леса, которая отличалась наибольшими покоем и тишиной. Ручей здесь был уже глубок. Местами его берега расширялись и образовывали небольшие затоны. Два раза Бари приходилось делать большие обходы, чтобы их миновать. Он шел очень тихо, прислушивался и наблюдал. С тех самых пор, как в тот злополучный день он оставил свою родную берлогу под кучей валежника, он еще ни разу не чувствовал себя так, как именно теперь. Ему казалось, что он уже давно бродил по этим самым местам и что именно здесь он найдет себе друзей. Быть может, это было в нем новым чудом инстинкта, какой-то новой тайной великой природы, потому что он находился сейчас во владениях старого бобра, Сломанного Зуба, и именно здесь еще задолго до его рождения охотились его отец и мать. Недалеко отсюда происходила в воде знаменитая дуэль Казана со Сломанным Зубом, с которой так позорно сбежал Казан, едва спасший свою шкуру. Бари ничего об этом не знал. Он никогда не догадался бы о том, что шел уже по проторенным следам. Но что-то в глубине его души как-то странно захватывало его. Он внюхивался в воздух так, точно находил в нем запах давно уже знакомых ему вещей. Это было только легкое дыхание чего-то родного, неподдающееся определению обещание чего-то такого, что влекло его, предвкушение таинственного.

Лес становился все чище и интереснее. Здесь не было уже никакой травы, и Бари шел под деревьями, точно по обширной пещере, сквозь крышу которой пробивался вдруг солнечный свет и яркими пятнами ложился на землю. Бари проходил через этот лес вполне спокойно; ему не встретился на дороге никто, кроме маленьких, порхавших на ветках птичек, и не послышалось ни малейшего звука. И вот он вышел к тихому, широкому разливу. Вокруг этого разлива сплошной стеной росли ольхи и ивняк. Деревья широко расступились. Он увидел отражение в воде вечернего солнца и вдруг неожиданно заметил на разливе жизнь.

Мало произошло перемен в колонии Сломанного Зуба с тех пор, как ему пришлось защищать ее от нападений выдры и Казана. Старый Сломанный Зуб постарел еще больше. Он растолстел. Он стал дольше спать и потерял уже прежнюю осторожность. Он спокойно дремал на своей громадной, сделанной из грязи и из ветвей плотине, при которой состоял главным инженером, когда Бари появился вдруг на высоком берегу в тридцати или в сорока футах от плотины. Он так тихо подошел к колонии, что ни один из бобров его не увидел и не услышал. Он лег на живот, скрывшись в высокой траве, росшей у берега, и с крайним интересом стал следить за всем происходившим. Вот поднялся Сломанный Зуб. Он встал на задние лапы, как солдат на часах, постучал своим плоским, жирным хвостом и, громко свистнув, со всего размаха бросился с плотины в воду. Затем Бари показалось, что вся заводь вдруг наполнилась бобрами. Головы и туловища вдруг забороздили по воде туда и сюда, то скрывались, то опять появлялись, и это приводило его в смущение и в удивление. Это была вечерняя игра всей колонии. Хвосты колотили по воде, точно плоские вальки. Странное посвистывание носилось под всплескивание воды, и затем как-то сразу, в один момент, игра прекратилась. Всех бобров, вероятно, было около двадцати, не считая молодежи, и все они, точно по команде, которая была им заранее знакома и которой Бари не слыхал, успокоились в один момент, и на всей заводи воцарилась абсолютная тишина. Некоторые из них юркнули в воду и скрылись под ней, большая же часть их тут же, на глазах у Бари, выползла на берег. Они не стали терять времени и тотчас же принялись за работу. Бари стал слушать и наблюдать, стараясь не шелохнуться, так же, как и лист того кустика, за которым он скрывался. Он старался понять. Ему хотелось уложить в свое сознание и этих интересных и так красиво выглядевших животных. Они вовсе не пугали его. Он не чувствовал ни малейшего беспокойства ни от их числа, ни от величины. То, что он держал себя так спокойно, проистекало не из пугливых опасений, а скорее из странного и все возраставшего желания как можно лучше ознакомиться с этой любопытной коммуной четвероногих на воде. И благодаря им дремучий лес уже не стал ему казаться таким пустынным. А затем как раз под ним, футах в десяти от того места, где он лежал, он вдруг увидел нечто такое, что нашло себе отклик в его еще детской душе, так пламенно тосковавшей по дружбе.

Там, на узенькой полоске берега, которая возвышалась над тиной, вдруг появился маленький бобер Умиск, жирный, как шарик, и за ним туда же вылезли и три его товарища. Умиск был сверстником Бари, может быть, на неделю или на две моложе. Но он был полнее его и тяжелее и почти таких же размеров в ширину, как и в длину. Во всем четвероногом мире природа никогда не создавала более добродушных созданий, чем маленькие бобрята, да, пожалуй, еще медвежата, и на Всемирной детской выставке Умиск, наверное, получил бы первый приз. Его три компаньона были несколько меньше. Они ковыляли за ним, издавая веселые, кудахтавшие звуки и волоча за собою свои плоские хвосты, точно маленькие санки. Они были жирны, пушисты и необыкновенно ласково смотрели на Бари, так что его сердце вдруг забилось от радости. Но он все еще не двигался. Он едва переводил дыхание. А затем Умиск вдруг бросился на одного из своих товарищей и повалил его. Тотчас же двое других навалились на самого Умиска, и все четверо стали кататься, как шары, сбивая друг друга с ног и похлопывая хвостами. Бари знал, что это была не драка, а игра. Он поднялся на ноги. Он забыл, где находится, забыл обо всем на свете, кроме желания поиграть с этими пушистыми шарами. В одну минуту он простил природе все те испытания, которые перенес. Это был уже больше не боец, и не охотник, и не добытчик пищи во что бы то ни стало. Теперь это был простой щенок, в котором желание поиграть со сверстниками вдруг стало значительно сильнее, чем голод. Ему страстно захотелось сбежать к Умиску и к его приятелям и вот так же покататься с ними и поиграть. Если бы это было на самом деле выполнимо, то он, наверное, рассказал бы им, что лишился своего дома и родной матери, что после этого многое перенес и что с удовольствием остался бы с ними совсем, если бы на это согласились их матери и отцы.

Бари даже жалобно заскулил, но так тихо, что бобры его даже не услышали. Они были страшно увлечены своей игрой.

Бари осторожно сделал к ним первый шаг, затем другой и, наконец, остановился на узенькой полоске берега футах в пяти от них. Его маленькие острые ушки насторожились вперед, он выпрямил свой хвост так туго, как только мог, и каждый мускул в его теле задрожал от предвкушения.

Тогда его увидел Умиск, и его толстое тело вдруг сделалось неподвижно, как камень.

«Здравствуйте! – казалось, хотел крикнуть им Бари, выпрямившись во весь свой рост. – Хотите, я тоже буду с вами играть?»

Умиск не ответил. Три его товарища подняли глаза на Бари. Они не двинулись с места и так и застыли. Четыре пары удивленных глаз уставились на пришельца.

Бари попытался снова. Он еще выше поднялся на передних ногах и вытянул назад хвост и задние ноги. Для внушения к себе большего доверия он схватил в зубы первую попавшуюся ветку.

«Ну что же? Можно? – казалось, продолжал он. – Я тоже умею играть!»

Он подкинул ветку в воздух, стараясь доказать этим свое умение, и слегка залаял.

Умиск и его братья так и окаменели.

А затем вдруг кто-то заметил Бари. Это был громадный старый бобр, плывший через заводь с еловой веткой в зубах к постройке новой плотины, которая производилась еще под водой. Тотчас же он бросил свою ветку и посмотрел пытливо на берег. Затем, точно выстрелив из ружья, он так громко хлопнул хвостом по воде, дав этим сигнал об опасности, что в молчании ночи этот удар мог быть слышен за несколько миль.

«Опасность! – предостерегал он. – Опасность! Скрывайтесь скорее, не медля ни минуты!»

Едва только был услышан этот сигнал, как повсюду, «во всех направлениях, забарабанили хвосты по воде: в самой заводи, в каналах, которые нельзя было заметить простым глазом, в зарослях ольхи и ивняка. Казалось, что все бобры хотели этим крикнуть Умиску и его друзьям: «Да спасайтесь же, дураки, скорее! Чего вы еще ждете?»

Теперь Бари, уже в свою очередь, стоял как вкопанный. В удивлении он увидел, как четверо маленьких бобрят бросились в воду и скрылись. До него донеслось со всех сторон, как и другие, более старые бобры тоже всем телом стали ударяться о поверхность воды. А затем установилась странная и беспокойная тишина. Бари тихонько заскулил, и в этом его скуленье послышался настоящий детский плач. Почему Умиск и его товарищи так испугались его и убежали? Что он сделал им такого, что они не захотели принять его в свою компанию? И он почувствовал вдруг громадное одиночество, пожалуй даже еще большее, чем в ту первую ночь, когда лишился своей матери. Совсем уже зашло солнце и потемнело небо, а он все еще стоял там же. Темные тени легли на заводь. Бари посмотрел в глубь леса, где сгущалась уже ночь, и, громко завизжав, утонул в ее мраке. Он не нашел дружбы. Он не нашел себе приятелей.

И его сердце было разбито.

 

Глава VII

Последний из Вакайю

Целых два или три дня голод заставлял Бари совершать экскурсии все дальше и дальше от колонии бобров. Но каждый вечер он обязательно возвращался к ней, пока наконец к вечеру третьего дня не наткнулся на новый ручей и на Вакайю. Ручей этот находился в полных двух милях от колонии, в самой глубине леса. Это был поток совсем другого рода. Он весело нес свои воды по каменистому дну, сжатый с обеих сторон крутыми отвесными берегами. Он образовывал глубокие омуты и пенистые перекаты, и там, невдалеке от водопада, где Бари остановился в первый раз, воздух дрожал от сильного раската грома. Здесь было много веселее, чем в сумрачном и молчаливом владении бобров. Здесь все дышало жизнью, она била здесь ключом, и пение и гром воды вызывали у Бари совершенно новые для него ощущения. Он медленно и осторожно пошел вдоль этого ручья, и, только благодаря именно этой его медлительности и осторожности, он совершенно незаметно вдруг наткнулся на громадного черного медведя, или, как его называют индейцы, Вакайю, преспокойно занимавшегося рыбной ловлей.

Вакайю стоял по колено в воде, и ему везло необыкновенно. Даже в ту минуту, как Бари в испуге отскочил назад, вытаращив глаза на этого великана, которого, правда, он однажды уже видел и раньше во мраке ночи, медведь выплеснул передней лапой высоко в воздух воду, и вместе с ней вылетела на кремнистый берег и рыба. Незадолго перед этим форели вошли в этот ручей, чтобы метать икру, и вот течением их отнесло в эти предательские омуты. Толстая, лоснившаяся фигура медведя носила на себе все признаки того, что он был очень доволен такой случайностью. Хотя уже и прошел «сезон» на медвежьи шкуры, однако мех Вакайю все еще отличался тонкостью и чернотой. Целых четверть часа Бари наблюдал, как он выбрасывал из омута рыбу. Когда же наконец он прекратил свою ловлю, то двадцать или тридцать рыб оказались пойманными и частью лежали уже мертвыми, а частью бились в последних судорогах между камнями. Лежа на животе в укромном местечке между двумя большими валунами, Бари слышал, как медведь чавкал и как рыбьи кости хрустели у него на зубах. Запах свежей рыбы возбуждал в нем такой аппетит, какого он не испытывал никогда, даже при виде рака и тетерки.

Несмотря на свои дородность и величину, Вакайю все-таки не оказался объедалой. Покончив с четвертой рыбой, он сгреб лапой всех остальных в кучу, набросал на них песку и камней, завалил все это еловыми и сосновыми ветками, проверил, хорошо ли он это сделал, и медленно, покачиваясь с боку на бок, отправился по направлению к шумевшему водопаду.

Едва только затихли шаги медведя и самая его фигура скрылась за поворотом ручья, как Бари был уже около кучи и разгребал еловые ветки. Он вытащил из-под них еще бившуюся рыбу и съел ее целиком. После долгой диеты на раках она показалась ему очень вкусной.

Теперь для Бари была уже решена проблема питания. Громадный медведь то и дело занимался вдоль ручья рыбной ловлей, и каждый день для Бари был готов и стол и дом. Для него не представляло ни малейшего труда отыскать рыбные склады Вакайю. Ему оставалось только идти вдоль ручья и принюхиваться. Некоторые из этих складов оказались уже старыми, и запах протухшей рыбы доводил Бари до тошноты. Он бежал от них как от чумы, но он никогда не упускал случая раз-другой пообедать совершенно свежей рыбой. Один раз он даже притащил громадную рыбу к колонии бобров и дружески положил ее перед Умиском, но тот оказался строгим вегетарианцем.

Целые недели продолжалась такая приятная жизнь. А затем все пошло прахом, так как произошла совершенно неожиданная в жизни Бари перемена. Огибая высокую скалу около самого водопада, он столкнулся лицом к лицу с Пьеро и с Нипизой.

Первой увидела его Нипиза. Если бы это сделал Пьеро, то Бари не обратил бы на него никакого внимания и повернул бы назад. Но кровь заговорила в нем опять, и какой-то странный трепет пронизал его всего. Разве не было этого и с Казаном, когда девушка увидела его в первый раз и там, далеко, на краю цивилизации, положила ему на голову свою нежную, белую руку? Не тот же ли самый трепет пробегал теперь и по Бари?

Он стоял неподвижно. Нипиза находилась от него не более как футах в двадцати. Она сидела на камне, вся залитая утренним солнцем, и расчесывала себе волосы. Они падали ей на плечи и закрывали ей лицо, и сквозь них она увидела Бари. Губы ее разъединились. Глаза засверкали, точно звезды. Она узнала его. Она заметила на его груди белое звездообразное пятно и на кончиках его ушей маленькие белые пятнышки и радостно воскликнула:

– Щенок!..

Да, это был тот самый щенок, в которого она стреляла и которого считала уже мертвым! Не могло быть ни малейшего сомнения. Теперь, когда он стоял и глядел на нее, он был только собакой, и больше никем.

Только накануне вечером они устроили себе за скалой из можжевеловых ветвей шалаш. Стоя на белом мягком песке на коленях перед огнем, Пьеро приготовлял завтрак, тогда как Нипиза была занята своими волосами. Он поднял к ней голову, чтобы о чем-то ее спросить, и вдруг тоже увидел Бари. Тогда чары мгновенно слетели с Бари. Он увидел, как двуногий зверь поднялся на ноги, и, как стрела, пустился он него бежать.

Но Нипиза была быстрее его.

– Отец, гляди! – крикнула она. – Собачий щенок. Скорее!

И она, как ветер, помчалась вслед за Бари. Пьеро схватил на ходу ружье и побежал вслед за нею. Ему трудно было поспевать за дочерью. Она неслась, как бесплотный дух, едва касаясь своими мокасинами земли. Волосы развевались у нее по сторонам.

– Скорее, отец! – кричала она Пьеро на ходу. – Он сворачивает в глухое ущелье! Теперь уж он от нас не уйдет!

Она прерывисто дышала, когда он ее догнал. Французская кровь вызвала на ее щеки и губы краску. Ее белые зубы сверкали, как перламутр.

– Он уже там!.. – указала она.

Они вошли.

Как раз перед ними во весь дух мчался Бари, чтобы спасти свою жизнь. Боязнь перед двуногим зверем подгоняла его. Это был страх, перед которым сошли на нет весь его опыт и все его соображения, ужас, с которым не могло сравниться для него ничто, иначе бы природа вступила в свои права и стала бы руководить его побегом. Подобно медведю, волку, рыси и всем лесным созданиям – хищным или копытным, он инстинктивно чувствовал, что эти удивительные двуногие существа – всемогущи. А они-то теперь и преследовали его. Он слышал их за собой. Нипиза бежала за ним по пятам так же скоро, как он от нее убегал.

И вдруг он шмыгнул в расселину меж двух высоких камней. Но уже в двадцати футах перед ним его путь оказался прегражденным, и он быстро повернул назад. Когда он выскочил отсюда и попал в глухое ущелье, Нипиза была от него уже всего только в десяти шагах, и рядом с ней бежал теперь и ее отец.

– Он здесь! Он здесь! – кричала Нипиза. – Держи его! Лови!

Затаив дыхание, она бросилась к кустам молодого можжевельника, в которых скрылся Бари. Но развевавшиеся во все стороны, точно громадная паутина, ее волосы помешали ей самой обшарить кусты, и, крикнув следовавшему за ней Пьеро, чтобы это сделал он, она остановилась и стала связывать волосы в узел. Это задержало ее всего только на несколько секунд, и она тотчас же побежала вслед за отцом. Но уже шагах в пятидесяти впереди нее Пьеро крикнул ей, что Бари повернул назад. И действительно, Бари мчался в это время во весь дух обратно, по своему прежнему пути, прямо на Нипизу. Он вовремя не заметил ее, чтобы остановиться или свернуть в сторону, сбил ее с ног, и она повалилась на землю прямо на него. Несколько секунд они барахтались вместе. Бари чувствовал запах ее волос и ощущал на себе, как она старалась его удержать в руках. Но ей опять помешали ее длинные волосы. Бари вырвался и метнулся опять по направлению к слепому концу ущелья.

Нипиза вскочила на ноги. Она задыхалась и в то же время хохотала. Пьеро в тревоге подбежал к ней, но она уже указывала ему, куда скрылся Бари.

– Я уже держала его в руках, – сказала она, еле переводя дух, – но он не укусил меня. Ты понимаешь, отец? Он был уже у меня в руках и не укусил!..

Да, это было очень странно! Она так беззаботно повела себя с Бари, и он все-таки не осмелился ее укусить!

И, подняв свои блестевшие глаза на Пьеро, она вдруг стала серьезной, улыбка слетела с ее губ, и она тихо и почти с благоговением произнесла:

– Бари…

На Пьеро это слово подействовало точно выстрел. Он сжал свои сухие кулаки. Затем он пристально посмотрел на Нипизу и сказал:

– Нет, нет, этого не может быть! Пойдем же скорее, иначе он от нас убежит!

Теперь Пьеро уже был убежден в успехе. Ущелье так сузилось, что Бари не смог бы ускользнуть от них незаметно. И когда, три минуты спустя, Пьеро и Нипиза вновь увидели его, то он находился уже в дальнем, глухом конце ущелья, стены которого поднимались над ним, точно края огромной чашки. Нипиза тотчас же бросилась на него, а Пьеро, предвидя, что он может метнуться назад, загородил ему дорогу.

Но, убегая от них, Бари вдруг внезапно остановился и так быстро, что невольно сел на задние лапы, и сердце готово было вырваться у него из груди наружу.

Как раз у него на пути стоял сам Вакайю, громадный черный медведь!

С полминуты Бари оставался в нерешительности между двух опасностей. Он слышал позади себя голоса Нипизы и Пьеро. До него доносился стук камней под их ногами. И это заставляло его трепетать от страха. Затем он поглядел на Вакайю. Громадный медведь не шелохнулся. Он тоже находился в напряжении. Для него было нечто гораздо более значительное, чем те звуки, которые он услышал. Это был запах, донесшийся к нему по воздуху. Запах человека.

Наблюдая за ним, Бари увидел, как медленно начала опускаться его голова в то самое время, когда шаги Нипизы и Пьеро стали раздаваться все отчетливее и сильнее. В первый раз он находился лицом к лицу с медведем. Он видел, как Вакайю ловил рыбу. Он разжирел на его запасах. Он привык трепетать перед ним. А теперь в этом самом медведе было что-то такое, что совсем устраняло в нем этот его страх перед ним и, наоборот, вселяло новое искреннее доверие к нему. Такой громадный и такой сильный, Вакайю даже вовсе и не думал бежать от этих двуногих существ, которые его преследовали. О, если бы только Бари мог спрятаться за этого Вакайю, тогда он был бы спасен!

В это время по ущелью пробежал легкий ветерок и принес с собой тяжелый запах человека. Нипиза и Пьеро входили в ущелье и, войдя, вдруг сразу увидели обоих: медведя Вакайю и прижавшегося к нему сзади щенка Бари.

Тут же, сбоку, находился громадный валун, одним боком нависший над землею. Он показался Бари хорошим убежищем, и Бари подлез под него и мог видеть оттуда все, что потом произошло… Едва только он успел устроиться в своей засаде, как в ущелье еще глубже вошли Пьеро и Нипиза и остановились. То, что они именно остановились, ободрило Бари. Значит, и они тоже испугались медведя! А он в это время стоял посреди ущелья, и солнце падало прямо на него, так что его черная шерсть светилась, как дорогой атлас. Пьеро деловито его осмотрел. Время уже прошло. Медвежьи шкуры уже не годились. Но на Вакайю была еще такая великолепная шуба!

Пьеро не любил убивать животных зря. Нужда сделала его бережливым. Дикие звери давали ему пищу, одежду и крышу над головой, и если бы на Вакайю не было сейчас такой прекрасной шубы, то он оставил бы его в живых.

И Пьеро направил на него свое ружье.

Бари видел это его движение. Моментом позже он увидал также, как что-то прыснуло вдруг из конца ружья, и услышал тот же самый оглушительный гром, после которого и у него самого оказалась рана, когда Нипиза выстрелила в него и пробила ему пулей ногу. Он тотчас же перевел глаза на Вакайю.

Громадный медведь пошатнулся и стал опускаться на колени, но пересилил себя и все-таки выступил вперед. Тогда раздался второй выстрел, и Вакайю повалился снова. Пьеро не мог бы промахнуться на таком расстоянии. Вакайю служил для него великолепной целью. Это было убийство, но оно составляло собой ремесло Нипизы и Пьеро и давало им средства к существованию.

Бари дрожал как осиновый лист. Это происходило больше от возбуждения, чем от страха, потому что в развернувшейся перед ним трагедии последних секунд он совершенно позабыл о своем собственном страхе. Посмотрев на Вакайю, он жалобно заскулил. Медведь глядел на своих врагов, нижняя челюсть у него отвисла, ноги подвернулись под него, и кровь из легких лилась у него через рот. Бари заскулил опять, потому что медведь кормил его рыбой, а главное потому, что почуял, что перед Вакайю уже стояла смерть.

Последовал третий и последний выстрел. Вакайю свалился окончательно. Его громадная голова упала между передними лапами. Бари услышал предсмертное хрипение. А затем кончилось все.

Минуту спустя, нагнувшись над Вакайю, Пьеро сказал Нипизе:

– Какая прекрасная шкура! В форте Лакбэн за нее дадут двести долларов!

Он достал нож и стал точить его о брусок, который всегда носил с собой в кармане. В эти минуты Бари легко мог бы вылезти из своей засады и незаметно убежать из ущелья, потому что на некоторое время люди забыли о нем совсем. Но когда Пьеро стал уже сдирать с медведя шкуру, Нипиза вдруг вспомнила о нем и тем же странным голосом задумчиво сказала снова:

– Бари…

Стоя на коленях, Пьеро поднял к ней голову.

– Зачем ты говоришь это? – спросил он ее. – Почему тебе это пришло в голову, Нипиза?

Девушка опустила голову.

– Потому что у него на груди звезда, – задумчиво ответила она, – и белые ушки. И еще потому, что он… не укусил меня.

В глазах у Пьеро блеснул какой-то новый огонек, точно в них снова вспыхнули давно уже угасшие угольки.

– Нет, этого не может быть!.. – прошептал он самому себе и еще ниже склонился над своей работой.

Но, опустив на него глаза, Нипиза заметила, как вдруг нож задрожал в его руке.

 

Глава VIII

Нипиза в опасности

Нипиза вновь повторила слово, которое так взволновало Пьеро:

– Бари! Почему это невозможно?

И в то время, как она старалась найти глазами хоть малейший след щенка, ее мысли были заняты тем, что как будто уже кануло в вечность. Два года тому назад под вековою сосной невдалеке от их избушки была схоронена ее мать. С этого дня для Пьеро солнце закатилось навсегда, а для Нипизы потянулись нескончаемые дни одиночества. В тот вечер, когда при последних лучах заходившего солнца происходили похороны, у могилы покойницы стояли трое:

Пьеро, сама Нипиза и Бари. Имя Бари носила громадная ездовая собака с белой звездой на груди и с белыми кончиками ушей. Это был любимец матери Нипизы, она его воспитала со щенка, и всюду и всегда он был ее телохранителем и не оставлял ее ни на минуту одну. А когда она умирала, то он плакал, положив голову ей на край постели. И в тот же вечер, в первый же вечер после ее похорон, Бари куда-то скрылся. Он исчез быстро и бесследно, как бесплотный дух. И после этого его не видал уже больше никто. На самом деле это было странно, и для Пьеро казалось сверхъестественным. Но Нипиза верила в то, что собака ее матери или издохла, или же убежала вместе с вояками. Поэтому не было ничего невозможного в том, что этот щенок, за которым так безуспешно гнались она и ее отец, происходил именно от собаки ее матери. Это было более чем возможно. Белая звезда на груди, белые кончики ушей и, главное, то, что он не укусил ее, когда легко и беспрепятственно мог бы вонзить в ее руки свои клыки! Она была убеждена в этом. И пока Пьеро был занят сдиранием шкуры, она стала разыскивать Бари.

Он ни на йоту не высунулся из-под своего камня. Он лежал точно мертвый, устремив глаза на мрачную, трагическую сцену, которая перед ним происходила. Перед ним развертывалось то, чего он не забудет уже никогда. Он забудет свою мать, Казана, свое уютное гнездо под кучей валежника, но об этом будет помнить всегда. Он был свидетелем смерти того, кого считал самым могущественным из всех зверей. Вакайю, этот громадный медведь, даже ничего и не предпринял в свою защиту. Пьеро и Нипиза убили его, даже не прикоснувшись к нему, и теперь Пьеро расправлялся с ним своим ножом, который так ослепительно сверкал на солнце. И Вакайю не делал никакого движения. Это заставляло Бари дрожать, и он еще глубже забился в свою норку и прижался в ней так, точно его туда заколотили.

Он мог видеть оттуда Нипизу. Она ходила то взад, то вперед и наконец остановилась всего только в двадцати футах от того места, где он скрывался. Стоя у него на пути таким образом, что он все равно не смог бы от нее убежать, она стала заплетать свои растрепавшиеся волосы в две косы. Бари перевел глаза с Пьеро на нее и с любопытством стал ее рассматривать. Теперь уж он больше не боялся. Его нервы уже обтерпелись. У него возникло желание разрешить великую тайну, почему именно его так неудержимо влекло вылезти из своего укромного местечка и подползти к этой девушке, которая причесывала сейчас свои блестящие волосы. Ему страстно хотелось сделать это. Точно какая-то невидимая ниточка дергала его за самое сердце. Это говорил в нем Казан, а не Серая Волчица; он пробуждал в нем тот зов, который был так же стар, как и египетские пирамиды, а может быть, на десять тысяч лет и старше. Но от этого его удерживала сидевшая в нем Серая Волчица, которая тянула его в туманное прошлое лесов. И он сидел поэтому спокойно и недвижимо.

Нипиза огляделась по сторонам. Она улыбалась. На секунду она повернула лицо к нему, и он увидал ее белые зубы и красивые глаза, смотревшие прямо на него.

А затем она вдруг бросилась на колени и заглянула под самый камень.

Глаза их встретились. По крайней мере с полминуты оба они не издали ни малейшего звука. Нипиза не двинулась далее и так затаила дыхание, что Бари даже его не слышал.

А затем она почти шепотом стала звать его к себе:

– Бари! Бари! Иди сюда, Бари!

Только теперь в первый раз Бари услышал это имя. В этом звуке было столько нежного и убедительного, что, вопреки всему, собака одержала в нем верх над волком, и он жалобно заскулил. До ее слуха донесся этот скулеж. Нерешительно она просунула к нему руку. Это была голая, круглая и мягкая рука. Он мог бы броситься вперед на длину своего тела и легко вонзить в нее свои зубы. Но что-то удержало его. Он чуял, что это был для него не враг, а друг; он видел, что эти смотревшие на него с таким удивлением глаза вовсе не хотели причинить ему зла, и когда она стала кликать его опять, то на этот раз в ее голосе для него прозвучала нежная, странная, трогавшая за душу музыка.

– Бари! Бари! Иди сюда, Бари!

Она то и дело звала его так и все время старалась просунуть свое лицо как можно глубже под камень. Она никак не могла дотянуться до него. Между Бари и ее рукой все еще оставалось пространство не менее фута, а она уже не могла придвинуться к нему и на один дюйм. Тогда она заметила, что с другой стороны камня была под ним лазейка, прикрытая другим камнем. Если она отодвинет этот второй камень, то сможет легко подлезть под большой камень через эту лазейку.

Она выползла обратно и потянулась на солнце. Сердце у нее билось. Пьеро все еще был занят своим медведем, и она не хотела его тревожить. Она сама сделала усилие, чтобы отодвинуть камень, который загораживал собою лазейку под большой валун, но он оказался плотно вросшим в землю. Тогда она стала подкапываться под него палкой. Если бы Пьеро был здесь, то его зоркий глаз сразу же определил бы значение этого второго камня, который и размером-то был всего с одно ведро. По всей вероятности, он находился здесь уже целые века, так как поддерживал собою большой валун и не давал ему упасть, точь-в-точь как один золотник может поддерживать в равновесии целых десять тонн. Через пять минут она уже могла сдвинуть эту подпорку вполне легко. Она навалилась на нее. Дюйм за дюймом она отталкивала ее в сторону, пока наконец не оттащила совсем, и перед нею обнаружилось отверстие, сквозь которое она свободно могла пролезть. Она опять посмотрела на Пьеро. Он все еще был занят своим делом, и она тихонько засмеялась и сняла со своих плеч красный с белым платок. Она рассчитывала накинуть его на Бари и подтащить его к себе. Затем она встала на четвереньки, потом растянулась на животе во весь свой рост и стала вползать через дыру под камень.

Бари не шелохнулся. Прижавшись затылком к скале, он уже слышал то, о чем совершенно не догадывалась Нипиза: он чувствовал медленное и все возраставшее давление камня, под которым сидел, и так же медленно и постепенно старался высвободиться из-под этого давления, которое все продолжалось и продолжалось. Всей своей массой камень стал оседать! Нипиза не видела этого, не слышала и не понимала. Она все с большею лаской продолжала подзывать к себе собаку:

– Бари, Бари, Бари!..

Ее голова, плечи и обе руки были теперь уже под валуном. Глаза светились уже совсем близко от Бари. Он заскулил. Сознание какой-то большой неминуемой опасности охватило его всего.

А затем…

Нипиза вдруг почувствовала на своих плечах давление, и в тех самых глазах, которые только что так приветливо смотрели на Бари, вдруг мелькнуло выражение ужаса. Она громко вскрикнула, и такого крика Бари еще ни разу не слыхал во всей Пустыне. Это был дикий, раздиравший душу вопль, полный судорожной боязни. Пьеро не слышал этого первого ее призыва. До него донеслись только второй и третий, и затем последовали один за другим стоны, когда оседавшая масса стала окончательно сдавливать нежное тело Нипизы. Он побежал к ней со всех ног. Крики становились все слабее и наконец замерли совсем. Пьеро увидел, как Бари выскочил из-под камня и сломя голову помчался к выходу из ущелья, и в ту же минуту заметил торчавшие оттуда же платье и обутые в мокасины ноги Нипизы. Вся же остальная часть ее тела оказалась скрытой под камнем.

Как сумасшедший Пьеро стал ее откапывать. Когда через некоторое время он вытащил ее из-под валуна, то она была бледна как смерть и не двигалась. Глаза у нее были закрыты. Он приложил к ней руку, и ему показалось, что она уже умерла, и тяжкий вопль вырвался у него из глубины души. Но он знал, как нужно было приводить человека в чувство. Он разорвал на ней платье и тут только убедился, что, вопреки его опасениям, все кости у нее были целы. Тогда он побежал за водой. Когда же он возвратился, то она лежала уже с открытыми глазами и тяжело дышала.

– Какое счастье! – воскликнул Пьеро и вдруг зарыдал и опустился перед ней на колени. – Нипиза, моя Нипиза!

Она улыбнулась ему и взялась руками за грудь. Пьеро притянул ее к себе и обнял, совершенно позабыв о воде, которую достал с таким трудом.

А несколько позже, когда он встал на колени и заглянул под камень, то побледнел как смерть и воскликнул:

– Какой ужас! Что, если бы не оказалось под камнем этой глубокой впадины, Нипиза? Что было бы тогда?..

Он содрогнулся и не сказал более ни слова. Но Нипиза, счастливая тем, что так легко отделалась, протянула к нему руку и с улыбкой ответила:

– А все-таки это интересно!.. Но знаешь, отец, ни один возлюбленный не будет меня никогда так сжимать в своих объятиях, как этот камень!

Лицо Пьеро омрачилось, и он низко над ней нагнулся.

– Ни один! – резко сказал он. – Никогда!

О, он вспомнил о том, что Мак-Таггарт, фактор с озера Лакбэн, уже присватался к ней, и, крепко сжав кулаки, только тихонько поцеловал ее в голову.

 

Глава IX

Все-таки сдружились

В дикой тревоге от отчаянных криков Нипизы и от вида Пьеро, когда тот сломя голову бросился в его сторону от трупа Вакайю, Бари долго бежал без оглядки, насколько хватало у него духа. Когда же он наконец остановился и перевел дыхание, то был уже далеко от ущелья и находился как раз около заводи бобров. Целую неделю Бари не бывал около этой заводи. Он не забыл ни Сломанного Зуба, ни Умиска, ни других маленьких бобрят; но Вакайю и его ежедневные ловли свежей рыбы были для него большим искушением. Теперь Вакайю уже вовсе не существовал на свете. Бари чувствовал, что большой черный медведь уже никогда больше не будет ловить рыбу в спокойных омутах и в шумливых перекатах и что там, где до этого так мирно и в таком довольстве протекала жизнь, теперь грозили одни только опасности; и как до этого он все свое благополучие строил на возвращении в свою родную берлогу под валежником, так и теперь, в минуту крайнего отчаяния, прибежал именно к бобрам. Трудно было бы определить, кого он, собственно, боялся, но во всяком случае не Нипизы. Правда, она за ним гналась. Он даже чувствовал, как она схватила было его руками и как коснулись его ее мягкие волосы, но все-таки ее он вовсе не боялся! И если он останавливался иногда на своем бегу и оглядывался назад, то разве только для того, чтобы лишний раз поглядеть, не следует ли за ним именно она. От нее одной он не убежал бы никогда. В ее глазах, голосе и руках было для него что-то притягательное. Теперь его угнетали еще большая тоска и большее одиночество, и всю ночь он видел тревожные сны. Он нашел себе укромное местечко под большим корнем сосны невдалеке от колонии бобров, улегся там, и всю ночь видел во сне мать, Казана, свою родную кучу валежника, Умиска и Нипизу. Однажды, пробудившись, он принял корень сосны за Серую Волчицу, и когда понял, что это была не она, то и Пьеро и Нипиза, услышав, как он после этого заплакал, сразу определили бы, что, собственно, он увидел во сне. То и дело перед ним проходили тревожные события того дня. То ему снились Вакайю и его ужасная смерть, то глаза Нипизы приближались почти вплотную к его глазам, то он слышал ее голос, который почему-то казался ему сладкой музыкой, то до него долетали ее страшные стоны.

Он был рад, когда наступил рассвет. Он не подумал даже о пище, а прямо побежал к бобрам. Теперь во всей его осанке уже не было ни надежды, ни предвкушения. Он вспомнил, что постольку-поскольку животные могут разговаривать между собой, Умиск и его товарищи так прямо и сказали ему, чтобы он больше к ним не приставал. Но уже одно то, что он был теперь около них, не давало ему чувствовать себя таким одиноким. А он был более чем одинок. Волк угомонился в нем на время. Теперь им властвовала уже собака.

Далеко на севере, в дремучих лесах, бобры работают и играют не только по ночам; они используют для этого день даже больше, чем ночь. Поэтому многие из колонии Сломанного Зуба были уже за работой, когда Бари стал безутешно бродить по берегу их заводи. Маленькие бобрята находились еще при матерях, в своих высоких жилищах, походивших на целые соборы, выстроенные из хвороста и ила и вылезавшие прямо из-под воды как раз на самой середине затона. Таких домов было три, а один из них имел у основания в диаметре по крайней мере двадцать футов. Бари с трудом пробирался вдоль своего берега; когда он пролезал сквозь кусты ольхи, ивняка и березы, то десятки каналов скрещивались и перекрещивались между собою на его пути. Некоторые из этих каналов были шириною в фут, другие – фута в три или четыре, и все они были наполнены водой. Ни одна страна на свете не могла бы иметь лучшей системы транспорта, чем в этих владениях бобров, которые протаскивали по своим каналам все строительные материалы и продовольствие в главный резервуар, а именно в заводь. На одном из более значительных каналов Бари пришел в изумление при виде того, как большой бобер тащил вплавь четырехфутовый обрубок березы в человеческую ногу толщиной. Теперь уж Бари не скрывался от бобров, да и некоторые из них уже не смотрели на него недружелюбно, когда он добрел наконец до того места, где заводь сужалась до ширины обыкновенного ручья почти в полумиле от плотины. Отсюда он повернул назад. Все это утро он пропутешествовал вокруг заводи, показывая себя бобрам совершенно открыто.

В это время бобры держали в своих бетонных твердынях военный совет. Они были заметно озадачены. До этого у них было четыре врага, которых они боялись больше всего на свете: выдра, которая в зимнее время пробуравливала их плотину, спускала через сделанную ею дыру воду и обрекала их этим на голодную и холодную смерть; рысь, которая охотилась на них всех, и старых и молодых; и лисица, и волк, которые целыми часами просиживали где-нибудь поблизости в засаде и утаскивали их малышей вроде Умиска и его приятелей. Если бы Бари был одним из этих четырех, то хитрый старый Сломанный Зуб и все его товарищи отлично знали бы, как им поступить. Но Бари, конечно, не был выдрой, а если он волк, лисица или рысь, то все его поступки по меньшей мере странны. Вот уж сколько раз он имел полную возможность расправиться со своей добычей, если только он действительно искал добычи. Но он ни разу не выказал желания причинить им вред.

Возможно, что все это бобры досконально обсудили между собой. Возможно также, что Умиск и его приятели рассказали своим приятелям о своих приключениях и о том, что Бари даже вовсе и не собирался их обидеть, хотя и легко мог бы это сделать. Также более чем вероятно, что взрослые бобры, которые в это утро имели случай столкнуться с Бари, дали полный отчет об этой встрече, снова подтвердив тот факт, что, хотя он и перепугал их, но все-таки не выказал ни малейшего намерения их обидеть. Все это очень возможно, потому что, если признать, что бобры могут делать историю целой страны и выполнять такие инженерные работы, которые не поддаются даже взрывам динамита, то придется вполне резонно допустить, что они обладают способами понимать друг друга.

Но как бы то ни было, а мужественный Сломанный Зуб окончательное решение по этому делу взял на себя.

Было уже около полудня, когда Бари в третий или четвертый раз прошелся по плотине. Эта плотина была полных двести футов в длину, но ни в одном месте не перекатывалась через нее вода, для чего в ней были сделаны особые узкие шлюзы. Недели две тому назад Бари мог свободно перейти по ней на другую сторону заводи, но теперь в дальнем конце ее Сломанный Зуб и его инженеры вздумали продолжить ее и для того, чтобы выполнить эту работу с наименьшей затратой труда, затопили ярдов на пятьдесят то место, где они работали. Главная плотина приводила Бари в восторг. Во-первых, от нее сильно пахло бобрами. Во-вторых, она была высока и суха и в ней было проделано много уютных норок, сидя в которых, бобры принимали свои солнечные ванны. В одну из таких норок забрался Бари, расположился в ней и стал глядеть на воду. Ни малейшая рябь не бороздила ее бархатную поверхность. Ни единый звук не нарушал в этот полдень дремотную тишину. Точно все бобры повымерли, так было кругом пустынно. И все-таки всем им было известно, что Бари находится именно на плотине. На то место, где он лежал, солнце особенно обильно бросало свои лучи, и ему было так удобно и приятно там лежать, что под конец он едва мог справляться со своими опускавшимися от дремоты веками и крепко заснул.

Как мог узнать об этом Сломанный Зуб, это составляет тайну природы. Минут пять спустя без малейшего всплеска воды или звука он появился в пятидесяти ярдах от Бари. Затем несколько минут он плашмя и не двигаясь пролежал на воде. Потом он очень медленно проплыл вдоль всей плотины через всю заводь. На противоположной стороне он выполз на берег и в следующую затем минуту уже сидел, как статуя, на камне, все время не сводя глаз с того места, где лежал на плотине Бари. И из всех других бобров не проявлял признаков жизни ни один, и скоро стало очевидно, что только один Сломанный Зуб взял на себя обязанность поближе ознакомиться с намерениями Бари. Когда он вошел в воду опять, то поплыл уже прямо к плотине. В десяти футах от Бари он стал вскарабкиваться на нее и делал это с большими предосторожностями и не спеша. Наконец он выбрался на нее совсем.

В нескольких аршинах от него, в своей лунке, лежал Бари, которого почти совсем не было видно, за исключением одной только блестящей черной спины, которая привлекала к себе все внимание Сломанного Зуба. Чтобы лучше было наблюдать, старый бобер расправил позади себя свой плоский хвост и встал на задние лапы, прижав к груди передние, как это делает белка. В такой позе он оказался ростом в целых три фута. Вероятно, в нем было весу около пуда и в некоторых отношениях он напоминал собою одного из тех больших, добродушных, толстых, глупого вида псов, которые целиком уходят в живот. Но его ум работал с необычайной быстротой. Затем он вдруг неожиданно громко стукнул по плотине своим хвостом, и Бари встрепенулся от этого и вскочил. Он тотчас же увидел перед собою Сломанного Зуба и уставился на него. Сломанный Зуб в свою очередь уставился на него. В течение целой минуты ни один из них не сдвинулся с места даже на одну тысячную часть дюйма. Затем Бари подошел к нему и завилял хвостом.

Этого было достаточно. Опустившись на свои передние лапы, Сломанный Зуб равнодушно заковылял к краю плотины и нырнул в воду. Теперь уж ему было все равно: не нужно было ни принимать мер предосторожности, ни торопиться. В воде он произвел сильное движение и стал уже смело плавать взад и вперед перед Бари. Сделав это несколько раз, он в один прием доплыл до самого большого дома из всех трех и скрылся в нем уже совсем. Целых пять минут после этого геройского подвига Сломанного Зуба во всей колонии, по-видимому, шел разговор о том, что Бари – не рысь, и не лисица, и не волк. Даже более того: он еще очень юн и вполне безопасен. Значит, теперь можно приняться за работу вновь. Значит, теперь можно играть сколько угодно!

Ничего опасного нет.

Таково было решение Сломанного Зуба.

Если бы кто-нибудь сумел огласить это решение на языке бобров через мегафон, то и тогда не последовало бы на него более скорого ответа. Все еще стоявшему на плотине Бари показалось, что весь пруд сразу наполнился бобрами. Он ни разу еще не видел такого их количества. Они высыпали повсюду, и некоторые из них проплывали всего только в десяти футах от него и смотрели на него с любопытством и в то же время нисколько не стесняясь. В течение пяти минут бобры, казалось, не имели в виду никакой определенной цели. Затем снова появился на сцене Сломанный Зуб: он поплыл прямо к берегу и выполз на него. Другие бобры последовали его примеру. Некоторые из рабочих рассеялись по каналам, многие принялись за ольховые кусты и ивняк. Бари нетерпеливо поджидал Умиска и его приятелей. Наконец он увидел, как они выплыли все четверо из одного из меньших домов. Они выползли на свою обычную площадку, на которой играли всегда, и Бари так сильно завилял им хвостом, что задрожало все его тело, и бросился вдоль плотины им навстречу.

Когда он добежал до них, то Умиск был уже один и с аппетитом обгладывал длинный свежий ивовый прут. Остальные товарищи копошились в густых зарослях молодой ольхи.

Теперь Умиск уже больше не убегал. Он преспокойно обгладывал свою ветку. Бари лег на живот и с самым дружелюбным и заискивающим видом завилял перед ним хвостом. Умиск не спеша оторвался от своего ужина и поглядел на него. Теперь уже нечего было бояться. Кем бы ни было для него это странное живое существо, оно было еще юно и безвредно и, по-видимому, искало себе компанию. И он внимательно оглядел всего Бари.

Затем очень хладнокровно снова принялся за ужин.

…И Бари понял, что у него скоро будут друзья.

 

Глава Х

Неожиданное происшествие

Как в жизни каждого человека бывают непреодолимые моменты, которые направляют его ко злу или к добру, так и в судьбе Бари колония бобров сыграла решающую роль. Куда бы он отправился далее, если бы не наткнулся на нее, и что бы затем с ним случилось, это уже относится к области предположений. Но он все-таки наткнулся на нее, и она заменила его прежний дом под кучей бурелома. В самих бобрах он нашел друзей, которые помогли ему забыть о Серой Волчице и о Казане. Эта дружба, если только ее можно так назвать, дошла до своей предельной точки. С каждым днем взрослые бобры все больше и больше привыкали к Бари, но к концу второй недели если бы Бари ушел от них, то они все-таки не заметили бы его отсутствия, тогда как Бари чувствовал бы себя совсем иначе, если бы лишился бобров. С их стороны эта дружба представляла собою простую терпимость их добродушной природы. Для Бари же она значила нечто совсем иное. Он был еще младенец; он нуждался еще в матери; им еще овладевала чисто детская тоска по домашнему уюту, и он никак не мог ее от себя отбросить, и всякий раз, как наступала ночь, его безумно тянуло к бобрам в их дом, где он мог бы спать в одной кучке вместе с Умиском и его друзьями.

В течение двух недель, которые протекли со дня подвига Сломанного Зуба, Бари отыскивал для себя еду за милю выше по ручью, где водилось достаточно раков. Но заводь всегда была его настоящим домом. Ночь всегда заставала его здесь, да и большую часть дня он проводил около бобров. Он спал в конце плотины, а в особо светлые ночи – и на самом хребте ее, и бобры считали его своим постоянным гостем. Они работали в его присутствии, точно его вовсе и не существовало. Бари очень интересовался их работами и не переставал на них смотреть. Они удивляли его и в то же время сбивали его с толку. День за днем он видел, как они заготовляли бревна и сплавляли их по воде к новой постройке. Он видел, как благодаря их усилиям постепенно выросла целая новая плотина. Однажды он лежал футах в десяти от старого бобра, который подгрызал дерево в шесть дюймов толщиною. Когда это дерево свалилось и старый бобер отскочил от него в сторону, то вместе с ним отскочил и Бари. А затем он вернулся назад, обнюхал пень и очень удивился тому, что на подмогу этому бобру вдруг выскочили с тревогой дядя, дедушка и тетка Умиска.

Ему все еще не удавалось втянуть в игру Умиска и других молоденьких бобров, и после первой же недели он должен был отказаться от этого совсем. Их же игры его самого интересовали не менее, чем и постройка плотины, которую сооружали старики. Так, например, Умиск очень любил играть в грязи, на берегу заводи. В этом он очень походил на маленького мальчугана. В то время как старшие сплавляли к большой плотине бревна толщиною чуть не в целый фут, Умиск стаскивал к месту своей игры палочки и веточки не толще карандаша и строил свою собственную игрушечную плотину. Над этой плотиной он ковырялся целыми часами с такой же настойчивостью, с какой его отец и мать работали над настоящей, и все это время Бари лежал на животе в стороне, наблюдал и удивлялся. В этой же самой полувысохшей грязи Умиск проводил миниатюрные каналы, точь-в-точь как мальчик, который весною, когда начинает таять снег, проводит речки и устраивает даже целые океаны, по которым плавают у него воображаемые пираты. Своими острыми зубами он тоже, как и большие, подтачивал бревна, то есть веточки не толще одного дюйма. Бари не мог понять, что именно в этом-то и состояла вся игра бобрят, но все-таки замечал некоторую разумность в грызении палочек. Поэтому он и сам любил поточить о них свои зубы. Но что приводило его в крайнее удивление, так это то, что Умиск с таким ожесточением сдирал с палок кору и тут же съедал ее.

Другой способ игры у бобрят еще больше разочаровал Бари. Невдалеке от того места, где он впервые встретился с Умиском, поднималась из воды высокая, футов около десяти, балка, которая представляла собою наклонную плоскость, спускавшуюся обратно в воду. Она была гладко утоптана и тверда. Умиск взбирался на нее в том месте, где она была не особенно крута, влезал на самую ее вершину, садился на свой плоский хвост, давал себе толчок и, точно на санках с ледяной горы, спускался на нем вниз и с шумным всплеском въезжал в самую воду. Обыкновенно таким спортом были заняты сразу около десятка бобрят, но иногда к этой молодежи присоединялся вдруг и какой-нибудь старик, который точно так же вскарабкивался на гору и съезжал с нее на своем хвосте. Однажды под вечер, когда наклонная плоскость была особенно отполирована от недавнего употребления, Бари по примеру бобров тоже взобрался на ее вершину и принялся за ее осмотр. Оказалось, что нигде так сильно не пахло бобрами, как здесь. Он стал обнюхивать гору и неосторожно зашел дальше, чем следовало. В один момент его ноги потеряли устойчивость, опора выскользнула из-под них, и, громко взвизгнув от испуга, Бари покатился вниз. В следующую затем минуту он барахтался в воде, а еще минуту или две спустя уже с трудом выкарабкивался из мутной заводи на твердый берег. Теперь уж он был определенного мнения об этой игре бобрят.

Возможно, что Умиск видел, как он съезжал с горы. Возможно, что история этого приключения с Бари очень скоро стала известна всем обитателям бобрового городка, потому что, когда Бари пришел в этот вечер к Умиску и застал его за ужином, то Умиск уже смело приблизился к нему, и они в первый раз за все время обнюхались носами. По крайней мере, слышно было, как обнюхивал Бари, а Умиск в это время сидел как сфинкс. Это окончательно закрепило их дружбу, во всяком случае со стороны Бари. Он несколько минут самым развязным образом прыгал вокруг Умиска, стараясь этим показать ему, как он любит его и какими закадычными друзьями они могли бы сделаться. Но Умиск не отвечал. Он не тронулся с места, пока не окончил своего ужина. Но как бы то ни было, а выглядел он все-таки добрым товарищем, и Бари чувствовал себя счастливее, чем когда-либо с тех пор, как покинул свою кучу валежника.

Эта дружба, если бы она и показалась с внешней стороны только односторонней, все-таки оказалась как нельзя более счастливой для Умиска. Всякий раз, как Бари являлся к заводи, он всегда старался держаться как можно ближе к Умиску, если сразу его находил. В один прекрасный день он лежал на траве и щурился в полудремоте, в то время как немного в стороне Умиск копошился за какой-то работой в кустах ивняка. Вдруг послышался тревожный стук бобрихи хвостом по воде, и Бари окончательно проснулся. Затем другой, третий, – точно пистолетные выстрелы. Он вскочил на ноги. Все бобры кинулись к воде. В эту минуту и Умиск выполз из своего ивняка и также поспешил со всех своих жирных, коротких ног прямиком к заводи. Он почти уже добежал до самой воды, как что-то красно-бурое, точно стрела, метнулось в вечернем солнце у самых глаз Бари, и в следующий затем момент большая лисица бросилась вдруг на Умиска и вонзила ему в горло клыки. Бари услышал отчаянный крик своего друга, кровь бросилась ему в голову, и он озверел. Так же быстро, как и сама лисица, он решился на отважный подвиг. Он был такой же величины и такого же веса, как и она, и когда он набросился на нее, то его ожесточенное ворчание Пьеро мог бы услышать на далеком расстоянии. Он, точно ножи, вонзил свои зубы бандиту в плечо. Эта лисица оказалась из породы лесных разбойников, которые всегда нападают сзади. Она не была создана для борьбы один на один, и нападение Бари было для нее так сильно и так неожиданно, что она тотчас же выпустила Умиска из пасти и бросилась бежать без оглядки. Бари даже не преследовал ее. Он подбежал к Умиску, который все еще лежал в грязи и забавно хрюкал и стонал. Самоотверженный Бари обнюхал его, толкнул его носом, и минуты две спустя Умиск уже встал на свои заплетавшиеся ноги, тогда как около тридцати бобров со страшным шумом суетились в воде у самого берега.

После этого события Бари еще более почувствовал себя с бобрами как дома.

 

Глава XI

Попался!

В то время как Бари все более и более привязывался к бобрам, а Пьеро и Нипиза, со своей стороны, обдумывали, как бы поймать его, потому что его белая звезда и белые кончики ушей напоминали им о другом Бари, которого они любили, Буш Мак-Таггарт, с поста Лакбэн, за сорок миль к северо-западу отсюда, тоже кое-что придумывал. Мак-Таггарт уже семь лет был фактором в Лакбэне. В книгах Компании Гудзонова залива он был записан, как самый полезный служащий. Расходы по содержанию его поста всегда были ниже средних, а каждая полугодовая доставка им мехов всегда превышала всякие ожидания. В главном списке сотрудников около его имени имелась приписка: «Доставляет доходов более, чем кто-либо на севере Божьего озера».

Но всем индейцам была отлично известна причина такого успеха. Они прозвали его «ижпао-ветику», что значит «человек-дьявол». Они иначе его и не называли: это имя они с омерзением произносили у себя в юртах только шепотом или говорили его так, чтобы оно никоим образом не долетело до ушей самого Буша Мак-Таггарта. Они боялись его. Они ненавидели его всей душой. Они умирали под его управлением от голода и истощения, и чем крепче он сжимал свои железные пальцы, управляя ими, тем больше, казалось, они подпадали под его власть. У него была ничтожнейшая душа, находившаяся в теле зверя и наслаждавшаяся властью. И здесь, в этой дикой пустыне, простиравшейся до бесконечности во все четыре стороны, его власть была самодержавна. Компания поддерживала его. Она сама сделала его королем всего этого края, в котором не было никакого другого закона, кроме его собственного. И в благодарность за это он отправлял ей такие караваны и такие тюки мехов, на которые она даже и не рассчитывала. Владельцы Компании сидели от него за целые тысячи миль и только подсчитывали доллары.

Все это мог бы вывести на чистую воду Грегсон. Он был контролером в том краю и раз в год посещал для ревизии Мак-Таггарта. Он мог бы легко донести, что индейцы прозвали этого Мак-Таггарта «человеком-дьяволом» за то, что он уплачивал им за доставляемые ими меха половинную цену; он мог бы доложить своей Компании вполне обстоятельно, что в течение зимы Мак-Таггарт доводил звероловов до полной нищеты, что они на коленях вымаливали у него плату за свою работу и что он всегда портил местных индейских девушек, принуждал их отдаваться ему на посту. Но и сам Грегсон извлекал выгоду из своих ревизий поста Лакбэн. При каждом своем наезде туда он всегда мог рассчитывать на две недели самой развратной жизни у Мак-Таггарта и вдобавок еще привозил оттуда своей дочери и жене самые драгоценные меха, которые получал от Мак-Таггарта подпольными путями.

Однажды вечером Мак-Таггарт сидел у себя в конторе при свете керосиновой лампы. Отослав своего краснощекого счетовода-англичанина спать, он остался один. Вот уже шестую неделю он испытывал какое-то странное беспокойство. Шесть недель тому назад Пьеро имел неосторожность за все семь лет службы Мак-Таггарта в Лакбэне в первый раз привезти туда и Нипизу. И она-то и смутила его сердце. С тех пор он только и думал, что о ней. Два раза за эти шесть недель он сам наезжал в гости к Пьеро, в его далекую хижину. Завтра он собирался ехать к нему опять. Он позабыл уже о своей наложнице, маленькой индианке Мари, как до Мари забыл о дюжинах таких же несчастных девушек, как и она. Теперь его занимала Нипиза. Он никогда не видал такой красавицы, какою была дочь Пьеро.

Он вслух проклинал Пьеро, глядя на лист бумаги, на который он уже целый час выписывал из главной книги своей конторы какие-то сведения. Этот Пьеро стоял у него поперек дороги. Судя по этим сведениям, отец Пьеро был настоящим, чистокровным французом. Поэтому Пьеро был полуфранцузом, а его Нипиза – квартеронкой, хотя она была так красива, что можно было поклясться, что в ее жилах текло не более двух капель индейской крови. Если бы оба они были индейцами вполне, тогда другое дело: с ними не стоило бы вовсе и церемониться. Он скрутил бы их в бараний рог, и Нипиза явилась бы к нему сама, как полгода тому назад к нему явилась Мари. Но в них текла эта проклятая французская кровь; с Пьеро и Нипизой шутки были плохи.

А все-таки… Не попытаться ли?

Он угрюмо улыбнулся и сжал кулаки. В самом деле, разве у него не хватит на это сил? Разве Пьеро посмеет ему возражать? Если только Пьеро дерзнет на это, то он немедленно же выгонит его в шею из его участка, из того самого участка, который он получил в наследство от своих отца и деда, а может быть, и от еще более далеких предков. Он сделает из Пьеро простого бродягу и изгоя, как пустил он по миру уже и многих других, которые лишились его расположения. Никакой другой пост не примет от Пьеро его добычи и ничего не продаст ему, если он, Мак-Таггарт, зашельмует его имя. В этом-то и заключается его главная сила, факторский закон, который существует уже целые столетия. Это могущественная сила зла. Она отдала ему Мари, эту скромную, черноглазую индианочку, которая ненавидела его всей душой и все-таки, несмотря на эту ненависть, была его «домашней хозяйкой». Это название было своего рода вежливым объяснением ее присутствия в его доме.

«Домашняя хозяйка»!

Буш Мак-Таггарт опять поглядел в свои выборки из главной книги. Участок Пьеро, являвшийся по местным обычаям его полной собственностью, оказывался очень ценным. За последние семь лет он получал за доставляемые им меха доход по тысяче долларов в год, потому что Мак-Таггарт не осмеливался обсчитывать его так, как обсчитывал индейцев. По тысяче долларов в год!

Мак-Таггарт ухмыльнулся, свернул бумагу, на которой писал, и приготовился тушить лампу. Под коротко остриженными жесткими волосами его лицо раскраснелось от сжигавшего его внутреннего огня. Это было неприятное лицо – железное, безжалостное, вполне отвечавшее данному ему прозвищу «человек-дьявол». Глаза его засверкали, и, глубоко и коротко вздохнув, он загасил огонь. Направляясь в темноте к выходной двери, он усмехнулся опять. Нипиза во что бы то ни стало должна принадлежать ему. Она и будет ему принадлежать. Она будет его даже ценою жизни Пьеро. Да почему бы и нет? Ведь это так просто и так легко. Неожиданный выстрел исподтишка или удар ножом в грудь – и кто будет об этом знать? Кто сможет догадаться, куда девался Пьеро? И всякий скажет, что этому причиной был сам Пьеро, потому что он, Мак-Таггарт, в последнее свое посещение сделал честное и открытое предложение. Он хотел именно жениться на Нипизе. Да, он даже пошел на это. Он так и заявил об этом Пьеро. Он даже объявил Пьеро, что как только станет его зятем, то будет платить ему за доставляемые им меха двойную цену. И Пьеро заартачился. Он посмотрел на него такими странными, удивленными глазами, точно его ударили палкой по затылку. И вот, если он не отдаст теперь за него свою Нипизу добровольно, то это уж не его, Мак-Таггарта, вина. Завтра он отправится к нему лично опять, а послезавтра Пьеро должен будет дать ему уже окончательный ответ.

Буш Мак-Таггарт опять ухмыльнулся и отправился спать. Мари встретила его со страхом.

Мак-Таггарт твердо решил, что ответ Пьеро должен повлечь за собою жизнь или смерть, во всяком случае – для Пьеро.

* * *

До самого последнего дня Пьеро ни одним словом не обмолвился перед Нипизой о предложении фактора из Лакбэна. А теперь ему пришлось рассказать ей обо всем.

– Это зверь, а не человек, это сам дьявол, – закончил он свой рассказ. – Я скорее предпочел бы видеть тебя рядом с ней, покойницей. – И он указал на могилу своей жены под вековою сосной.

Нипиза не проронила ни звука. Но ее глаза расширились и потемнели, и на щеках у нее появился румянец, какого раньше Пьеро не замечал никогда. Когда он кончил, то она поднялась, выпрямилась, ему показалось, что она как-то сразу вдруг выросла. Никогда еще она не выглядела такою женщиной, как в эту минуту, и Пьеро даже встревожился, когда увидел, с каким выражением она посмотрела на северо-восток в сторону форта Лакбэн. Он обожал ее. Ее красота пугала его. Он уже давно подметил, какое впечатление она произвела на Мак-Таггарта. Он еще тогда заметил, как дрогнул у него голос. Он сразу же оценил то любострастное выражение и те чисто животные желания, которые вдруг отразились на лице у Мак-Таггарта, когда он увидел Нипизу в первый раз. Сперва все это испугало его. Но теперь уж он не боялся. Он просто волновался и сжимал кулаки; в его душе еще не совсем погасло отвращение к этому человеку.

Наконец Нипиза подошла к нему и села рядом с ним у его ног. Пьеро положил свою мозолистую руку ей на голову. Он любил гладить ее волосы.

– Завтра он приедет сюда, моя дорогая, – сказал он и перевел глаза на красный солнечный закат. – Что я должен буду ему ответить?

Нипиза покраснела. Глаза ее заблистали. Но она не подняла их на отца.

– Ничего, отец, – ответила она, – за исключением разве того, что ты должен был бы ему сказать: если он сватается ко мне, то пусть обратится именно ко мне, а не к тебе.

Пьеро нагнулся и не заметил ее улыбки.

Солнце садилось. Вместе с ним, точно холодный свинец, упало и сердце Пьеро.

* * *

Дорога от форта Лакбэн до хижины Пьеро проходила в полумиле от заводи бобров, которая отстояла от того места, где жил Пьеро, на двенадцать миль. Именно в том самом месте, на повороте ручья, где Вакайю ловил для Бари рыбу, Буш Мак-Таггарт и расположился на ночлег. Только двадцать миль из всего пути он сделал на лодке, а так как последний перегон он совершал пешком, то весь багаж его состоял почти из ничего: несколько веток можжевельника для постели, легкое одеяло и костер – вот все, что требовалось ему для ночлега. Прежде чем сесть за ужин, фактор достал из своей небольшой сумки несколько силков из тонкой медной проволоки и целый час расставлял их в разных местах для кроликов. Этот метод добывания мясной пищи был гораздо удобнее и легче, чем таскать на себе в жаркую погоду ружье. В полудюжину таких силков всегда можно поймать не менее трех кроликов, причем из этих трех всегда окажется один молодой и нежный, годный для того, чтобы его изжарить. Расставив силки, Мак-Таггарт поставил на уголья сковородку с ветчиной и принялся за кофе.

Из всех запахов в воздухе запах ветчины распространяется по лесу на наиболее широком пространстве. Для этого вовсе не нужно ветра. Он расползается сам собою. В тихую ночь лисица может его почуять за целую милю, а когда ветер дует по прямому направлению, то и за две. Этот-то запах ветчины и дотянулся до Бари, когда он лежал на гребне бобровой плотины. Его принес к нему легкий, настойчивый ветерок, так приятно подувший после непривычно жаркого дня, и не прошло и пяти минут, как Бари уже сидел на задних лапах и внюхивался в эту приманку. После его приключений в ущелье, повлекших за собою смерть Вакайю, он еще ни разу не ел как следует. Осторожность удерживала его около бобров, и он питался все это время почти исключительно одними раками.

Теперь этот удивительный аромат, долетевший до него с вечерним ветерком, возбудил в нем аппетит. Но аромат этот был какой-то неустойчивый: то он чувствовался очень сильно, а по временам исчезал совсем. Бари спрыгнул с плотины и стал разыскивать по лесу источник этого аромата, но через некоторое время потерял его совсем. Мак-Таггарт закончил поджаривание ветчины и стал ее есть.

Затем спустилась великолепная ночь. Возможно, что Бари и проспал бы ее всю на плотине, если бы запах ветчины не возбудил в нем голода. После приключения в ущелье Бари стал побаиваться густых лесов, особенно по ночам. Но в эту ночь было светло, и так как было лето, то и ночью стоял точно серенький день, хотя вовсе не было луны. Очень ярко сверкали мириады звезд, распространяя во вселенной мягкий, рассеянный свет. Легкий ветерок перешептывался с вершинами деревьев. Повсюду было тихо и спокойно, и так как луна была уже совсем на ущербе, то и волки не охотились, совы потеряли свой голос, лисицы запрятались по норам и даже бобры прекратили свою работу. Лоси, олени и карибу лежали врастяжку, положив рога на бархатную траву, и только чуть-чуть двигали ими, но уже не пользовались ими как оружием. Это был июль, или, как его называют одни индейцы, «полинялый месяц», а другие – «месяц молчания».

В этом молчании Бари и принялся за охоту. Он вспугнул целое семейство куропаток, но они улетели от него. Он погнался за кроликом, который оказался шустрее его. Целый час ему не везло. Тогда до него донесся звук, который заставил его задрожать от кончика носа до хвоста. Он вдруг оказался около ночлега Мак-Таггарта и услышал, как кролик пытается высвободиться из силка. Бари вышел на открытое пространство и здесь увидел ту удивительную пантомиму, которую разыгрывал пойманный кролик. Бари заинтересовался ею и на минуту остановился. Оказалось, что кролик просунул свою пушистую голову сквозь петлю, и при первом же его прыжке от страха в сторону ветка сосны, к которой был прикреплен проволочный силок, выпрямилась и поднялась кверху, так что кролик повис в воздухе и только кончиками задних лапок стоял на земле. Таким образом он казался танцевавшим на задних лапах, в то время как петля все туже и туже стягивала ему шею. Бари пришел от этой пляски в восторг. Он, конечно, не мог догадываться о той роли, которую играли в этой любопытной пляске проволока и ветка сосны. Все, что он мог видеть воочию, это были прыжки и пируэты кролика на задних лапках, смешные, но вовсе ему несвойственные. Возможно, что Бари принял это за своеобразную игру. Тем не менее он не посмотрел в эту минуту на кролика так, как смотрел до сих пор на Умиска. Опыт и инстинкт подсказали ему, что кролик представлял собою очень вкусную пищу, и, недолго думая, он бросился на свою добычу.

Почти уже полумертвый, кролик не оказал ему ни малейшего сопротивления, и при свете звезд Бари покончил с ним и целых полчаса после этого наслаждался.

Буш Мак-Таггарт не услышал ни малейшего звука, потому что петля, в которую попался кролик, отстояла от него дальше, чем все другие. Он сидел перед потухавшими угольями своего костра, прислонившись спиною к дереву, покуривал свою черную трубку и нецеломудренно мечтал о Нипизе, когда Бари отправился далее. Теперь уж он не имел ни малейшего желания охотиться. Он был уже совершенно сыт. Но он все еще внюхивался в пространство и безгранично радовался тишине и светлой ночи. Он шел по кроличьей тропе, пока не добрался наконец до того места, где два свалившихся бревна оставляли между собою проход не шире его тела. Он протиснулся сквозь него, и что-то вдруг стянуло ему шею. Послышался треск, и Бари вдруг взлетел на воздух и, сам не понимая, что случилось, оказался стоявшим на задних лапах. Он хотел залаять, но в его горле послышалось вместо лая какое-то хрипение, и в следующий затем момент он разыгрывал такую же пантомиму, как и покойный кролик, который был таким образом отомщен. Чтобы окончательно не лишиться жизни, Бари поневоле должен был танцевать, а петля все туже и туже стягивала ему горло. Когда он старался натянуть проволоку и обвисал на ней, пользуясь тяжестью своего тела, то и ветка сосны очень услужливо поддавалась вместе с ним вниз, к земле, а когда он снова подскакивал, то и она выпрямлялась и высоко вздергивала его кверху. Он яростно боролся. Было чудом, что такая тоненькая проволока могла его удерживать. Еще несколько секунд – и она, наверное, лопнула бы или оборвалась, но Мак-Таггарт был уже тут как тут. Он схватил одеяло и тяжелую палку и бросился к силку. Такого шума, какой доносился до него, кролик производить не мог. Это должен был быть или барсук, или рысь, или лисица, или же молодой волк.

Увидев висевшего на конце проволоки Бари, он принял его сперва за волка. Он сбросил с себя одеяло и уже взмахнул своей дубинкой. И если бы на небе были облака или не так ярко светили звезды, то Бари постигла бы та же участь, что и кролика: он поплатился бы своею жизнью. Но, замахнувшись над его головой дубиной, Мак-Таггарт вовремя заметил белую звезду на его груди и белые кончики ушей.

Он тотчас же бросил прочь дубину и схватился за одеяло.

 

Глава XII

Порабощен, но не побежден

Полчаса спустя у Буша Мак-Таггарта ярко пылал костер. Он бросал свет на Бари, который лежал, спеленатый, как индейский ребенок, и увязанный в одеяло длинным ремнем так, что представлял из себя настоящий шар. В этом одеяле Мак-Таггарт специально прорезал дыру, в которую он мог наконец высунуть голову. Он попался безнадежно, так безнадежно, что в своем туго завязанном одеяле не мог двинуть ни одним членом. В нескольких шагах от него его поработитель промывал в чашке с водой свою искусанную руку, из которой все еще сочилась кровь. Был также шрам от укуса у него и на толстой, как у быка, шее.

– Черт бы тебя побрал! – ворчал он на Бари. – Черт бы тебя побрал!

Он вдруг подошел к Бари и больно ударил его кулаком по голове.

– Следовало бы размозжить тебе голову, проклятому… Да я это и сделаю!

Бари увидел, как он поднял палку, приготовленную для костра. Пьеро в свое время гнался за ним; но сейчас Бари впервые находился так близко к человеку, что мог даже видеть его покрасневшие глаза. Как они отличались от глаз того удивительного создания, которое чуть не схватило его тогда голыми руками и которое потом подлезало к нему под камень! Это были совершенно зверские глаза. Они заставили его задрожать и быстро спрятать голову обратно в одеяло, когда Мак-Таггарт вдруг замахнулся на него палкой. Он заворчал на него. Его белые зубы сверкнули в темноте. Он заложил назад уши. Ему вдруг безумно захотелось еще раз впиться зубами в эту шею, из которой он уже попробовал крови.

Палка опустилась. Она заходила по Бари раз за разом, и когда Мак-Таггарт наконец кончил, то Бари лежал полумертвый, с закрытыми от ударов глазами, изо рта у него текла кровь.

– Вот как мы вышибаем из вашей породы дьявола, – проворчал Мак-Таггарт. – Надеюсь, что вы теперь больше не будете кусаться, молодой человек? Черт бы тебя побрал! Прокусил руку чуть не до кости!..

Он принялся за промывание раны опять. Зубы Бари проникли в руку слишком глубоко, и это смущало фактора. Это было видно по его лицу. Стоял июль. Самое неподходящее время для укусов. Из своего ранца Мак-Таггарт достал бутылку водки, полил ею рану и, когда водка защипала, стал вновь проклинать Бари. А Бари чуть-чуть приоткрыл глаза и уставился ими на него. Теперь он понял, что встретился наконец с самым ужасным из всех смертных врагов животных. И все-таки он его не испугался. Палка в руках Буша Мак-Таггарта не смогла убить в нем его духа. Она выбила из него только страх. Она лишь вколотила в него лютую ненависть, какой он не испытывал еще никогда, даже в то время, когда дрался с совой. В нем вдруг вспыхнула чисто волчья мстительность в сочетании с чисто собачьей отчаянной храбростью. Он уже не спрятался, когда Мак-Таггарт подошел к нему опять. Он попробовал было расправить члены, чтобы броситься на этого человека-зверя. В этом своем усилии, спеленатый в одеяло, точно ребенок, он катался беспомощно и смешно, точно шар. Глядя на это, Мак-Таггарт развеселился и стал хохотать. А затем он набил трубку и снова уселся спиною к дереву.

Бари не спускал с него глаз все время, пока он курил. Он наблюдал за ним и тогда, когда он растянулся прямо на голой земле и улегся спать. Немного погодя Бари услышал отвратительный храп этого чудовища. То и дело в течение всей ночи он старался высвободиться из одеяла. Это была для него ужасная ночь, которой он не мог впоследствии забыть никогда. В тугих, теплых складках одеяла его члены и все тело так онемели, что в его жилах почти прекратилось кровообращение. И все-таки он не визжал и не скулил. А когда наступило утро, то его голова уже бессильно лежала на земле. Он не мог поднять ее даже и тогда, когда фактор подошел к нему и нагнулся над ним. Мак-Таггарт заметил это с удовлетворением.

– Ну, теперь можно отправиться и к Пьеро, – ухмыльнулся он. – Теперь уж ты вполне безопасен и беспокойства не причинишь.

И еще до восхода солнца они отправились в путь, и если в Бари почти совершенно прекратилось кровообращение, то самого Буша Мак-Таггарта так и распирало от предвкушений и желания. Он обдумывал свои последние планы, широко шагая по лесу и неся Бари под мышкой. Он немедленно пошлет Пьеро за патером Гротеном, который миссионерствовал за целых семьдесят миль к западу от него. Он обвенчается с Нипизой. Да, обвенчаться необходимо! Это уймет немножко Пьеро. Кстати, и он, Мак-Таггарт, останется с Нипизой один, пока Пьеро будет ходить за миссионером. При одной только мысли об этом его глаза вспыхивали, точно от алкоголя. И в его горячей, безрассудной голове даже и мысли не появлялось о том, что скажет ему Нипиза, какого мнения она будет об его сватовстве. Да ему и не нужна была ее душа. Он только нуждался в ее теле, прекрасном, девственном, и в ее красивых глазах, которые сводили его с ума. А что, если Пьеро не согласится выдать ее замуж? Пьеро!.. Какая чепуха! Ему не впервой убивать человека. Убийство для Мак-Таггарта стало обычным делом в тех случаях, когда кто-нибудь становился ему на пути. Никто не увидит. Никто не услышит. Никто не узнает. Просто скрылся – и баста. Вышел куда-то из своей хижины и больше уже не возвращался.

И Мак-Таггарт громко засмеялся своим мыслям и зашагал еще быстрее. Он не мог проиграть, Нипиза никогда не смогла бы ускользнуть из его цепких рук. Ведь он, Буш Мак-Таггарт, был властителем всей этой Пустыни, он повелевал всеми жившими в ней людьми и определял судьбу каждого из них. Следовательно, и Нипиза должна отправиться вместе с ним в Лакбэн, даже если бы для этого пришлось вырыть могилу для Пьеро.

* * *

Солнце было уже высоко, когда Пьеро, стоя с Нипизой около своей хижины, указал ей на что-то двигавшееся ярдах в четырехстах от них через лес. Скоро выяснилось, что это шел к ним Буш Мак-Таггарт.

– Идет!..

Сильно постарев за одну только ночь, Пьеро посмотрел на Нипизу. Он снова увидел, как вдруг потемнели ее глаза и как сгустилась краска на ее полуоткрытых губах, и у него снова похолодело под сердцем. Что, если она согласится?..

Она обернулась к нему, глаза ее сверкнули и голос задрожал.

– Помни, отец, – быстро сказала она, – что за моим ответом он должен прийти ко мне сам! – И скрылась в хижине.

Холодно и неприветливо Пьеро встретил Мак-Таггарта.

 

Глава ХIII

Мак-Таггарт получает ответ

Из окошка, сквозь специально приспособленное для этого отверстие, Нипиза наблюдала, что происходило на дворе. Теперь уж она не улыбалась. Она часто дышала и вся была напряжена. Мак-Таггарт остановился футах в десяти от окошка и пожимал руку ее отцу, Пьеро. Она услышала его хриплый голос, его шумное приветствие и затем увидела то, что он принес с собой и теперь показывал Пьеро. Потом она отчетливо слышала его объяснение, как Бари попался в расставленный им силок. Он стал развертывать одеяло. Нипиза вскрикнула от удивления. В одну секунду она была около них. Она бы даже и не взглянула на Мак-Таггарта, если бы ее взор не остановился случайно на его лице, которое при ее появлении так и вспыхнуло от радости и восхищения.

– Это Бари! – воскликнула она.

Она выхватила из рук Мак-Таггарта узел и обернулась к Пьеро.

– Скажи ему, что Бари мой! – крикнула она и поспешила к себе в хижину.

Мак-Таггарт в крайнем удивлении посмотрел ей вслед. А затем перевел глаза на Пьеро. Другой, более чуткий человек сразу заметил бы, что и Пьеро был тоже удивлен не менее его. Нипиза не захотела разговаривать непосредственно с фактором из Лакбэна, она даже и не взглянула на него! Она приняла от него собаку с таким видом, точно вовсе его и не замечала. Со своей стороны, Мак-Таггарт покраснел еще более, когда перевел глаза с Пьеро на дверь, в которую она вошла и даже заперла за собой.

Войдя к себе в избушку, Нипиза опустилась на колени и окончательно высвободила Бари. Она вовсе его не боялась. Глаза ее смеялись. Губы раскрылись. Она забыла о Мак-Таггарте. А затем, когда Бари вывалился из одеяла на пол, она заметила, что глаза его были закрыты и кровь запеклась у его рта, и лицо ее вдруг омрачилось, точно на солнце набежала тучка.

– Бари, – сказала она ласково. – Бари!.. Бари!..

Она подняла его на руки. Голова Бари повисла. Все его тело оцепенело, и он не мог двинуться. Ноги у него одеревенели. Он едва мог видеть. Но он все-таки услышал ее голос! Это был тот самый голос, который донесся до него, когда он почувствовал боль от пули и когда она кликала его из-под камня. И он задрожал от него. Казалось, что именно благодаря ее голосу застоявшаяся в нем кровь сразу заструилась у него по жилам, он широко открыл глаза и вновь увидел перед собою звезды, которые улыбались ему в день смерти Вакайю. Она протянула к нему руку и стала его гладить и говорить ему ласковые слова. Затем она вдруг встала и оставила его одного, и все время он неподвижно ожидал ее возвращения. Она тотчас же и вернулась с тазом теплой воды и с тряпкой. Осторожно она смыла кровь с его глаз и со рта. И все еще Бари не двигался. Он едва дышал. Но Нипиза видела, как он вздрагивал всем телом, когда она к нему прикасалась.

– Он бил тебя палкой! – говорила она. – Он колотил тебя! Какой ужасный человек!

И вдруг им помешали. Дверь отворилась, в нее вошел ужасный человек и с усмешечкой на красном лице стал на них смотреть. Тотчас же Бари показал, что был еще жив. С неожиданным рычанием он вырвался из-под рук Нипизы, отскочил назад и уставился на Мак-Таггарта. Волосы у него на спине ощетинились, как щетка, он с угрозой оскалил зубы, и глаза у него вспыхнули, как два раскаленных уголька.

– Это не собака, а черт, – сказал Мак-Таггарт. – В нем, наверное, есть волчья кровь. Будьте осторожны, а то этот сатана вовсе оставит вас без руки, моя прелесть.

В первый раз он назвал ее таким нежным именем, уже как человек, имевший на это право.

У нее забилось сердце. На минуту она закрыла ладонями лицо и опустила голову. Приняв это за девичье смущение, он ласково стал гладить ее рукой по волосам. Из-за двери Пьеро слышал его слова и теперь видел эти ласки, он нарочно закрыл глаза, чтобы не быть свидетелем такого святотатства.

– Боже мой!.. – вздохнул он.

В следующий затем момент он громко вскрикнул от удивления одновременно с Мак-Таггартом, тоже вскрикнувшим, но от боли. С быстротою молнии Бари перебежал через комнату и вонзил свои зубы в ногу фактора. Его острые клыки вошли в нее до самых десен, прежде чем тот успел пинком отбросить его от себя. Тяжело застонав, Мак-Таггарт выхватил из кобуры револьвер. Но ему загородила дорогу Нипиза. Слегка вскрикнув, она бросилась к Бари, схватила его на руки и прижала к своей груди, к самому горлу, которое было у нее обнажено, совершенно не боясь, что Бари может ее укусить. Глаза ее метнули искры в фактора.

– Вы били его! – воскликнула она. – Вот он и ненавидит вас за это!

– Брось его! – крикнул ей Пьеро в ужасе. – Говорю тебе, брось его! Иначе он загрызет тебя до смерти!

– Он ненавидит вас, ненавидит вас, ненавидит! – то и дело повторяла Нипиза, глядя прямо в лицо остолбеневшему Мак-Таггарту. А затем вдруг обратилась к отцу: – Нет, он не загрызет меня, – продолжала она. – Смотри! Ведь это Бари. Разве я этого тебе не говорила? Ведь это Бари! Лучшее доказательство этому то, что он защищает меня от этого человека!

– От меня? – проговорил Мак-Таггарт, и лицо его потемнело.

Пьеро подошел к нему и с улыбкой положил ему руку на плечо.

– Уйдемте отсюда, – сказал он, – пусть они делают здесь, что хотят. Оба они – точно бочки с порохом. И если он ее укусит…

Он пожал плечами, точно громадная тяжесть вдруг свалилась с него. Теперь его голос звучал мягко и уверенно. В то же время и с Нипизы сошел гнев. Брошенный ею на Мак-Таггарта кокетливый взгляд задержал его, и, чуть-чуть улыбнувшись ему, она обратилась к отцу:

– Я сейчас приду к вам, отец, – сказала она. – К тебе и к месье фактору из Лакбэна.

Как показалось Мак-Таггарту, у нее в глазах запрыгали чертики, от которых у него кровь бросилась в голову и затрепетало под сердцем. Удивительные глаза! Скоро они будут принадлежать ему, и он зацелует их до слепоты.

Он последовал за Пьеро и в своем восхищении от Нипизы даже не чувствовал боли от укуса Бари.

– Сейчас я вам покажу новые санки, – обратился к нему Пьеро, захлопывая за собою и за Мак-Таггартом дверь. – Я сделал их специально для зимы.

Полчаса спустя Нипиза вышла из избушки. Она тотчас же заметила, что Пьеро и фактор разговаривали о чем-то таком, что, видимо, было неприятно для ее отца. Мак-Таггарт стоял с крепко стиснутыми зубами, но глаза его засветились от удовольствия, когда он ее увидел. И она сразу же поняла, в чем было дело. Фактор из Лакбэна ожидал ответа от Пьеро, а Пьеро отсылал его к самой Нипизе, как она и хотела того сама. Сердце у нее забилось, она повернула от них в сторону и стала сходить вниз. Мак-Таггарт последовал за нею. Она услышала за собою его шаги и послала ему улыбку через плечо. Но челюсти ее были стиснуты и маленькие руки сжаты в кулачки.

Пьеро точно застыл на месте. Он увидел, как оба они скрылись в лесу, Нипиза впереди и Мак-Таггарт в двух шагах позади нее. Глубокий вздох вырвался у него из груди.

– Пойми вот ее! – развел он руками. – Возможно ли, чтобы она искренне так улыбалась этому зверюге? Нет, этого не может быть никогда!.. А впрочем… Чем черт не шутит!

Одна из его загорелых рук конвульсивно схватилась за рукоятку ножа, висевшего у него на поясе, и он медленно побрел вслед за ними.

Мак-Таггарт не торопился обнимать Нипизу. Она шла по узенькой тропинке, круто спускавшейся в густой лес, и он был этому рад. Там они будут одни, далеко от Пьеро. Поэтому он держался шагах в десяти от нее, а она то и дело улыбалась ему через плечо. Она строго выдерживала это пространство между ними, но Мак-Таггарт вовсе не догадывался, почему именно она то и дело оглядывалась назад. Он был доволен уже тем, что она позволяла ему за собой идти. Когда же она свернула с узкой тропинки в сторону, то сердце у него запрыгало от радости. Если она пройдет еще хоть немного дальше, то будет принадлежать ему, так как они будут находиться далеко от дома. Кровь бросилась ему в лицо. Он не заговаривал с ней из боязни, что она остановится. Впереди них послышался шум воды. Это бежал ручей, сжатый между двумя камнями.

Напиза шла прямо на этот звук. Чуть слышно засмеявшись, она пустилась бежать и, остановившись около водопада, увидела, что Мак-Таггарт отстал от нее на пятьдесят шагов. Футах в двадцати ниже находился очень глубокий пруд почти с отвесными берегами, настолько глубокий, что вода его казалась густыми синими чернилами. Она обернулась лицом к Мак-Таггарту. Она еще ни разу не видела его таким красным. До сих пор она нисколько не боялась. Но с этой минуты он стал ее пугать. И прежде чем она сообразила, что будет ему отвечать, он был уже около нее и обеими рунами держал ее за щеки.

– Дорогая моя! – воскликнул он, задыхаясь от страсти. – Пьеро сказал мне, что я получу ответ от вас. Но мне вовсе не нужно вашего ответа. Все равно вы – моя! Моя!

Она вскрикнула. Это был судорожный, сдавленный крик. Его руки обвились вокруг нее, как железные путы, сжимая ее хрупкое тело, выдавливая из нее дыхание, так что все потемнело у нее в глазах. Она не могла ни бороться, ни кричать. Она чувствовала на своем лице его горячие, страстные поцелуи, слышала его голос…

И вдруг неожиданно настало освобождение, и сдавленными легкими она наконец вдохнула в себя воздух.

Ее окликнул Пьеро. Он позвал ее по имени!

Мак-Таггарт зажал ей рукой рот.

– Не отвечай! – крикнул он ей строго.

Сила, гнев, ненависть вдруг возвратились к ней, и она резко отшвырнула от себя его руку. Что-то странное, вспыхнувшее в ее глазах, удержало его. Ее взгляд проник в самую глубину его души.

– Чудовище! – прошептала она, окончательно высвобождаясь из его объятий. – Зверь! Безжалостное животное!

Голос у нее дрожал, и лицо пылало.

– Смотри, – продолжала она, на этот раз уже быстро и запальчиво. – Я хотела показать тебе этот мой прудок и именно здесь сказать тебе то, что ты так хотел от меня услышать, и ты… ты поступил со мной как дикий зверь. Ну так смотри же сюда теперь!

Она рассчитывала, что все выйдет не так, как вышло сейчас. Она собиралась все время быть веселой, улыбаться и даже хохотать, но Мак-Таггарт сбил все ее планы, которые она так тщательно обдумала.

– Ну смотри же, как здесь хорошо! – повторила она.

Мак-Таггарт подошел к краю обрыва и заглянул с него вниз. Она вдруг звонко засмеялась, подскочила к нему и со всего размаха столкнула его в воду.

– Вот тебе мой ответ! – язвительно сказала она.

И он вниз головой полетел с отвесного берега в глубину.

 

Глава XIV

Сила женщины

Со своего открытого места Пьеро видел все, что произошло, и вздохнул с облегчением. Он тотчас же спрятался за можжевеловый куст. Он не хотел в эту минуту выдавать своего присутствия. В то время как его сердце билось, как барабан, лицо его сияло от радости.

Став на колени на самом краю обрыва и упершись в него руками, Нипиза смотрела вниз. Мак-Таггарта не было видно. Он свалился вниз, как огромный чурбан, вода разверзлась под ним и с торжественным всплеском приняла его в свои объятия. Затем он показался на поверхности, работая руками и ногами, чтобы как-нибудь выплыть, а Нипиза в это время кричала ему сверху:

– Чудовище! Чудовище! Зверь! Негодяй!..

Она стала бросать в него палки и комья земли, чтобы скорее потопить, но ему удалось восстановить равновесие, он поднял голову и увидел ее, настолько свесившуюся со скалы, что ему показалось, что она вот-вот сорвется сейчас с нее и полетит вниз головой. Волосы у нее растрепались и свесились вниз, глаза смеялись, а губы все еще продолжали его поносить:

– Животное! Чудовище! Негодяй!..

Все еще глядя на нее, он поплыл. Целых сто ярдов ему нужно было проплыть вдоль скалистого берега, чтобы выбраться наконец на отлогость, и половину этого расстояния она прошла рядом с ним, все время издеваясь над ним и швыряя в него палки и комья земли. Но он видел, что ни палки, ни комья земли не могут причинить ему ни малейшего вреда, так как слишком легки. И когда наконец он выбрался на твердую землю, то она отстала от него и ушла.

Она быстро побежала тою же самою тропинкой назад и почти упала на руки Пьеро. Ее душил смех.

– Я дала ему ответ, – сказала она. – Он теперь барахтается в воде!

И она, как птица, вдруг скрылась в можжевеловых кустах. Пьеро не сделал никакого усилия, чтобы ее остановить или самому последовать за нею.

– Что за чертовщина! – проворчал он и напрямик, другой тропинкой, пошел домой.

Возвратясь к себе, Нипиза еле могла отдышаться. Привязанный ремнем к ножке стола, Бари почуял ее, еще когда она приближалась к двери. Затем она вошла и прямо бросилась к нему. За все полчаса ее отсутствия Бари почти не двигался. Эти полчаса и время, предшествовавшее им, произвели на него ужасное впечатление. Природа, наследственность и инстинкт принялись в нем одновременно за свою противоречивую, но созидательную работу, вырабатывая в нем новые понятия и обобщения и доводя его до нового понимания окружающей обстановки. Неожиданный, дикий импульс заставил его броситься на Буша Мак-Таггарта, когда тот положил руку Нипизе на голову. Это была не рассудочная деятельность. Это была наследственность от собаки, в данном случае от Казана, который когда-то загрыз человека до смерти только за то, что он в подобном же случае поступил так же, как и Мак-Таггарт. К этому побудили тогда Казана сидевшая в нем собака и женщина. В данном случае тоже была женщина. Она затронула в Бари дремавшую в нем страсть, и эта страсть досталась ему в наследство от его отца Казана. Он знал, что ни за какие блага в мире он не укусил бы это существо, которое вошло сейчас к нему через дверь. Он даже задрожал, когда она опять опустилась перед ним на колени, и вдруг в нем заволновалась дикая, но благородная кровь Казана, преодолевшая в нем волка и подчинившая себе все его дикие наклонности… И лежа пластом на полу, Бари тихо заскулил и завилял своим хвостом.

Нипиза вскрикнула от радости.

– Бари! – прошептала она, схватив его обеими руками за голову. – Бари!..

Ее прикосновение вдохновило Бари. По всему его телу вдруг разлилось какое-то блаженство, сладкая дрожь прошла по нему, и Нипиза почувствовала это, и глаза ее засверкали еще ярче. Она стала ласково гладить его по голове и по спине. Он затаил дыхание, и ей показалось, что он перестал дышать. Под ее ласками он закрыл глаза. Но она заговорила с ним, и при первом же звуке он снова открыл их.

– Сейчас это животное придет сюда, – сказала она, – и убьет нас обоих. Он убьет тебя, Бари, за то, что ты укусил его. Ах, как бы я желала, чтобы ты был уже большой, сильный и мог бы его за меня загрызть!

Она отвязала от ножки стола ремень и сквозь слезы засмеялась. Она, впрочем, не боялась ничего. Правда, случилось из ряда вон выходящее происшествие, но при одной только мысли о том, что она так по-своему расправилась с этим человеком-зверем, давала ей удовлетворение. Она собственными глазами видела, как он, точно рыба, барахтался в воде и выбивался из сил. Теперь он, наверное, уже выкарабкался на берег, – и она даже засмеялась и схватила Бари на руки.

– О, какой ты тяжелый! – проговорила она. – Но делать нечего, надо уносить тебя с собой, потому что я должна сейчас убегать!

И она выскочила из хижины. Пьеро еще не возвращался, и она тотчас же вскочила в густые заросли можжевельника, держа Бари в руках, точно мешок, набитый доверху и перетянутый посередине. Но он даже и не собирался вырываться от нее. Нипиза бежала с ним до тех пор, пока не отекли у нее руки. Затем она остановилась и спустила его на землю, держа в руке конец ремня, который был привязан вокруг его шеи. Она уже заранее приготовилась к его побегу. Она ожидала, что вот-вот он бросится от нее убегать, и некоторое время зорко следила за ним, но, почуяв под собой землю, он поднялся на ноги и стал озираться по сторонам. Тогда Нипиза заговорила с ним снова.

– Ведь ты не убежишь, Бари? Правда? Ты останешься со мной, и мы постараемся вместе отделаться от этого человека-зверя, если только он посмеет повторить то, что сделал там!

Она откинула назад волосы со лба и при мысли о том, что происходило на берегу пруда, даже позабыла на некоторое время о Бари. Он смотрел в это время на нее в упор, и она невольно вновь обратила на него внимание.

– Теперь уж я вижу, – снова заговорила она, – что ты не убежишь от меня, а навсегда останешься со мной. Пойдем!

Когда она потащила его за собой, ремень натянулся и сжал его шею, как тот силок, который задушил кролика, и он уперся передними лапами и слегка оскалил зубы. Нипиза перестала тянуть. Безбоязненно она снова положила ему руку на голову. Со стороны хижины уже доносился до нее крупный разговор, и она снова взяла Бари на руки.

– Зверь! Негодяй! – крикнула она назад настолько громко, что ее голос мог быть услышан. – Убирайся обратно к себе в Лакбэн! Дикое животное!

И она быстро зашагала по лесу. Он становился все гуще и темнее, и теперь уже в нем вовсе не было тропинок. Три раза в течение получаса она останавливалась, чтобы спустить Бари на землю и дать рукам отдохнуть. Каждый раз она умоляла его бежать за нею на ногах. Во второй и в третий раз Бари извивался и вилял хвостом, но это было и все: идти он не мог. Когда ремень натягивался, он ложился на брюхо, а один раз даже захрипел, когда ему сдавило горло. Поэтому Нипизе пришлось нести его на руках.

Наконец они выбрались на открытое место. Это был крошечный лужок в самой глубине леса, с мягкой зеленой травой и весь усеянный цветами. Прямо через этот маленький оазис протекал ручеек, через который Нипиза перепрыгнула с Бари под мышкой. На берегу этого ручейка находился шалаш из свежих ветвей сосны и можжевельника. Войдя в него, Нипиза огляделась, все ли в нем было так, как она оставила вчера. Затем с глубоким вздохом облегчения она спустила на землю свою четвероногую ношу и привязала конец ремня к торчавшей из шалаша сосновой ветке.

Бари тотчас же подлез под стенку шалаша и, подняв голову и широко открыв глаза, стал внимательно наблюдать за тем, что стало происходить потом. Ни одно движение Нипизы не ускользнуло от его внимания. Она так и сияла от удовольствия. Она подняла руки к небу и засмеялась веселым, свободным смехом птицы, и это так и подмывало Бари вскочить и попрыгать около нее по цветам. Иногда Нипиза забывала о нем. Ее дикая кровь заставляла ее бурно торжествовать свою победу над фактором из Лакбэна. Он так и представлялся ей барахтавшимся в прудке; она так и видела его перед собою сейчас, как он стоит весь мокрый и злой в их хижине и спрашивает у ее отца, куда она ушла. Пожимая плечами, отец говорит ему, что не знает, что, вероятно, она убежала в лес. Ей даже и в голову не приходило, что, поступая так с Мак-Таггартом, она подносила динамит к огню. В эти минуты она совершенно не предвидела опасности, от которой, если бы только могла себе ее представить, у нее моментально слетел бы с лица румянец и застыла бы в жилах кровь. Она даже и не догадывалась, что уже приобрела себе в Мак-Тагтарте врага более смертельного, чем все волки со всех лесов в мире. Потому что фактор уже смаковал то, что ее жизнь в его руках, он уже воочию представлял себе, как дико будет вздыматься ее грудь, как теплая краска разольется у нее по лицу и на губах и как ее пушистые волосы будут щекотать его по лбу и по щекам, – и это доводило его до белого каления. Нипиза знала, что он обозлится. Но что за дело? Ее отец тоже обиделся бы, если бы она рассказала ему о том, что произошло на пруду. Но она ему не рассказала. Он убил бы этого зверя с форта Лакбэн. Фактор был здоровый детина. Но ведь и ее отец, Пьеро, тоже был не меньше; она была безгранично уверена в своем отце, и эта вера была унаследована ею от матери. Возможно, что даже уже и теперь Пьеро отправил Мак-Таггарта подобру-поздорову в Лакбэн, указав ему на то, что его место там, а не здесь. Но она не возвратится в хижину, чтобы убедиться в этом. Лучше она подождет здесь. Ее отец догадается; он будет знать, где найти ее, когда чудовище уйдет. А так было бы приятно швырнуть в него палкой, когда он уйдет!

Немного спустя она занялась Бари. Она принесла ему воды и дала кусок сушеной рыбы. Целые часы они провели вместе наедине, и с каждым часом в Бари все сильнее и сильнее возникало желание участвовать в каждом ее движении, подползти к ней, когда она садилась, ощущать прикосновение ее платья, ее руки, слышать ее голос. Но он не выказывал этого желания. Он еще был лесным дикарем. Четвероногий варвар, полуволк и полусобака, он держал себя тише воды ниже травы. С Умиском он заигрывал, с совой он дрался, Буша Мак-Таггарта он укусил и, если бы это удалось, не выпустил бы из него клыков. Но с девушкой он чувствовал себя совсем иначе. Он начинал ее обожать. Если бы Нипиза даже прогнала его сейчас, то все равно он не ушел бы от нее. Если бы она бросила его здесь одного, то все равно он последовал бы за нею на расстоянии. Он не сводил с нее глаз. Он смотрел, как она разложила небольшой костер и сварила кусок рыбы. Он наблюдал за тем, как она обедала. Уже совсем смеркалось, когда она подошла к нему поближе с целым пучком цветов, которые стала потом вплетать себе в волосы. Затем, играя, она стала в шутку бить Бари кончиком своей косы. Он ежился под ударами, тоже в шутку, и она вдруг с веселым смехом схватила его обеими руками за голову и положила ее к себе на колени, прямо на цветы. Она разговаривала с ним. Гладила его рукой по голове. А затем она так близко нагнулась к нему лицом, что ему захотелось лизнуть ее мягким, теплым языком. Это была счастливая для него минута.

А затем их прервали. Послышался треск сухих прутьев под ногами. Через лес с осторожностью кошки пробирался Пьеро, и когда оба они выглянули из шалаша, то он стоял у самого края лужайки. Бари знал, что это был не Буш Мак-Таггарт. Но это был для него все-таки двуногий зверь. Моментально он ощетинился под рукой Нипизы. Он медленно и осторожно высвободился из-под нее и, когда Пьеро подошел, заворчал на него. В следующий затем момент Нипиза была уже на ногах и бросилась к отцу. Выражение его лица испугало ее.

– Что случилось? – воскликнула она.

Пьеро пожал плечами.

– Ничего, – отвечал он, – если не считать того, что в душе у фактора ты восстановила против себя тысячу дьяволов и что… – Увидев Бари, он остановился и указал на него. – Вчера вечером, – продолжал он, – когда фактор поймал его в силок, то он больно укусил его за руку. Рука распухла чуть не вдвое, и я сам видел, как в ней почернела кровь. Это заражение.

– Заражение!.. – усмехнулась недоверчиво Нипиза.

Она посмотрела Пьеро в глаза. Они были мрачны, и в них светился какой-то злобный огонек, который Нипиза сочла за торжество.

– Да, заражение крови, – ответил Пьеро. – Я спрятал от него наши лекарства и сказал ему, что нельзя терять ни одной минуты и следует как можно скорее вернуться в Лакбэн. И он испугался, этот черт! Но он все-таки не решается. С почерневшей рукой он боится отправиться один и просил меня сопровождать его. Слушай, Нипиза. Мы уходим с заходом солнца. Но перед уходом я должен тебе кое-что сказать.

Бари увидел, как они сели рядом в тени старых сосен. До него донесся их тихий говор, главным образом Пьеро, и наконец он увидел, как Нипиза обняла обеими руками отца за шею и как затем Пьеро ушел обратно в лес. Ему подумалось, что она уже больше никогда не повернет к нему своего лица – так долго она смотрела вслед своему удалявшемуся отцу. А когда она наконец вернулась к нему, то уже не показалась ему той Нипизой, какою она была, когда заплетала в волосы цветы. Она уже более не улыбалась. Она опустилась перед ним на колени и вдруг резко схватила его обеими руками за голову.

– Заражение крови… – прошептала она. – Это ты, ты, Бари, отравил ему кровь! У тебя было что-то на зубах! О, как бы я хотела, чтобы он умер! Потому что я боюсь его… боюсь!

И она задрожала.

Может быть, в этот самый момент природа заставила Бари понять, что отныне для него восход и заход солнца уже будет зависеть от этой девушки, рука которой покоилась на его голове. Он тихонько заскулил, постепенно стал придвигаться к ней и уже сам, добровольно, положил ей голову на колени.

 

Глава XV

Дочь бури

Долгое время Нипиза сидела, не двигаясь, в лесу, с полными руками цветов, и Бари чисто по-собачьи смотрел обожающими глазами ей прямо в лицо.

Только благодаря своей необыкновенной ласковости и кроткому обращению и, главное, безграничному доверию она сразу же приручила к себе Бари. Теперь он готов был исполнять малейшее ее желание.

Когда она подняла голову и посмотрела наверх, то тяжелые облака массами плыли над вершинами деревьев. Сразу потемнело. В шепоте ветра и в мертвой тишине сгустившегося мрака чувствовалось угрюмое приближение бури. Но теперь уже не будет ни солнечного заката, ни луны, ни звезд, так что идти будет темно; и если Пьеро и фактор из Лакбэна еще не отправились в дорогу, то, ввиду непроглядной темноты, которая не замедлит скоро окутать всю землю, они обязательно останутся дома.

Нипиза вздрогнула и вскочила на ноги. В первый раз вместе с нею вскочил и Бари и стал сбоку. Над ними, точно огненным ножом, молния из края в край разрезала небо, и вслед за нею раздался оглушительный удар грома. Бари попятился назад, точно его ударили по лбу. Он немедленно забился бы под ветви шалаша, но, взглянув на Нипизу, увидал в ней что-то такое, что внушило ему уверенность. Гром ударил снова. Но на этот раз Бари уже не попятился. Он устремил глаза на нее.

Она стояла выпрямившись, такая стройная в этом надвигавшемся мраке, рассекаемом молниями, и ее красивая голова, откинувшаяся назад, разжатые губы и сверкавшие глаза были точно у высеченной из мрамора богини, приветствовавшей разгулявшиеся стихии. Может быть, это происходило оттого, что она родилась именно в бурную ночь. Много раз Пьеро и ее покойная мать рассказывали ей о том, как в ночь ее появления на свет небо раскалывалось на части от ударов грома и от непрерывных вспышек молнии, весь мир был похож на ад, как все ручьи вышли из берегов и тысячи стволов деревьев валились от неистовства бури и как за шумом дождя, хлеставшего по крыше их избушки, не было даже слышно стонов роженицы и первых криков ее младенца. Вероятно, именно в ту самую ночь в нее и вселился дух молнии и грома. Она любила их и теперь встречала их с удовольствием. Буря помогала ей забывать обо всем, кроме величавой красоты природы; ее полудикая душа трепетала от раскатов грома и вспышек молний, и она то и дело поднимала к небу обнаженные руки и смеялась от радости, что дождь промачивал ее до костей. Вот и теперь она могла бы долго простоять на этой лужайке в ожидании ливня, если бы беспокойство Бари не обратило на него ее внимания. И как только кругом, точно свинцовые пули, забарабанили первые крупные капли дождя, она отправилась вместе с ним к себе в шалаш из можжевельника.

Бари уже испытал однажды бурную грозовую ночь; это было тогда, когда он сидел, спрятавшись под корень дерева, и вдруг увидел, как молния зажгла перед ним высокий пень. Но теперь он был уже не один, и теплое легкое давление на его спине и голове от ее руки сообщало ему какую-то страшную, неведомую уверенность. При каждом новом ударе грома он ворчал. Ему хотелось даже схватить зубами молнию, так он осмелел в ее присутствии. Под своей рукой Нипиза чувствовала, как напрягалось его тело, и в моменты наступавшей жуткой тишины она слышала, как звонко и беспокойно он пощелкивал зубами. Затем хлынул дождь как из ведра. Он совсем не был похож на те дожди, которые Бари уже не раз переживал. Это было целое наводнение, точно в черном небе прорвалась плотина или лопнул водопровод. В каких-нибудь пять минут шалаш превратился в холодный душ; не прошло и получаса, как от такого сплошного ливня Нипиза уже промокла до самых костей. На ней не было сухой нитки. Вода ручьями стекала у нее по груди и по спине и целыми потоками скатывалась с ее волос, капли висели у нее на ресницах, а одеяло было уже так мокро, что из него можно было выжимать воду, как из выстиранного белья. Бари чувствовал себя в мокроте так же скверно, как и тогда, когда он вместе с молодой совой попал вдруг в шумный поток, и потому он старался все теснее и теснее прижиматься к Нипизе. И до тех пор, пока гром не укатился наконец куда-то на восток и молния стала сверкать уже не так часто, да и то где-то далеко, время для него казалось бесконечным. Но и после этого ливень продолжался еще целый час. Затем он прекратился так же неожиданно, как и начался. Весело засмеявшись, Нипиза поднялась на ноги. Вода хлюпала у нее в мокасинах, когда она вышла на воздух. Бари последовал за ней, хотя она и не звала его. Теперь уже над вершинами сосен плыли одни только разорванные облака. Блеснула звездочка. Затем другая. Нипиза остановилась и стала их считать, пока их не высыпало столько, что она запуталась. Прояснилось совсем. После непроглядного мрака во время бури от звезд стало совсем светло.

Нипиза опустила глаза и вдруг увидела Бари. Он был уже не на привязи, ничто его больше не удерживало, и свобода открывалась перед ним со всех сторон. И все-таки он от нее не убежал. Мокрый как мышь, он смотрел на нее во все глаза и ожидал. Нипиза сделала движение к нему, и он не отступил.

– Нет, ты уже не оставишь меня, Бари, – сказала она. – Теперь ты все равно от меня уже не убежишь. Поэтому бегай на свободе! А теперь… теперь давай добывать огонь!

Огонь!.. Пьеро первым сказал бы, что она сошла с ума. Во всем лесу ни сука, ни веточки, которые бы оказались сухими! И Нипиза, и Бари не могли не слышать, как вокруг них повсюду бежала вода.

– Огонь, – повторила она. – Пойдем за берестой, Бари!

Мокрое платье прилипло к ее телу со всех сторон, и она, как привидение, пересекла полянку и скрылась в густой чаще деревьев. Бари следовал за ней. Она направилась прямо к березе, которую приметила еще днем, и стала сдирать с нее кору. Набрав ее полную охапку, она высыпала ее перед шалашом и стала наваливать на нее кучку сырых веток, пока не завалила ее совсем. Из находившейся в шалаше бутылки она высыпала несколько спичек, и при первом же прикосновении пламени одной из них к березовой коре эта последняя вспыхнула, как промасленная бумага. Не прошло и получаса, как костер Нипизы горел уже так ярко, что если бы не окружавшие его стены леса, то он был бы виден даже от хижины, за целую милю отсюда. Она перестала подкладывать в него хворост только тогда, когда пламя стало достигать в вышину более полутора саженей. Тогда она воткнула в землю две большие жерди, повесила на них одеяло и стала его сушить. После этого она стала раздеваться. Голая, она приблизилась к огню, и он окрасил ее тело в оранжевый цвет. Она была удивительно хорошо сложена и походила на прекрасную сильфиду, которая вышла из зеленых волн океана, чтобы подышать чистым воздухом. Она запрокинула назад голову и вытянула кверху руки, точно там, где-то среди звезд, находился тот дух, которого она приглашала молчаливо к себе. А затем Бари увидел, как под влиянием тепла от костра от ее одежды вдруг повалил пар и как она распустила свои влажные волосы. Благодаря дождю охладился воздух и, напоенный сладким ароматом от можжевеловых кустов и от сосен, заставлял быстрее обращаться в ее жилах кровь. Она забыла о всех неприятностях от ливня. Она уже ничего не помнила ни о факторе из Лакбэна, ни о том, что говорил ей Пьеро. Теперь она представляла собою лесную птицу, такую же дикую, как и те полевые цветы, на которых она стояла босыми ногами. Я в роскоши этих удивительных часов, которые последовали за бурей, она уже не могла ни думать, ни видеть перед собою ничего такого, что могло бы ее обеспокоить. Она прыгала вокруг Бари, и глаза ее были веселы и губы смеялись от безотчетного счастья, просто от счастья, состоявшего лишь в том, что она была жива, впитывала в себя ароматный лесной воздух и видела над собой эти удивительные звезды на роскошном, бархатном небе. И вдруг она остановилась перед Бари и, протянув к нему руки, весело расхохоталась.

– Ах, Бари! – воскликнула она. – Что, если бы и ты мог сбросить свою шкуру так же легко, как я сбросила с себя одежду!

Она глубоко вздохнула, и глаза ее засветились от внезапно нахлынувшего на нее вдохновения. Брови ее приподнялись, и на губах появилось плутовское выражение. Она наклонилась к Бари еще ближе и прошептала:

– Теперь там глубоко и… так приятно! Знаешь что, Бари? Пойдем сейчас купаться!

Она тихонько подозвала его, сунула ноги в мокрые мокасины, и они отправились в лес к ручью. Теперь он был глубок и широк от дождя, раза в три больше, чем до бури. Она слышала, как он шумел и клокотал.

В его рябившей поверхности отражались звезды. Она немного постояла на камне, нависшем футов на шесть над водой, затем собрала волосы в узел и бросилась, как тонкая белая стрела, в воду. Бари видел, как она летела. Он слышал, как ее тело ударилось об воду. Целых полчаса он лежал на камне на животе, у самого его края, и наблюдал за ней. То она плавно проплывала как раз под ним, а то быстро, как выдра, которую он уже видел не раз, разрезала поверхность воды и затем, неожиданно нырнув, скрывалась. В такие минуты сердце у Бари замирало, и ему казалось, что она уже не вернется назад. Однажды она так долго пробыла под водой, что он даже стал скулить. Он отлично понимал, что она не выдра и не бобер, и потому легко вздохнул, когда она вышла наконец из воды совсем.

Так прошла их первая ночь: буря, прохлада, глубокая речка, громадный костер и позже, когда высохли одежда и одеяло Нипизы, крепкий сон. Рано утром они вернулись в хижину. Это было очень осторожное приближение. Но из трубы дым не шел, и дверь оказалась запертой.

Пьеро и Буш Мак-Таггарт ушли.

 

Глава XVI

Нипиза проявляет характер

Было начало августа, когда Пьеро возвратился из Лакбэна, и до дня рождения Нипизы оставалось всего только три дня. Ей должно было исполниться семнадцать лет. Он принес ей с собою много подарков, а именно: ленточки для волос, настоящие городские башмаки и, самое главное, чудесную красную материю на платье. За те три зимы, которые Нипиза провела в школе у двух почтенных англичанок при английской миссии в Нельсон-Хаузе, эти дамы научили ее многому. Они выучили ее читать и писать, преподали ей кой-какие сведения по домашней медицине, а главное – научили ее шить; часто Нипиза испытывала искушение одеваться так же, как и они. Поэтому она сама проработала над платьем целых трое суток и в самый день своего рождения предстала перед своим отцом в таком виде, что он даже ахнул. Она сделала себе прическу точь-в-точь такую же, какую носила Джоанн, младшая англичанка, причем воткнула себе в волосы еще и ярко-красный живой цветок. Под этой прической ярко светились глаза, пламенели щеки и губы, а затем шло это знаменитое красное платье, плотно облегавшее всю ее красивую фигуру и сшитое по той моде, какая была два года тому назад в Нельсон-Хаузе. Ниже платья, далеко не доходившего до пола, виднелись настоящие чулки, а еще ниже – изумительные ботинки на высоких французских каблуках! Она представляла собою девушку, перед которой должны были бы с замиранием сердца склонить свои головы все лесные духи. Не произнося ни слова, а только улыбаясь, Пьеро вертел ее во все стороны; но когда она вышла от него в сопровождении Бари, неловко ступая в немного тесных башмаках, улыбка сошла с его лица, и оно по-прежнему стало холодным.

– Мой бог! – прошептал он по-французски, и пришедшая ему в голову мысль заставила больно сжаться его сердце. – Она не в мать! Нет, нет, в ней совершенно нет ни капельки материнской крови. Она – чистокровная француженка!

Пьеро был очень озабочен. За эти три дня, пока Нипиза шила себе платье, она была слишком возбуждена, чтобы заметить в нем эту перемену, и Пьеро несколько раз пытался оторвать ее от шитья. Он отсутствовал целых десять дней и принес Нипизе из Лакбэна радостную новость о том, что Мак-Таггарт заболел очень серьезно, что у него действительно заражение крови, и Нипиза от радости весело захлопала в ладоши. Но он знал, что фактор все-таки поправится и все-таки опять явится к ним сюда к Серому омуту. А это будет очень скоро…

Всякий раз, как это приходило ему на ум, лицо его принимало серьезное выражение и глаза вспыхивали. Он вспомнил об этом и в день ее рождения, когда в его ушах звучал ее радостный смех. Боже! Несмотря на свои семнадцать лет, она все еще была малым ребенком! Она даже и не подозревала того ужаса, который ее ожидал. И боязнь разбудить ее от этого прекрасного детства мешала ему рассказать ей всю правду так, чтобы она поняла все и целиком. Нет, этого не могло бы быть никогда! Его душа была преисполнена к ней великой нежной любви. Он – Пьеро Дюкэн – не позволит себе этого никогда. Пусть она смеется, поет и играет и пусть даже и не подозревает о тех мрачных предзнаменованиях, которые испортили бы ей жизнь.

В этот день с юга прибыл губернский таксатор Мак-Дональд. Он был сед и сгорблен, громко и весело смеялся и представлял собою доброго, чистосердечного старика. Он прогостил у Пьеро два дня. Он рассказал Нипизе о своих дочерях и о доме, об их матери, которую он очень любил, и перед тем как отправиться далее на землемерные работы по дремучим лесам и болотам, он снял с Нипизы фотографический портрет; он снял ее такою, какою она была в день своего рождения: с высокой прической, в новом красном платье и ботинках на высоких французских каблуках. Негативы он взял с собой, пообещав Нипизе, что как-нибудь при случае пришлет ей с них отпечатки.

Так судьба в своих странных и, по-видимому, совершенно невинных забавах создает события, которые впоследствии превращаются в трагедии.

Несколько недель после этого протекли в хижине у Серого омута вполне тихо и мирно. Это было счастливое время для Бари. Сначала он подозрительно относился к Пьеро, затем стал его только терпеть и, наконец, стал считать его необходимым придатком к хижине и к Нипизе. За Нипизой же он следовал как тень. Пьеро с большим удовлетворением заметил в нем эту привязанность к ней и оценил ее.

«Что, если бы, – подумал он, – месяца через два эта собака смогла бы броситься на фактора и перегрызть ему горло!»

В сентябре, когда Бари исполнилось полгода, он был уже такого роста, как и Серая Волчица, могучий, длиннозубый, широкогрудый, с такими челюстями, что мог бы перегрызть не только кость, но и целое полено. Нипиза не могла сделать ни одного движения, чтобы он тотчас же не принял в нем участия. Они вместе плавали в пруду. В первое время Бари очень беспокоился, когда она стремглав бросалась в воду с того самого места, откуда она спихнула и Мак-Таггарта, но к концу месяца вместе с нею спрыгивал уже и он, пролетая в воздухе чуть не целых двадцать футов. В конце августа он впервые познакомился с представителями своей породы, если не считать Казана и Серой Волчицы. На все лето Пьеро отвозил своих собак на небольшой остров посреди лесного озера, чтобы они могли там бегать на свободе, и два раза в неделю, за целых три мили от хижины, возил им туда рыбу, которую ловил сетью. В одну из таких прогулок Нипиза сопровождала своего отца, захватив с собою и Бари. Пьеро нарочно взял с собою ременную плеть, предполагая, что будет драка. Но ничего подобного не произошло. Бари тотчас же присоединился к стае и стал вместе с нею есть рыбу. Это очень понравилось Пьеро.

– Из него выйдет отличная ездовая собака, – сказал он с одобрением. – Хорошо бы его, Нипиза, оставить здесь с собаками хоть на недельку.

Нипиза с сожалением согласилась. Пока еще собаки были заняты едой, они незаметно отправились домой. Их лодка так тихо отплыла от берега, что Бари даже и не заметил, как они его провели. Тотчас же он бросился в воду и поплыл за ними, и Нипиза помогла ему потом взобраться в лодку.

В начале сентября проходивший мимо индеец сообщил Пьеро кое-что о Буше Мак-Таггарте. Фактор был очень болен. Он чуть не умер от заражения крови, но теперь уже чувствует себя хорошо. Эта новость очень огорчила Пьеро, но о том, что было у него на уме, он ни одним словом не обмолвился с Нипизой. А она уже совершенно позабыла о факторе из Лакбэна и наслаждалась дикой красотою северного бабьего лета. Она отправлялась на далекие прогулки с Пьеро, помогая ему расставлять на зиму силки для зверей, и в этих прогулках ее неизменно сопровождал и Бари. В свободные часы она приучала его к запряжке. Понадобились целые дни, пока Бари научился безропотно таскать за собой на ремне деревяшку и в то же время не кусать ее и не ворчать. Тогда она прикрепила к нему ремень еще и с другой стороны и заставила его таскать за собою уже две деревяшки. Так, мало-помалу, она приучила его к санной упряжи, пока наконец недели через две он не стал выбиваться из сил, чтобы стащить с места все, что только ей было угодно. Тогда Пьеро привел с собой с острова двух собак, и Бари стали запрягать вместе с ними, и он помогал им возить по лугу пустую тележку. Нипиза была в восхищении. А когда выпал первый снег, то она захлопала в ладоши и крикнула Пьеро:

– Ну и покатаюсь же я на нем в эту зиму!

Наступило время, когда Пьеро должен был наконец сообщить ей о том, что было у него на уме. Он виновато заулыбался и попробовал придать своему голосу как можно больше спокойствия и равнодушия.

– Хочу и на эту зиму, – обратился он к дочери, – отправить тебя в школу в Нельсон-Хауз. Бари отлично свезет тебя, как только установится санный путь!

Нипиза в это время развязывала узел на ремне у Бари и тотчас же вскочила на ноги и посмотрела на Пьеро. Глаза ее расширились и выражали удивление и гнев.

– Ни за что на свете, отец! – ответила она.

За всю свою жизнь она в первый раз ответила ему так резко и определенно. Это озадачило его, и он почувствовал себя неловко. Он не способен был на ссоры. Она увидела это по его лицу, и ему показалось, что она прочитала по нему все, что было у него на уме. Она быстро задышала, и он заметил, как высоко стала подниматься у нее грудь. Нипиза не дала ему собраться с силами, чтобы продолжать.

– Я ни за что не уеду! – повторила она с еще большей решительностью и опять наклонилась над Бари.

Пьеро пожал плечами и продолжал на нее смотреть. В самом деле, почему бы ему и не радоваться этому? Разве его сердце не облилось бы кровью, если бы она с радостью оставила его одного? Он подошел к ней и как можно ласковее погладил ее по голове. Нипиза посмотрела на него из-под его руки и улыбнулась. Между ними встал Бари и положил морду ей на колени. В первый раз за все эти недели весь мир вдруг показался Пьеро ярко залитым солнечным светом. И с высоко поднятой головой он отправился к своей избушке.

Значит, Нипиза не покинет его!

И он тихо и радостно засмеялся и стал потирать себе руки от удовольствия. Его страх перед фактором из Лакбэна как рукой сняло. Он остановился на пороге и посмотрел назад на Нипизу и Бари.

– Слава богу!.. – проговорил он. – Теперь, именно только теперь, я сам знаю, что мне надо делать.

 

Глава XVII

Голос расы

В конце сентября в форте Лакбэн появился таксатор Мак-Дональд. Там уже целых десять дней гостил у Буша Мак-Таггарта и контролер Грегсон. Два раза за это время Мари приходило в голову подкрасться к нему, когда он спал, и убить его. Сам фактор теперь уже не обращал на нее никакого внимания, от чего она пришла бы в восторг, не будь тут Грегсона. Он пленился дикими чарами этой индианки, и сам Мак-Таггарт уже без малейшей ревности побуждал его к этому. Ему уже надоела Мари. Он объявил об этом Грегсону. Ему хотелось отделаться от нее, и если бы Грегсон увез ее с собою, то он был бы ему очень благодарен. И он объяснил ему, почему именно. Несколько позже, когда уже установится санный путь, он собирался съездить за дочерью Пьеро и привезти ее к себе сюда на пост. С циничной откровенностью он рассказал ему о своем визите к ней, о том, какой ему был оказан прием и как она потом столкнула его с кручи в поток. Но, несмотря на все это, он старался уверить Грегсона, что дочь Пьеро все-таки скоро будет у него в форте Лакбэн.

Как раз в эту пору и пришел Мак-Дональд. Он переночевал у него всего одну только ночь и, сам того не зная, только подлил масла в огонь, который и без того уже разгорелся до опасных пределов. Он имел неосторожность передать фактору карточку Нипизы. Это оказалась довольно удачная фотография.

– Если вам удастся передать ее при случае этой милой девушке, – обратился он к Мак-Тагтарту, – то очень меня обяжете. Я обещал ей. Ее отца зовут Дюкэн, Пьеро Дюкэн. Вероятно, вы знаете его. А уж что это за девушка!..

Он с увлечением стал описывать Мак-Таггарту, какая это была красавица в ее красном платье, которое, к сожалению, вышло на портрете черным. Он даже и не подозревал того, как мало требовалось для того, чтобы Мак-Таггарт полез на стену. На следующий же день Мак-Дональд отправился далее.

Мак-Таггарт не показал Грегсону карточку. Он оставил ее при себе и всю ночь проглядел на нее при свете лампы, и мысли о Нипизе довели его до лихорадочного беспокойства и затем до окончательного решения.

Выход был только один. Он уже целые недели собирался ехать к Пьеро, а эта фотография только ускоряла его отъезд. Он не сообщил о своей тайне даже Грегсону. Он должен ехать. Эта поездка даст ему Нипизу. Вот только бы поскорее наступила настоящая зима и установился санный путь! Снег поможет ему спрятать концы в воду, и никто даже и не узнает о той трагедии, которая, вероятно, произойдет.

И он очень обрадовался, когда вслед за таксатором уехал и Грегсон. Из вежливости он провожал его до вечера следующего дня, и когда вернулся к себе обратно на пост, то оказалось, что Мари скрылась. Он был этому рад. Он послал нарочного с большим грузом подарков для ее родичей и велел им сказать: «Не бейте ее! Примите ее! Она теперь свободна!»

С наступлением охотничьего сезона Мак-Таггарт начал приготовлять свой дом к принятию Нипизы. Он знал, что она была неравнодушна к чистоте, и потому выкрасил бревенчатые стены в белую масляную краску, которая была прислана ему для окраски лодок. Некоторые перегородки были сломаны и заменены новыми. Индианка – жена его главного курьера – сделала для его окон занавески, и он забрал себе граммофон, единственный в Лакбэне. Он не сомневался ни в чем и только считал каждый приходивший и уходивший день.

А там далеко, у Серого омута. Пьеро и Нипиза были заняты по горло, так заняты, что Пьеро иногда забывал все свои страхи перед фактором из Лакбэна, а Нипиза даже забыла о них и совсем. Был «месяц красной луны», и оба они с возрастающим нетерпением ожидали начала предстоящей зимней охоты. Нипиза целиком погрузилась в приготовление приманок для ловушек из оленьего мяса и бобрового жира, тогда как Пьеро заготовлял свежие шарики для разбрасывания их по звериным следам. Когда он уходил из дому более чем на один день, то она всегда была при нем. Но и дома тоже оставалось много дел, так как Пьеро, как и все его северные собратья, принимался за все эти приготовления только перед самой осенью, когда все уже должно было бы быть давным-давно готово. Нужно было заплести в лыжи новые ремешки, заготовить на всю зиму дров, замазать окна, сделать новую сбрую для собак, наточить ножи и сшить зимние мокасины – сотни маленьких, незаметных дел, не говоря уже о тех серьезных заготовках, которые обыкновенно делаются впрок на всю зиму от начала до конца и выражаются в окороках ветчины, оленины и лосины как для собственного употребления, так и для собак на случай, если не хватит для них рыбы. В заботах обо всем этом Нипиза стала уделять внимания Бари меньше, чем в последние недели. Они уже не играли так подолгу, как раньше, уже не плавали вместе, так как по утрам уже стал показываться иней и вода стала холодной как лед; они больше уже не ходили в лес за ягодами и цветами. По целым часам Бари пролеживал у ног Нипизы, следя за ее пальцами, когда она работала над лыжами, и только иногда она клала ему на голову руку и заговаривала с ним то на своем родном индейском языке, то на английском, то на французском. Бари прислушивался именно к ее голосу и старался понимать ее по ее жестам, позе, движению губ и смене душевных настроений, которые, как свет и тени, отражались на ее лице. Он знал, что должно было означать, когда она улыбалась, и вскакивал с места и начинал радостно носиться вокруг нее, пока она смеялась. Ее счастье было счастьем и для него, а от одного только строгого ее слова он ежился больше, чем от удара. Два раза Пьеро ударил его, и оба раза Бари отскакивал от него прочь, оскаливал клыки и яростно рычал, ощетинив вдоль спины шерсть, как щетку. Сделай это какая-нибудь другая собака, и Пьеро исколотил бы ее до полусмерти. Иначе человек не был бы ее господином. Но Бари он всегда щадил. Одно только прикосновение руки Нипизы и одно только ее слово – и щетина на спине у Бари немедленно разглаживалась и рычание тотчас же прекращалось. Пьеро это нравилось.

«Не стану выколачивать из него этой его повадки… – говорил он себе. – В нем сидит дикий зверь, но он – ее раб. За нее он сможет загрызть до смерти кого угодно!»

Так случилось, что по воле самого Пьеро Бари так и не сделался ездовой собакой. Он по-прежнему оставался на воле. Он даже не находился на привязи, как другие собаки. Нипиза была рада, но совершенно не догадывалась, что было у ее отца на уме. А Пьеро сам себе подмигивал. Она никак не могла понять, зачем именно Пьеро нужно было вечно поддерживать в Бари нерасположение к себе, доходившее иногда до прямой ненависти. А он сам с собою рассуждал так: «Если я заставлю его ненавидеть себя, то в моем лице он научится ненавидеть всех мужчин вообще. Что и требовалось доказать. Отлично!»

Он имел в виду будущее Нипизы.

И вот пасмурные и холодные дни и морозные ночи вдруг стали производить в Бари какую-то странную перемену. Впрочем, это было неизбежно. Пьеро знал, что так должно было быть, и в первую же ночь, когда Бари сел на задние лапы и завыл на полную луну, он постарался объяснить это Нипизе.

– Это дикая собака, Нипиза, – сказал он. – Это почти волк, и рано или поздно он почует непреодолимый зов. Он убежит в лес и какое-то время будет скрываться. И мы не должны удерживать его. Все равно он возвратится назад. Он возвратится назад!

И, поглядывая на луну, он так потирал себе руки, что у него трещали пальцы.

Зов подкрался к Бари медленно и исподтишка, как вор, забравшийся в запретное место. Сначала Бари не понял его. Он сделался вдруг беспокойным, нервным, заволновался так, что Нипиза не раз слышала, как он тоскливо стонал во сне. Он стал чего-то ожидать. Но чего же? Пьеро знал и таинственно улыбался. А затем это «что-то» и пришло. Была ночь, ясная, светлая, со звездами и луной, и под ними вся земля казалась окутанной белой пеленой. И вдруг издалека донесся вой целой стаи волков! Случалось и раньше в эту зиму слышать вой отдельного волка, но это был зов целой стаи, и когда он разнесся по безграничному молчанию таинственной ночи, эта дикая песнь, которая слышится уже целые тысячи веков при каждом полнолунии, то Пьеро знал, что наконец-то явилось то, чего так беспокойно поджидал Бари. И в одну секунду Бари почуял его. Его мускулы напряглись, как натянутые канаты, когда он остановился вдруг в лунном свете, смотря в ту сторону, откуда доносился до него этот таинственный, возбуждавший клич. Нипиза и Пьеро услышали, как он вдруг заскулил, и увидели, как дрожь охватила все его тело.

– Почуял… – шепотом сказал Пьеро Нипизе. – Позвали предки…

Это был он – зов крови, которая струилась в жилах Бари; зов не только его вида, но и Казана, и Серой Волчицы, и всех его предшествовавших поколений. Это был голос всей его расы. Пьеро прошептал свои слова и был прав.

Всю золотую ночь Нипиза прождала, потому что именно она теперь играла и могла выиграть и проиграть. Она не произнесла ни звука, даже шепотом не отвечала Пьеро, но, затаив дыхание, наблюдала за Бари, как шаг за шагом он медленно отходил к теням. Еще минута – и он убежал совсем. Тогда она выпрямилась, откинула назад голову, и глаза ее засверкали ярче звезд.

– Бари! – закричала она ему. – Бари! Бари! Бари!

Он убежал еще недалеко, потому что почти тотчас же и возвратился к ней обратно и стал около нее.

– Ты прав, отец, – сказала она. – Он убежит к волкам и все-таки вернется обратно.

Вместе с Пьеро она вошла в избушку; дверь захлопнулась за ними, и Бари остался один.

Последовало продолжительное молчание.

Бари слышал невнятные ночные звуки. Для него эта ночь, даже в ее тишине, казалась полной жизни. Опять он вошел в нее и, дойдя до леса, опять остановился и стал вслушиваться. Ветер переменился, и вместе с ним до него донесся жалобный, волнующий кровь вой стаи волков.

Что-то подкатило Бари к самому горлу. Он вдруг завыл и послал свой ответ прямо к звездам.

В своей хижине Пьеро и Нипиза услышали его. Пьеро пожал плечами.

– Убежал!.. – сказал Пьеро.

– Убежал!.. – ответила Нипиза и выглянула в окошко.

 

Глава XVIII

Бродяги

Теперь уже темнота в лесах не внушала Бари страха, как это было в далекие дни. В эту ночь его воинственный крик долетел до луны и звезд, и в первый раз в жизни в этом своем крике он послал вызов и ночи и пространству, свою угрозу всему дикому миру и свой братский привет волкам. В этом крике и в долетевшем ответе на него он почуял новую силу – окончательный триумф природы, которая наконец дала ему понять, что ему больше нечего бояться ни лесов, ни зверей и что все земные существа должны бояться его. Здесь, вдали от человеческого жилища и от влияния Нипизы, перед ним развертывалось все, к чему была так неравнодушна закипевшая в нем волчья кровь: братство, жажда приключений, красная, теплая кровь добычи и взаимная помощь. Эта последняя как-то таинственно захватывала его целиком, оказывала на него давление, и все-таки он менее всего понимал ее.

Он побежал в темноту по прямой линии на северо-запад, проскальзывая под кустами, волоча за собой хвост и заложив назад уши – настоящий волк, бегущий на добычу ночью. Стая стремилась куда-то на север и бежала скорее, чем он, так что уже через полчаса он потерял ее из виду. Но одинокий волк выл недалеко от него в западной стороне, и три раза Бари послал ему свой ответ. Еще через полчаса Бари снова услышал стаю. Она бежала уже на юг. В этот момент его отделяло от одинокого волка лесное пространство не белее как в четверть мили, но этот одинокий волк оказался уже старым и потому знал все волчьи хитрости и увертки. С непогрешимостью, приобретенной долгим опытом, он помчался к стае прямо наперерез, так что оказался на целых три четверти мили даже впереди нее. Эта уловка была еще незнакома для Бари, он еще не научился ей, но в результате своего неведения и отсутствия познаний он два раза был очень близок к стае и все-таки никак не мог к ней присоединиться. Затем наступило продолжительное молчание. Стая уже догнала свою добычу, принялась за ее растерзание и потому умолкла.

Остаток ночи Бари пробродил один, по крайней мере до того часа, когда зашла луна. Теперь уж он был очень далеко от хижины и шел куда глаза глядели, спотыкаясь, но его уже не удручало то, что он был один и заблудился. Последние два или три месяца сильно развили в нем чувство ориентации, то «шестое чувство», которое безошибочно руководит голубем в пути и побуждает медведя бежать к своей прошлогодней берлоге для зимовки по птичьему полету напрямик. Он не забыл Нипизу. Несколько раз он оборачивался назад и скулил, но всегда шел в противоположном направлении от избушки. Его поиски этого таинственного «нечто», которое он никак не мог найти, все еще продолжались. Даже с заходом луны и с наступлением серенького утра проснувшийся в нем голод не мог побудить его бросить поиски и заняться отыскиванием пищи. Было холодно и стало еще холоднее, когда погас свет от луны и звезд. Он бежал иноходью. Под его ногами, в особенности на открытых пространствах, лежал глубокий белый снег, на котором он оставлял отчетливые следы. Он настойчиво продолжал свой путь в течение целых часов, прошел уже несколько десятков миль и к восходу солнца наконец устал. А затем настало время, когда, щелкнув зубами, Бари вдруг неожиданно остановился как вкопанный.

Произошла наконец встреча, которую он так долго искал. Это случилось в открытом, освещенном холодным рассветом амфитеатре, спускавшемся с отлогого горного кряжа на восток. Повернув к нему голову и уже давно почуяв Бари по запаху, стояла молодая волчица, по-индейски Махигана, и ожидала, когда он выйдет наконец из чащи леса на свет. Бари не почуял ее, но увидел ее прямо перед собою, когда вышел на открытое пространство из можжевельника. Тогда он остановился, и целую минуту ни один из них не двигался и даже, казалось, не дышал. Они были почти ровесниками, волчица была моложе его, пожалуй, всего только на две недели, но значительно меньше его ростом. Она была такой же длины, но только пониже и послабее. Ноги у нее были так же тонки, как и у лисицы, но спина была изогнута настолько своеобразно, что она могла развивать на бегу быстроту, почти равную ветру. Она стояла в такой позе, точно собиралась немедленно убежать, даже тогда, когда Бари подошел к ней почти вплотную, но затем ее тело расслабилось, уши свесились и откинулись назад. Бари заскулил. Он поднял голову, насторожил уши и вытянул и распушил свой хвост. Если не стратегия, то ум уже дал ему уверенность в его физическом превосходстве, и он не особенно спешил со знакомством. Он находился от Махиганы в пяти шагах, когда вдруг совершенно случайно отвернулся от нее и поглядел на восток, где блики красного и желтого цвета уже обозначили солнечный восход. Несколько секунд он внюхивался в воздух и оглядывался по сторонам с таким видом, точно предварительно желал произвести на волчицу впечатление. И Махигана была вполне им очарована. Она навострила ушки и тоже стала нюхать воздух. Бари так быстро и резко поворачивал голову то туда, то сюда, что и она если не из беспокойства, то, во всяком случае, из чисто женского любопытства тоже вопросительно стала поворачивать голову по сторонам; и когда он вдруг заскулил, точно ему удалось поймать в воздухе ту тайну, которой она, по-видимому, еще не понимала, то и она завизжала ему в ответ, но с такой женской осторожностью, точно не совсем была уверена, как он к этому отнесется. Бари услышал этот ее визг, быстро и легко подскочил к ней, и в следующий затем момент они уже обнюхивались носами.

Когда через час взошло солнце, то оно застало их все на том же самом месте. Они находились на открытом возвышенном пространстве, под ними далеко в глубину уходили леса, а позади простиралась широкая долина, точно белым саваном покрытая снегом, из которого то тут, то там вылезали группы вековых сосен.

Взошло наконец солнце и осветило красными лучами прежде всего это высокое, открытое пространство, которое все более и более стало согреваться, по мере того как солнце поднималось все выше и выше и посылало ему свои ласковые, теплые лучи.

Ни Бари, ни Махигана не выказывали намерения двинуться в путь и целых два часа пролежали рядом, смотря вопросительными, широко открытыми глазами на расстилавшиеся под ними, точно море, лесные пространства. Махигана так же, как и он, искала волчью стаю и не сумела ее найти. Они оба устали, были разочарованы и хотели есть, но оба испытывали какое-то новое, беспокойное и таинственное чувство, что теперь они – друзья. Несколько раз Бари придвигался к Махигане, когда она лежала, греясь на солнышке, тихо скулил ей и касался ее мягкой шерсти мордой, но она не обращала на это внимания. Затем она последовала за ним. Весь день они бродили и отдыхали вместе. Потом настала ночь.

Ночь на этот раз была без луны и без звезд. Серые массы облаков плыли на северо-запад, и, по мере того как сгущалась темнота, ветер все тише и тише шумел в вершинах сосен. Снег стал беззвучно падать тяжелыми, плотными хлопьями. Холодно не было. Было только очень тихо. Так тихо, что Бари и Махигана то и дело останавливались и прислушивались. Это был первый настоящий снегопад. Для хищных лесных животных, четвероногих и крылатых, такой снегопад означал начало зимних карнавалов, охот и кровавых наслаждений, диких приключений в долгие ночи и беспощадных кровопролитий при побегах. Дни воспитания, материнства – тихая и мирная жизнь в течение весны и лета – все это забыто. С неба светит громадное северное сияние, которое зовет всех хищных на долгие охоты, и в такие-то ночи все маленькие, безобидные существа стараются не убегать далеко от своих убежищ, а если и убегают, то все время чутко и подозрительно озираются по сторонам.

Молодость все это делала новым для Бари и Махиганы; кровь их бушевала; ноги ступали осторожно; уши были напряжены, чтобы уловить малейший шорох. В эту первую ночь великого снегопада они чувствовали в себе биение пульса новой жизни. Он руководил ими. Он приглашал их к приключениям в этой таинственной, белой, молчаливой пелене; и, вдохновляемые своей беззаботной юностью и желаниями, они побежали вперед. Снег под их ногами становился все глубже и глубже. На открытых местах они уже погружались по колено, а он все продолжал и продолжал падать, точно белые облака, настойчиво спускавшиеся с неба.

Было около полуночи, когда они остановились. Чья-то невидимая рука отдернула от звезд и луны скрывавшее их покрывало, и Бари и Махигана долго-долго простояли без движения, глядя со своего высокого места на гребне горного кряжа на расстилавшийся под ними великолепный мир.

Никогда еще ночью они не видели так далеко. Под ними расстилалась долина. Они могли видеть на ней леса, отдельные группы деревьев, которые, точно привидения, вырастали из-под снега, и ручей, еще не замерзший и сверкавший при луне, точно зеркало. К этому-то ручью и направился Бари. Теперь уж он больше не думал о Нипизе и только то и дело повизгивал, спускаясь вниз и останавливаясь на полдороге, чтобы толкнуть мордой Махигану. Ему хотелось кататься по снегу и прыгать вокруг своей спутницы; его так и подмывало залаять или поднять голову кверху и завыть на луну так, как он выл накануне около избушки. Но что-то удерживало его от этого. Быть может, это было поведение Махиганы, слишком строптиво отнесшейся к его намерениям. Раза два это даже ее испугало, и оба раза Бари слышал, как она щелкнула зубами. За последнюю ночь их дружба сделалась теснее, но что-то неуловимое, таинственное то и дело вставало между ним и Махиганой, чего Бари не мог себе объяснить. При белизне снега над ним и под ним Бари обрисовывался еще ярче, чем летом. Шерсть блестела на нем, точно лакированная. Каждый волосок на его теле отливал чернотой. Он был черен. В этом-то и заключалась вся разгадка. Природа уже успела внушить Махигане, что все те звери, которых боялась ее порода и которых она ненавидела, были черны. Это был в ней не опыт, а инстинкт, напоминавший ей о вековечной вражде между серым волком и черным медведем, а при лунном свете и при белизне снега Бари казался еще чернее, чем медведь, отъевшийся на рыбе в майские дни. Пока они пересекали открытые пространства долины, молодая волчица следовала за Бари без возражений, но здесь она стала вдруг проявлять какие-то странные признаки нерешительности и два раза останавливалась, чтобы предоставить Бари уйти далее уже без нее.

Через час после того, как они спустились в долину, вдруг с запада донесся до них вой бежавшей волчьей стаи. Она была где-то недалеко, по всей вероятности в одной миле от подошвы горного кряжа; последовавший затем острый, короткий вой делал очевидным то, что зубастые охотники вдруг неожиданно подняли дичь: оленя или молодого лося, и уже гнались за ним по пятам. Услышав голоса своих сородичей, Махигана заложила уши назад и бросилась к ним, как стрела. Неожиданность этого поступка и быстрота, с которой она убежала, поставили Бари в тупик, и он стал от нее отставать. Она бежала очертя голову, не обращая внимания ни на что. Не прошло и пяти минут, как стая волков была уже так близко от своей добычи, что совершенно прекратила крики и гнала свою жертву прямо на Махигану и Бари. Десять секунд спустя из зарослей выскочил затравленный волками олень и, как ветер, промчался мимо них через долину и скрылся из виду. Они слышали, как он тяжело дышал. Затем выбежала и стая волков.

При виде этих бежавших без оглядки серых тел у Бари забилось сердце и захватило дух. Он забыл о Махигане и о том, что она оставила его одного. Теперь уж для него не существовало больше ни луны, ни звезд. Он не чувствовал под ногами холодного снега. Он был волк, настоящий волк. Еще ощущая теплый запах оленя и с жаждой убийства, пронизавшей его всего, как огонь, он бросился вслед за стаей. Даже Махигана осталась у него позади. Он не бросал ее, но в возбуждении от своей первой охоты уже более не чувствовал желания видеть ее около себя. Ему казалось, что он принадлежал к этой стае всегда. Он присоединился к ней вполне естественно, как присоединялись к ней по пути и другие одинокие волки, выбегавшие из-за кустов. Не последовало ни возражений, ни ласкового приема, ни враждебности. Он слился с этими тощими быстроногими изгоями дремучих лесов и, по мере того как запах от оленя становился все чувствительнее и звук от его копыт все слышнее, он стал щелкать зубами так же, как и они.

Волки окружили оленя, точно подковой. Чтобы избежать их зубов, оленю оставалось мчаться только по прямому направлению. Свернуть вправо или влево – значило бы для него умереть. Теперь уже от вожаков зависело сомкнуть эти края подковы и затем одному из них или обоим вместе броситься на оленя и перегрызть ему поджилки. После этого настанет конец всему. Вся стая, как неудержимый поток, обрушится на жертву.

Бари находился в самом конце подковы, так что мог оказаться впереди всех, когда дело дойдет до развязки. Но равнина внезапно круто обрывалась вниз. Прямо перед погоней сверкала вода, и при одном только взгляде на нее олень почувствовал, как сильно забилось его сердце. Всего только каких-нибудь сорок секунд, только сорок секунд в последней борьбе за жизнь – и он будет спасен. Бари почуял это и бросился на оленя. Другой волк последовал его примеру. Но оба они промахнулись. Не хватило одной секунды, чтобы другие волки успели сделать то же. Но сомкнутая подкова уже прорвалась, и Бари вдруг услышал сильный всплеск воды. Молодой олень был уже в реке и смело плыл к противоположной стороне.

Бари оглянулся и увидел около себя Махигану. Она тяжело дышала; красный язык низко свешивался у нее из пасти. Волки были разочарованы, но сам Бари еще не придавал значения неудаче. Благодаря Нипизе он научился плавать, как утка, и совершенно не понимал, почему вся стая вдруг остановилась перед такой, в сущности, узкой речкой, как эта. Он подбежал к воде и вошел в нее по брюхо, оглядываясь назад на дикую орду и удивляясь тому, что она не следовала за ним. И тут все волки увидали, что он был черного цвета. Он возвратился к ним обратно, и в первый раз они с подозрительностью на него посмотрели. Беспокойные движения прекратились. Новый, захватывающий интерес овладел ими всеми. Пасти сомкнулись. Бари увидел, как Махигана отошла к громадному серому волку и стала рядом с ним. Он опять подошел к ней и стал обнюхивать ее, причем она уклончиво прижала уши к затылку. А затем она злобно заворчала на него и укусила его. Ее зубы глубоко вонзились ему в плечо, и он взвизгнул от неожиданности и боли. В следующий затем момент на него навалился громадный серый волк.

От новой неожиданности Бари отскочил назад вместе с волком, ухватившим его за горло. Но в нем текла кровь Казана, он был плоть от плоти его и кость от кости его, и в первый раз за всю свою жизнь Бари стал сражаться так же яростно, как когда-то Казан сражался с рысью на Солнечной скале. Он был еще молод; ему еще надо было поучиться у ветеранов их стратегии и уму; но зато его челюсти были крепки, как железо, у него было горячее сердце, в котором неожиданно вспыхивали слепая ненависть и желание убить во что бы то ни стало, несмотря ни на боль, ни на страх. Это сражение могло бы окончиться для Бари победой, даже несмотря на его юность и неопытность. И вся стая терпеливо стала ожидать его исхода, ибо был такой волчий закон: выжидать до тех пор, пока один из дуэлянтов не будет загрызен насмерть. Но Бари был черен. Он был чужим, к тому же еще и вторгнувшимся в их среду существом, которое они заметили только теперь, в самый последний момент, когда в их разгоряченной крови еще не остыло разочарование убийц, проморгавших свою добычу.

Другой волк бросился на него предательски сбоку и сбил его с ног, и в то время, как он катался по снегу, схватив за ногу своего первого врага, все остальные волки навалились на него целой массой. От такой атаки молодой олень погиб бы менее чем в одну минуту. Его сразу же загрызли бы насмерть. Но, по счастливой случайности, Бари оказался под своими первыми двумя врагами и, укрывшись под их телами, избежал опасности быть разорванным в клочья. Он знал, что дрался теперь за свою жизнь. Над ним сбилась, перепутывалась и кружилась толпа волков, издавая рычание и визг; он чувствовал боль от вонзавшихся в него клыков; он был смят, ему казалось, что сотни ножей разрезали его на части, и все-таки он не издал ни малейшего звука, ни малейшего стона или крика и только испытывал безграничный ужас и безнадежность положения. И с ним покончили бы волки в следующую минуту, если бы эта борьба не происходила на краю стремнины. Снег обвалился под ними, и вместе с ним покатились вниз и сам Бари, и половина его врагов. В один миг Бари вспомнил об ускользнувшем олене и о воде. Он вырвался от своих преследователей и в один момент очутился уже на самой середине реки. Позади него в воздухе звонко щелкнули челюсти нескольких волков. И как эта скромная, блиставшая при лунном свете речка дала возможность спастись оленю, так она спасла сейчас и Бари.

В этом месте она была не более ста футов в ширину, но для Бари стоило больших трудов ее переплыть. Пока он не добрался до противоположного берега, раны еще не вполне дали ему почувствовать себя. Одна из задних ног отказывалась ему служить; левое плечо было разодрано до кости. На голове и на всем теле была масса ран, и шерсть висела клочьями. И когда он вылез наконец из реки и медленно поплелся далее, то после него оставался на снегу яркий кровавый след. Все инстинкты в нем замерли, и ему стало казаться, что перед его глазами была во все стороны растянута полупрозрачная пелена. Он более не слышал воя удалявшихся в разочаровании волков и не чувствовал ни луны, ни звезд. Полумертвый, он едва дотянулся до первой группы карликовой сосны. Он подлез под нее и в изнеможении повалился на землю.

Всю эту ночь и до самого полудня следующего дня Бари пролежал без движения. Его трепала лихорадка; он готов был уже расстаться с жизнью, но природа пересилила, и жизнь победила. В полдень он почувствовал себя лучше. Но теперь все его желания вдруг переменились. Он не принадлежал уже больше волкам. В нем уже не текла больше их кровь. В нем родилось теперь нечто новое – неутолимая ненависть к волкам, ненависть, которая с каждым часом росла.

 

Глава XIX

Мак-Таггарт решается

На четвертые сутки после побега Бари Пьеро сидел у себя в хижине у Серого омута и, покуривая после сытного ужина трубочку, рассказывал слушавшей его Нипизе о замечательно удавшемся ему выстреле в оленя, лучшую часть которого они сейчас и съели, как вдруг его разговор был прерван неожиданным звуком, раздавшимся у двери. Нипиза отворила ее, и в избушку вошел Бари. Радостный крик так и замер на устах у Нипизы, а Пьеро широко раскрыл глаза, точно не совсем верил, чтобы этим возвратившимся созданием мог быть именно Бари. Три дня и три ночи голодовки, в течение которых Бари должен был совершенно отказаться от охоты, потому что еле волочил за собою заднюю ногу, оставили на нем следы крайнего изнурения. Истерзанный в борьбе и покрытый сгустками крови, которые еще цепко держались на его густой шерсти, он имел такой вид, что Нипиза наконец всплеснула руками. А Пьеро, наоборот, улыбнулся, подавшись вперед на своем стуле. Затем он медленно поднялся на ноги и придвинулся ближе к Бари.

– Да! – обратился он к Нипизе. – Он был в стае, и она не приняла его. Это было сражение не с двумя-тремя волками, нет! Это была целая стая. Он ранен в пятидесяти местах. И, скажи пожалуйста, все-таки остался жив!

В голосе Пьеро слышалось все возраставшее изумление. Он вообще был недоверчив, но здесь не мог не верить своим глазам. То, что случилось, для него представлялось чудом, и в первую минуту он не мог даже произнести ни слова и все время в молчании смотрел на Нипизу; а та, тоже удивленная до крайности, спохватилась наконец и дала Бари поесть и занялась его лечением. Он жадно хватал холодное вареное мясо, и тогда уже она стала промывать ему раны теплой водой. Затем она укрыла его медвежьей шкурой и все время говорила ему на индейском наречии ласковые слова. После голода, болезни и предательского отношения к нему в его приключениях Бари показалось удивительно приятным быть снова дома. Всю эту ночь он проспал в ногах у Нипизы, а на следующее утро разбудил ее тем, что стал лизать ей руку холодным языком.

В этот день Пьеро и Нипиза окончательно убедились в своей привязанности к Бари, нарушенной было его временным отсутствием. Да и сам Бари стал относиться к ним с еще большею любовью. Казалось, что он осознал свое вероломство по отношению к Нипизе, которую он бросил при первом же вое волчьей стаи, и хотел теперь исправиться. В нем несомненно произошла какая-то значительная перемена. Он следовал теперь за Нипизой, как тень. Вместо того чтобы спать ночью в конуре, которую сделал для него на дворе Пьеро из сосновых веток, он выкопал себе нору в земле как раз у самого входа в избушку. Пьеро был убежден, что наконец понял, в чем дело, и Нипизе казалось, что и она тоже поняла, но на деле ключ к этой тайне по-прежнему оставался у самого Бари. Он уже больше не играл так, как до своего побега к волкам. Он уже не грыз палок и не носился, как ветер, от восторга без всякой причины. Его детство прошло. Вместо него появилось обожание с примесью какой-то горечи – любовь к девушке с примесью ненависти к волчьей стае и ко всему, что к ней относилось. Всякий раз, как до него доносился теперь волчий вой, он злобно начинал ворчать и обнажать клыки. Только одна девушка могла его успокоить, поглаживая рукой по голове.

Через две недели снег пошел еще сильнее, и Пьеро стал уже обходить свои ловушки. В эту зиму Нипиза принимала большое участие в его делах. Пьеро принял ее в свои компаньоны. Каждая пятая западня, каждый пятый силок и каждая пятая отравленная приманка были предоставлены в ее собственность, и то, что могло в них попасться, составляло теперь предмет ее мечтаний. Пьеро дал ей обещание. Если в эту зиму последует особая удача, то с последним снегом они непременно отправятся вместе в Нельсон-Хауз и купят там подержанный орган, если он еще продается; а если он уже продан, то они будут работать еще и в следующую зиму и купят себе новый. Это придало ей еще больше энтузиазма и интереса к охоте. А это, в свою очередь, воодушевило и Пьеро, так как в задачу его входило как можно подольше удержать при себе Нипизу, когда он надолго уходил из дому. Он знал, что Буш Мак-Таггарт мог каждую минуту неожиданно появиться у них на Сером омуте и обязательно в эту зиму. И когда Мак-Таггарт действительно пожалует, то он уже не застанет ее дома одну.

И вот однажды, в первых числах декабря, случилось так, что когда они возвращались с Бари к себе на Серый омут, то Пьеро вдруг неожиданно остановился шагах в десяти впереди Нипизы и стал присматриваться к снегу. Странный след соединялся с их собственными следами и вел прямо к двери избушки. Целую минуту Пьеро молчал от изумления и не мог двинуться дальше. След направлялся с севера, именно со стороны Лакбэна. Лыжи, видимо, были очень большими и, судя по тому, как глубоко вдавился под ними снег, гость должен был представлять собою очень крупного человека. И прежде чем Пьеро успел заговорить, Нипиза уже догадалась, в чем дело.

– Это фактор из Лакбэна! – воскликнула она.

И Бари подозрительно стал обнюхивать эти странные следы. Они слышали, как он заворчал, и Пьеро безнадежно пожал плечами.

– Да, это он… – ответил он угрюмо.

Сердце у Нипизы забилось, и они отправились далее. Она не боялась Мак-Таггарта, она не испытывала перед ним ни малейшего физического страха. Но какое-то странное беспокойство закрадывалось ей в душу при мысли о том, что он уже здесь, на Сером омуте. В самом деле, зачем он здесь? Что ему здесь понадобилось? Пьеро не нужно было отвечать ей на эти вопросы, даже если бы она и ждала на них ответа. Все равно она догадывалась обо всем и сама. Фактор из Лакбэна не имел здесь ровно никакого дела; он пришел сюда только из-за нее одной. Сцена у реки, когда он чуть не раздавил ее в своих объятиях и полетел затем с высокого берега в воду, пришла ей на ум, и краска бросилась ей в лицо и покрыла щеки. Не захочет ли он повторить свое предложение еще раз? Глубоко ушедший в свои мрачные мысли, Пьеро даже и не услышал, как она вдруг засмеялась. Это произошло оттого, что Нипиза заметила, с какой злобой Бари обнюхивал эти новые следы и как яростно он ворчал.

Десять минут спустя они увидали приближавшегося к ним человека. Это был не Мак-Таггарт. Пьеро узнал его и с громким вздохом облегчения стал пожимать ему руку. Это был Дебар, промышлявший на Крайнем Севере, в земле Баррена, далеко за Лакбэном, Пьеро знал его очень хорошо. Они были старыми приятелями и издавна снабжали друг друга ядами для лисиц. Поэтому они крепко сжимали друг другу руки.

– Да она уже совсем превратилась в женщину! – весело воскликнул Дебар, посмотрев на Нипизу.

И действительно, она глядела на него в эту минуту совсем как взрослая девица, и румянец покрыл ее щеки, когда он поклонился ей с такою церемонной вежливостью, точно это происходило целых два века тому назад и не здесь, а далеко, в цивилизованных местах.

Дебар не терял времени для объяснения своего появления у Серого омута, и прежде чем они дошли до избушки, и Пьеро и Нипиза уже знали, зачем, собственно, он к ним пришел. Фактор из Лакбэна собирался на пять дней в отпуск и потому выслал Дебара к ним вперед со специальным поручением, а именно: он требует, чтобы Пьеро явился к нему немедленно и помог в его отсутствие его конторщику и заведующему складом индейцу-полукровке. Пьеро сперва не возражал. Затем подумал: почему Мак-Таггарт послал именно за ним, а не за кем-нибудь другим? Почему он не обратился к кому-нибудь поближе? Но он задал эти вопросы Дебару не раньше, чем Нипиза затопила печь и принялась за приготовление ужина.

Дебар пожал плечами.

– Сперва он просил остаться меня, – сказал он, – но у меня больная жена: у нее чахотка. Она простудилась прошлою зимой, и я не могу надолго оставлять ее одну. Но он очень доверяет вам. Кроме того, вам уже известны лицевые счета всех охотников Компании в Лакбэне. Поэтому он послал меня именно за вами и просит вас не беспокоиться об убытках; при расчете он уплатит вам вдвое за все то, чего вы не поймаете за ваше отсутствие.

– А Нипиза? – возразил Пьеро. – Он рассчитывает, что я возьму ее с собою?

Нипиза уже давно прислушивалась к их разговору, стоя у печи, и легко вздохнула, когда услышала ответ Дебара:

– Он не говорил об этом ничего. Но, конечно, это было бы очень затруднительно для мадемуазель.

Пьеро утвердительно кивнул головой.

– Разумеется… – сказал он.

В этот вечер они уже более не разговаривали об этом. Но всю ночь Пьеро продумал и сотни раз задавал себе все один и тот же вопрос: почему Мак-Таггарт прислал именно за ним? Он был не единственным человеком, знавшим счетоводство Компании. Был, например, скандинав Вассон, который жил от форта всего только в шести часах, или француз Барош, живший еще ближе. Возможно, говорил он себе, что фактор приглашает его именно потому, что захотел подлизаться к отцу Нипизы и тем снискать себе дружбу самой Нипизы, потому что, без всякого сомнения, было очень большою честью, что фактор вызывал к себе именно его. И, несмотря на такое заключение, в глубине души Пьеро все-таки чувствовал что-то не то и относился к приглашению очень подозрительно.

Когда Дебар на следующее утро прощался с ним, он сказал:

– Передайте Мак-Таггарту, что я отправляюсь в Лакбэн послезавтра утром.

А когда Дебар ушел, он обратился к Нипизе:

– Ты останешься дома, моя дорогая. Я не возьму тебя с собою в Лакбэн. Мне сдается, что фактор вовсе не отправляется в поездку, а просто врет и что он тотчас же заболеет, как я к нему явлюсь. Но если хочешь идти туда и ты…

Нипиза выпрямилась, как тростник, по которому пробежал легкий ветерок.

– Нет! – воскликнула она так решительно, что Пьеро улыбнулся и стал потирать себе руки.

Таким образом случилось так, что на следующий же день после ухода Дебара Пьеро отправился к Мак-Таггарту в Лакбэн, а Нипиза стояла у дверей и махала ему платком все время, пока он не скрылся из виду совсем.

В это же самое утро Буш Мак-Таггарт поднялся с постели, когда было еще совсем темно. Всю ночь он никак не мог заснуть. Он вертел в руках злополучную фотографию Нипизы, то и дело смотрел на нее при свете лампы, и это еще более подливало масло в огонь. Все силы его натуры ушли в эту охватившую его великую страсть, и он только и думал о ней и придумывал способы, как бы ее удовлетворить.

Он уже перестал думать о преступлении – об убийстве Пьеро, и ему стало казаться, что он придумал новый, гораздо лучший способ. Нипиза уже не ускользнет от него. Теперь, когда ее отец будет гостить в Лакбэне, он отправится к ней в хижину на Сером омуте, и она одна будет не в силах что-нибудь с ним поделать. А затем…

Он засмеялся и в экстазе стал потирать себе руки. Да, после того, что там произойдет, Нипиза уже сама попросится в жены к фактору из Лакбэна. Она не захочет, чтобы все считали ее безнравственной. Нет! Она последует за ним добровольно.

Он позавтракал еще до рассвета и тотчас же, пока было еще темно, отправился в путь. Он нарочно взял путь прямо на север, а не на юго-запад, чтобы по его следам Пьеро не догадался о его намерениях. Мак-Таггарт решил, что он вовсе не должен знать и даже никогда не должен догадываться ни о чем, и потому отправился к Серому омуту кружным путем. Разочарования быть не могло. Для этого не было данных. Он был уверен, что Нипиза не последует за своим отцом в Лакбэн.

А Нипиза не ожидала никаких опасностей. Были минуты, когда сама мысль о том, что она будет одна, даже была ей приятна; это случалось, когда ей хотелось о чем-нибудь помечтать наедине или представить себе воочию что-нибудь такое, что она скрывала даже от отца. В такие минуты она одевалась в свое новое красное платье и старалась сделать себе такую же прическу, какая была изображена на рисунках в журнале, присылавшемся Пьеро два раза в год через Нельсон-Хауз. На следующий же день после ухода Пьеро она вырядилась именно так, но на этот раз распустила себе волосы и сделала себе на лбу кудряшки и перевязала их поперек головы широкой красной лентой. Она долго не могла сладить с этой прической, так как сегодня имела перед собой удивительный образец. Около ее зеркальца был приколот к стене лист из модного журнала, и на нем была изображена красивенькая мордочка, вся в кудряшках. Под ней была надпись: «Мэри Пикфорд». И по этой-то картинке из забравшегося сюда из залитой солнцем Калифорнии, за целые пять тысяч миль к северу, журнала Нипиза и старалась, оттопырив губки и нахмурив лоб, постигнуть тайну прически «маленькой Мэри».

Она гляделась в зеркало, когда вдруг неожиданно отворилась позади нее дверь, и в нее вошел сам Буш Мак-Таггарт.

Она никак не могла сладить со своими волосами, и щеки у нее пылали.

 

Глава XX

Напрасная борьба

Нипиза сидела к двери спиной, когда в избушку вошел фактор из Лакбэна, она удивилась, но в первые две-три секунды не обернулась. Она подумала, что это вернулся с дороги Пьеро; но пока она соображала это, до нее уже донесся лай Бари, и она тотчас же вскочила на ноги и посмотрела на дверь.

Мак-Таггарт не вошел, не приготовившись заранее. Он оставил свое ружье, ранец и тяжелую шубу на дворе. Он стоял в двери и, увидев Нипизу в ее красном платье и с пышной прической, так и обомлел от очарования. Судьба или случай опять посмеялись над Нипизой. Если бы в душе Буша Мак-Таггарта тлела хотя бы малейшая искра личной порядочности или даже милосердия, то и тогда бы она окончательно погасла перед тем, что он увидел. В своих грязных предвкушениях он и без того старался окружить образ Нипизы таким сиянием, на какое только было способно его воспаленное воображение. Но он даже и не представлял себе, чтобы она могла быть такою, какою стояла перед ним теперь, с широко открытыми от страха глазами и с ярким румянцем даже теперь, когда смотрела на него с таким испугом. Их глаза встретились в немом молчании. В словах надобности не представлялось. Она поняла его и без того. С быстротою молнии перед ней предстала вся роковая тайна, зачем именно он сюда пришел. Это была ловушка, а Пьеро, как на грех, не было дома. Она вздохнула так, что стон вырвался у нее из груди. Губы ее зашевелились.

– Месье!.. – попробовала она сказать.

Но это оказалось одним только усилием. Она едва владела собой. Она отчетливо услышала, как железная щеколда звякнула на двери. Мак-Таггарт выступил на шаг вперед.

Это был только единственный его шаг. На полу, точно изваяние, лежал Бари. Он не шевелился. Он не проронил ни малейшего звука, если не считать того первого, предостерегавшего лая, когда Мак-Таггарт только что вошел. А затем он быстро и неожиданно вскочил, ощетинив на всем теле шерсть и загородив собою Нипизу, и так заворчал, что Мак-Таггарт невольно отступил назад к запертой двери. Одного слова Нипизы было бы достаточно в этот момент, чтобы он бросился на фактора. Но она упустила этот момент и громко вскрикнула. Рука и мозг человека оказались действовавшими быстрее, чем понимание животного, и как только пес бросился на Мак-Таггарта, чтобы схватить его за горло, раздался оглушительный выстрел прямо на глазах у Нипизы. Бари повалился, как бревно, и покатился вдоль бревенчатой стены. Тело его даже не билось, даже не было предсмертных судорог. Мак-Таггарт нервно засмеялся и стал прятать револьвер обратно в кобуру. Он знал, что только выстрел в голову мог повлечь за собою такой результат.

Нипиза прижалась спиною к противоположной стене и замерла. Мак-Таггарт мог слышать, как она дышала. Он придвинулся к ней на половину расстояния.

– Нипиза, – сказал он, – я хочу, чтобы вы были моей женой.

Она не ответила. Он увидел, что силы уже оставляли ее. Она приложила руки к горлу. Он выступил еще на два шага вперед и остановился. Он никогда еще не видел таких глаз, даже тогда, когда смотрел на страдания других женщин, никогда еще ему не доводилось быть свидетелем такого смертного ужаса, каким светились ее глаза. Да, это был настоящий ужас! Это было нечто даже большее, чем ужас, потому что сдержало его. Он снова сказал:

– Я хочу, чтобы вы принадлежали мне, Нипиза. Здесь, сейчас же, вот сию минуту, чтобы завтра утром вы уже отправились со мною в Нельсон-Хауз и оттуда в Лакбэн уже навсегда.

Последнее слово он произнес с особым нажимом.

– Навсегда, – повторил он. – Не так, как это было с Мари. Ее уже нет. Она отправлена к своим родным.

Он не собирался церемониться. Наоборот, настойчивость и решительность вспыхнули в нем с новой силой, когда он увидел, что ее тело стало сползать по стене на пол. Она была бессильна. Она была в его власти вполне. Зачем тратить попусту время на слова? В особенности теперь, когда он так определенно дал ей понять, что она будет принадлежать ему навсегда. Ведь скрыться ей от него все равно некуда. Пьеро ушел. Бари убит. Они одни, и дверь заперта.

Ему пришло на ум, что ни одно живое существо не смогло бы так быстро увернуться от него, когда он протянул к ней руки, чтобы ее схватить, как она. Не издав ни малейшего звука, она проскочила под одной из его протянутых рук. Он, со своей стороны, сделал резкое движение и схватил ее за волосы. Она вырвалась, волосы с треском оборвались, и она бросилась к двери. Она откинула назад засов, но в это время он догнал ее и крепко обхватил ее обеими руками. Затем он повлек ее от двери в глубину комнаты. На этот раз она стала кричать, в отчаянии звать к себе на помощь Пьеро, Бари и просить какого-нибудь чуда, чтобы оно ее спасло. Она извивалась в его руках и чем больше не давалась ему, тем более старалась исцарапать ногтями его лицо, а он так сжимал ее в своих ужасных объятиях, что у нее трещала спина. Теперь уж она не могла его видеть совсем. У нее растрепались волосы. Они покрыли ей все лицо и грудь и стали запутываться у него в пальцах, а она все билась и не отдавалась ему. В этой борьбе Мак-Таггарт споткнулся о тело Бари, и оба они полетели на пол. На несколько секунд Нипиза высвободилась от него и могла бы добежать до двери. Но и тут ей помешали ее волосы. Она остановилась на мгновение, чтобы отбросить их назад, но Мак-Таггарт, опередив ее, уже стоял у двери.

На этот раз он не запер ее, а так и остановился около нее, все время глядя ей в лицо. Его собственное лицо все было исцарапано и в крови. Теперь уже это был не человек, а дьявол. Нипиза еле держалась на ногах и тяжело, со стонами дышала. Она наклонилась и подняла с полу полено. Мак-Таггарт заметил, что силы оставили ее почти совсем.

Она замахнулась на него поленом, когда он подошел к ней опять. Но в своем любовном безумии он позабыл всякую осторожность и страх. Он бросился на нее, как зверь. Но и на этот раз судьба оказалась против нее. Когда она уже готова была поразить его в голову, он быстро отскочил назад, и полено зря пролетело в воздухе и упало на землю. Тогда он схватил ее опять за волосы. Она успела поднять полено с полу, и пока он, точно в железных клещах, снова сжимал ее в своих объятиях так, что она кричала от боли, полено бесполезно перелетело через его плечо и опять упало на пол.

Напрасно она старалась теперь не отбиваться от него и не бежать, а только иметь возможность вздохнуть хоть немножко глубже. Она попробовала было вскрикнуть, но ни малейшего звука не вырвалось у нее из груди. Все туже и крепче сжимались руки фактора, и точно молния в голове у Нипизы вдруг промелькнула картина, когда на нее свалилась скала и чуть не раздавила ее насмерть. Но руки Мак-Таггарта сжимали ее крепче, чем скала. Они ломали ей спину, от них трещали ее кости. И она уже в бессилии упала Мак-Таггарту на грудь. С диким криком торжества он разжал свои объятия и повалил ее на пол, и ее волосы волнами рассыпались у нее вокруг головы. Глаза у нее были еще полуоткрыты. Она кое-что еще сознавала, но была уже беспомощна.

Он стал громко смеяться, и, пока он смеялся, вдруг неожиданно отворилась дверь.

Он обернулся.

В открытой двери стоял Пьеро.

 

Глава XXI

Нипиза делает выбор

Этот страшный промежуток времени, такой короткий, если считать его по биениям человеческого сердца, протянулся в маленькой хижине у Серого омута целую вечность, ту вечность, которая всегда стоит между жизнью и смертью и которая в обыденной человеческой жизни измеряется всего только какими-нибудь двумя-тремя секундами, тогда как ее следовало бы определить безграничными пространствами времени.

В такие именно секунды Пьеро стоял в дверях, не двигаясь с места. Мак-Таггарт, со своей стороны, не зная, куда девать свою тяжелую ношу, тоже стоял как вкопанный. Но Нипиза широко открыла глаза. Конвульсивная дрожь пробежала и по телу Бари, валявшегося у стены. Было так тихо, что можно было бы услышать, как пролетела муха. А затем в этом напряженном молчании вдруг раздался тяжкий стон Нипизы.

Тогда к Пьеро вдруг вернулась жизнь. Как и Мак-Таггарт, он оставил шубу и рукавицы у входа. Он заговорил, но это был голос уже не его. Он изменил ему.

– Слава богу, месье, что я вернулся вовремя, – сказал он. – Я тоже шел обходным путем, держась на восток, и вдруг наткнулся на ваши следы, которые привели меня сюда.

Нет, это был голос совсем не Пьеро! Дрожь пробежала по телу Мак-Таггарта, он выпустил из рук Нипизу и стал пугливо озираться по сторонам.

– Не правда ли, месье? – продолжал Пьеро. – Я попал как раз вовремя?

Какая-то сила заключалась в этих словах, а может быть, и наваждение великого страха, потому что Мак-Таггарт виновато опустил голову и чуть слышно ответил:

– Да, вовремя.

Это был не страх. Это было нечто большее, чем простой страх. А Пьеро продолжал все тем же страшным голосом:

– И слава богу!

Глаза одного сумасшедшего встретились с глазами другого. Между ними была смерть. Оба увидели ее чуть не воочию. Обоим показалось, будто каждый из них увидел, на кого именно она указала своим костлявым пальцем. И каждый был уверен, что не на него. Мак-Таггарт не протянул руку к револьверу, и Пьеро не коснулся своего ножа, висевшего у него на поясе. Когда они подошли один к другому вплотную, горло к горлу, то вместо одного зверя теперь оказалось два, потому что озверел на этот раз и Пьеро. Он ощутил в себе силу и ярость волка, рыси и пантеры.

Мак-Таггарт был больше ростом и гораздо крупнее его, это был гигант по силе, но при виде той ярости, которая исказила лицо Пьеро, он отступил назад, за стол, и с громом повалился. Много раз в своей жизни он дрался, но никогда еще ничья рука не сжимала ему горло так крепко, как это сделали руки Пьеро. Они почти в один момент вырвали из него жизнь. Шея захрустела, и еще немножко – и она переломилась бы совсем. Челюсти у Мак-Таггарта разжались, и лицо из красноватого сделалось густо-багровым.

Холодный ветер, ворвавшийся через раскрытую дверь, голос Пьеро и звук падения тела быстро возвратили сознание Нипизе, и она через силу поднялась с пола. Она лежала рядом с Бари, и когда поднималась, то невольно увидала собаку раньше, чем боровшихся мужчин. Бари оказался живым! Тело его судорожно подергивалось, глаза были широко открыты, и он делал усилия, чтобы поднять голову, когда она на него смотрела.

Затем она встала на колени и посмотрела на мужчин, и Пьеро, даже в своей неистовой жажде убить своего врага, мог услышать ее громкий радостный крик, когда она вдруг увидела, что именно фактор из Лакбэна оказался побежденным. С невероятными усилиями она поднялась наконец на колени и закачалась из стороны в сторону, прежде чем пришли в порядок ее ум и тело. Она увидела, как стало сразу чернеть лицо, из которого пальцы Пьеро все еще выдавливали жизнь. Тем временем рука Мак-Таггарта вдруг стала нашаривать висевший на нем револьвер. И он отыскал его. Тайком от Пьеро он вытащил его из кобуры. Какой-то дьявол помог ему и на этот раз, потому что в своем возбуждении, когда он выстрелил в Бари, он позабыл застегнуть кобуру. Теперь у него было еще достаточно сил, чтобы только нажать на собачку. Дважды сделал нажим его указательный палец, и оба раза последовало по оглушительному выстрелу в Пьеро.

Нипиза тотчас же увидела по лицу Пьеро, что с ним случилось. Одного взгляда было достаточно, чтобы по быстрой, страшной перемене догадаться, что запахло смертью. Пьеро медленно выпрямился. Его глаза на момент расширились и остановились. Он не произнес ни звука. Его губы даже не пошевельнулись, она заметила это. И вдруг он упал назад, прямо на нее, и тело Мак-Таггарта освободилось. Обезумев от агонии, которая не дала ей ни вскрикнуть, ни произнести ни слова, она нагнулась над отцом. Он был уже мертв. Как долго она пролежала, обняв его, как долго ожидала, чтобы он пошевельнулся, открыл глаза или вздохнул, она не могла потом вспомнить всю свою жизнь. В это время Мак-Таггарт поднялся на ноги и стоял прислонившись к стене с револьвером в руке, увидев наконец, что победа осталась за ним, он просиял и снова запылал страстью к Нипизе. Его подлый поступок не испугал его. Даже в этот трагический момент он считал, что убил Пьеро из самозащиты. К тому же разве он был не фактором из Лакбэна? Станут и Компания и закон верить этой девчонке больше, чем ему? И он чуть не запрыгал от радости. До этого никогда бы дело не дошло, никогда бы не было ни этого предательства в борьбе, ни смерти, если бы он предварительно покончил с ней! Нет, они просто похоронили бы Пьеро и преспокойно отправились бы вместе в Лакбэн. Если она была беспомощна до этого, то теперь стала беспомощней более чем в десять раз. Как только он покончит с ней, она уже не осмелится никому сказать ни слова о том, что произошло в этой несчастной избушке.

Он позабыл даже о присутствии покойника, когда увидел ее, склонившуюся над отцом так низко, что ее волосы, точно шелковое облако, закрыли его лицо. Он положил обратно в кобуру револьвер и полною грудью с облегчением вдохнул в себя воздух. Он еще не совсем твердо стоял на ногах, но его лицо снова приняло дьявольское выражение. Он сделал к девушке шаг, и как раз в эту минуту послышалось ворчание. В тени, у самой стены, Бари выбивался из сил, чтобы только подняться на задние лапы, и вот теперь вдруг стал ворчать. Нипиза медленно подняла голову. Сила, которой она не могла сопротивляться, заставила ее поглядеть Мак-Таггарту в лицо. Она почти уже не сознавала того, что он был еще здесь, все ее чувства как-то оцепенели в ней и заснули, точно вместе со смертью Пьеро перестало биться сердце в ней. Но то, что она прочла на лице фактора, вывело ее тотчас же из оцепенения и указало ей на всю величину угрожавшей ей опасности. Он стоял, нагнувшись над нею. На лице у него не было ни жалости, ни ужаса от сознания того, что только что произошло, но одно только ликование светилось у него в глазах, когда он смотрел на ее тело.

Он протянул руку и положил ее ей на голову. Она почувствовала, как его пальцы зашевелились у нее в волосах и как его глаза засверкали, точно искры в раскопанном пепле. Его пальцы продолжали то завивать, то развивать ее волосы, он так уже низко нагнулся над ней, что она слышала над собой его дыхание, она попробовала было подняться, но он с силою притянул ее за волосы снова к земле.

– Боже мой!.. – прошептала она.

Она не произнесла больше ни слова, ни единой мольбы о пощаде, ни малейшего звука, а только глубоко и безнадежно вздохнула. В этот момент оба они не обратили ни малейшего внимания на Бари. А он пересек комнату, таща за собою по полу свои задние ноги. Теперь он был уже близко от Мак-Таггарта. Ему страстно хотелось наскочить на человека-зверя сзади и схватить его за толстый затылок так, как он раньше ломал кости оленю. Но он не смог. У него была парализована почти вся спина от самых плеч. Но его челюсти еще работали, как железо, и он свирепо вонзил свои клыки в ногу Мак-Таггарта. Вскрикнув от боли, фактор выпустил из рук свою жертву, и она вскочила на ноги. В эти драгоценные полминуты она была свободна, бросилась к двери и выбежала на двор.

Холодный воздух пахнул ей прямо в лицо, наполнил ее легкие новой силой, и, больше уже не ожидая помощи ни от кого и ни от чего, она прямо по снегу помчалась в лес.

В ту же минуту в дверях показался и Мак-Таггарт, чтобы посмотреть, куда она побежала. Нога у него была разорвана в том месте, куда его укусил Бари, но он не чувствовал боли и бросился вдогонку за девушкой. Она не могла далеко уйти. Заметив, что она едва плелась, он заржал от радости. Он был уже на полдороге к лесу, когда Бари еле-еле перелез через порог. Изо рта у него сочилась кровь, так как Мак-Таггарт ударил его по морде не раз и не два, чтобы он от него отцепился. На затылке у Бари, позади ушей, виднелось выжженное место, точно к нему на минуту приложили раскаленную докрасна кочергу. Здесь именно прошлась пуля Мак-Таггарта. Только бы на четверть дюйма глубже, и Бари не было бы в живых. Вышло так, точно его жестоко ударили по затылку тяжелой дубиной, от удара которой он потерял сознание и, точно мертвый, повалился к стене. Теперь уж он мог двигаться на всех четырех не падая и медленно поплелся вслед за девушкой и мужчиной.

Когда Нипиза убегала, она знала, что для нее не оставалось уже никакой надежды. Оставалось всего только несколько минут, а может быть, даже и секунд, – и на нее сразу нашло вдохновение. Она свернула на ту узенькую тропинку, по которой за ней гнался в первый раз Мак-Таггарт, но, не дойдя до кручи, резко свернула вправо. Она увидела фактора. Он не бежал за ней, а только настойчиво следовал за нею по пятам, точно наслаждался видом ее беспомощности, как смаковал ее и в первый раз.

Ярдах и двухстах ниже того места, где она спихнула своего преследователя в воду, почти там, где ему удалось выкарабкаться на берег, начинались пороги, носившие название Голубой Гривы. Отчаянная мысль пришла ей в голову, когда она добежала до них, но эта мысль дала ей надежду. Она добежала до края порогов и заглянула вниз. Здесь она подняла кверху руки. На белом фоне снежной пустыни обрисовалась ее высокая, стройная фигура, и ее волосы развевались во все стороны от ветра на ярком полуденном солнце. В пятидесяти шагах от нее фактор из Лакбэна вдруг остановился.

– Черт возьми! – прошептал он. – Какая поразительная красавица!

А позади него, набираясь все новых сил, за ним следовал по пятам Бари.

Нипиза снова заглянула вниз. Она стояла на самом краю стремнины, но теперь уже не боялась ничего. Сколько раз она смотрела так и раньше, но только держалась за руку Пьеро, потому что знала, что сорваться вниз – значило бы умереть! В пятидесяти футах ниже ее вода не замерзала никогда и с ревом рвалась вперед между камней. Здесь было глубоко, вода была темна и страшна, потому что сюда, в эти узко сжатые теснины, никогда не проникало солнце. Рев потока оглушил Нипизу.

Она обернулась и увидела за собою Мак-Таггарта.

Даже теперь он не догадывался ни о чем, но шел прямо к ней с протянутыми вперед руками, точно готовился в нее вцепиться.

Он был от нее в пятидесяти шагах! Это немного, но через минуту станет еще меньше…

Нипиза вдруг неожиданно вспомнила о матери, и губы ее что-то прошептали. Затем она со всего размаха бросилась вниз, и ее волосы блестящим облаком последовали за нею.

 

Глава XXII

Один

Минуту спустя фактор из Лакбэна уже стоял на самом краю кручи. Не веря себе и почти в ужасе, он стал дико кричать ей и звать ее по имени. Но ее уже не было. Он смотрел вниз, ломая себе большие, красные руки, и в крайнем недоумении стал приглядываться к кипевшей под ним воде и вылезавшим из нее черным склизким камням. Но нигде не оказалось ни малейшего признака Нипизы. Она решилась на такой поступок, и только для того, чтобы от него спастись!

И этот человек-зверь вдруг почувствовал в душе какую-то страшную боль, настолько ощутимую, что отступил назад. Лицо его побледнело, и ноги под ним подкосились. Он убил Пьеро и считал это своим триумфом. Но сейчас им овладело что-то странное, и пока он стоял, точно в столбняке, дрожь пронизывала его до мозга костей. Он не видел Бари. Он не слышал, как собака заскулила, когда добралась наконец до края стремнины. В какие-нибудь пять-десять секунд для Мак-Таггарта сразу поблек весь мир; а затем, выйдя наконец из своего оцепенения, он неистово забегал взад и вперед вдоль речки, все время вглядываясь в воду и стараясь увидеть хоть малейший признак Нипизы. Дошел он и до самого глубокого места. Тут уж не могло быть никакой надежды. Она погибла и только потому, что хотела убежать от него.

Итак, она умерла. Нет в живых и Пьеро. И все это сделал именно он, Мак-Таггарт, на протяжении всего нескольких минут.

Он отправился обратно к хижине, но уже не по той тропинке, по которой гнался за Нипизой, а напрямик, сквозь густой кустарник. Снег стал падать крупными хлопьями. Фактор посмотрел на небо, по которому с юго-востока тянулись густые темные тучи. Солнце скрылось. Скоро должен был пронестись ураган – жестокая снежная буря. Падавшие ему на голые руки и лоб хлопья снега призвали его к действительности. Это хорошо, что надвигалась метель. Она скроет под снегом все, заметет все свежие следы и сама выроет для Пьеро могилу. И пока он пробирался так к хижине, его ум снова заработал в обычном направлении: он стал обдумывать создавшееся положение. Больше всего его обеспокоило не то, что погибли Пьеро и Нипиза, а то, что не осуществились его мечты и предвкушения, которые он так в себе лелеял. Не то, что Нипизы не было уже в живых, а то, что именно он лишился ее. Это было его горчайшим разочарованием. Все же остальное, в том числе и само его преступление, представлялось чепухой.

Вовсе не из чувствительности он вырыл могилу для Пьеро рядом с его женой под вековою сосной. И не из чувствительности он вообще стал его хоронить. Он делал это просто из осторожности. Он похоронил Пьеро даже с некоторым почетом, как белый должен хоронить белого. Затем он облил все имущество Пьеро имевшимся в хижине керосином и поджег его. Все время, пока хижина не сгорела дотла, он стоял у опушки леса и наблюдал. Снег стал валить сплошной массой. Свежая могила скоро превратилась в белый холмик, следы исчезли. Но не всех этих своих злодеяний боялся Буш Мак-Таггарт, когда вернулся к себе обратно в Лакбэн. Все равно никто никогда не заглянет в могилу Пьеро. И никто не выдаст его, разве только случится какое-нибудь чудо. Но он никогда не забудет одного. Он вечно будет помнить бледное, торжествующее лицо Нипизы, когда она посмотрела на него в момент своей высшей славы, перед тем как броситься вниз в пучину, и когда он в удивлении прошептал: «Черт возьми, какая красавица!..»

Как Мак-Таггарт забыл о Бари, так и Бари забыл о факторе из Лакбэна. Когда Мак-Таггарт бегал взад и вперед вдоль ручья, Бари сидел на том месте, где в последний раз стояла Нипиза и примяла снег ногами. Он весь съежился, и передние лапы еле держали его, когда он глядел с кручи вниз. Он видел ее отчаянный прыжок. Много раз в это лето он следовал за нею в воду с высоты, когда она купалась в речке. Но здесь было уж слишком для него высоко. Она никогда не купалась в таком месте. Он видел торчавшие из воды плеши камней, то вылезавшие из-под пены, то снова скрывавшиеся под ней, точно головы каких-то игравших в прятки чудовищ; рев воды приводил его в ужас; он видел, как между камней проползали с треском льдины. И все-таки она бросилась туда, она была там!

Ему ужасно хотелось последовать за ней; прыгнуть за ней туда же, как он делал это не раз и раньше. Хоть он и не видел ее, но она непременно должна быть там. Вероятно, она играет теперь где-нибудь между камней, прячется под белой пеной и удивляется, что он так долго к ней не идет. Но он все никак не мог решиться и стоял, свесив голову с высоты вниз и скользя передними лапами по снегу со стремнины. С усилием он отодвигался назад и скулил. Он ощущал на снегу свежий запах от мокасин Мак-Таггарта, и его поскуливание вскоре перешло в протяжный, тоскливый вой. Он опять поглядел вниз. Все-таки нигде не было видно Нипизы. Он залаял коротким, отрывистым лаем – его обычный сигнал, когда он хотел ее позвать. Ответа не последовало. Он залаял опять и опять, но до него не доносилось никакого звука за исключением рева воды. Тогда он отбежал назад и простоял некоторое время молча и прислушиваясь, причем все тело его дрожало от какого-то странного предчувствия.

Теперь уже шел снег, так как это происходило тогда, когда Мак-Таггарт возвращался к избушке. Немного спустя Бари побрел по узенькой тропинке, по которой не раз уже бегал вместе с Нипизой, когда она отправлялась к скалам за фиалками. Теперь эта тропинка была уже завалена снегом, но Бари пробрался через него и очутился у самого берега того места на реке, которое не замерзало никогда. И здесь Нипизы не оказалось. Он заскулил, потом залаял опять, но на этот раз в его сигнале к ней уже слышалось беспокойство, плачущая нота, говорившая о том, что он уж и не ждал от нее ответа. Целых пять минут он просидел на задних лапах совершенно не двигаясь, точно высеченный из камня. Что донеслось до него из таинственной, шумной пучины, какой шепот природы сообщал ему всю правду, это выше нашего человеческого понимания. Но он вслушивался и всматривался, и мускулы его напрягались по мере того, как он постигал эту правду; и наконец он медленно поднял голову к обсыпавшему его снегом небу и завыл протяжным, жалостным воем, каким обыкновенно ездовая собака оплакивает своего неожиданно умершего в пути хозяина.

Идя на лыжах по направлению к Лакбэну, Буш Мак-Таггарт услышал этот вой и вздрогнул.

В воздухе сгустился дым, дошел до обоняния Бари, и он тотчас же отправился к избушке. Но когда он подошел к ней, то от нее уже не осталось ничего. Там, где она находилась, лежали только груды раскаленных углей и золы. Долго Бари просидел около пожарища, все еще ожидая и прислушиваясь. Теперь уж он не обращал внимания на боль от контузии, которую причинила ему пуля, так как все его чувства теперь подвергались новому испытанию, новой перемене, такой же странной и нереальной, как и их борьба против призрака смерти, вдруг слетевшего на эту несчастную избушку. В какой-нибудь час времени весь мир вдруг принял для Бари новые формы. Так еще недавно Нипиза сидела в избушке перед своим зеркальцем, смеялась и разговаривала с Бари, в то время как он с безграничным удовольствием лежал на полу. А теперь вдруг не стало ни хижины, ни Нипизы, ни Пьеро. И он долго старался это понять.

Прошло некоторое время, прежде чем он выполз из своего наблюдательного пункта под кустом можжевельника, и теперь уже во всех его движениях стала замечаться все более и более возраставшая подозрительность. Он не подходил близко к дымившимся остаткам избушки, а стал описывать вокруг пожарища большие круги. Это привело его к вековой сосне. Он остановился здесь и целую минуту внюхивался в запах свежей могилы, доносившийся до него из-под белой пелены снега. Низко прижавшись к земле и заложив уши назад, он побрел далее и наткнулся на собачник. Он оказался открытым, и все собаки из него разбежались. Это тоже было делом рук Мак-Таггарта. Бари опять сел на задние лапы и громко и тоскливо завыл. На этот раз он выл уже по Пьеро. В вое его слышалась уже другая нота, чем тогда, когда он выл у речки. В нем было что-то положительное. Уверенность. Там, у реки, он еще сомневался, все еще надеялся, в его вое было что-то человеческое, что так испугало Мак-Таггарта, когда он уходил на лыжах в Лакбэн. Но теперь Бари уже знал, кто лежал в этой свежевыкопанной могиле. Покрышка в три фута толщиной не могла скрыть от него тайны. Там была смерть, окончательная, недвусмысленная. Что же касается Нипизы, то он все еще надеялся и искал.

До полудня он не уходил далеко от хижины, но всего только один раз осмелился приблизиться к пожарищу и обнюхать груду все еще дымившихся на снегу обгорелых бревен. Опять и опять ходил он вокруг расчистки, среди которой стояла хижина, и все время старался держаться кустарников и лесной опушки, нюхал воздух и прислушивался. Два раза сбегал к обрыву над речкой. Перед вечером он ощутил в себе какой-то странный импульс, который вдруг погнал его в лес. Он теперь уже не бежал открыто: подозрительность, осторожность и боязнь вновь пробудили в нем все инстинкты волка. Заложив уши назад, чуть не к самому затылку, опустив хвост так, что он стал волочиться по снегу, и изогнув спину чисто по-волчьи, он был теперь положительно неотличим от теней сосен и можжевельников. Он шел наверняка, прямо, точно по нитке, протянутой через лес, и еще в сумерки добрался до того места, где Нипиза когда-то сбросила Мак-Таггарта с кручи в омут. На месте того шалаша из ветвей можжевельника теперь стояло нечто вроде юрты, сделанное из березовой коры и не пропускавшее в себя воду. Это помог устроить Нипизе ее отец Пьеро еще истекшим летом. Бари вошел в него, поднял голову и в ожидании чего-то низко завыл.

Ответа не последовало. В юрте было холодно и темно. Он отлично разглядел два одеяла, которые находились там всегда, несколько ящиков, в которых Нипиза хранила свои запасы, и печечку, которую соорудил сам Пьеро из листов железа и старой жести. Но Нипизы там не оказалось. Не было ее и около юрты. На снегу не видно было ничьих следов, кроме оставленного его же собственным хвостом.

Было уже темно, когда Бари возвратился опять к пожарищу. Всю ночь он продержался около покинутого собачника, и все это время не переставая падал снег, так что к утру Бари уже погрузился в него по самые плечи.

Но с рассветом небо прояснилось. Взошло солнце, и кругом стало так ярко, что трудно было смотреть. С его появлением к Бари возвратились новые надежды и ожидания. Еще более, чем вчера, он старался понять, и это ему никак не удавалось. Ну разумеется, Нипиза скоро должна вернуться! Он услышит ее голос. Вот сию минуту она неожиданно должна появиться из леса! Сейчас до него долетит какой-нибудь сигнал о ней. Во всяком случае, что-нибудь, не одно, так другое, а должно сейчас случиться!

При малейшем звуке он вздрагивал и быстро останавливался и внюхивался в каждое дуновение ветерка. Все время он был на ногах. Вся местность вокруг сгоревшей избушки была сплошь покрыта его следами; они тянулись от собачника до самой вековой сосны и были настолько многочисленны, что казалось, будто там на целые полмили вокруг и вплоть до кручи над рекой бродила целая стая волков.

В полдень им овладел опять второй непобедимый импульс. Это были не рассудок и не инстинкт. Это была борьба между ними обоими: ум дикого животного старался осилить тайну непостижимого, постигнуть то, чего нельзя было увидеть глазами и услышать ушами. Нипиза не могла быть в хижине, потому что теперь не существовало и самой хижины. Не было ее и в юрте. Он не нашел ее и на круче. А уж с Пьеро в могиле она и подавно не лежала…

Ага! Она, вероятно, ушла далеко осматривать расставленные ловушки и силки!..

И он побежал туда, держась на северо-запад.

 

Глава XXIII

Зима, полная ожиданий

Ни один человек не может так ясно чуять дыхание смерти, как это делает северная собака. Иногда предчувствие ее приходит к ней вместе с ветром. Тысячи хозяев дальнего севера могут поклясться вам, что их собаки предостерегли их от смерти или уведомили их о смерти за целые часы раньше, чем она пришла, и многие из этих тысяч знают по опыту, что их упряжки всякий раз упорно останавливались и не хотели бежать дальше, если в полумиле от них вдруг оказывался где-нибудь в палатке или в шалаше непогребенный покойник.

Вчера Бари ощутил своим обонянием смерть и без малейшего участия своего рассудка уже знал, что покойником был Пьеро. Как он узнал об этом и почему именно принял это как уже свершившийся факт, это составляет тайну, над которой еще поработают в будущем те, кто не допускает в животном ничего другого, кроме инстинкта. Совершенно не зная, что такое смерть, Бари отлично понимал, что Пьеро был мертв. Во всяком случае, он был совершенно убежден в том, что больше уже никогда не увидит Пьеро, никогда не услышит его голоса и скрипа снега под его лыжами, а потому и не старался вовсе его отыскивать. Пьеро ушел навсегда. Но чтобы умерла Нипиза, этого он никак не мог усвоить. Он испытывал безграничное беспокойство: то, что доходило до него из глубин реки, заставляло его дрожать от страха и недоумения; он чувствовал, что здесь должно было иметь место что-то странное, что-то необъяснимое, и если вдруг он завыл тогда, стоя на краю кручи над рекой, то, во всяком случае, не о Нипизе, а оттого, что вдруг почуял смерть Пьеро. Ибо он был уверен, что Нипиза еще жива, и эта уверенность была еще так в нем велика, что он побежал отыскивать ее у расставленных ловушек, как накануне искал ее в юрте из березовой коры.

Он не ел еще со вчерашнего утра, когда его покормила Нипиза; чтобы удовлетворить голод, нужно было приняться за охоту, а он слишком был занят поисками Нипизы. Он мог бы проголодать еще сколько угодно, но на третий миле от избушки вдруг набрел на капкан, в котором оказался пойманный белый кролик. Кролик еще был жив, и он загрыз его и съел целиком. До самых сумерек он перебегал от одной ловушки к другой. В одной из них оказалась рысь, в другой – енот. Под белым покровом снега он ощутил запах лисицы, околевшей от яда Пьеро. Но рысь и енот были еще живы, и когда хотели броситься на Бари, то сковывавшие их цепи ловушек звонко и неприятно зазвенели. Но Бари не обратил на них никакого внимания: он был занят совсем другим. Он торопился, и, по мере того как потухал день, в нем все более и более усиливалось беспокойство: до сих пор он еще не обнаружил ни малейшего следа Нипизы.

После пронесшейся снежной бури ночь была удивительно ясная, холодная, светлая, так что густые тени казались живыми. И вдруг третья идея осенила Бари. Как и все животные, он всегда подчинялся какой-нибудь одной идее, он был существом, в котором все меньшие импульсы всегда подпадали под власть какого-нибудь одного, более сильного. Таким импульсом в эту светлую ночь явилось для Бари неудержимое желание найти и обнюхать все охотничьи шалаши Пьеро, построенные им вдоль линии ловушек и капканов, которая растянулась в обе стороны на несколько миль. Там он обязательно найдет Нипизу! Один из таких шалашей, составлявший временное убежище для Пьеро, находился за целых двадцать пять миль от сгоревшей хижины Пьеро, Я не берусь сказать, каким именно образом Бари мог догадаться о существовании этого шалаша, так как боюсь обеспокоить этим какого-нибудь завзятого ученого-натуралиста, но факт остается фактом: Бари побежал туда наверняка. В эту ночь он сделал первые десять миль. Остальные пятнадцать оказались ему не под силу. В открытых местах снег оказался ему по брюхо и был рыхлым, как пух. Часто он проваливался так, что его засыпало с головой, и ему нужно было выкарабкиваться, чтобы не быть погребенным. Три раза под утро до Бари доносилась заунывная песня волчьих стай. Один раз она раздалась совсем уже близко от него, в лесу, когда волки гнали перед собой добычу. Но их голоса уже не звали его к себе. Наоборот, они были теперь для него противны. Голоса ненависти и предательства. Всякий раз, как они долетали до него, он оскаливал зубы, ворчал и ощетинивал спину.

Была полночь, когда он добрался наконец до небольшой полянки в лесу, на которой лежали бревна, срубленные когда-то Пьеро. Тут же оказалась маленькая избушечка, построенная им вместо шалаша. Целую минуту Бари простоял у края расчистки, насторожив уши и нюхая воздух, и глаза его светились надеждой и ожиданием. Но не было ни дыма, ни звука, ни света в единственном окошечке этого убежища. Разочарование охватило его даже здесь, где он стоял: опять он почувствовал одиночество и бесплодность своих поисков. Какая-то тяжесть была во всем его теле, когда он пробирался через глубокий снег к двери избушки. Он пробежал целых двадцать пять миль и так устал! Но он все-таки не сознавал своей усталости до самой этой поры. Снегу намело к самому порогу, и тут Бари сел и горько завыл. Это было уже не простое беспокойство, как во все эти часы, которые остались позади. Теперь это был голос отчаяния и глубокой безнадежности. Целых полчаса просидел он, прижавшись спиной к двери и дрожа, и глядел вверх на звезды, точно хотел найти там след, оставленный Нипизой. Затем он выкопал себе яму в снегу, лег в нее и остаток ночи провел в беспокойном сне.

На рассвете он вновь отправился в путь. Но теперь у него уже не было больше задора. Он безутешно опустил хвост и стал его за собой волочить – признак, что он был болен. Но он страдал не телом, а душой. В нем погасла надежда, и больше уж он не рассчитывал найти Нипизу. Он набрел на вторую такую же лачугу, тоже выстроенную Пьеро, но подходил к ней уже не с таким энтузиазмом, как к первой. Он брел медленно, урывками, и прежнее возбуждение от поисков уступило в нем свое место подозрительности. Он стал бояться лесной темноты.

По пути попадалось много кроликов, и он не был голоден. К этой второй лачуге он пришел почти вечером, проведя в пути целых десять часов. Здесь он уже не испытал большого разочарования, так как ничего особенного и не ожидал. Вся избенка оказалась занесенной снегом чуть не под самую крышу. Здесь Пьеро заготовлял для себя дрова, которые и были сложены в сарайчике. Его-то и избрал себе Бари для временного пребывания и только на третий день вернулся обратно к Серому омуту.

Он не торопился и все расстояние между второй и первой избушками в двадцать пять миль покрыл в два дня. В первой избушке он оставался три дня и только на девятый день добрался наконец до Серого омута. Здесь за его отсутствие не произошло никаких перемен. На снегу не оказалось ничьих следов, кроме его собственных, которые он оставил еще девять дней тому назад. Поиски Нипизы превратились для него в ежедневную рутину, он делал их более или менее равнодушно. Он вырыл себе нору в собачнике, провел в ней целую неделю и по крайней мере два раза в день, с рассвета и до сумерек, совершал путешествие к юрте из березовой коры и к круче над рекой и возвращался обратно. Так он протоптал на снегу довольно твердую тропинку.

А затем с Бари вдруг что-то случилось. Он почувствовал в себе перемену. Его потянуло на ночь в юрту. После этого, куда бы он ни уходил и где бы он ни был, он каждую ночь стал проводить в юрте. Постелью для него служили два одеяла, которые составляли для него часть Нипизы. Здесь-то он и провел всю долгую зиму, все на что-то еще надеясь и чего-то ожидая.

Если бы Нипиза вдруг неожиданно возвратилась в феврале и застала его врасплох, то она нашла бы в нем большую перемену. Он стал более походить на волка, хотя уже перестал выть по-волчьи и только злобно рычал, когда пробегали мимо волчьи стаи. Несколько недель он кормился за счет ловушек и капканов, но теперь уже сам принялся за охоту. Вся юрта, и снаружи и внутри, была завалена обглоданными костями и клочками меха. Он жил в довольстве и, не испытывая нужды ни в чем, неудержимо развивался физически и превратился в гиганта. Все более и более он становился отшельником, живя только наедине со своими сновидениями и смутными надеждами. А он часто видел сны. Он слышал в них голос Нипизы, ее зов, ее смех, свое имя и часто вскакивал на ноги, и только для того, чтобы, поскулив немного, снова лечь спать. И всякий раз, как до него доносился из лесу какой-нибудь звук или треск ветки, от тотчас же с быстротою молнии вспоминал о Нипизе.

Она должна возвратиться! Он увидит ее наяву во что бы то ни стало!

Вера в это была частью его существования, так же, как были ими солнце, луна и звезды.

Прошла зима, наступила весна, а Бари все еще продолжал навещать капканы и ловушки Пьеро, заходя иногда так далеко, что вдруг неожиданно для самого себя оказывался около двух покинутых, заброшенных избушек. Капканы уже заржавели и разжались, таявший снег разложил трупы и перья попавшихся в них животных, и вокруг валялись одни только смрадные кости. В ловушках лежали остатки шерсти, а из-под снега обнаруживались скелеты лисиц и волков, умерших от отравы.

Сошел и последний снег. По лесам и оврагам запели ручьи. Зазеленела травка, и показались первые цветы. Теперь уж пора Нипизе вернуться домой!

И Бари нетерпеливо стал ее поджидать. Он стал чаще ходить к месту ее купанья в лесу и навещать сгоревшую хижину и собачник. Два раза он сам бросался в воду и, плавая во все стороны, скулил, точно ожидал, что вот-вот она явится к нему из воды. А когда прошла и весна и уступила свое место лету, он почувствовал себя так безнадежно, как никогда. Цветы запестрели повсюду, и даже калина расцвела так, что походила в лесу на огненно-красные шары. Бурьян уже вырос на том месте, где когда-то стояла сгоревшая хижина, так что совсем не стало видно ее остатков, а голубые фиалки перекинулись с могилы матери Нипизы на могилу Пьеро и покрыли ее всю, точно об этом постаралась сама покойница. И все это уже наступило и проходило, уже птицы отпели и вывели птенцов, а Нипиза все не возвращалась!

Наконец Бари потерял терпение, в нем вдруг что-то оборвалось, он перестал уже надеяться и мечтать и сказал Серому омуту свое последнее прости.

Трудно сказать, что заставило его идти и как он расставался со знакомыми местами: с юртой, с речкой, с привычными тропинками в лесу и с двумя могилками, мирно возвышавшимися под вековой сосной. Но он ушел. Он ушел не под влиянием рассудка, а просто так: взял и ушел. Возможно, что и животными руководит какая-то неведомая сила, так же как и людьми, но только мы еще не знаем этой силы и называем ее инстинктом. Ибо, уходя отсюда, Бари обрекал себя на громадные испытания.

Они ожидали его там, на севере, и туда-то он и пошел.

 

Глава XXIV

На север!

Было начало августа, когда Бари покинул Серый омут. Он не имел никакой определенной цели, но что-то вызывало в его мозгу прежние воспоминания, точно это были первые, еще неясные свет и тени, появляющиеся на проявляемой фотографической пластинке. Все то, о чем он давно уже позабыл, вдруг стало припоминаться ему теперь по мере того, как он все дальше и дальше отходил от Серого омута. Его ранние впечатления стали вновь как бы реальными, точно в его мозгу порвались вдруг узы, связывавшие его с домом Нипизы; все картины, пережитые им в детстве, вдруг ожили. Прожитый им год был для него долгим временем, целым десятилетием, пережитым человеком со всеми его опытами, радостями и горем. А уже прошло больше года, как он оставил отца и мать и свою берлогу под кучей валежника, и все-таки перед ним проносились теперь неясные воспоминания о раннем детстве, об источнике, в который он упал, когда с таким ожесточением дрался с совенком. Именно новые впечатления пробудили в нем уже заглохшие старые воспоминания: он наткнулся на то ущелье, в котором его ловили Нипиза и Пьеро. Точно это было только вчера! Он вошел в него и постоял немного около того камня, который чуть не раздавил Нипизу; потом он вспомнил о Вакайю, своем громадном друге-медведе, которого убил Пьеро, и обнюхал его белые кости, видневшиеся из-под зеленой травы и цветов, которые вылезали между ними. Отсюда он пошел к ручью, где когда-то охотился на раков и где Вакайю кормил его рыбой. Теперь уж здесь жил другой медведь, который точно так же, как и Вакайю, занимался здесь рыбной ловлей. Возможно, что это был сын или внук Вакайю. Бари пронюхал, куда он прятал свою рыбу, и целых три дня питался ею, пока не отправился далее на север.

И теперь, после стольких долгих недель, он вдруг почувствовал в себе прежние бодрость и быстроту. Воспоминания, которые, благодаря времени, уже стали покрываться для него пеплом, вдруг вспыхнули в нем с новой силой, и как он вернулся бы назад к Серому омуту, если бы там вдруг оказалась Нипиза, так теперь его, точно странника к дому, потянуло неожиданно к Бобровой Луже.

Был удивительный час солнечного заката, когда он добрел до нее. Он остановился от нее в ста аршинах, когда еще заводь скрывалась от него за листвою деревьев, и стал прислушиваться и нюхать воздух. Лужа все еще существовала по-прежнему. Он ощутил ее прохладный домовитый запах. А Умиск, Сломанный Зуб и все другие? Живы ли они? Найдет ли он их? И он насторожил уши, чтобы не проронить ни малейшего знакомого звука, и вдруг минуты через две услышал громкий всплеск воды: это шлепнулся об нее какой-то здешний житель. Бари спокойно пробрался сквозь заросли ольхи и приблизился к тому месту, где впервые познакомился с Умиском. Поверхность заводи слегка заколебалась; из воды высунулись три любопытные головы. Точно подводная лодка, промчался вдруг сквозь воду старый бобр, направляясь к противоположному берегу с палкой в зубах. Бари посмотрел на плотину. Она осталась все такою же, какою была и в прошлом году. В первое время он не показывался наружу, а сидел спрятавшись в молодом ивняке. Он испытывал все возраставшее в нем чувство успокоения, какое-то облегчение от долгих мук одиночества, пережитых им в ожидании Нипизы. Вздохнув глубоко, как человек, он отошел в сторону и лег в ольховых зарослях, высунув из-под них голову, чтобы лучше было видно.

Как только солнце село, вся заводь оживилась. На то место, где Бари когда-то спас Умиска от лисицы, выползло уже новое поколение бобрят, целых трое, и все жирные и неуклюжие. Бари ласково им заскулил.

Всю ночь он пролежал в ольховом кустарнике. Бобровая колония опять стала его домом. Но только изменились условия. Дни превратились в недели, недели в месяцы, и обитатели колонии Сломанного Зуба уже не выказывали ни малейшего желания встретить уже выросшего Бари так, как они приняли его когда-то, в бытность его щенком. Теперь он был громадного роста, черный и походил на волка, страшного, с длинными зубами, свирепого на вид, и хотя он не выказывал ни малейшего поползновения их обидеть, бобры все-таки смотрели на него с затаенным страхом и подозрительно. С другой стороны, и Бари уже не чувствовал в себе прежнего ребяческого желания поиграть с молодыми бобрятками, поэтому их отчужденность уже не смутила его так, как смутила бы в прежние дни. Умиск тоже вырос и превратился уже в толстого счастливого обывателя, обзавелся в этом году женой и целые дни теперь проводил в работе, запасая на зиму корм. Было совершенно ясно, что он уже не стал бы теперь водить компанию с каким-то незнакомым диким зверем, который то и дело стал показываться на берегу, да и сам Бари все равно не узнал бы в нем того Умиска, с которым когда-то обнюхивался носами.

Весь август Бари считал это место своей главной квартирой. Иногда он отправлялся в экскурсии, которые продолжались дня два или три подряд. Такие прогулки он всегда совершал на север, забирал иногда вправо или влево, но никогда не возвращался на юг. И наконец в первых числах сентября расстался и с бобрами.

Целые дни он шел без всякого направления, куда глядели его глаза. Он жил охотой, ловил преимущественно кроликов и тех простодушных куропаток, которых индейцы называют «дурочками», питался иногда рыбой. К октябрю он зашел уже довольно далеко, а именно к реке Гейки и еще далее на север, к озеру Волластон, то есть на целых сто миль к северу от Серого омута.

Несколько раз в течение этих недель он натыкался на человека, но, за исключением одного случая, когда он вдруг неожиданно столкнулся с охотником-индейцем на верхнем берегу озера Волластон, его не заметил никто из людей. Три раза, следуя по берегу Гейки, он прятался в кусты и наблюдал оттуда, как мимо него проходили лодки; раз десять в тишине ночи он подходил к самым хижинам и шалашам, в которых жили люди, и однажды так близко находился от поста Компании Гудзонова залива на Волластоне, что слышал лай собак и покрикивания их хозяев. И все время он искал, старался набрести на то, что выскользнуло из его жизни. Когда он подходил к хижинам, то обнюхивал у них пороги, а завидев издали юрту, он начинал описывать вокруг нее круги и внюхиваться в воздух. На лодки он смотрел с надеждой. Однажды ему показалось, что ветер вдруг донес к нему запах Нипизы, и тотчас же ноги у него подкосились и сердце упало. Но прошел момент или два, из юрты вышла индианка с корзиной в руках, и Бари скрылся.

Был уже декабрь, когда метис Лерю с Лакбэна увидел на только что выпавшем снегу следы Бари, а несколько позже и его самого, когда он, как молния, метнулся от него в кусты.

– Уверяю вас, – рассказывал он потом, – у него лапы – вот как эта моя ладонь; он черен, как вороново крыло.

И когда ему не верили в лавке Компании в Лакбэне, то он восклицал:

– Лисица? Да что вы! Он ростом с полмедведя! Вот на волка он похож! Только черен, как дьявол.

Среди слушателей был Мак-Таггарт. Когда до него долетели слова Лерю, то он подписывал бумаги с донесениями в главную контору Компании. Вдруг рука его так вздрогнула, что он уронил на бумагу кляксу. Когда он поднял голову на метиса, то в глазах его светилось любопытство. В это время вошла Мари. Мак-Таггарт вернул ее к себе опять. Ее большие темные глаза светились скорбью, за этот год сильно увяла ее дикая, первобытная красота.

– Он удрал от меня вот так! – продолжал Лерю и щелкнул двумя пальцами. Но, увидев Мари, он вдруг замолчал.

– Ты говоришь, черный? – спросил его Мак-Таггарт беззаботно, не отрывая глаз от писания. – А не заметил ли ты на нем каких-нибудь собачьих особенностей?

Лерю пожал плечами.

– Он удрал, как стрела, месье. Но, кажется, это был волк.

Мари при всех прошептала что-то Мак-Таггарту на ухо; он сложил свои письма, быстро встал и вышел из склада. Целый час он затем не возвращался. Это удивило и Лерю, и других. Далеко не часто случалось, чтобы Мари входила в лавку, да и вообще она редко когда показывалась людям. Она жила у фактора точно в гареме, и всякий раз, как Лерю случалось ее видеть, ему казалось, что она еще больше похудела и что глаза ее стали еще крупнее и более ввалились. Ему было от души ее жаль. Часто ночью он проходил мимо ее окна, когда она спала, еще чаще старался при встречах хоть что-нибудь прочесть на ее бледном лице в свою пользу и был необыкновенно счастлив, заметив однажды, что она его поняла и что глаза ее сверкнули при одной из встреч совсем иначе, чем это было до сих пор. Но этого никто еще не знал. Тайна оставалась только между ними одними, и Лерю терпеливо ожидал и наблюдал.

«Время придет, – говорил он себе, – я своего дождусь!»

Это было все.

В этих немногих словах для него заключался весь смысл его жизни и надежд. А когда это время действительно придет, то он повезет Мари прямо к миссионеру в Черчилл и они станут мужем и женой. Это была мечта, но благодаря ей долгие дни и еще более длинные ночи у Полярного круга становились не такими невыносимыми. Теперь оба они были рабами этого всемогущего владыки. Но кто знает? Что, если и на самом деле оба они дождутся своего?

Лерю думал именно об этом, когда час спустя Мак-Таггарт вернулся обратно в лавку. Он подошел прямо к сидевшим вокруг громадной, сложенной из кирпичей печи и с самодовольным видом стал стряхивать с плеч свежевыпавший снег.

– Пьер Эсташ принял предложение правления, – объявил он во всеуслышание, – и отправляется в качестве проводника с топографической партией на Баррен на всю зиму. А ведь у него здесь, Лерю, остается целых полтораста ловушек и капканов и чуть не целая область с отравленными приманками! Что ты думаешь об этом, Лерю? И все это я взял у него сейчас в аренду. Теперь будет и у меня заработок на стороне. Три дня здесь и три дня там. Как ты находишь это, Лерю?

– Дело неплохое, – ответил Лерю.

– И даже очень, – подтвердил Роже.

– Отличные там ловятся лисицы, – отозвался Монруль.

– И к тому же не так далеко, – добавил тонким, как у женщины, голосом Валанс.

 

Глава XXV

На охоте

Охотничий район Пьера Эсташа тянулся на тридцать миль к западу от Лакбэна. Он был не так велик, как район Пьеро, но представлял собою главную артерию, пробегавшую через самое сердце богатейшего пушного края.

Сюда-то в декабре и явился Бари.

Он пробирался опять к югу, не торопясь и без всякого задора, и был занят разыскиванием пищи в глубоком снегу. Пронеслась страшная буря, гораздо раньше в эту зиму, чем обыкновенно, и целую неделю после нее не могло двинуться с места ни одно живое существо, ни хищное, ни копытное. Бари не закапывался в снег, как это делали другие животные, а ждал, когда небо прояснится и образуется наст. Всю эту неделю, пока бушевала вьюга, он вовсе оставался без пищи. Целых два дня понадобилось ему, чтобы разыскать ловушки и отгрести их. Три дня стоял невероятный мороз, в который все живые существа глубоко закопались в снег. Даже птицы и те зарылись. Можно было свободно пройтись по спинам оленей и лосей и даже этого и не заметить. В самые холодные часы Бари тоже сделал себе убежище в снегу, но не допускал, чтобы снег его засыпал совсем.

Каждый охотник от Гудзонова залива и вплоть до самой Атабаски отлично знает, что после таких бурь изголодавшиеся животные начинают усиленно разыскивать для себя пищу, и потому все их ловушки и западни в один день могут заработать сразу за целый год. Одни из охотников отправляются на осмотр их на шестой день, другие на седьмой, а Мак-Таггарт поленился и отправился по линии Пьера Эсташа, которая теперь стала принадлежать ему, только на восьмой. Целых два дня понадобилось ему, чтобы разыскать ловушки, отгрести от них снег, вновь наладить затворы и насадить приманки. На третий день он вернулся обратно в Лакбэн.

Как раз в этот самый день Бари проходил мимо избушки, находившейся в самом дальнем конце линии Мак-Таггарта. Около нее на снегу еще были свежие следы фактора, и как только Бари обнюхал их, он почувствовал сразу какое-то странное возбуждение. Понадобилась целая минута, чтобы этот запах, попавший так неожиданно в ноздри Бари, мог вызвать какие-нибудь ассоциации и напомнить ему о том, что когда-то произошло. И не успела пройти эта минута, как он уже злобно заворчал. Несколько времени он простоял, глядя на избушку и замерев, как скала. Затем он стал описывать вокруг нее круги, подходя к ней все ближе и ближе, пока наконец не добрался до самого ее порога и не обнюхал его. Изнутри до него не дошло ни звука, ни запаха, которые говорили бы о присутствии в ней жизни, но он точно определил, что здесь пахло именно старым Мак-Таггартом. Затем он посмотрел в пространство по направлению к Лакбэну и задрожал. Мускулы его напряглись. Он заскулил. Пережитое стало мало-помалу оживать у него в мозгу: борьба в домике у Пьеро, Нипиза, дикая сцена на высоком берегу реки, даже то отдаленное событие, когда он попался Мак-Таггарту в силок. Как бы то ни было, но запах на снегу принадлежал именно тому, кого он так ненавидел, кого так и хотел бы загрызть, но отнюдь не тому, кого он любил. В один момент природа научила его усваивать значение ассоциаций, он быстро понял все и сразу успокоился. Нахлынувшая было на него тоска от этих воспоминаний отлетела прочь, жалобное поскуливание прекратилось, и вместо него из его груди вырвалось злобное рычание.

Не спеша, он побрел по следу и в четверти мили от избушки наткнулся на первую западню. Голод так подтянул ему бока, что он походил на истощенного волка. В эту первую ловушку Мак-Таггарт поместил в виде приманки целую четверть кролика. Бари осторожно подошел к ней. Еще живя у Пьеро, он кое-чему научился; он знал, что должна была означать дверца в западне, чуял весь ужас от боли, которую испытывали животные, попавшие лапами в капкан; к тому же и сама Нипиза научила его не прикасаться к отравленной приманке. Поэтому он осторожно запустил зубы в кролика и вытащил его из ловушки так искусно, как это сделал бы сам Мак-Таггарт. До вечера он опустошил целых пять ловушек. Шестым оказался капкан. Он вертелся вокруг него до тех пор, пока не примял под собою снег. Затем он убежал на болото, залез там под теплый можжевельник и проспал под ним целую ночь.

Со следующего дня началась борьба человеческого ума с хитростью и инстинктом животного. То, что Бари грабил ловушки Мак-Таггарта, ему вовсе не казалось преступлением; это было средством к существованию. Ловушки снабжали его пищей так же, как целые недели после смерти Пьеро его приспособления. Но он все-таки чувствовал, что в данном случае именно он являлся правонарушителем, так как имел врага, которого должен был одурачить. Будь хорошее время для охоты, он преспокойно отправился бы далее, потому что какая-то неведомая сила уже тянула его обратно к бобрам и к Серому омуту. А так как снег был так рыхл и так глубок, что весь он погружался в нем чуть не по уши, то все приспособления и ловушки Мак-Таггарта являлись для него манной небесной, ниспосланной только для него одного. Он отправился по следам фактора и в третьей западне нашел кролика. Когда он покончил с ним, то от кролика остались только лужица крови да клочья шерсти. Изголодавшись за несколько дней, он ел, как волк, и к концу дня опустошил с дюжину ловушек Мак-Таггарта.

На следующий день, уже не такой голодный, но еще более чуткий к ненавистному запаху своего врага, Бари ел гораздо меньше, но зато больше производил разрушений. Мак-Таггарт был не так искусен, как Пьер Эсташ, и потому на каждой из своих ловушек оставлял после себя запах своих рук, который так и бил Бари прямо в самый нос. Он вселял в Бари какой-то определенный и решительный антагонизм, все более и более возраставшую ненависть, о которой он совсем было уже позабыл. Кроме волков, Мак-Таггарт был единственным созданием, которое он ненавидел; это был тот самый Мак-Таггарт, который убил Пьеро, который лишил его, Бари, любимой Нипизы, и вот этот самый Мак-Таггарт теперь оказывался здесь, в этом самом охотничьем районе! Если Бари бродил до сих пор зря, без всякой определенной цели и назначения, то теперь на него свалился долг: не покидать ловушек, питаться от них и при случае дать выход своей ненависти и отомстить до конца.

Утром он набрел на труп волка, околевшего от отравы. Целых полчаса он теребил покойника, пока наконец не разорвал его мех в клочки. Но мяса его он не тронул. Оно было отвратительно для него. Это было его местью волкам. Побежал далее, все истребляя по пути. Милях в пяти от Лакбэна он остановился и повернул назад. В этом месте линию ловушек пересекал замерзший ручей, по ту сторону которого открывалась долина, и через нее-то, благодаря ветру, дувшему навстречу, Бари и почуял дым и запах от поста. Вторую ночь Бари с полным животом провалялся под густыми ветками ели, а на третий день опять принялся за ловушки и направился на запад.

Рано утром в этот день Буш Мак-Таггарт отправился собирать свою добычу. Добравшись до того места, где в пяти милях от Лакбэна ручей пересекал его линию, он впервые заметил следы Бари. Он остановился и с необыкновенным интересом стал их исследовать. Став на колени и сняв с руки перчатку, он вдруг поднял лежавший на снегу волосок.

– Черный волк!..

Он произнес эти слова странным, изменившим ему голосом и невольно обратил глаза в сторону Серого омута. После этого еще с большей тщательностью он стал изучать один из редко отпечатавшихся на снегу следов Бари. Когда он поднялся на ноги, то на лице у него было выражение неприятного открытия.

– Черный волк! – повторил он и пожал плечами. – Лерю – дурак! Это просто собака!.. – И затем, помолчав немного, он почти шепотом добавил: – Ее собака.

Он отправился далее уже по следу Бари. Теперь он больше уже не сомневался. Он догадывался еще тогда, когда Лерю упомянул о черном волке в первый раз. После осмотра следов он убедился вполне. Это были следы собаки, и собака была черная.

После этого он занялся осмотром ловушек. Первая из них оказалась ограбленной.

Он нехорошо выругался. Приманка исчезла, западня так и осталась приподнятой. Заостренный кол, которым была пригвождена приманка к земле, торчал по-прежнему, но уже без приманки.

Весь день Мак-Таггарт осматривал свою линию и всюду находил оставленные Бари следы. Набрел на клочки растерзанного волка. Злоба наполнила его душу, и чем дальше он шел, тем все более и более волновался. Он знал, что четвероногие хищники иногда грабят ловушки. Волк, лисица или собака иногда трогают некоторые из них. Но чтобы испортить все ловушки и капканы подряд, для этого требовалось нечто особенное. А следы Бари были почти около каждой из них. Мак-Таггарту даже стало казаться, что здесь работал сам дьявол, а не собака и не человек. Вор даже и не прикоснулся к отраве. Он как-то хитро увертывался от пружин, дверок и сваливающихся сверху тяжестей, которые должны были бить зверя прямо по затылку. Спрашивается: ну зачем ему было разрывать такую пушистую шкуру куницы на части, которые теперь зря валялись на снегу?

К вечеру Мак-Таггарт добрел до западни, в которой оказалась мертвая рысь. Бари оторвал от ее шкуры целый кусок, так что она стала никуда не годной. Мак-Таггарт выругался вслух и громко сплюнул.

К сумеркам он дошел до сарайчика, выстроенного Пьером Эсташем как раз посередине своего района, и запер в него свою добычу. Мехов оказалось не более трети того, что можно было бы взять, если бы не вмешался Бари. На следующий день он обнаружил еще большие разрушения и большие покражи. Он обозлился как сумасшедший. Когда же он подошел тоже к вечеру ко второму сарайчику, то здесь оказались самые свежие следы Бари, точно он побывал здесь только час тому назад. Три раза среди ночи Мак-Таггарт слышал собачий лай.

На третий день Мак-Таггарт не вернулся в Лакбэн, но принялся за обстоятельное выслеживание Бари. Но Бари тоже был себе на уме. Он описывал вокруг него круги радиусом в сто ярдов и пользовался ветром. То и дело ветер доносил до него запах его преследователя; несколько раз он подпускал его так близко к себе, что мог слышать скрип снега под его лыжами и металлический звук от ударов веток по стволу его ружья. А затем с каким-то вдохновением, которое влекло за собой ругательства и проклятия Мак-Таггарта, он бросался от него в сторону и начинал описывать еще большие круги; под конец он бросил его и опять занялся ловушками. Когда фактор снова подошел к ним, то Бари там уже хорошо поработал: он загрыз кроликов, ограбил ловушки на протяжении целых трех миль и помчался далее по их линии в сторону Лакбэна впереди самого Мак-Таггарта.

На пятый день фактор вернулся к себе на пост. Он был в дурном расположении духа. Он застал у себя в лавке одного только Баланса, который и слышал, как он рассказывал о своих приключениях и ругал затем Мари. Несколько позже она пришла в лавку с большими от испуга глазами и с красной от пощечины, которой наградил ее Мак-Таггарт, щекой. Пока приказчик отпускал ей консервированную лососину, Мак-Таггарт сидел за обедом; Баланс улучил минуту и тихонько шепнул ей на ухо:

– Лерю удалось поймать голубую лисицу. Он любит тебя, милая, и велел тебе передать, что надеется на хорошую добычу этой весной. Он приказал тебе сказать, что находится сейчас у себя дома, на реке Бесхвостого Медвежонка, и чтобы ты была готова бежать к нему, как только начнется метель!

Мари не посмотрела на него, но слышала от слова до слова все, что он ей передал. Глаза ее засверкали, как звезды, и когда приказчик передал ей лососину и она вышла из лавки, то он воскликнул:

– Черт подери, Баланс! Бывают же иногда такие красивые женщины на свете!

На что Баланс с лукавой улыбкой утвердительно закивал головой.

 

Глава XXVI

Бари не дает покоя Мак-Таггарту

К середине января война между Бари и Бушем Мак-Таггартом разгорелась до того, что уже не представляла собою простого инцидента. Это была уже не простая плутня животного и не случайное раздражение человека. Она превратилась теперь в их образ жизни. Бари, так сказать, вцепился в охотничий район Мак-Таггарта. Он проносился через него, как опустошительный смерч, и всякий раз, как ощущал свежий запах фактора из Лакбэна, в нем тотчас же и с новой силой начинал работать инстинкт, предупреждавший его, что он имеет дело со своим злейшим врагом. То и дело он умудрялся перехитрить Мак-Таггарта: он продолжал опустошать его ловушки, вытаскивать из них приманки, с наслаждением разрывал шкурки на части и считал высшим для себя удовольствием не есть, а только портить. Проходили недели, и его ненависть только разгоралась, пока наконец он не стал хватать и грызть самый снег, по которому проходил Мак-Таггарт. И все время, несмотря на такое озверение, он видел перед собою образ Нипизы, который все отчетливее и яснее стал появляться у него в мозгу. То безграничное одиночество, которое угнетало его долгие дни и ночи, когда он отыскивал ее и поджидал у Серого омута, снова навалилось на него и стало давить его еще больше, чем в первые дни ее потери. В звездные и лунные ночи он стал опять посылать ей свои тоскливые вопли, и, прислушиваясь к ним издали в самую полночь, Мак-Таггарт чувствовал, как вдоль его спины пробегала какая-то странная дрожь.

Ненависть человека отличалась от ненависти животного, но, пожалуй, была еще более непримирима. Для Мак-Таггарта это было не простою ненавистью. К ней еще присоединялись необъяснимый и суеверный страх, этот пустяк, над которым он смеялся и который проклинал, но который следовал за ним неотступно, как его запах всюду следовал за Бари. А Бари работал не только за себя одного, он работал и за Нипизу. Мысль об этом и угнетала Мак-Таггарта, да так, что он ни о чем другом и не мог думать. Не проходило дня, чтобы он не вспомнил о Нипизе; не проходило ночи, чтобы она к нему не являлась. Ему даже показалось в одну из бурных ночей, что в вое ветра он услышал ее голос, и как раз в это же время до него донесся из леса отдаленный тоскливый плач Бари. В эту ночь он как-то особенно боялся. Он вскакивал с постели, начинал курить, пока вся комната не становилась синей от дыма. Он проклинал Бари и метель и уже не чувствовал в себе прежнего задора разгулявшегося самца. Он не переставал ненавидеть Бари, он питал к нему ненависть больше, чем к кому-либо из людей, но теперь он имел достаточно оснований, чтобы желать его убить. В первый раз он почувствовал это желание во сне, в беспокойном сновидении, и после этого его ни на минуту не оставляла мысль, что именно дух Нипизы руководил Бари во всех его поступках.

С некоторого времени он вовсе перестал рассказывать на посту, как грабил его «черный волк». Испорченные зубами Бари шкурки он скрывал и держал это в секрете. Он изучал каждый способ, посредством которого местные охотники убивали на всем Баррене лисиц и волков. Он испробовал всевозможные яды, один из которых был настолько силен, что одна капелька его могла моментально положить на месте; он употреблял в дело стрихнин в желатиновых капсулах, завернутых то в олений или лосиный жир, то в их печенку и даже в мясо дикобраза. Наконец, при приготовлении своих ядов он стал погружать свои руки в бобровое сало, чтобы отбить этим от приманок всякий дух человеческого тела. Лисицы, волки и даже куницы и горностаи умирали от этих приманок, а Бари только подходил к ним, обнюхивал их и отправлялся далее. Тогда Мак-Таггарт стал отравлять все без исключения приманки в своих ловушках. Это привело к некоторому желанному результату, потому что Бари вовсе перестал прикасаться к приманкам и занялся только одними живыми кроликами, на которых Мак-Таггарт ловил крупных зверей.

В первый раз Мак-Таггарт увидел Бари только в январе. Он приставил ружье к стволу дерева и отошел от него в сторону сажени на полторы. Бари, точно знал об этом, явился к нему как из-под земли, и когда фактор увидал его всего только в двадцати шагах от себя стоявшим около карликовой сосны, то он оскалил на него клыки, и глаза его засветились, как два зеленых уголька. Мак-Таггарт так и замер на месте. Это действительно был Бари. Он узнал его по белой звезде и по белым кончикам ушей, и сердце его застучало как молоток. Тихонечко, стараясь сделать это как можно незаметнее, он стал подкрадываться к ружью. Но Бари догадался и, как молния, прыгнул в сторону и убежал.

Это дало Мак-Таггарту новую идею. Она осенила его, точно вдохновение, и была так проста, что ему казалось почти непостижимым, как это она не приходила ему в голову раньше.

На следующий день он уже чуть свет был у себя на линии. Он принес с собой на этот раз целый мешок с волчьими капканами, которые были нарочно вымочены накануне в бобровом жире, и кролика, пойманного только этой ночью. С беспокойством поглядывал на небо. До самого полудня было ясно, но с этого времени небо стало заволакиваться тучами, надвигавшимися с востока. Через полчаса начал уже падать снег. Мак-Таггарт положил одну из снежинок к себе на перчатку и пристально на нее смотрел. Она оказалась пушистой и влажной, и он почувствовал удовлетворение. Это было именно то, чего он желал. К утру снег выпал уже на целых полфута и закрыл собою все западни.

Он остановился перед первой ловушкой, представлявшей собою домик, и тотчас же принялся за работу. Прежде всего он выбросил из него отравленную приманку и привязал вместо нее живого кролика. Затем стал расставлять волчьи капканы. Три из них он поместил перед самым входом в домик, куда должен был проникнуть Бари, чтобы схватить зубами кролика. Остальные девять он расставил кругом на расстоянии не более фута один от другого, так что, когда он окончил свою работу, его домик оказался сплошь огражденным капканами. Цепей он не употребил вовсе, а оставил их лежать на снегу. «Если Бари попадется хоть в один из капканов, – думал он, – то не избежит и других». Таким образом, в особой привязи надобности не представлялось.

Покончив с этим делом, он при сгустившихся сумерках зимнего вечера поспешил к себе в шалаш. Теперь уж он гордо поднимал голову. Неудачи быть не может. Он нарочно обобрал все свои ловушки, когда шел сюда из Лакбэна. Бари ничего не найдет ни в одной из них и волей-неволей должен будет сунуться в домик, оберегаемый двенадцатью волчьими капканами.

За ночь выпал глубокий снег, и весь мир казался одетым в белый саван. Точно в перьях стояли деревья и кусты, покрытые инеем. На камнях были белые шапки из снега, а на земле он был так рыхл, что оброненный ружейный патрон утопал сквозь него до самой земли. Бари вышел на охоту очень рано. В это утро он был более осторожен, потому что вовсе не чуял запаха лыж Мак-Таггарта, которым он мог бы руководствоваться. Он оглядел первую ловушку: в ней ничего не оказалось; затем вторую, третью и т. д., и все они тоже оказались вовсе без приманок. Он подозрительно понюхал воздух, стараясь уловить в нем следы дыма или человеческого запаха, но ни того ни другого в нем не оказалось. К полудню он подошел к домику с его двенадцатью предательскими капканами, приютившими свои разжатые челюсти под снегом, так что их вовсе не было видно. Целую минуту он простоял в нерешительности вне линии опасности и внюхивался в воздух и прислушивался. Он видел кролика и уже щелкал от голода зубами. Затем он придвинулся еще на один шаг вперед. Он все еще что-то подозревал, так как каким-то странным и необъяснимым образом чуял здесь опасность. С беспокойством он стал обнаруживать ее носом, глазами и ушами. Но все вокруг него было погружено в мертвую тишину и покоилось в глубоком мире. Он опять щелкнул зубами. Что же это было такое, что так беспокоило его? В чем состояла эта опасность, которой он не мог ни видеть, ни обонять?

Медленно он обошел вокруг домика. Затем сделал еще три круга, с каждым разом придвигаясь к нему все ближе и ближе, пока наконец его ноги не ощутили под собой чего-то твердого. Он постоял с минуту еще. Свесил уши. Несмотря на густой запах кролика, который так и бил ему прямо в ноздри, что-то так и оттягивало его назад. И он собирался уже убежать от домика совсем, как в эту самую минуту вдруг раздался внутри него писк, и в следующий затем момент он увидел в нем белого как снег горностая, который жадно впился кролику в тело. Бари забыл все предосторожности и всякую опасность. Он яростно на него заворчал, но его маленький соперник вовсе даже и не подумал отказываться от своей добычи.

Тогда Бари разгневался на него и, чтобы покончить с ним, бросился прямо в домик, который заготовил для него Мак-Таггарт.

 

Глава XXVII

Мак-Таггарт торжествует

На следующее утро еще за целую четверть мили от домика Буш Мак-Таггарт услышал бряцание цепи. Кто бы это поймался? Рысь? Енот? Волк или лисица? А может быть, это и Бари? Остаток пути он пробежал бегом, и когда наконец достиг того места, откуда мог видеть все, то его сердце чуть не выскочило у него из груди от радости, что попался его злейший враг. Держа наготове ружье на случай, если бы Бари попытался освободиться, он подошел к нему поближе.

Бари лежал на боку, изнемогая от истощения и боли. Подойдя к нему совсем близко и поглядев на снег, Мак-Таггарт даже заржал от удовольствия. Там, где Бари бился за свою свободу, весь снег был плотно утоптан и густо залит кровью. Она текла главным образом у него изо рта, и когда он поднял голову, чтобы посмотреть на своего врага, то она так и заструилась каплями из его челюстей на землю. Железные клещи, скрытые под снегом, отлично выполнили свою безжалостную работу. Одна из его лап была крепко защемлена ими на первом суставе. Обе задние ноги тоже попались. А четвертый капкан сомкнулся у него как раз на боку и вырвал из него кусок кожи величиною с ладонь. Снег ясно отражал на себе всю историю отчаянной борьбы в продолжение всей ночи напролет. Окровавленные челюсти Бари доказывали, как тщетно он старался рызгрызть железо зубами. Он изнемогал. Глаза его были налиты кровью. Но даже и теперь, после стольких часов борьбы жизни со смертью, он все еще не терял присутствия духа. Голова и грудь его были приподняты, и он рычал на Мак-Таггарта со свирепостью тигра. Здесь, всего только в двух-трех футах от него находился наконец его самый злейший враг, которого он ненавидел больше всего на свете, даже более, чем волков. И тем не менее Бари был совершенно беспомощен, как и тогда, когда, точно висельник, болтался на силке, поставленном для кроликов его врагом.

Его злобное рычание нисколько не испугало Мак-Таггарта. Фактор отлично знал, что Бари был теперь полностью в его власти, и потому с торжествующим смехом прислонил ружье к дереву, снял с себя перчатки и стал набивать трубку. Он теперь смаковал мучения Бари. Он предвкушал их уже давно. Он так же ненавидел Бари, как и тот его; он питал к нему ненависть, как к человеку. Его так и подмывало размозжить ему пулей лоб. Но ему хотелось продлить наслаждение при виде, как Бари будет умирать постепенно, помучить его, как он мучил бы человека, ходить вокруг него и слышать, как будет бренчать сковывающая собаку цепь, и видеть, как капля за каплей будет вытекать у него из раненой ноги и из разорванного бока кровь. Это было его превосходной местью. Он так был увлечен ею, что даже и не слышал, как сзади к нему подошел на лыжах какой-то человек. Послышался голос – да, это действительно был человек, – и Мак-Таггарт тотчас же к нему обернулся.

Это был какой-то чужестранец, моложе Мак-Таггарта лет на десять. Он весело смотрел из-под козырька своей енотовой с ушами шапки и имел такой вид, что на него было приятно смотреть. На нем были полушубок из дубленой оленьей кожи, подпоясанный ремнем и подбитый изнутри мехом, прочные лосиные брюки и мокасины. Он путешествовал на длинных узких лыжах и имел за плечами маленький, но туго набитый ранец. Одним словом, с ног до головы он был одет как путешественник. Ружье было в чехле. С первого же взгляда Мак-Таггарт определил, что он находился в пути уже несколько недель и прошел не менее тысячи миль. Но не мысль об этом смутила его так, что какой-то странный холодок вдруг пробежал у него вдоль спины; его вдруг обуяло опасение, что каким-нибудь неразгаданным еще путем его тайна могла добраться до самого юга, та правда, которая была скрыта им у Серого омута и благодаря которой в этих местах вдруг появился этот молодой человек. Он был почти уверен, что под полушубком у него должна была находиться полицейская форма или что это был просто сыщик. На минуту им овладел такой ужас, что он не мог произнести ни слова.

До сих пор незнакомец его только окликнул. Теперь же, устремив глаза на Бари, он заговорил:

– Здравствуйте! Что, поймали его на месте преступления?

В его голосе оказалось что-то такое, что успокоило Мак-Таггарта; в нем не было ровно ничего подозрительного, и фактору показалось, что он заинтересовался собакой даже больше, чем им самим. Он глубоко и с облегчением воздохнул.

– Да, – ответил он. – Обворовывает ловушки.

Незнакомец еще пристальнее посмотрел на Бари. Он сбросил с себя ружье на снег и нагнулся к нему поближе.

– Гм… Собака! – воскликнул он.

Мак-Таггарт осматривал его сзади, как хорек.

– Да, собака!.. – ответил он небрежно. – Дикая с примесью волка. За эту зиму он испортил мне мехов на тысячу долларов.

Незнакомец присел перед Бари на корточки, опершись ладонями о колени, и вдруг так улыбнулся, что обнаружил все свои белые зубы.

– Ах ты несчастный! – ласково обратился он к собаке. – Так ты, значит, воришка? Беззаконник? И не побоялся даже полиции? Теперь тебе достанется на орехи!

Он поднялся и посмотрел Мак-Таггарту в лицо. Под взглядом голубых глаз незнакомца фактор слегка покраснел. К нему вдруг вернулась вся его злость.

– Пускай его околевает здесь! Собаке собачья и смерть! За все то, что он для меня сделал, я заморю его голодом, сгною его тут же, в этих цепях!

Он взял ружье, взвел курок и гордо посмотрел на незнакомца.

– Я Буш Мак-Таггарт, фактор из Лакбэна, – сказал он. – Вы отправляетесь туда же?

– Как вам сказать… Я иду далее, по ту сторону Баррена.

Мак-Таггарт снова почувствовал странную дрожь.

– Значит, удираете? – спросил он. – Не поладили с правительством?

Незнакомец утвердительно кивнул головой.

– Может быть, даже и с полицией? – допытывался Мак-Таггарт.

– Как вам сказать… Пожалуй, что и с полицией, – ответил незнакомец, глядя на него. – А теперь, месье, перед тем как нам уйти отсюда, давайте отнесемся с уважением к закону, который приказывает не причинять животным бесполезных страданий. Будьте любезны застрелить эту собаку! Или разрешите мне!

– У нас здесь свои законы, – ответил Мак-Таггарт. – Тот, кто обкрадывает ловушки, должен и околевать в ловушках. А это не собака, а сам черт. Выслушайте меня…

И быстро, не упуская ни малейшей подробности, он рассказал ему, как целые недели и месяцы бился с Бари и как все его ухищрения хоть как-нибудь обмануть его и заманить в ловушку, благодаря чисто бесовской хитрости собаки, оставались до сих пор тщетными.

– Это черт, а не пес! – воскликнул он со злобой, закончив свой рассказ. – И после этого вы будете настаивать, чтобы я его пристрелил? Так нет же, пусть этот дьявол околевает постепенно, час за часом, минута за минутой, пока не издохнет совсем!

Незнакомец посмотрел на Бари. Собака лежала, отвернувшись от Мак-Таггарта. Затем он сказал:

– Вы правы. Пусть этот дьявол постепенно околевает. Если вы, месье, идете отсюда на Лакбэн, то я пройдусь немножко вместе с вами. Мне надо забрать в сторону мили на две, чтобы выправить свой путь по компасу.

Он поднял с земли свое ружье. Мак-Таггарт пошел впереди, чтобы указывать ему дорогу. Через полчаса незнакомец остановился и указал на север.

– Теперь мне нужно идти по прямой линии отсюда целых пятьсот миль к северу, – сказал он таким тоном, точно сегодня же вечером собирался прийти к себе домой. – До свидания!

Он не пожал ему руки. Но, уходя, сказал:

– Будьте любезны, если представится случай, донести своему начальству, что здесь проходил Джон Мадисон. Это я. Получите награду.

После этого он целых полчаса шел к северу, пробираясь по самому густому лесу. Затем, пройдя мили две, он свернул на запад, потом круто на юг и через час после того, как расстался с Мак-Таггартом, стоял уже снова на корточках перед Бари.

Он стал разговаривать с ним, как с человеком.

– Так это ты, дружище? Превратился в вора? Стал бродячей собакой? И целых два месяца проводил его за нос? И за то, что ты не такой зверь, как он, он хочет заморить тебя голодом? Медленною смертью! Негодяй!..

И он вдруг ласково засмеялся таким смехом, который располагает к себе всякого, даже дикого зверя.

– Но это ему не удастся, – продолжал он. – Давай свободную лапу, будем друзьями! Он говорит, что ты хитрый. Я тоже, брат, хитрый. Я сказал ему, что мое имя – Джон Мадисон. А это неправда. Я – Джим Карвель. А то, что я сознался ему насчет полиции, так это чистая правда. Я – самая интересная для сыщиков личность. Обо мне знают они все от самого Гудзонова залива и до реки Макензи. Давай же лапу, милейший. Мы с тобой одного поля ягода, оба бродяги! Я рад, что наткнулся на тебя! Ну, вставай же!..

 

Глава XXVIII

Дружба

Джим Карвель протянул к Бари руки, и он тотчас же стих. Тогда молодой человек поднялся на ноги, посмотрел по тому направлению, куда ушел Мак-Таггарт, и как-то забавно и с хитрецой щелкнул языком. Даже в этом его щелканье было что-то приятельское, добродушное. То же добродушие светилось у него в глазах и в ярком блеске его зубов, когда он опять посмотрел на Бари. Его окружало что-то такое, что заставляло серый день казаться ясным, вселяло надежду и располагало к нему и согревало вокруг него холодную атмосферу, точно жарко натопленная печка, которая во все стороны посылает от себя теплые лучи. Бари почуял это. В первое время, когда около него стояли два человека, он топорщился, огрызался на них и ощетинивал спину; зубы его щелкали в мучительной агонии. Теперь же он выдал перед этим человеком свою слабость. В его налитых кровью глазах, которые он устремил на Карвеля, светились мольба и сознание вины. И Джим Карвель опять протянул к нему руку, и на этот раз еще ближе.

– Несчастный!.. – заговорил он все с тою же улыбкой на лице. – Бедняга!

Эти его слова показались Бари лаской в первый раз за все время с тех самых пор, как он лишился Нипизы и Пьеро. Он протянул голову и положил ее на снег. Карвель увидел, что из нее медленно сочилась кровь.

– Бедная собака!.. – повторил он.

И совершенно безбоязненно он положил на Бари руку. Это было доверием, вытекавшим из великой искренности и глубокой симпатии. Рука коснулась его головы, а затем стала его гладить чисто по-братски. Потом с величайшей осторожностью она перешла к пружинам, которые сжимали Бари переднюю лапу. Своим полуобессилевшим умом Бари силился понять, в чем дело, и тогда только сообразил, когда вдруг почувствовал, что стальные челюсти вдруг разжались и выпустили наконец его онемевшую лапу. Тогда он стал делать то, что делал по отношению к одной только Нипизе и больше ни к кому на свете. Он высунул свой горячий язык и стал лизать им Карвелю руку. Молодой человек засмеялся. Приложив усилия, он разжал две другие пружины, и Бари освободился.

Несколько времени он пролежал не двигаясь и устремив взоры на Карвеля. Молодой человек уселся на покрытый снегом березовый пень и стал набивать трубку.

Бари смотрел, как он ее зажигал, и с неожиданным для себя интересом увидел первое облачко табачного дыма, вылетевшее из его рта и ноздрей. Карвель сидел совсем близко от него и ухмылялся.

– Ну, успокой свои нервы… – подбодрял он Бари. – Все кости целы. Только помяло немного. Вылезай-ка оттуда, сразу поправишься!

Он посмотрел в сторону Лакбэна. На него вдруг нашло подозрение, что Мак-Таггарт может вернуться обратно. Может быть, то же самое подозрение зародилось и в Бари, потому что когда Карвель взглянул на него опять, то он уже стоял на ногах и, покачиваясь слегка, старался восстановить равновесие. Затем молодой человек снял с себя ранец, расстегнул его, засунул в него руку и вытащил оттуда кусок сырого замороженного красного мяса.

– Только сегодня убито! – объяснил он Бари. – Годовалый лось, нежный, как куропатка, самое вкусное мясо, настоящий антрекот. Ешь?

Он придвинул мясо к Бари. Пес охотно принял его угощение. Он был голоден, мясо предлагал ему приятель, почему бы и не вонзить в него зубы? И он заработал своими челюстями. Тем временем Карвель снова надел на себя ранец, встал на ноги, взял ружье, нацепил на себя лыжи и направился к северу.

– Идем, милейший! – крикнул он Бари. – Нам пора!

Это было таким приглашением, точно они давно уже совершали путь вдвоем и всю дорогу не расставались. Пожалуй даже, в этом приглашении слышалась отчасти и команда. Это немного удивило Бари. Он постоял с полминуты без движения и глядел на удалявшуюся спину Карвеля. Карвель же не оборачивался назад. Тогда Бари посмотрел в сторону Лакбэна, потом опять на Карвеля и вдруг заскулил. Молодой человек в это время уже скрылся за густым кустарником. Потом опять появился.

– Да иди же! – вдруг послышался его голос. – Чего стоишь?

Этот голос неожиданно пробудил в Бари новые чувства. Это был голос не Пьеро и не Нипизы. У нее голос тоньше и приятней. На своем веку он видел очень немногих людей и ко всем ним проникся ненавистью. Но этот голос прямо обезоруживал его. В этом зове было что-то манящее. И ему вдруг страстно захотелось ответить на него. Его вдруг охватило желание побежать за этим незнакомцем хоть на край света. В первый раз за всю свою жизнь он почувствовал пламенную необходимость в дружбе именно мужчины. И он не двинулся до тех пор, пока Карвель не скрылся в лесу совершенно. А затем не выдержал и побежал.

Эту ночь они провели в густой заросли кедров и можжевельника в десяти милях к северу от линии Буша Мак-Таггарта. Целых два часа шел снег и замел их следы. Шел он крупными, рыхлыми хлопьями и теперь. Они нависали на деревьях и тяжело оттягивали ветви книзу. Карвель развернул свою маленькую шелковую палатку и разжег костер. Покончив с ужином, Бари улегся на живот тут же около Карвеля и стал смотреть на него, не отрывая глаз. А молодой человек прислонился спиной к стволу дерева и с наслаждением покуривал свою трубочку. Он сбросил с себя полушубок и шапку с ушами и при свете пылавшего костра стал походить совсем на юношу.

– Приятно, что есть с кем поговорить, – обратился он к Бари. – Именно с тем, кто поймет и все-таки не сможет пересказать никому. Разве тебе никогда не хотелось полаять? Вот так же и мне. Иногда я с ума схожу оттого, что мне хочется поговорить и не с кем.

Он потер себе руки и протянул их к огню. Бари следил за каждым его движением и прислушивался к каждому его слову. В глазах его светилось немое обожание, которое согревало Карвелю душу и делало для него ночь не такой безнадежной и пустынной. Бари еще ближе подполз к ногам молодого человека, и он вдруг наклонился к нему и стал гладить его рукой.

– Я все-таки злой человек, – ухмыльнулся он. – Ты даже этого вовсе и не подозреваешь. А знаешь, как все это произошло?

Он подождал немного, а Бари внимательно на него смотрел. Затем он снова заговорил с ним таким тоном, точно Бари был человеком:

– Ну, так слушай, – продолжал он. – Это было пять лет тому назад, как раз в декабре, на Рождество. У меня был отец. Славный такой старикашка. Матери вовсе не было, и мы жили с ним душа в душу. Понимаешь? И вот явился к нам некий негодяй Гарди и подстрелил его из-за угла. Самое подлое убийство. Но у него было много денег и много друзей, и с помощью их он добился того, что его не повесили, а присудили только к двум годам заключения. Но он не отсидел и их. Карвель сжал себе руки так, что захрустели пальцы. Торжествующая улыбка вдруг осветила его лицо, и глаза его засверкали. Бари тоже глубоко вздохнул, но это было простым совпадением, хотя момент все-таки был для него напряженный.

– Он не подвергся никакому наказанию, – продолжал Карвель, глядя в упор на Бари. – Твой покорнейший слуга догадывался, в чем дело: он рассчитывал на полное помилование в том же году. А тем временем мой отец уже лежал в могиле. Тогда я сам выступил против этого негодяя и вопреки всем его судьям, адвокатам, богатой родне и друзьям просто убил его! Убил и убежал. Выскочил через окошко, пока все спали, и скрылся в дремучем лесу. С тех пор вот и слоняюсь по разным местам. Но судьба мне помогла. Позапрошлым летом, когда меня уже настигала полиция, вдруг случилась комедия с переодеванием. Кто-то утонул в тех самых местах, где я скрывался. Он оказался таким похожим на меня, что его приняли за меня и похоронили под моим именем. Так что официально я числюсь покойником. Теперь мне уже нечего больше опасаться, так как я давно уже прервал всякие сношения со знакомыми людьми и теперь могу свободно выбраться из этой дыры. Что ты думаешь об этом? Каково твое мнение? А?

Он склонился над ним еще ниже, точно и в самом деле ждал от него ответа. Бари все еще лежал с поднятой головой. Может быть, по-своему он и понял его. Но тут послышались еще и другие звуки, кроме голоса Карвеля. Бари приложил голову к земле и прислушался. Затем он заскулил, и этот скулеж его перешел вдруг в низкое рычание, которое Карвель и принял за предостережение. Он поднялся и долго стоял, глядя на юг. Бари стоял рядом с ним, напрягая мускулы и ощетинив спину.

После глубокого молчания Карвель сказал:

– Твои же родственники, приятель! Волки!

И он отправился в палатку за ружьем и патронами.

 

Глава XXIX

Зов юга

Когда Карвель вышел из палатки, Бари все еще стоял как вкопанный. Молодой человек тоже, со своей стороны, стоял некоторое время молча и не двигаясь и следил за ним. Ответит ли Бари на зов волков? С ними он или против них? Убежит ли он с ними именно теперь?

А волки все приближались. Они не описывали круги, как это делали, когда затравливали лося или оленя, но шли напрямик, прямо на место их стоянки. Карвель легко понял смысл этого их движения. Все время, пока Бари бежал сюда, у него сочилась из ноги кровь, и вот волки бежали теперь по этому оставленному им следу через дремучий лес, где падавший снег не мог его полностью засыпать. Карвель не испугался. За свои пять лет бродяжнической жизни между Полярным кругом и цивилизацией он не раз имел дело с волками. Один раз он даже чуть не погиб, но это было на совершенно открытой местности в Баррене. Теперь же к его услугам был костер, а если бы он и потух, то кругом стояли деревья, на которые ничего не стоило влезть. Он беспокоился только за Бари. Если собака бросит его и уйдет, то он снова останется один. Поэтому он почти строгим голосом спросил его:

– Ты ведь не уйдешь? Нет?

После этого Карвель увидел, что шерсть на спине у Бари ощетинилась, как щетка, и затем услышал, как он злобно, с безграничной ненавистью заворчал. Тогда Карвель отворил в ружье казенную часть, чтобы убедиться, что все в нем было в порядке, и весело щелкнул языком. Бари услышал это щелканье. Быть может, оно что-нибудь и означало для него, потому что он быстро повернул к нему голову и заложил уши назад.

Волки замолчали. Карвель знал, что это должно было обозначать, и насторожился. В тишине с особой металлической остротой прозвучал вдруг стук затвора на его ружье. Несколько минут они не слышали ничего, кроме треска дров в костре. Вдруг Бари напрягся всем телом и отскочил назад. Вытянув вперед голову на одном уровне с плечами и оскалив клыки, он уставился в темные глубины леса по ту сторону линии огня и заворчал. В один момент Карвель повернулся. То, что он увидел, могло бы испугать кого угодно. На него глядела пара горевших в темноте зеленых глаз, потом другая пара, и вдруг их появилось столько, что он не мог бы их сосчитать. Он невольно глубоко вздохнул. Все эти глаза походили на кошачьи, но только были гораздо крупнее. Одни из них, попавшие в освещенное от костра пространство, горели, как раскаленные докрасна угли, другие отливали синим и зеленым цветами и казались живыми существами вовсе без тел. Они окружали его со всех сторон, но там, где он увидел их в первый раз, их было особенно много. В эти несколько секунд Карвель позабыл о Бари, пораженный этим многооким чудовищем, которое наседало на них со всех сторон и несло с собою смерть. Там было пятьдесят, а может быть, и целых сто волков, которые не боялись ничего на свете, кроме огня. Они подошли беззвучно, не захрустев даже сломанной веткой, и будь это позже, когда Карвель и Бари спали бы и не было бы вовсе огня, то…

Карвель задрожал, но тотчас же и овладел своими нервами. Он не собирался стрелять без крайней необходимости, но тем не менее держал ружье наготове и швырнул горящую головешку в ту сторону, где светилось наибольшее количество глаз. Вслед за нею он послал туда же и выстрел. Бари уже знал, что такое выстрел, и, сгорая от безумного желания поскорее вцепиться в горло своему врагу, бросился по тому же направлению. Карвель с испугом стал кликать его назад. Но как было его имя? Как нужно было его назвать? Он видел, как Бари мелькнул с быстротою молнии мимо него и исчез во мраке, и в эту же самую минуту вдруг услышал, как защелкали зубы и завозились в свалке тела. Дрожь пробежала по всему его телу. Собака была одна, а волков множество. Исход мог быть только один. Его четвероногий друг сам бросился в раскрытую пасть смерти.

Из темноты до него доносилось яростное щелканье зубов этой пасти. Было больно его слушать. Рука Карвеля невольно потянулась к револьверу, висевшему у него на поясе, и он бросил ружье прямо в снег. Держа револьвер перед собой, он ринулся прямо в темноту и так заорал, что его крик можно было бы услышать за целую милю вокруг. Вместе с этим криком на боровшуюся массу тел вдруг посыпался целый дождь огня. Затем он отбежал обратно к костру. Тяжело дыша, он стал прислушиваться. Больше уж он не видел в темноте глаз и не слышал возни тел. Внезапность и неистовство его атаки распугали всех волков. Они разбежались. Но собака! Он затаил дыхание и стал вглядываться в темноту. Какая-то тень вдруг вошла в сферу огня. Это был Бари. Карвель побежал к нему навстречу, схватил его на руки и поднес его к костру.

Долгое время после этого Карвель вопросительно смотрел на собаку. Затем он вновь зарядил оружие, подкинул в костер топлива, достал из своего ранца материи и забинтовал ею три или четыре наиболее глубокие раны на лапах у Бари. И несколько раз он с удивлением повторил:

– Ну и какого черта тебе нужно было туда лезть? Чего ты не поделил с волками?

Всю ночь напролет он не спал и был настороже. Случай с волками устранил последнюю неуверенность, которая еще могла существовать в отношениях между человеком и собакой. Потому что все время после этого, пока они вместе продвигались на северо-запад, Карвель нянчился с Бари, как с ребенком. Благодаря ранам собаки он продвигался вперед только на одну милю в день. Бари понимал это и привязывался к нему все более и более, потому что в руке этого человека была такая же нежность, как и у Нипизы, и от одного его голоса он чувствовал к нему безграничное расположение. Он больше не боялся его и стал относиться к нему с полным доверием. И Карвель, со своей стороны, ценил это. Расстилавшаяся вокруг них широкая пустыня и их обоюдное одиночество указали ему на глубокую важность даже самых мелких обстоятельств и заставили его еще лучше относиться к Бари. Так, он сделал открытие, которое заинтересовало его очень глубоко. Всегда, куда бы они ни шли, Бари неизменно смотрел или оборачивался на юг; когда они располагались на ночлег, то он ложился мордой к югу и то и дело внюхивался в тянувший оттуда ветерок. Сначала это казалось ему вполне естественным, так как он предполагал, что в той стороне находились именно те места, в которых Бари привык охотиться. Но с течением времени он стал замечать совсем иное. Всякий раз, как они удалялись от той стороны, куда глядел Бари, он начинал тихонько скулить и проявлять большее беспокойство. Он не проявлял никаких намерений бросить Карвеля и убежать, но Карвель все более и более убеждался, что он чуял со стороны юга какой-то непостижимый, таинственный зов.

План Карвеля: как-нибудь добраться до Большого Невольничьего озера, а это добрых восемьсот миль к северу-западу, затем оттуда, когда настанет весеннее половодье, отправиться уже на лодке прямо на запад к Макензи и, наконец, растаять где-нибудь в горах Британской Колумбии. Но эти его планы резко изменились в феврале. Его и Бари захватил в дороге жестокий шторм, и в тот самый момент, когда оба они уже собирались погибать, Карвель вдруг наткнулся в самой глубине леса на хижину. Он вошел в нее. Там оказался мертвый человек. Он умер уже давно, замерз и так и лежал. Карвель выкопал яму и похоронил его.

Эта хижина оказалась кладом для него и для Бари. В особенности для него. Очевидно, ею владел один только покойник. В ней было довольно уютно и имелось много припасов; но что было лучше всего, так это то, что ее владелец еще перед смертью заготовил большую партию великолепных мехов. Карвель с большою радостью и заботливостью перебрал все шкурки. Их было на целую тысячу долларов, и их можно было сбыть на любом посту.

Хижина эта находилась милях в двухстах к северо-западу от Серого омута, и скоро Карвель стал замечать, что когда на Бари находило его странное настроение, то он стал оборачиваться уже не прямо на юг, но на юго-восток.

С каждым днем солнце поднималось все выше и выше; становилось теплее; стал оседать снег. В воздухе повеяло дыханием весны. Вместе с ним возвратилась к Бари и его тоска. Его потянуло к одиноким могилкам у Серого омута, к сгоревшей избушке, к покинутому шалашу около речки и к Нипизе.

Они прожили в этой хижине до мая. Распустились почки, потянулись запахи, и вылезла из-под земли трава. Карвель нашел наконец первый голубой подснежник.

В тот же вечер он стал укладываться в дорогу.

– Пора!.. – объявил он Бари. – Я изменил свое решение. Теперь мы отправимся на юго-восток. Туда!..

И он показал в сторону Серого омута.

 

Глава XXX

Нашли!

Странное настроение овладело Карвелем, когда он предпринял это путешествие на юг. Он не верил в предзнаменования – ни в хорошие, ни в дурные. Предрассудки играли в его жизни очень незначительную роль, но он отличался любознательностью и любовью к приключениям, и годы его одиноких блужданий с места на место развили в нем удивительную способность представлять себе грядущие события до очевидности; другими словами, он обладал особо активным воображением. Он знал, что какая-то непреодолимая сила влекла Бари куда-то на юг и именно к определенному месту. Без каких-либо предвзятых соображений Карвель стал интересоваться этим все более и более, а так как время для него вовсе не было деньгами и он бродил без всякой определенной цели, то он и приступил к выполнению эксперимента.

В первые два дня он предоставил Бари полную свободу и раз пятьдесят в течение этих двух дней проверял взятое им направление по компасу. Собака шла определенно на юго-восток. На третье утро Карвель нарочно свернул на запад. Он тотчас же заметил, как вдруг в Бари произошла перемена: сперва он забеспокоился, а потом уныло пошел за своим хозяином. Около полудня Карвель опять резко свернул на юго-восток, и Бари снова обрадовался, снова повеселел и уже побежал далеко впереди хозяина.

После этого Карвель уже все время послушно следовал за Бари.

– Может быть, я поступаю глупо, – оправдывался он как-то вечером. – Но во всяком случае это так забавно! К тому же я этак доберусь до железной дороги раньше, чем попаду в город пешком; так какая тут разница? Я только выигрываю от этого, если только ты не потянешь меня обратно к тому дураку в Лакбэн. А уж если потянешь…

Он выпускал при этом из своей трубки целые облака дыма и поглядывал на Бари, а Бари, в свою очередь, вытянув голову между двумя передними лапами, посматривал на него с любовью.

Неделей позже Бари стал уже отвечать на немые вопросы Карвеля. Как-то в полдень они наткнулись на целый ряд чьих-то ловушек и капканов, от которых можно было бы поживиться, но Бари даже и не остановился около них. Он сломя голову бежал на юг, иной раз так быстро, что Карвель терял его из виду. Им овладело какое-то напряжение, которое он едва сдерживал в себе, и всякий раз, как Карвель останавливался, чтобы отдохнуть, он начинал скулить и не переставая внюхивался в ветер, долетавший с юга. Весеннее время, цветы, позеленевшая земля, пение птиц и вдохновенное дыхание природы влекли его назад, к тому великому «вчера», когда он принадлежал Нипизе. В его не умевшем рассуждать мозгу вовсе не существовало истекшей зимы. Длинные месяцы холода и голода прошли. Точно снились. Новые видения наполнили его голову, и все пережитое оказалось забытым. Птицы, цветы, голубые небеса вернулись назад, следовательно, должна была вернуться и Нипиза. И она его уже ожидает, вот стоит только перепрыгнуть по ту сторону этого дремучего, зеленого леса – и она будет там!

Что-то большее, чем простое любопытство, стало занимать Карвеля. Постоянное юмористическое отношение ко всему вдруг сменилось глубокими мыслями и бессознательным ожиданием тоже чего-то грядущего и неизбежного, и это заставляло и его испытывать плохо скрываемое возбуждение. Когда же они дошли наконец до колонии бобров, то он был уже твердо убежден в том, что какая-то тайна действительно существовала… От колонии Сломанного Зуба Бари повел его к тому ручью, вдоль которого когда-то ловил рыбу черный медведь Вакайю, и отсюда – прямо к Серому омуту.

Было утро великолепного дня. Было так тихо, что во всем лесу стояла волнующая музыка от ропота тысяч ручьев и потоков, гнавших через него свои вешние воды. На жарком солнце прошлогодняя рябина алела, как кровь. На полянках и в открытых местах воздух был пропитан запахом цветов. В деревьях и кустах суетились около своих гнезд птицы. После долгого зимнего сна природа развертывала свою красу. Был май, или, как говорят индейцы, «месяц брака и завивки гнезд», месяц устройства дома, а Бари шел к себе домой. Не с тем, чтобы устраивать свое собственное гнездо, а просто к Нипизе. Он был убежден, что увидит ее там непременно и, может быть, даже на той самой круче, на которой видел ее в последний раз. И он бросался с лаем на Карвеля и побуждал его идти скорее.

И вот они уже там. Вот та самая площадка, на которой когда-то стоял домик Нипизы и Пьеро. Бари остановился около нее как вкопанный. Карвель увидал остатки от пожарища, а затем и две могилки под вековою сосной. И, посмотрев на собаку, как она стояла в ожидании и не двигалась, он понял все. Что-то подкатило ему к самому горлу, и он тихо, не без усилия сказал:

– Так вот где был твой дом!

Бари не слышал. Подняв голову и смотря на небо, он вдыхал в себя воздух. Что могло доноситься к нему вместе с запахом леса и зеленых лугов? Почему он весь так дрожал? Что было в воздухе? Карвель задавал себе эти вопросы, оглядывался по сторонам и старался найти на них ответ. Ровно ничего! Кругом было мертво: смерть и заброшенность – вот и все.

И вдруг Бари как-то странно вскрикнул – совсем почти как человек – и опрометью помчался куда-то в лес.

Карвель сбросил с себя ранец и лишнюю одежду, захватил с собою только ружье и бросился вслед за Бари. Он бежал сколько хватало у него сил. Прямо через площадку, через кусты можжевельника, по уже заросшей травою, но еще заметной тропинке и, наконец, задохнулся, остановился и стал только слушать. Бари исчез бесследно. Но заросшая тропинка все-таки куда-то вела, и он пошел по ней.

Добежав до того места на речке, где он когда-то плавал с Нипизой, Бари тоже остановился. Он слышал, как журчала между камнями вода, и сверкавшими глазами стал оглядываться по сторонам, надеясь найти Нипизу. Он ожидал увидеть ее именно здесь, плавающей в этой темной воде под нависшими над нею ветвями, или же вот здесь на берегу, нагую, всю залитую ярким солнцем. Но скоро он убедился, что ее здесь не могло быть, и побежал дальше.

Прибежал к юрте. Небольшая открытая площадка, на которой они когда-то уединялись в своем шалаше, была сплошь залита солнцем, пробивавшимся сквозь прорыв в лесу с западной стороны. Юрта все еще стояла. Для Бари она не показалась особенно переменившейся. Тем, что прежде всего обратило на себя его внимание и что он почувствовал в самом воздухе, был дымок от небольшого костра, разложенного тут же, перед самой юртой. Над этим костром стояла склонившись женская фигура, и это вовсе не удивило Бари и не составило для него ничего неожиданного. Вдоль спины у этой женщины спускались две косы. Бари взвизгнул, и, услышав его, женщина слегка вздрогнула и обернулась.

Даже теперь Бари не нашел ничего неестественного в том, что это оказалась именно Нипиза, а не кто-нибудь другой. Ведь он расстался с ней только вчера! И вот сегодня он уже нашел ее опять. Что же тут удивительного? И в ответ на его визг Нипиза разрыдалась и плакала, плакала без конца.

Через несколько минут Карвель застал следующую картину: собака положила голову девушке на грудь, а девушка зарылась лицом в шерсть на его шее и все еще продолжала плакать, как дитя. Он не прерывал их радости и стоял в сторонке и ожидал. И когда он так ожидал, то по этим рыданиям, раздававшимся среди мертвого молчания леса, немножко угадывал историю сожженной хижины и двух могил и значение этого зова, который так настойчиво и неудержимо влек Бари на юг.

 

Глава XXXI

Счет оплачен

В этот вечер был разложен на чистом воздухе новый костер. Теперь уж это был не маленький огонек, поддерживаемый так, чтобы его не заметил никто, а громадный, посылавший свое пламя далеко к небу. Освещенный им, стоял в сторонке Карвель. А когда костер догорел до той степени, что образовались каленые уголья, над которыми Нипиза стала приготовлять обед, то вместе с костром изменился и Карвель, этот бродяга, числившийся официально умершим. Он побрился, сбросил с себя тужурку, завернул рукава по самые плечи, и по всему лицу заиграла краска, но не от ветра, и не от солнца, и не от минувших бурь. Точно так же засветились и его глаза, но не тем блеском, который появлялся в них вот уже целых пять лет. Быть может даже, он не глядел так никогда. Он не мог оторваться от Нипизы. Она сидела у костра, склонившись над сковородой, и костер откладывал на ее лице и волосах яркие блики. Карвель не двигался все время, пока она сидела в такой позе. Он затаил дыхание и молчал. Глаза его загорались все ярче и глубже, и в них светилось уже величайшее преклонение мужчины перед женщиной. Как вдруг Нипиза обернулась, подняла голову и уловила на себе его взгляд раньше, чем он успел опустить глаза. Одновременно и она взглянула на него. Как и ее лицо, глаза ее выражали радость от присутствия Карвеля. Теперь уж она будет не одна! Карвель сел рядом с ней на березовое бревно и заговорил. У их ног растянулся Бари.

– Завтра или послезавтра, – объявил Карвель, – я должен отправиться в Лакбэн.

Сухая и горькая нотка послышалась в его до сих пор ласковом голосе.

– Зачем? – встревожилась Нипиза.

– Я не успокоюсь, пока не убью его, – ответил он.

Нипиза уставилась на огонь. Некоторое время продолжалось глубокое молчание, прерываемое только треском костра, и среди этого молчания Карвель будто нечаянно вдруг коснулся ее волос. Мысли его были далеко. Какой превосходный случай он упустил в тот день, когда встретился впервые с Мак-Таггартом у ловушки Бари! О, если бы он только знал! Он представил себе на светлом фоне огня картину, как фактор из Лакбэна убивал Пьеро, и губы его сжались. Она рассказала ему все, все, все. Свое бегство, свое падение в воду, где она рассчитывала лучше найти себе смерть, чем отдаться живой злодею. Она сообщила ему далее о том, как чудесно выкарабкалась потом из реки и нашла себе приют у старого, беззубого индейца Тюбоа, которому Пьеро из жалости позволил охотиться в своих владениях. Карвель точно сам присутствовал при этой полной ужаса трагедии, когда в какой-нибудь один час солнце должно было навеки закатиться для Нипизы, и представлял себе трогательную картину, как старый, благородный Тюбоа, выбиваясь из сил, целые мили нес на себе несчастную девушку от самого омута и вплоть до своей юрты. Он ясно представлял себе, как в течение долгих недель голода и невыносимых морозов жизнь Нипизы висела на волоске. И в добавление ко всему, когда выпал глубокий снег, Тюбоа вдруг умер.

И когда она окончила свой рассказ, то глубокий вздох вырвался вдруг у него из груди, он долго не мигая смотрел на огонь и наконец сказал:

– Завтра я отправлюсь в Лакбэн.

Сперва Нипиза не ответила. Она тоже долго смотрела на огонь. Затем сказала:

– Тюбоа тоже собирался убить его, но только весной, когда он смог бы туда пойти. А когда Тюбоа умер, то я решила сделать это сама. Поэтому я захватила с собой ружье Тюбоа. Я зарядила его только вчера. Но только вы, месье Джим…

Она с гордостью посмотрела на него, и глаза ее заметали искры.

– …вы не пойдете в Лакбэн, – продолжала она почти шепотом. – Я уже послала туда вестника…

– Вестника?

– Да… индейца Укиму. Только два дня тому назад. Я поручила ему сказать, что я еще жива, не умерла, что я опять здесь, у себя, я хочу его видеть и согласна быть его женой. О, он прискачет сюда немедленно! И вы не убьете его. Нет! Не посмеете!

Она улыбнулась во все лицо, и сердце у Карвеля похолодело.

– Ружье заряжено, – продолжала она. – И я убью его сама.

– Два дня тому назад… – залепетал Карвель. – А отсюда до Лакбэна…

– О, не беспокойтесь! – возразила Нипиза. – Он завтра же уже будет здесь. Завтра, едва только зайдет солнце, он уже явится сюда своей собственной персоной. Я уж знаю! Я так и сгораю от нетерпения. Вы только подумайте, Джим! Ведь завтра, завтра он уже будет здесь! Он прилетит сюда, точно на крыльях!

Карвель низко опустил голову. Точно не замечая этого, Нипиза снова стала смотреть на огонь. Но она почуяла, почему он это сделал, и сердце ее забилось.

Если бы старый Тюбоа был здесь, то в этот вечер он услышал бы странные предостережения в шепоте ветра, который пролетал над вершинами деревьев. Таков уж был этот вечер. Именно в этот, сегодняшний вечер, по мнению Тюбоа, должны были летать по лесам различные фантастические существа и перешептываться между собою о грядущих событиях. Трудно сказать, знал ли что-нибудь старый Тюбоа в свои девяносто лет и мог ли он подозревать что-нибудь такое, чего не предусмотрел бы, несмотря на свои молодость и доверчивость, Карвель. Завтра, завтра! Нипиза так уверенно сказала, что именно завтра у нее будет гость. Но, прислушавшись к шепоту деревьев, Тюбоа мог бы сказать: «А почему не сегодня ночью?»

Была полночь, и полная луна стояла над поляной. В юрте спала Нипиза. В тени можжевельника, невдалеке от огня, забылся сном Бари, а еще дальше, почти у самой опушки леса, крепко похрапывал Карвель. Молодой человек и собака очень устали: они были на ногах целый день и бежали во весь дух, и потому не слышали ни звука.

Но все-таки они шли не так далеко и не так стремительно, как Мак-Таггарт. С восхода солнца и до полуночи, когда он добрался наконец до того места, где когда-то стояла избушка Пьеро, он отмахал целых сорок миль. Два раза он кричал оттуда Нипизе, но, не получив от нее ответа, он еще долго простоял в лунном свете и все прислушивался. Но ведь Нипиза здесь! Она должна была его ожидать! Он утомился, но от волнения не чувствовал усталости. Кровь кипела в нем целый день, а теперь, когда он был уже так близко от своего счастья, она забурлила в нем, точно от хмельного вина. Где-то здесь, вот именно недалеко отсюда, Нипиза должна была его ожидать. Он опять закричал ей и прислушался. Ответа не последовало. Тогда сердце в нем упало и, предполагая что-нибудь недоброе, он тревожно задышал. Затем он понюхал воздух, и вдруг до него донесся едва заметный запах дыма.

Инстинктивно, как человек, выросший среди лесов, он встал лицом к ветру, но ветер был так слаб, что не чуялось под звездным небом ни малейшего дуновения. Мак-Таггарт не стал уже больше кричать и отправился далее через поляну. Несомненно, что Нипиза была где-то в другом месте и спала у разведенного огня, и при мысли об этом он даже радостно вскрикнул. Затем он вступил в лес; случай подсунул ему под ноги полузаросшую травой тропинку; он пошел по ней, и с каждым шагом запах дыма становился ощутимее.

Тот же инстинкт лесного жителя побудил его приближаться с крайней осторожностью. Инстинкт и необыкновенная тишина ночи. Он шел так, что ни одна веточка не хрустнула у него под ногами. Он раздвигал кусты так, что они не издавали ни малейшего звука. Когда он добрался наконец до полянки, где все еще поднимался кверху дымок от костра, разложенного Карвелем, то он сделал это так осторожно и тихо, что его не услышал даже Бари. Возможно, что в глубине души Буш Мак-Таггарт все-таки чего-то остерегался; еще возможно, что он хотел застать Нипизу во время сна. Один вид юрты заставил его сердце забиться сильнее. На том месте, где находилась юрта, было светло как днем, и он увидел развешанное около нее женское белье, которое сушилось на веревке. Крадучись, как лисица, он подошел поближе и уже протянул руку, чтобы отдернуть занавеску, закрывавшую собою вход в юрту, но остановился, чтобы прислушаться, не последует ли какого-нибудь звука. Он услышал дыхание. На секунду он обернулся лицом к свету, так что луна светила ему прямо в глаза. Они горели от страсти. Затем, все еще с величайшей осторожностью, он приподнял занавеску.

Не звук разбудил Бари, лежавшего в десяти шагах в стороне, в глубокой тени можжевельника. Возможно, что это был запах. Он почуял пришельца прежде всего обонянием и пробудился. Несколько секунд он глядел во все глаза на согнувшуюся у входа в юрту фигуру. Он знал, что это был не Карвель. Старый, давно уже знакомый запах человека-зверя точно ненавистным ядом вдруг наполнил его ноздри. Он вскочил и стоял на всех четырех ногах, расставив их квадратом и обнажив свои длинные клыки.

Мак-Таггарт скрылся за занавеской. Изнутри юрты послышались вдруг звуки; там завозились; сначала удивленный крик только что пробудившегося человека, а затем призыв на помощь. Низкий, полусмущенный голос в ответ. Бари с оглушительным лаем выскочил из своей засады и ринулся в смертный бой.

У своей сосновой лесной опушки Карвель беспокойно зашевелился. Странные звуки разбудили его, и, будучи не в силах стряхнуть с себя дремоту, он в первую минуту принял их за сновидение. Наконец он осилил себя, приподнялся и, поняв, в чем дело, вскочил на ноги и бросился к шалашу. Нипиза выскочила уже наружу и изо всех сил звала его на помощь.

– Карвель!.. Карвель!.. – кричала она. – Идите сюда скорее, Джим!

Она стояла вся белая в своей ночной рубашке, и глаза ее были искажены от страха и метали искры. Увидев молодого человека, она бросилась к нему с распростертыми руками и все еще кричала:

– Карвель!.. Карвель!..

А в это время из юрты доносились яростное рычание собаки и жалобные крики человека. Карвель позабыл, что только вечером пришел сюда в первый раз в жизни, и притянул ее к своей груди, и она послушно обвила его шею руками.

– Джим… – плакала она. – Этот человек здесь… Он уже пришел из Лакбэна… Там они оба, Бари и он.

Карвель понял всю правду. Он схватил на руки Нипизу и побежал с ней прочь, подальше от этих звуков, которые становились все ужаснее и сильнее. У лесной опушки он спустил ее на землю. Она все еще держала его за шею; по тому, как она дрожала всем телом, он чувствовал, как она испугалась. Она плакала и смотрела ему чисто по-детски в глаза.

– Джим… Джим… – умоляла она. – Не оставляйте меня… Я здесь одна! Около меня здесь нет ни одной близкой души! И я так боюсь!..

Он склонился над ней, и как-то так само собой вышло, что он привлек ее к себе и поцеловал в губы. А затем испугался своего поступка и побежал к юрте.

Когда он прибежал туда, один, с револьвером в руке, то Бари стоял уже у самого входа и помахивал хвостом. Карвель взял из костра пылавшую головешку и вошел внутрь юрты. Когда он вышел оттуда обратно, то на нем не было лица. Он бросил головешку в костер и возвратился к Нипизе. Он заботливо укутал ее в свое одеяло и стал около нее на колени.

– Он умер, Нипиза, – сказал он. – Умер? Это правда, Джим?

– Да, Бари загрыз его насмерть!

Она едва дышала. Он еще ниже склонился над нею и продолжал:

– Но ты не беспокойся, мое дитя. Об этом не узнает никто. Сейчас я похороню его и подожгу юрту. А завтра утром мы отправимся вместе в Нельсон-Хауз, где есть миссионер.

– Зачем? – спросила она, точно его не понимая.

– А затем, – ответил он, – чтобы, вернувшись оттуда, построить себе новый домик на месте сгоревшего и зажить в нем счастливо.

И вдруг во все горло завыл Бари. Это был его победный крик. Он понесся далеко к звездам, прокатился над самыми верхушками деревьев и долетел чуть не до самой луны. Это был настоящий вой волчьего торжества по поводу совершенного подвига и осуществленной мести. Эхо повторило его несколько раз, затем замерло где-то далеко-далеко, и снова водворилась мертвая тишина. Легкий ветерок пробежал по вершинам деревьев. Издалека донесся ток глухарей.

А Нипиза и Карвель сидели рядом и все говорили, говорили без конца.

 

Золотая петля

 

Глава I

Брэм и его волки

Брэм Джонсон был необыкновенным человеком даже для своего Севера. Не говоря уже ни о чем другом, он представлял собою продукт окружающей обстановки и крайней необходимости и еще чего-то такого, что делало из него то человека с душой, а то зверя с сердцем дьявола. В этой истории самого Брэма, девушки и еще одного человека к Брэму нельзя относиться слишком строго. Он был способен и на чувствительность, и на жестокость. Впрочем, сомнительно, имел ли он то, что принято вообще считать душой. Если же и имел когда-нибудь, то она затерялась где-то в дремучих лесах и в той дикой обстановке, которая его окружала.

История Брэма началась еще задолго до его появления на свет, по крайней мере за три поколения. Она зародилась еще раньше, чем Джонсоны перешли за шестидесятый градус северной широты. А они все время настойчиво и упорно поднимались к северу. Всякий, кто садится в лодку в Нижней Атабаске и отправляется затем на север к Большому Невольничьему озеру и отсюда через Макензи к Полярному кругу, всегда заметит массу удивительных этнических перемен. По всему его пути будут быстро сменяться одна за другой характерные расовые черты. Худощавые, со впалыми щеками, чиппева, с их быстрыми движениями и остроносыми лодками, сменяются неповоротливыми индейцами племени кри, с их широкими скулами, раскосыми глазами и челноками из березовой коры. И чем дальше на север, тем больше изменяется и кри; каждое новое племя едва заметно отличается от своих более южных соседей, пока наконец те же индейцы кри не становятся похожими на японцев, а их место занимают чиппева. Индейское племя чиппева начинает свою историю там, где ее оставляет племя кри. Чем ближе к Полярному кругу, тем скорее лодка превращается в каяк, лица становятся скуластее и глаза начинают походить на китайские; и писатели, изучающие историю человеческого рода, получают право называть их уже эскимосами.

Продвинувшись на Север, Джонсоны так и не осели на каком-нибудь определенном месте. Вероятно, сто лет тому назад был один какой-нибудь настоящий Джонсон, который воплотился потом в Брэма. Их за это время было довольно много. Кровь первого Джонсона в самом начале смешалась с кровью племени чиппева, затем кровь следующего поколения – с кровью племени кри, так что получилась порода кри-чиппева-Джонсон, пока Джонсоны не превратились в конце концов в эскимосов. Но удивительнее всего то, что уцелела сама фамилия Джонсон. Входишь в юрту или хижину, надеясь встретить там белого, – и вдруг натыкаешься на инородца.

После целых ста лет такого смешения крови Брэм оказался атавистом. Он представлял собою совсем белого человека по цвету кожи лица, волос и форме глаз. Во всем остальном он походил на свою полукровку-эскимоску мать, за исключением ее роста. В нем было добрых шесть футов, и силищи он был невероятной. У него было широкое, скуластое лицо, тонкие губы, приплюснутый нос. Но цвет лица был совершенно белый. Это бросалось в нем прямо в глаза. Даже волосы у него были светло-рыжеватые, хотя жесткие и лохматые, как грива у льва, и глаза голубого цвета, которые, впрочем, в моменты гнева становились зелеными, как у кошки.

Никто не желал быть с Брэмом в дружбе. Он представлял собою какую-то тайну. Он никогда не оставался в посту долее, чем это было необходимо для того, чтобы обменять меха на съестные припасы, и проходили целые месяцы и даже годы, прежде чем он снова появлялся в том же самом посту. Он находился в постоянном движении. Иногда пограничная стража нападала на его след и во многих своих донесениях о деятельности своих передовых патрулей сообщала в свою главную квартиру только следующими лаконичными фразами: «Мы видели, как Брэм ехал к северу на своих волках» – или: «Брэм и его волки промчались мимо нас» – и всегда нераздельно: Брэм и его волки. Целых два года полиция не имела о нем ровно никаких сведений. Это было в то время, когда Брэм затерялся где-то в Северной стране к востоку от Большой Медвежьей реки. После этого полиция принялась еще больше следить за ним, так как появилось предположение, что это отсутствие происходило недаром. И действительно кое-что произошло. Брэм убил человека. Он сделал это так просто и легко, точно переломил пополам спичку, и успел удрать раньше, чем узнали, что его жертва уже умерла. За этой первой трагедией последовала вторая, когда две недели спустя капрал Ли вместе с простым солдатом из казарм форта Черчилл задержали его на границе Баррена. Брэм даже не захотел в них стрелять. Они еще издали услышали его громкий, страшный хохот, а затем он спустил на них своих волков. Каким-то чудом капрал Ли дополз потом до становища какого-то метиса, у которого потом и скончался, и этот-то самый метис и донес затем о происшествии в форт Черчилл.

После этого случая Брэм точно в воду канул. На целых четыре или пять лет. Он и его волки. Только подумать об этом! Один. За все это время о нем не было ни слуху ни духу. Ни одного раза он не явился ни в один из постов для покупки съестных припасов. Это – отщепенец. Человек-зверь. Укротитель волков. К концу третьего года в его упряжке не оказалось уже ни одной капли собачьей крови. Это были одни сплошные чистокровные волки. Он воспитывал каждого из своих упряжных волков еще со щенков. Все они были громадного роста, на подбор, так как недоразвитых он убивал. Всего их бегало у него в упряжке двадцать штук. Вполне возможно, что недоразвитых он отпускал бы на волю, вместо того чтобы убивать, но они сами не хотели от него уходить. В нем они инстинктивно признавали сверхчеловека и считали себя его рабами. И Брэм, дикий и полуживотное сам, со своей стороны, любил их. Они заменяли ему братьев, сестер, жену и все прочее. Он с ними спал, и ел, и голодал, когда не хватало пищи. Они были его друзьями и защитой. Когда Брэму хотелось мяса и его можно было достать в том месте, где он находился, он просто посылал своих волков на охоту за лосем или оленем, и если они загоняли этих животных миль за десять впереди самого Брэма, то на обглоданных ими костях он все-таки по прибытии находил еще достаточное количество мяса и для себя.

Целых четыре года такой жизни! Полиция даже не хотела этому и верить. Пограничники только саркастически посмеивались, когда до них доходили о нем отдаленные слухи: будто где-то, в совершенно противоположных местах, кто-то видел самого Брэма, слышал его голос, который покрывал собою в тихие зимние ночи вой его своры, или будто его то там, то здесь видели метисы и индейцы. Относиться к этим слухам так критически заставило их главным образом суеверие французских метисов, которые считали его чертом, а над чертом на всем Севере никто не позволял себе смеяться. Мало ли несчастных, которые продали свои души дьяволу только за то, чтобы иметь возможность летать по воздуху, – и находились люди, которые могли бы поклясться на Евангелии, что собственными своими глазами видели, как Брэм со своими волками пролетал по небу, преследуя в нем каких-то громадных бесформенных зверей.

Итак, полиция была уверена, что Брэм умер; а между тем Брэм, совершенно скрывшись из виду, с каждым днем все более и более превращался в волка и становился волчьим братом. Но белая кровь все-таки оказывалась в нем непобедимой, и в душе у Брэма часто появлялась тоска. Безумное желание слышать человеческий голос, поговорить с близким себе человеком, хотя он никогда не любил ни одного мужчину и ни одну женщину, – по временам было для него тяжелее, чем смерть. Это-то и приводит нас к самому тяжелому осложнению в жизни Брэма – к столкновению его с девушкой и еще с одним мужчиной.

 

Глава II

Филипп Брант считается с очевидностью

Этим другим мужчиной был Филипп Брант.

Он сидел как-то вечером в избушке у Пьера Брео. Сам Пьер сидел как раз против него по ту сторону стола, а сбоку их обоих горела раскалившаяся докрасна железная печь.

Стояла ужасная погода. Охотник на лисиц Пьер выстроил свою избушку как раз на самой стрелке узкой полосы соснового леса, глядевшей, как нарочно, на самый Баррен, и в этот вечер оттуда дул на нее такой резкий, злобный ветер, разгуливавший по пустым пространствам, что это заставляло Филиппа дрожать. Совсем близко на востоке находился Гудзонов залив, так близко, что когда за несколько минут перед этим он высунулся из двери, то до него донесся гром никогда не прекращающегося морского прибоя, катящего свои воды прямо с Ледовитого океана, и резкий, точно звук от громадного ножа, треск ледяных гор под напором такого же ледяного северного ветра. К западу от хижины Пьера тянулся лишенный всякой жизни Баррен, пустой и безграничный, без малейшего камня или куста, с нависшим над ним небом, которое не раз заставляло Филиппа вспомнить о картине Доре «Ад», – тяжелым, хмурым, синевато-красным, как гранат, всегда готовым разрешиться ужасающей снежной бурей. Таково оно было днем. А уж ночью, когда начинали брехать белые лисицы и завывал дикий ветер, – нечего было и говорить.

– Так как я человек верующий, – повторил через стол Пьер, – и все-таки еще надеюсь на спасение души, то клянусь вам, что я видел его с глазу на глаз.

Брант, служивший в пограничной страже и находившийся всегда при патруле в форте Черчилл, не переставал недоверчиво улыбаться. Он всегда считал Пьера Брео человеком храбрым, иначе бы тот никогда не забрался в своей охоте на белых лисиц в самую глушь Баррена один, и несуеверным, как большинство из его соотечественников, иначе Пьер давно бы уже убежал от горьких рыданий и бурных воплей вечных, ни на минуту не прекращающихся ночных ветров.

– Клянусь вам! – повторил Пьер.

Что-то почти задорное вдруг появилось в лице у Филиппа. Он перегнулся через стол, крепко ухватился пальцами за его края. Ему было уже тридцать пять; он был так же худощав, как и Пьер, только у Пьера были глаза черные, а у него – цвета стали. Было время, давно уже, когда и он жил в большом западном городе и носил черный сюртук так, как ни один человек в мире; а теперь рукава на его оленьем полушубке были истерты и разорваны, руки огрубели, и все лицо было изборождено следами от морозов и ветров.

– Нет, это невозможно, – ответил он. – Брэма Джонсона нет в живых!

– Он жив, месье… Уверяю вас.

Какая-то странная дрожь слышалась в голосе у Пьера.

– Если бы я только слышал, а не видел, – продолжал он, сверкнув глазами, – то вы еще могли бы мне не поверить, месье. Да, вначале я только услышал вой его упряжки и потому подошел к двери, отворил ее и долго стоял и прислушивался, вглядываясь в темную ночь. Уф! Волки пробежали как раз мимо меня. Я слышал, как от них убегал олень. А затем последовал громкий крик, покрывший собой вопли волков, точно это кричали сразу десять человек. Тогда я понял, что это Брэм Джонсон добывает для себя мясо. Да, он еще жив! Но это еще не все. Нет-нет! Это еще далеко не все.

Пальцы его судорожно постукивали по столу. В третий или четвертый раз за последние три четверти часа Филипп Брант замечал, как он откидывался назад в каком-то странном возбуждении. Недоверие прошло. Филипп уже начинал верить Пьеру.

– Значит, вы действительно видели его? – спросил он.

– Да. Я не хотел бы поступить так опять, месье, как поступил тогда, за всех лисиц, начиная от Атабаски и кончая Гудзоновым заливом. Я до сих пор не могу дать себе отчета, почему именно я так поступил. Что-то повлекло меня прямо в ночную темноту. Я последовал за ним. Скоро нашел следы от волков и от лыж человека. Да. Я отправился далее по этим следам. Я дошел таким образом до того самого места, где звери уже расправлялись со своей добычей. Ветер дул мне прямо в лицо, и потому я отлично мог слышать, как они щелкали зубами и раздирали оленя на части. Да-да! Я услышал, кроме того, еще и ужасный смех человека! Если бы ветер вдруг переменился и это дьявольское отродье вдруг почуяло бы мой запах, то мне несдобровать бы!

Он вздрогнул, повел плечами и хрустнул пальцами.

– Но я оставался, месье, там, где и стоял, чуть не по грудь увязнув в снегу. Через некоторое время они побежали далее. В темноте я не мог рассмотреть их более подробно. Тогда я пошел к тому месту, где они расправились с оленем, и увидел, что Брэм захватил с собой два оленьих окорока. Это был старый, довольно крупный карибу. Окольными путями, через голую равнину, я добрался наконец до леса, в котором Брэм расположился уже у костра. Теперь уж я мог видеть его отлично, и, клянусь вам всем святым, это действительно был Брэм! Давно уже, еще перед тем как он убил человека, он два раза посетил меня в этой самой моей избушке и с тех пор не изменился нисколько. Вокруг него, греясь у костра, лежали его волки. Только тогда я наконец и пришел в себя. Я видел, как он их ласкал, видел, как они оскаливали зубы. Да, я слышал собственными ушами, как он разговаривал с ними и смеялся себе в бороду. И я бросился поскорее обратно, к себе домой, я побежал со всех ног, боясь, как бы меня не догнали волки. И тем не менее это… это еще не все!

Опять он уставился на Бранта и стал сжимать и разжимать пальцы.

– Теперь вы верите мне, месье? – обратился он к нему.

Филипп утвердительно кивнул головой.

– Но все это как-то фантастично… – ответил он. – Все-таки нельзя же предположить, чтобы это вы видели, Пьер, во сне!

Брео вздохнул с облегчением и поднялся на ноги.

– И вы поверите мне, если я расскажу вам остальное? – спросил он.

– Да, – ответил Брант.

Пьер подошел к сундуку и достал оттуда мешок из оленьей кожи, в котором у него хранились кремни, кресала и другие принадлежности для добывания огня во время пути.

– На следующий день я вернулся туда опять, месье, – сказал он, снова садясь за стол против Филиппа. – Брэм и его волки уже ушли. Оказалось, что он провел ночь в шалаше из еловых ветвей. Весь снег вокруг был утоптан его мокасинами и лапами волков. Я обшарил все это место, надеясь хоть что-нибудь после него найти, и, к счастью, кое-что нашел. Это силок, петля для ловли кроликов.

Не слова, а выражение глаз Пьера Брео, когда он стал шарить своими длинными пальцами в мешке из оленьей кожи, заставило Филиппа почувствовать какой-то особый трепет и предположить что-то особенно интересное. И, не произнося ни слова, он стал терпеливо ожидать, когда Пьер покончит наконец со своими поисками.

– Простая петля для ловли кроликов, месье… – продолжал Пьер. – Она вывалилась у него из мешка прямо в снег…

И он протянул ее Филиппу. Тот нетерпеливо схватил ее и стал разглядывать. Висевшая с потолка лампа освещала весь стол и их головы и плечи. Рассмотрев петлю, Филипп вдруг вскрикнул от удивления. Пьер ожидал этого. Сначала Филипп не поверил, и теперь лицо его засветилось триумфом. Некоторое время казалось, что Брант перестал даже дышать. Лампа освещала то, что он держал в руке, а он, широко раскрыв глаза, смотрел на это нечто и от изумления не двигался. Это был силок. В этом не могло быть ни малейшего сомнения. Он был сплетен из волос длиною чуть не в целый аршин, с одного конца имел петлю, а с другого – двойной узел.

Но удивительнее всего было то, что этот силок был сплетен из золотых волос женщины. Он представлял собой золотую петлю!

 

Глава III

Брант принимает решение

Процесс человеческого мышления иногда не останавливается на своем пути, чтобы обсудить свои дальнейшие действия, а сразу делает скачок к немедленному и подчас неожиданному решению, которое благодаря именно этой внезапности является точно снег на голову. Вскрикнув один раз от удивления, Филипп больше не издал ни единого звука. Он не сказал ни единого слова Пьеру. Среди наступившей вдруг тишины слышно было, как его часы тикали, точно барабан. Затем не спеша он выпустил из пальцев шнурочек из шелковых волос, поднял глаза и встретился со взглядом Пьера. Оба знали, о чем каждый из них думал. Если бы волосы были черные! Если бы они были рыжие! Если бы даже в них была грубая краснота эскимосской шевелюры с верхнего течения реки Макензи!

Но нет, волосы в петле были золотые – так и отливали светлым золотом!

Все еще не говоря ни слова, Филипп вытащил из кармана нож, отрезал им петлю от доски, к которой она была прикреплена, и стал тщательно расплетать ее, пока наконец перед ним на столе не оказались распущенные длинные волнистые волосы. Если он до сих пор сомневался, то теперь не было места ни малейшему сомнению. Он не мог припомнить, где и когда в своей жизни видел женщину, у которой были бы волосы такого настоящего золотого цвета. Это было вовсе не червонное золото. В волосах не было ни малейшего оттенка красной меди, когда они лежали на столе и отражали свет лампы. Они были точно лен или точно расчесанный шелк и настолько тонки, что, глядя на них, он удивлялся тому терпению, которое потребовалось для того, чтобы сплести из них петлю. Опять он посмотрел на Пьера. Тот же самый вопрос занимал и его.

– Отсюда вытекает, – прервал наконец молчание Пьер, – что у Брэма есть женщина.

– Безусловно, – ответил Филипп.

Это последнее слово, то ударение на нем, которое сделал Филипп, так многозначительно посмотрев на Пьера, повлекли за собою новый, более страшный вопрос, который уже некоторое время занимал обоих. Пьер пожал плечами. Он не мог на него ответить. Пожимая плечами, он вдруг вздрогнул. Когда ветер неожиданно потряс дверью, то ему показалось, будто в нее постучалось человеческое существо, и он тотчас же повернулся к ней лицом.

– Черт возьми! – воскликнул он, придя в себя и обнажая в улыбке перед Филиппом свои белые зубы. – Какой я стал нервный! И это после того, как я увидал тогда при свете костра Брэма и его волков и нашел вот это!

Он указал на блестевшие волосы.

– Видали вы когда-нибудь такие волосы, Пьер?

– Нет, месье. Ни разу в жизни.

– Но ведь вы же встречались с белыми женщинами в форте Черчилл, в фактории Йорк, в Лаклабише, в Кумберленд-Хаусе и в форте Альбани?

– Да, конечно, и даже во многих других местах, месье. Но нигде никогда не сталкивался с женщиной, у которой были бы такие волосы.

– А насколько нам известно, Брэм никогда не отлучался из своего Севера южнее форта Чиппевьян, – продолжал Филипп. – А это-то и заставляет нас призадуматься. Не правда ли, Пьер? Поневоле начнешь задавать себе вопросы. А как на них ответить! Как ваше мнение?

Пьер был полуфранцуз, полуиндеец. Зрачки его расширились, когда он встретил пристальный взгляд Филиппа.

– Надо подумать, – ответил он с тревогой. – Не забывайте, что это каторжник и… и, как некоторые убеждены, – оборотень. Я не суеверен, месье, – нет-нет! – я вовсе не суеверен. Но о Брэме и о его волках ходят такие странные слухи, будто он продал дьяволу свою душу, будто может летать по воздуху и по собственному желанию оборачиваться в волка. Поэтому что же тут удивительного, если он вдруг стал ловить кроликов женскими волосами?

Пьер сделал такое движение, точно хотел проглотить подступивший к горлу ком. Филипп заметил, что он делал над собой усилие, чтобы победить в себе засевшие в нем сызмальства предрассудки.

– Но ведь все эти истории – чистая выдумка, месье, – продолжал он уже совсем другим голосом. – Вот почему я и показал вам эту петлю. Брэм Джонсон вовсе не умер. Он еще жив. И при нем находится женщина, но кто она?

– Кто она?..

Одна и та же мысль засела в голове у обоих. И ни один из них не мог дать на нее ответа. Филипп снова принялся за изучение волос, перебирал их между пальцами и раскладывал на поверхности гладкого кожаного бумажника, который он вынул из бокового кармана. Затем, вовсе не желая курить, точно случайно, набил трубку и зажег ее. Потом он подошел к двери, распахнул ее и несколько минут постоял на пороге, вслушиваясь в дикий вой ветра, разгуливавшего по Баррену. Пьер все еще сидел за столом и внимательно наблюдал за каждым его движением. Наконец Филипп захлопнул дверь и подошел к метису.

Он пришел к какому-то выводу.

– До форта Черчилл отсюда триста миль, – сказал он наконец. – Как раз на полпути, у южного конца озера Джесич, стоит со своим патрулем Мак-Вей. Если я отправлюсь на поиски Брэма, то прежде всего должен дать знать об этом Мак-Вею, с тем чтобы он, со своей стороны, сообщил об этом в форт Черчилл. Можете ли вы, Пьер, позабыть на время обо всех ваших капканах и ловушках и взять это дело на себя?

Пьер подумал. Затем ответил:

– Хорошо, я отправлюсь к Мак-Вею. Я ему сообщу об этом.

До поздней ночи Филипп писал свое донесение. Он был послан, чтобы перехватить сбежавшую шайку грабителей-индейцев. Теперь на его пути возникло новое обстоятельство, которым необходимо было заняться в первую очередь, и он сообщил об этом своему начальнику в форт Черчилл. Он передал в своем донесении все, что рассказал ему Пьер Брео, удостоверял, что верит этому вполне и что Брэм Джонсон, на котором тяготели целых три преступления, таким образом, оказывается, еще жив. Он просил выслать для выслеживания шайки грабителей-индейцев другое лицо и, насколько возможно, подробнее изложил те методы, которыми будет руководствоваться в своем следствии по делу Брэма.

Покончив с этим рапортом, он запечатал его, но умолчал только об одном.

Он ни единым словом не обмолвился в нем о петле для ловли кроликов, сделанной из женских волос.

 

Глава IV

Восьмая ночь

На следующее утро буря все еще жестоко махала из стороны в сторону своим хвостом со стороны Баррена, но Филипп все-таки отправился в путь, взяв с собой в проводники Пьера Брео до того места, где он в последний раз видел у костра Брэма Джонсона и его волков. С того тревожного вечера прошло уже три дня, и когда они прибыли к тому месту, где Брэм провел ночь в шалаше, сделанном из еловых ветвей, то шалаш этот оказался уже до половины занесенным снегом, который без удержу разгуливал целыми тучами по открытым пространствам.

От этого места Пьер в точности объяснил то направление, которое взял Брэм наутро после своей охоты, и Филипп заметил по компасу этот уже невидимый из-под снега путь и почти тотчас же пришел к определенному выводу.

– Брэм должен был держаться вот этого самого кустарникового леса вдоль Баррена, – обратился он к Пьеру. – И я тоже буду держаться его опушки. Вы можете сообщить об этом Мак-Вею в дополнение к тому, что я уже написал. Но о петле, Пьер Брео, ему ни слова! Понимаете? Если Брэм действительно знается с нечистой силой и умеет хватать золотые женские волосы прямо из воздуха, то…

– Я ничего ему не скажу, месье… – ответил, поведя плечами, Пьер.

Они пожали друг другу руки и молча расстались. Филипп отправился на запад и, пройдя некоторое расстояние, обернулся назад, чтобы в последний раз посмотреть на Пьера; но его уже не было. Через час после этого он весь был подавлен сознанием, что добровольно принялся за отчаянное предприятие. По соображениям, которые пришли к нему за ночь, он оставил своих собак вместе с санями у Пьера и отправился в далекий путь пешком. Его ранец, в котором могло поместиться ноши не более одного пуда, был у него за плечами, но это было все. В нем находились его шелковая палатка, которая могла противостоять любой непогоде, и кое-какие необходимые в дороге предметы для варки пищи. Всю остальную кладь, не считая ружья, револьверов и зарядов, составляли высушенные или превращенные в порошок съестные припасы, сильно спрессованные, так что тридцати фунтов таких припасов было вполне достаточно на целый месяц, если он будет добывать себе мясную пищу в пути. Главную часть всей этой поклажи составляли пятнадцать фунтов муки; четыре десятка яиц заключались в одном фунте яичного порошка; двадцать восемь фунтов картошки были превращены всего только в четыре фунта сушеного продукта; четыре фунта лука он нес в виде концентрированной жидкости в пузыречке весом всего только в четверть фунта. Таковы были все его запасы.

Он несколько угрюмо рассмеялся, когда подумал обо всем том, что находилось у него за плечами. Почему-то ему пришли на ум его прежние дни, и он стал задавать себе вопрос: что сказали бы его старые друзья, если бы каким-нибудь чудом вдруг очутились вместе с ним здесь и были вынуждены питаться так, как он? В особенности его интересовало, как бы отнеслась к этому Миньона Девенпорт? Он воображал себе весь ужас, который появился бы на ее аристократическом лице. От этого дувшего со стороны Баррена ледяного ветра остановилась бы кровь у нее в жилах, она бы скорчилась и умерла в одну минуту. Он считал себя вполне компетентным относительно нее, так как в свое время хотел на ней жениться. Странно, почему именно сейчас она пришла ему на ум? Впрочем, он думал о ней довольно часто. А когда она приходила ему на ум, как вот теперь, когда он брел по следам за Брэмом Джонсоном, он всегда вспоминал о том, что ему пришлось когда-то пережить. Не может быть ни малейшего сомнения в том, что большинство его старых друзей давно уже позабыли о нем. Пять лет – не маленький промежуток времени, и дружба в том обществе, к которому он принадлежал, никогда не отличалась продолжительностью. Точно так же и любовь. В этом убедила его Миньона. Он горько и презрительно улыбнулся, даже несмотря на ветер, бивший снегом ему прямо в глаза. Судьба сыграла с ним злую шутку. Вообще она любит поиздеваться. Сперва он схватил воспаление легких, затем у него с легкими случилось что-то «галопирующее», как выражались тогда врачи, и он стал кашлять кровью. С каждым днем в больших, детски голубых глазах у Миньоны стало все больше и больше появляться выражение страха, а затем она с такой же детской откровенностью заявила ему, что очень неудобно иметь в числе своих знакомых больного чахоткой.

При мысли об этом Филипп расхохотался. Смех пришел к нему неожиданно и был таким громким, что Брэм мог бы услышать его за двести шагов, даже несмотря на завывание ветра. Чахотка!

Филипп согнул и разогнул в локте руку, так что захрустели даже мускулы. Он вдохнул в себя полной грудью воздух и выдохнул его обратно с таким шумом, с каким пар вырывается из предохранительного клапана. Это сделал с ним Север. Его вылечил именно Север с его удивительными лесами, безграничным небом, с его реками и озерами и с глубокими снегами, тот самый Север, который из лежащего человека делает богатыря. Он полюбил его. И потому, что он полюбил его, а с ним вместе и его приключения, он поступил два года назад в пограничную стражу. Он сделал это просто так, для развлечения; в свое время он бросит эту службу, возвратится обратно к своим старым друзьям и своему клубу и своим богатырским здоровьем поразит голубоглазую Миньону чуть не до смерти.

Несмотря на то что он был занят теперь выслеживанием таинственного человека, все эти мысли чередой проносились у него в голове. В течение целых двух лет, пока он находился на службе, ему приходилось уже не раз выслушивать много странных историй из жизни этого таинственного Брэма и его восходящих родичей. Он никому не рассказывал, как глубоко был заинтересован этой личностью. Правда, он иногда вступал с сослуживцами в разговор о несомненном уме Брэма, но все его усилия в этом отношении оставались бесплодными. Что же касается индейцев и метисов во всем этом краю, в котором он жил, то все они считали Брэма самым настоящим чудищем, обладавшим дьявольскими способностями. Для всех пограничников он был лакомым куском, так как представлял собой в высшей степени опасную личность для всего Севера, и тот счастливец, которому удалось бы схватить его живым или мертвым, тотчас же был бы произведен в сержанты. У многих из них сразу пропали амбиция и надежда, как только разнеслась весть о том, что Брэм уже умер.

Филипп вовсе даже и не думал о чине сержанта, когда настойчиво продвигался вперед по Баррену. Служба была для него между прочим, так как у него были совсем другие планы насчет будущего. С того самого момента, как его пальцы коснулись золотых волос, на него сошло вдруг какое-то странное вдохновение. Сегодня оно захватывало даже еще больше, чем вчера. Но он не выказал ни его, ни своих мыслей перед Пьером, так как не хотел выставлять себя смешным. Он обладал большим воображением и вместе с тем симпатией к животным и к людям. В нем совершенно отсутствовали холодная рассудительность и всякие ухищрения охотника на людей, направленные к тому, чтобы как можно скорее овладеть жизнью другого. Он знал, что поймать Брэма и предоставить его в распоряжение правосудия было его долгом, и был уверен также и в том, что выполнит этот долг даже в том случае, если его предположения о золотой петле окажутся ничем не обоснованными.

А правильно ли он базировал свои предположения? Его обуревали величайшие сомнения, и он испытывал какую-то странную неловкость. Он старался доказать себе, что могло быть очень много способов, благодаря которым золотые волосы оказались в распоряжении Брэма для устройства силков; они могли быть принесены ему как талисман, как заклятие против болезней и дьявольских чар каким-нибудь слабым человеком, шаткий ум которого был весь поглощен предрассудками. В последнем случае было бы вполне логично предполагать, что в качестве талисмана Брэм владеет этими золотыми волосами уже давным-давно.

Но вопреки самому себе Филипп не допускал этого. В полдень, когда он развел огонь, чтобы вскипятить себе чаю и испечь из муки лепешку, он снова вытащил из бумажника золотые нити и стал рассматривать их еще тщательнее, чем вчера. Казалось, что они были срезаны с головы у женщины только вчера, – так они блестели при бледном свете северного полуденного солнца. Его удивили их тонкость и длина. Все они были одинаковы и равной длины.

Он пообедал и пошел далее. Три дня метели окончательно скрыли малейшие следы Брэма и его волков. Тем не менее он был уверен, что Брэм не захочет удаляться от лесных зарослей и углубляться в Баррен. Он уже раньше был осведомлен о том, что этот Баррен – великий Баррен, даже не нанесенный еще на географическую карту, – представляет собой одно безбрежное снежное море, в котором до сих пор скрывался от закона Брэм. Простираясь на целые пятьсот миль на восток и на запад, он доходил, начиная с шестидесятого градуса, почти вплоть до самого Ледовитого океана. Его необитаемые и безлесные пустыни могли доставить Брэму такое же безопасное убежище, как и необъятный Великий океан для прежних пиратов. Этот Баррен был даже хуже, чем Ледовитый океан, потому что на берегах океана можно было, по крайней мере, встретить хотя бы эскимосов.

Филипп ясно представлял себе всю трудность своих поисков. Весь его успех зависел от хорошей погоды и от того, насколько ему удастся напасть на старый след Брэма и его волков. Старый след мог бы привести его к новым. Но на это потребовались бы целые недели.

В этот вечер прекратились последние вспышки метели, которая неистовствовала все последние дни. Целую неделю затем продолжалась ясная погода. Снег не падал вовсе, но зато было невыносимо холодно. За всю эту неделю Филипп прошел сто двадцать миль к западу.

Вечером на восьмой день, когда он сидел у огня в густых зарослях карликовой сосны, вдруг случилось то, что, пропитанный насквозь фатализмом и предрассудками, предсказывал ему Пьер Брео. И надо же было случиться так, что именно в этот самый вечер и в тот самый час, когда это произошло, Филипп с необыкновенной тщательностью и с величайшим трудом снова сплетал из этих шелковых волос золотую петлю.

 

Глава V

Первая встреча

Ночь была так ясна, что отбрасываемые сосенками и елями тени казались на снегу живыми. В безграничном, как открытое море, небе сверкали биллионы звезд. Большая Медведица мигала своими лучами. В лунном свете не было нужды. На расстоянии чуть не ста саженей Филипп мог бы увидеть лося или оленя, если бы им вздумалось проходить. Он сидел у самого огня, тепло которого отражалось от большого почерневшего камня, и заканчивал свое плетение, на что потребовалось ему не менее часа. Уже давно до него доносился любопытный монотонный звук от северного сияния, который, спускаясь с неба на землю, часто походит на мурлыканье кошки или на гудение пчелы. Занятый своим делом, он и не услышал приближавшегося к нему другого звука. До тех самых пор, пока он не закончил и не положил золотую петлю уже в готовом виде к себе в бумажник, каждый из этих звуков не обособился и не отделился еще один от другого.

Он потянулся. Потом прислушался. Затем вскочил на ноги и пробежал через кустарники целых пятьдесят футов к их опушке, где начиналась белая равнина.

Шум доносился издалека, с очень большого расстояния. Чуть не за версту. А может быть, и за две. Это был вой волков!

В этом вое для него не было ничего ни нового, ни необыкновенного. За эти два года он слышал его уже не раз. Но никогда еще он не смущал его так, как именно теперь, и он почувствовал, как похолодела в нем кровь, когда этот звук направился прямо на него. В один момент он вспомнил обо всем, что рассказывал ему Пьер Брео. Так охотились Брэм и его волки. А это действительно мчался Брэм. Филипп был уверен в этом.

Он побежал обратно к своей палатке и как можно скорее обогрел на потухавшем уже огне казенную часть своего ружья. Затем он набросал на костер снега. Возвратившись к опушке карликового леса, он выбрал себе наиболее высокое дерево, чтобы можно было в случае надобности взобраться на него хотя бы сажени на полторы от земли. Все эти приготовления были выполнены им с быстротою ветра. А стая волков, гнал ли ее перед собою человек или вел за собою волк-вожак, неслась уже прямо на него и находилась всего только в четверти мили, когда он стал карабкаться на дерево. Он тяжело дышал, и сердце у него билось, как барабан, потому что, когда он влезал на дерево, ствол которого имел у основания всего только два вершка в диаметре, ему припомнилось, как однажды, желая уберечь от волков тушу убитого им лося, он вздернул ее высоко на кедр толщиною в ногу, и все-таки волки подгрызли дерево так, что оно свалилось, точно было сделано из папье-маше. Из такого-то ненадежного своего убежища он и стал всматриваться в расстилавшийся перед ним, залитый светом от звезд Баррен.

Затем вдруг послышался третий звук. Какое-то животное сломя голову неслось по снежной пустыне, взрывая снег копытами. Когда оно поравнялось с Филиппом, то он увидел, что это спасал свою жизнь карибу. Он с облегчением вздохнул, когда животное побежало параллельно опушке леса, в котором стояла его палатка, намереваясь вбежать в самый лес милей ниже. Он заметил, что преследовавшие его волки вдруг замолчали. Это могло означать только одно: они уже так близко находились от своей добычи, что им незачем было выть. Едва только пробежал мимо карибу, как Филипп увидел передового из них – серого, быстро увлекавшего за собой других, которые мчались за ним веером, стараясь замкнуть края образовавшейся подковы с обеих сторон, чтобы захватить в нее карибу. Волки промчались так близко от него, что он мог слышать их дыхание, топот ног и взвизгивания, издаваемые ими сквозь сжатые челюсти. Всего их было, по крайней мере, штук двадцать, а может быть, и тридцать, и они бежали с таким видом, точно их гнали перед собой силы ада.

Из своего ненадежного убежища Филипп спустился опять на снег. Он увидел, что карибу уже добежал до леса. Тогда, спрятавшись в тени ели, он стал ожидать, что будет далее. Вдруг он услышал скрип снега под лыжами. Кровь бросилась ему в лицо, и сердце у него забилось, как и тогда, когда он только еще ожидал появления волков; так он был уверен, что должен увидеть перед собою человека, как только он выйдет из тени на звездный свет. В короткий промежуток времени, между тем как убежали волки и не появился еще этот человек, он уже решил, что ему нужно было делать. Судьба вкладывала ему в руку козырный туз. Он быстро пришел к заключению, что легко сможет сладить с Брэмом наедине, тогда как окруженный своими волками тот был совершенно неуловим, и стоило одного только его слова, чтобы они бросились всей стаей на его врага и растерзали его в клочья. Теперь же, когда волки убежали от Брэма далеко, план Филиппа состоял в том, чтобы перерезать Брэму путь и захватить его живьем.

Он поднялся с колен, все еще не выходя из тени ели, и сбросил с себя ружье. Сняв перчатку, он крепко стиснул в руке револьвер. Широко раскрыв глаза, он стал выслеживать Брэма на том же месте, где незадолго перед этим промчались волки. А затем вдруг произошло непредвиденное. Это было ужасно. Обманчивые звуки Баррена сыграли с Филиппом злую шутку, и в то время как он во все глаза вглядывался в далеко расстилавшуюся перед ним равнину, сам Брэм своей собственной персоной вдруг появился перед ним у опушки всего только в каких-нибудь двадцати шагах.

Филипп едва сдержал крик, готовый уже сорваться с его губ, как в этот самый момент Брэм вдруг сразу остановился и, весь на свету от звезд, стал громко кричать своим волкам. Покричал – и стал прислушиваться. Это был не человек, а гигант. «Чудовище», – подумал Филипп. Возможно, что неверный свет ночи увеличивал его размеры. На плечи у него спускалась целая копна нечесаных волос, точно морская трава. Борода у него была короткая и густая, и в один момент Филипп увидел его глаза, блестевшие, как у кошки. Он увидел также и его лицо. Это было страшное лицо с пронзительным взглядом – лицо существа, которое охотилось само и сознавало, что охотились на него. Это был получеловек, полузверь. Филипп знал, что никогда не забудет этого лица, его дикого выражения и того страшного одиночества и отчужденности от всего мира, которые светились в его устремленных вдаль глазах. Никогда он не забудет также и того тяжкого дыхания, которое так слышно вырывалось из груди этого человека.

Филипп сознавал, что нужно было действовать как можно скорее. Он выступил вперед из тени, и его пальцы крепко сжали рукоятку револьвера.

Брэм мог бы его увидеть, но в эту самую минуту он запрокинул голову назад и закричал таким криком, какого Филипп не слышал раньше никогда ни от животного, ни от человека. Он начался где-то глубоко в его груди, загремел, как барабан, и закончился тонким, визжащим звуком, который можно было бы услышать за целые мили вокруг, – так хозяин звал свою свору назад, так человек-зверь кликал к себе обратно своих собратьев. Возможно, что еще раньше, чем Брэм так закричал, какой-то сверхинстинкт подсказал ему, что его подстерегает опасность, которой он не замечает. Крик сразу оборвался. Он закончился каким-то странным шипением, точно шум пара, вырывавшегося из котла. И прежде чем Филипп мог собраться с силами и прийти в себя, Брэм уже побежал дальше, и пограничник мог услышать его странный, почти сумасшедший хохот, который он не забудет уже никогда в жизни и который всегда будет вызывать в нем дрожь. Не двигаясь с места, Филипп закричал ему вслед:

– Брэм! Брэм Джонсон! Именем закона и короля! Остановитесь!

Это была еще старинная формула с его величеством и законом, которая ровно ничего не значила на Дальнем Севере. Брэм услышал ее. Но не остановился. Он побежал еще быстрее, и Филипп снова закричал ему вслед:

– Брэм!.. Брэм Джонсон!

Смех повторился опять. В нем было столько презрения и столько высокомерия, точно он смеялся именно над Филиппом.

Филипп приподнял кверху дуло револьвера. Он вовсе даже не целился в Брэма. Два раза он выпалил из него, и пули пролетели над головою и плечами Брэма так близко, что он не мог не слышать их визга.

– Брэм!.. Брэм Джонсон!.. – закричал Филипп в третий раз.

Рука его ослабела и опустилась, и он все еще смотрел вслед громадной фигуре, которая все более и более удалялась от него и сливалась с темнотой. А затем она исчезла совсем.

Филипп опять остался один. И вдруг к нему пришло сознание, что он свалял большого дурака. Он поступил как малый ребенок; даже его голос дрожал, когда он называл Брэма по имени. И Брэм поднял его на смех.

Скоро, очень скоро ему придется расплачиваться за свою глупость и нерешительность. Именно это и угнетало его, когда он старался вновь найти на снежной равнине признаки Брэма. Не пройдет и ночь, как Брэм будет уже возвращаться обратно, и с ним вместе пробегут и его волки.

Он вспомнил о капрале Ли и вздрогнул. Затем он отправился к большому черному камню, около которого остановился на ночлег. С быстротой молнии у него пронеслась в мозгу ужасная судьба двух человек из Черчилла, и это придало еще большую реальность той опасности, которой он теперь подвергался и которой был обязан своему непостижимому легкомыслию. Филипп был только средним человеком; в его жилах текла самая обыкновенная кровь. Некоторое количество личной удачи всегда вдохновляло его, и ему всегда было приятно и хотелось использовать малейший случай, который подвертывался ему под руку. Убеждение, что именно здесь, в этом деле, он проморгал свой случай, угнетало его. Он не боялся Брэма. Он не задумываясь вышел бы с ним на поединок и сражался бы с ним в открытую, даже и в том случае, если бы Брэм действительно представлял собою гиганта. Все это он говорил самому себе, крепко сжимая рукоятку своего револьвера, и старался не проронить ни малейшего звука.

Но Брэм вовсе даже и не собирался вступать с ним в единоборство. Это должны были сделать его волки. Возможно, что Филипп больше уже не увидит Брэма никогда. Он услышит только издали его смех или крики на волков, как когда-то слышали их капрал Ли и другой человек – его спутник.

Брэм никогда уже не возвратится для отмщения, раз он способен анализировать положение. Выстрелив в этого человека, Филипп слишком ясно открыл перед ним, кто он такой и каковы его цели. И, спасая свою шкуру, Брэм был бы дураком, если бы тотчас же не отделался от своего неожиданного, опасного врага.

А затем Филипп вдруг увидел его снова, опять таким же, каким видел его и в первый раз при бледном мерцании звезд. И его поразило, что Брэм был совершенно безоружен. Едва он это сообразил, как его быстро окрылили надежды. Он стал искать вокруг себя дерево повыше. С дерева же он всегда сумел бы отразить нападение волков и перестрелять их всех по одному. С ним были ружье и револьвер и достаточное количество патронов. Все преимущества могли бы быть на его стороне. Но если только у Брэма имеется ружье, а он будет сидеть на дереве, то…

Он надел на себя лежавший у костра полушубок, наполнил себе карманы патронами и стал разыскивать подходящее дерево. Оно оказалось в ста ярдах от места его стоянки. Это была корявая приземистая сосна, дюймов шести в диаметре, росшая на открытой полянке. Он знал, что эта полянка может посодействовать ему в нанесении поражения волкам. С другой стороны, если у Брэма окажется вдруг ружье, то игра Филиппа будет проиграна. Сидя на дереве, представляя собой темный силуэт на светлом фоне ярко освещенного звездами неба, он станет для Брэма превосходной мишенью. Брэм пристрелит его не целясь. Но для Филиппа оставался только один выход, и он должен был его использовать.

 

Глава VI

Один за другим

Час спустя Филипп поглядел на часы. Было около полуночи. К этому времени его напряжение дошло до крайней точки. Из глубины Баррена до него не доносилось ни малейшего звука, все молчало и среди низкорослых деревьев, так что он ниоткуда не мог ожидать успокоения своим нервам и одобрения. Он ожидал, что вот-вот, каждую минуту, к нему может вернуться Брэм со своими волками, что он не услышит шагов этого человека и прыжков его животных до той самой поры, пока они не будут совсем уже близко от него. Два раза над его головой пролетала громадная сова. В третий раз она бросилась на пробежавшего через кустарники зайца, и Филиппу казалось, что это приходил ему конец. Маленькие белые лисицы, любопытные как дети, ужасали его. Сколько раз благодаря им он вздрагивал от страха, а два раза даже должен был влезать от них на дерево!

Затем наступила разрядка: его нервы стали приходить в порядок, и пульс уже не стучал так, как до этого. Филипп стал задавать себе вопрос, действительно ли для него миновала опасность, в которой он был так уверен всего только час назад. Возможно ли, чтобы Брэм испугался его выстрелов? Он не верил этому. Менее всего он мог считать трусом этого человека, который показался ему при свете звезд таким гигантом. И он быстро представил себе лицо Брэма. Теперь, после почти невыносимого напряжения всей нервной системы, стояло у него перед глазами нечто, чего он не мог себе объяснить и что так ясно выражалось на лице у Брэма. В нем было выражение чего-то до безумия дикого и в то же время чего-то страдальческого, как у человека без всякой надежды. В этот момент, когда чувство самосохранения заставляло Филиппа прислушиваться к малейшему звуку, он более уже не испытывал в себе того возбуждения, которое захватывает всегда человека, охотящегося на человека. Он не мог бы объяснить такую резкую в себе перемену, такую быструю реакцию в своих мыслях и чувствах, какая произошла в нем, дав место неожиданно появившейся в нем симпатии к Брэму.

Он ждал и все менее и менее испытывал страх перед волками. С особенной ясностью он стал теперь, когда миновало время, представлять себе Брэма: его угрюмый взгляд, загнанный вид даже тогда, когда он сам гнал своих волков, его абсолютное одиночество, когда он вдруг остановился, чтобы прислушаться к вою и крикам своих единственных друзей – зубастых животных. Несмотря на его ужасные крики, которые он посылал волкам, и на дикость его смеха, раздавшегося средь белой ночи после выстрелов Филиппа, Брэм все-таки не показался ему сумасшедшим. Филипп слышал о людях, которые сошли с ума от одиночества. Он даже знал одного – Пелетье, жившего на самом краю света за Полярным кругом. Он наизусть выучил дневник, написанный этим Пелетье на дверях его хижины. Вот это действительно было сумасшествие! Смерть пришла к Пелетье как желанный друг. На него же походил и Брэм, целые годы проводивший без всякого общения с людьми, – и все-таки…

Мысли Филиппа перешли на женские волосы. Сидя в хижине у Пьера Брео, он и вида не подал о том подозрении, которое явилось у него тотчас же. Со своей стороны, молчал и Пьер, если и у него тоже возникло подобное же подозрение. Он боялся высказать его из страха. Теперь же Филипп был охвачен им вполне. Он знал, что человеческие волосы могут сохранять свою свежесть и блеск до бесконечности, и не считал невозможным, что Брэм мог владеть ими уже целые годы. Вполне естественно было предположить, что он выменял их на что-нибудь у какого-нибудь белого человека, когда еще не был вне закона, и что какая-нибудь фантазия или суеверие заставили его иметь их при себе. Но Филипп уже перестал руководствоваться одними только доводами рассудка. Против его рассудка восстало сознание, которое настойчиво подсказывало ему, что эти волосы только недавно были срезаны с женской головы. Он не мог представить даже самому себе каких-либо логических доказательств этому, но в то же время не находил возможным и возражать вполне против такого предположения. С Брэмом живет или жила женщина; и всякий раз, как ему приходили на ум красота и редкая волнистость шелковистых волос, находившихся сейчас при нем, у него в бумажнике, – он не мог не содрогаться от одной только мысли, что эта женщина могла быть белой.

Брэм и белая женщина! И притом женщина с такими волосами, как эти!

Филипп слез с дерева, затем целый час проходил взад и вперед по опушке, причем все его чувства находились в высшей точке напряжения. Затем он вновь развел костер, прерывая каждую минуту свое дело, чтобы вновь и вновь прислушаться к каждому подозрительному звуку. Было очень холодно. Несколько времени спустя он заметил, что сперва очаровывавшие звуки северного сияния теперь превратились уже в неприятный шепот. Звезды стали светить уже не так ярко, и ему стало вдруг казаться, что они отходили от него все дальше и дальше, чтобы оставить его одного. Это умирание звезд всегда интересовало его. Это было одним из чудес Крайнего Севера. Ему казалось, что тысячи невидимых рук действовали под самыми небесами и невидимо тушили звезды, сперва по одной, затем по две, а потом и целыми созвездиями. Это всегда предшествует в течение целого часа неприятной и хаотической темноте, которая наступает перед самым рассветом на Севере, и именно этой-то темноты он теперь и боялся, сидя в одиночестве перед своим костром.

В этот-то самый час непроницаемой тьмы и мог неожиданно появиться Брэм. Возможно, что именно ее-то он и дожидался. Филипп посмотрел на часы. Было уже четыре. Опять он отправился к своему дереву и стал поджидать. Через четверть часа стало так темно, что ему уже не было видно и того дерева, около которого он стоял. А Брэм все не приходил. Перед самым рассветом Филипп вновь развел огонь – это уже третий раз – и принялся за приготовление завтрака. Ему хотелось кофе, как можно покрепче, и он засыпал его вдвое больше, чем обыкновенно. А в семь часов утра он уже был готов продолжать свой путь дальше.

Он стал теперь уже твердо верить в то, что какая-то таинственная, но в то же время и могучая сила заставила Брэма Джонсона отказаться от такого подходящего случая, чтобы расправиться истекшей ночью со своим врагом. И вот, идя теперь вдоль опушки леса на самом краю Баррена, он испытывал полное равнодушие к тому, чтобы захватить как-нибудь Брэма и арестовать его. Во всем этом приключении оказалась одна вещь, которая стала его интересовать гораздо больше, чем сам Брэм. Это была золотая петля. Не через самого Брэма, а именно только благодаря его следу он мог бы добраться до ее разгадки. Там он узнает всю ее тайну, а может быть, даже и трагедию, если только вообще эта петля может что-нибудь означать. И он оценил редкий и исключительный случай, который предоставил ему возможность следовать за Брэмом, когда тот отступал. С человеком он мог еще справиться, если бы явилась необходимость с ним сразиться, а уж с волками расправа была бы коротка.

Час спустя Филипп осторожно вышел к тому месту, где волки заели карибу насмерть. На целых двадцать футов в окружности весь снег оказался плотно утоптанным лапами животных, и вся эта арена была залита кровью и усеяна клочьями мяса, обглоданными костями и клоками шерсти. Филипп мог отлично определить, где бежал Брэм и где потом снял лыжи. Следы от его мокасин смешивались со следами от лап волков. Брэм, очевидно, прибыл вовремя, чтобы спасти окорока, которые он оттаскивал в сторону из этого кровавого круга. Голодной стае были предоставлены одни только остатки.

Снег отпечатывал на себе, точно буквы на бумаге, все то, что происходило потом. И это очень удивило Филиппа. Неизвестно, откуда Брэм добыл себе сани и на эти сани нагрузил то, что ему удалось уберечь от карибу. По следам, оставленным на снегу, Филипп мог убедиться, что эти сани были гораздо длиннее и шире, чем те, какие ему до сих пор случалось видеть. Он даже и представить себе не мог того, что здесь происходило, но все дело оказалось слишком ясным, чтобы его понять. Далеко отсюда, еще где-то в глубине Баррена, Брэм нарочно распряг свою стаю, как только увидел бежавшего вдалеке карибу, чтобы она могла броситься за ним в погоню, догнать его и загрызть. А затем уже, насытившись, все они, и человек и волки, вернулись обратно среди ночи за своими санями, причем Брэм сделал нарочно большой крюк, чтобы не оставить своих следов вновь у опушки леса и не выдать себя своему врагу, – с громадным волнением Филипп мог убедиться, как послушно следовала за ним по пятам его стая волков. Человек был их неограниченным властелином. Затем они вернулись обратно уже с санями, Брэм погрузил на них окорока и помчался прямо на Север через Баррен. Каждый волк находился в упряжи, а сам Брэм сидел на санях.

Филипп глубоко, с разочарованием вздохнул.

У опушки леса, где можно было все-таки запастись горючим материалом, он стал приготовляться в далекий путь. Он наварил себе еды сразу на шесть суток. Три дня он будет следовать по пятам за Брэмом по безлесным и совершенно не нанесенным на карту пространствам Великого Баррена. Углубляться в него дальше без собак и без саней было бы невозможно. Три дня хода туда да три дня назад – и даже за такой короткий промежуток времени он почти обрекал себя на смерть. В глубине Баррена его ожидала бы более серьезная опасность, чем встреча с Брэмом и его волками. Это была снежная буря.

Его сердце забилось немного, когда, заметив по компасу точку своего отправления, он выступил прямо на север. Был серый, неприветливый день. Перед ним во все стороны уходили необозримые пространства Баррена, совершенно белые, терявшиеся в красноватой дымке на горизонте. Последняя полоска низкорослого леса скоро исчезла позади Филиппа. Небо нависло, точно свинец. Под таким небом можно было бы сойти с ума. И не прошло и часа, как Филиппом вдруг овладело непреодолимое желание поскорее вернуться обратно. Ни кустика, ни камня – ничто не нарушало монотонности, а над головой, и так низко, что, казалось, можно было бы попасть в них брошенным камнем, хмуро ползли с северо-востока тяжелые, темные облака.

Раз десять в течение первых двух часов Филипп взглядывал на свой компас. Не один раз за это время Брэм вилял то туда, то сюда, все-таки выдерживая путь на север. В сером сумраке, без малейшего камня или деревца по пути, по которым можно было бы ориентироваться, его чувство направления руководило им гораздо безошибочнее, чем Филиппом – стрелка компаса.

Часа через три в семи или восьми милях от того места, где волки загрызли карибу, Филипп наткнулся на следы от первой стоянки Брэма. Волки не были распряжены. Вероятно, Брэм остановился здесь только для того, чтобы надеть лыжи. Далее он пошел уже на лыжах, и по длине его лыж Филипп рассчитал, что на каждые его четыре мили Брэм продвигался вперед на шесть.

Был час, когда Филипп остановился пообедать. По его мнению, он к этому времени покрыл уже пятнадцать миль. Пока он ел, им все более и более овладевало беспокойное чувство, что он пустился в авантюру, которая ни в коем случае не могла принести ему добра. Первый раз за все время он понял значение того, что Брэм в самый последний момент перед тем, как пускаться в Баррен, должен был в достаточном количестве запастись мясом – и это привело его в большое беспокойство. В самом деле, где было бы достать провианта в этом безбрежном море снега, уходящем далеко за Полярный круг? Теперь Брэм вполне обеспечен им, чтобы покрыть не останавливаясь сразу целых пятьсот миль, тогда как он, Филипп, не сможет сделать и ста.

Все-таки до трех часов дня он упорно следовал по пути Брэма. Он продолжал бы идти и дальше, если бы не наткнулся еще через час на громадный снежный сугроб вышиною с целый дом. Он решил сделать в нем убежище и остановиться в нем на ночь. Это было сделать очень легко – он видел, как это делали эскимосы. Действуя своими лыжами как лопатой, он стал раскапывать ими снег, пока наконец не прокопал туннель, достаточный для того, чтобы разложить в нем свой спальный меховой мешок и устроиться в нем на ночь. На все это ему понадобилось не более часа, и когда он устроил себе таким образом ложе и вышел «за дверь», чтобы подышать свежим воздухом, то чувства его стали приходить в порядок. Уверенность в том, что у него сейчас за спиною находится дом, в который не смогут уже проникнуть ни ветер, ни мороз, придала ему оптимистическое настроение, которого он не испытывал уже целые сутки.

Он захватил с собой из леса вязанку смолистых веток сосны и разложил из них себе маленький костер, над которым повесил чайник, набитый снегом. Потрескивание огня заставило его посвистывать от благодушия. Вокруг сгущались сумерки. К тому времени, как вскипел чайник и испеклись лепешки и ветчина, ночь, точно непроницаемым занавесом, завесила его со всех сторон, так что его так и подмывало разрезать его ножом. На небе не было ни звездочки. Ничего не было видно даже в двадцати шагах. То и дело он подбрасывал в затухавший костер веток, и когда наконец огонь стал замирать совсем, то он зажег о последнюю головешку трубку и закурил.

Затем наступил непроглядный, хаотический мрак. Нащупывая руками дорогу, он прошел к себе в туннель и завесил за собою вход в него своей шелковой палаткой. Затем он с наслаждением растянулся в своем меховом мешке. С тех пор как он расстался с Брео, он ни разу еще не имел таких удобств. К тому же вся его предыдущая ночь прошла для него вовсе без сна. Он тотчас же крепко заснул. Он не слышал потом ни шума непогоды, ни завываний ветра, поднявшегося на заре. Когда же рассвело, то около него раздались другие звуки, которых он тоже не слышал. Его внутреннее сознание, которое сторожило его сон, вдруг подсказало ему, чтобы он пробудился. Он тотчас же открыл глаза. Дневной свет наполнял его туннель. Он посмотрел на «дверь», которую накануне завесил палаткой.

Палатка куда-то исчезла.

На ее месте виднелась громадная лохматая голова.

Филипп увидел перед собой Брэма Джонсона.

 

Глава VII

Врасплох

Филипп еще не совсем привык к психическим и физическим неожиданностям, которые всегда являются неизбежными спутниками лиц, применяющих закон на Дальнем Севере. Но никогда еще он не испытывал такой тревоги, как теперь, когда, загородив собой узкий вход в туннель, перед ним стоял человек, на которого он охотился.

Первой мыслью его было то, что Брэм смотрел на него уже долго, пока он спал, и что если бы этот отщепенец собирался его убить, то он мог бы сделать это и до его пробуждения без малейших хлопот. Так же быстро он заметил и то, что исчезли его палатка, которой он завесил вход в свою пещеру, и ружье, которым он подпер палатку. Брэм присвоил их себе, пока он спал.

Но не потеря этих вещей и не внезапное и неожиданное появление Брэма так сильно его смутили. Он испугался выражения лица Брэма, его глаз и той таинственной задумчивости, которая светилась в его взгляде. Это вовсе не было высокомерие победителя, осматривающего свою жертву. В его взгляде не было и признака ненависти или вызова. Даже не было в нем ничего враждебного. Пожалуй, это походило на изучение незнакомца человеком, который был полон сомнений и беспокойства или терзался неразрешимым вопросом. Даже сами глаза у Брэма казались Филиппу унаследованными им после целого ряда поколений от какой-нибудь нежной женщины. На лице этого загнанного каторжника они казались чем-то необыкновенно неестественным: это были громадные, серые, прекрасные глаза. И если бы отнять от них его безобразное лицо, то они могли бы привести в восхищение.

Больше минуты ни один из мужчин не нарушал молчания. Филипп схватился за револьвер, но совсем не имел намерения из него стрелять. Затем он понял наконец, что пора уже было заговорить, и начал с самого естественного восклицания, распространенного во всех концах необъятного мира:

– Здорово, Брэм!

– Здравствуйте, месье!

Брэм только пошевелил губами. Голос же его оказался низким и горловым. И вслед за этим, тотчас же, голова его исчезла.

Филипп же немедленно выскочил из своего спального мешка. Через отверстие в его пещеру до него донесся уже другой звук – угрожающее повизгивание волков. Брэма больше не было слышно.

Несмотря на доверие, которое родилось в душе у Филиппа с первого же взгляда на Брэма, он вдруг почувствовал, как вдоль спины у него пробежал холодок, когда он оглядел себя со всех сторон. Он мог стоять в своей берлоге только на четвереньках, при нем остался один только револьвер – и какую же жалкую крысу в ловушке он представит собой, если Брэм вдруг спустит на него своих волков! Каким это будет спортом и для волков, и, пожалуй, для самого их хозяина! Ну, ему удастся убить двух или трех волков, а дальше что? Они набросятся на него, как вихрь, протиснутся к нему сквозь снег, как пловец сквозь воду. Не поступил ли он глупо второй раз? Не усилил ли он Брэма Джонсона, этого тройного убийцу, тем, что так ласково приветствовал его, вместо того чтобы попросту в него стрелять?

Он подполз к выходу из своего туннеля и опять услышал рычание и визг волков. Звуки эти показались ему уже на расстоянии. Тогда он выполз наружу.

Из своей засады он мог видеть только широко расстилавшийся перед ним Баррен и свои вчерашние следы на снегу. Он держал перед собой наготове револьвер, когда вдруг послышался голос Брэма:

– Месье, бросьте револьвер и нож, иначе я разделаюсь с вами. Мои волки еще голодны!

Филипп продвинулся еще больше вперед. Брэм сказал эти слова тихо и неугрожающим тоном, но Филипп почуял в них холодный и невозмутимый приговор к смерти, тем более что при создавшихся условиях считал для себя безумием вступать с ним в бой. В своих волках он имел перед ним не только преимущество, но и полную гарантию успеха. И если бы Филипп хоть немного сомневался в этом и попробовал еще раз поднять револьвер, то его решительность могла бы моментально быть устранена хотя бы всего только тремя волками, которых напустил бы на него Брэм. Это были гиганты, а не звери. И действительно, трое из них выступили вперед; за ними последовали четвертый и пятый, а затем их появилось столько, что они загородили собой горизонт. Все они оскалили клыки, щелкали зубами, выли и выказывали нетерпение. Филипп увидел перед собой десятки пар устремленных на него глаз и невольно подался назад. Он знал, что один только Брэм был в состоянии отозвать их от него назад, но не услышал ни единого его слова, ни единой его команды. Даже в ту самую минуту, когда Брэм поднял свою двадцатифутовую кожаную плеть, лежавшую на снегу, точно свернувшаяся змея, и грозно взмахнул ею над головами животных, он не проронил ни звука. Испугавшись этой плети, волки разбрелись по сторонам, и тогда только вновь послышался голос Брэма:

– Давайте сюда револьвер и нож, иначе я спущу на вас сейчас волков!

Не успели еще замереть в воздухе эти слова, как Филипп уже бросил к нему свой револьвер.

– Получай, сумасшедший! – крикнул ему Филипп. – А вот тебе и нож!

Нож последовал за револьвером.

– Бросить тебе и постель? – спросил он.

Он употреблял все усилия, чтобы не выдать своего страха и казаться веселым. Но он не упускал из виду того, что только вчера стрелял в Брэма и что было бы совершенно безрассудно предполагать, что Брэм не размозжит ему голову, если он окончательно вылезет из своего убежища. То, что Брэм ничего не ответил ему насчет постели, не придало ему большей уверенности. Он повторил свой вопрос еще громче, чем первый раз, и снова не последовало ответа. В полном недоумении он принялся за сворачивание своей постели и при этом не мог удержаться от угрюмой улыбки. В самом деле, если он останется в живых, то как будет доносить своему начальству обо всех этих приключениях? Его рапорты будут представлять собой одну сплошную комедию: как он зарывался в снег, точно для зимней спячки сурок, как его пригласил потом к себе на завтрак человек с дубиной в руке и с целой сворой волков, у которых оскаленные клыки блестели, точно слоновая кость. А он догадывался, что в данном случае не обойдется и без дубины. И действительно, немного спустя, когда он выкинул из своей берлоги свои спальные принадлежности, то увидел, что его догадки были вполне обоснованны. Брэм уже захватил себе и нож и револьвер. На той же самой руке у него висели плеть и громаднейшая дубина.

Улучив удобный момент, Филипп немедля последовал за своей постелью и предстал пред ясные очи Брэма.

– Доброе утро, Брэм!

Его приветствие повлекло за собой целый хор дикого рычания волков, так что у него даже застыла кровь, хотя он и пытался скрыть от Брэма малейшие признаки того, что каждый нерв на его спине испытывал такое ощущение, точно в него втыкали иголки. На этот раз Брэм громко крикнул на них по-эскимосски и стегнул их своей длинной плетью прямо по мордам.

Затем он в упор посмотрел на своего пленника. Зеленые огоньки вспыхнули у него в глазах. Узкие губы сжались еще плотнее. В этот момент он готов был убить. Неосторожное слово, один какой-нибудь лишний жест – и Филипп знал, что конец был бы неизбежен.

Тем же самым горловым голосом Брэм спросил:

– Зачем вы стреляли в меня вчера?

– Я хотел поговорить с тобой, Брэм, – спокойно ответил Филипп, – я вовсе не хотел тебя убивать. Я стрелял тебе через голову.

– Вы хотели поговорить? – продолжал Брэм с таким видом, точно каждое слово требовало от него усилий. – О чем?

– Я хотел спросить у тебя, за что ты убил человека на Божьем острове?

Слова эти вырвались из уст Филиппа как-то сами собой; он не мог их сдержать. Брэм зарычал в ответ. Точно это говорил зверь, а не человек. Огоньки у него в глазах сделались еще зеленее.

– Это был полицейский, – ответил он. – Полицейский из Черчилла, и я спустил на него своих волков!

Рука Филиппа задрожала у него в кармане. Волки стояли позади него, и он боялся обернуться к ним и посмотреть. Его ужаснуло их подозрительное молчание. Они ожидали, их звериный инстинкт уже подсказывал им, что команда уже готова сорваться с уст их владыки. Брэм бросил на снег нож и револьвер. В одну руку он взял плеть, в другую – дубину.

Филипп быстро вытащил из бокового кармана бумажник.

– Ты что-то потерял, – обратился он к нему, – когда останавливался около избушки Пьера Брео.

Его собственный голос казался ему странным и удивил его.

– Я отправился вслед за тобой, – продолжал он, – чтобы вручить тебе твою потерю. Я мог бы тебя убить, если бы пожелал, когда стрелял, чтобы обратить на себя твое внимание. Я просто хотел тебя остановить. Я должен передать тебе вот это!

И он протянул Брэму золотую петлю.

 

Глава VIII

Схвачен на месте

Больше полминуты Брэм стоял, точно живое существо, вдруг неожиданно, по щучьему велению, превращенное в камень. Он уже не смотрел на Филиппа, а весь был поглощен созерцанием сверкавших золотых волос. В следующие полминуты он выпустил из рук плеть и дубину, и они повалились на снег. Все еще не отрывая глаз от петли, точно его кто-то заколдовал, он сделал шаг вперед, затем другой, подошел к Филиппу и взял у него эту вещь. Он не произнес ни слова. В его глазах уже потухли зеленые огоньки. Резкие черты его лица сгладились, и, когда он стал поворачивать петлю так, что она стала отливать золотом при свете, с губ у него тоже слетело выражение жестокости. Что-то похожее на улыбку вдруг появилось у него на лице.

И все еще не говоря ни слова, этот странный человек обмотал вокруг своего громадного пальца шелковый шнурок, снял его и сунул к себе за пазуху. Казалось, что он вовсе забыл о присутствии Филиппа. Он поднял револьвер, осмотрел его и, как-то особенно хрюкнув, отшвырнул его далеко от себя. Тотчас же все волки бешено помчались за ним в погоню. Нож последовал за револьвером. Затем так же спокойно, точно он собирался разводить костер, он взял ружье Филиппа в обе руки, ударил им себе о коленку и разломал его на две части. Дуло отвалилось от приклада.

– Черт бы тебя побрал! – пробормотал Филипп.

Он почувствовал, как гнев подкатил ему к горлу, и хотел броситься на Брэма, чтобы защитить свою собственность. Но если он был так беспомощен несколько минут назад, то теперь его положение было еще хуже. Но в то же самое время с быстротой молнии его осенила мысль, что если Брэм лишает его оружия, то, значит, по крайней мере на первое время, пощадит его жизнь. Иначе зачем же ему было бы принимать такие меры предосторожности?

Наконец Брэм перевел на него глаза и указал ему на лыжи, оставленные Филиппом накануне на снегу. Точно таким же хрюканьем, как и раньше, он предложил ему сопровождать его.

Волки повернули назад, сгорая от нетерпения и извиваясь, как змеи. Брэм щелкнул над ними своей плетью, и как только Филипп был готов, указал ему на север. Филипп должен был идти впереди, за ним шагах в пяти следовал Брэм, а за Брэмом, на двойном расстоянии, послушно бежали волки. Теперь, когда к Филиппу вернулось уже его самообладание и все его чувства стали приходить в порядок, он принялся за обсуждение своего положения. Прежде всего было очевидно, что Брэм считал его не спутником и не гостем, а просто пленником. Таким образом, Филипп должен был каким-нибудь хитроумным способом спасать свою жизнь.

В двух милях от сугроба стояли сани Брэма, от которых этот человек и его волки нарочно сделали большой крюк, чтобы обойти Филиппа с тыла. Это заинтересовало его. Ясно, что человек-зверь решил захватить своего неизвестного врага врасплох.

Филипп стал наблюдать за тем, как он запрягал своих волков. Волки повиновались ему, как собаки. Он заметил какую-то необъяснимую дружбу между ним и ими, даже привязанность, потому что этот человек распоряжался ими, как первый среди равных. Брэм разговаривал с ними по-эскимосски и совсем не таким тоном, каким говорил с Филиппом.

Филипп попробовал нарушить молчание. Когда волки были уже запряжены, то он кивнул в их сторону и сказал:

– Если ты предполагал, что я хотел тебя вчера убить, то почему же ты даже не спустил на меня своих волков, как это сделал с двумя людьми на озере Казба? Зачем ты дожидался сегодняшнего утра? И теперь куда, куда мы отправляемся?

Брэм протянул перед собой руку.

– Туда! – ответил он.

Это был первый вопрос, на который он ответил, и при этом он указал на север точь-в-точь так же, как указывала его и стрелка на компасе, без малейшей погрешности. После этого он стал смеяться. Этот смех приводил Филиппа в ужас. Он походил на потоки дождевой воды, с шумом несшейся по водосточным трубам с какого-нибудь старинного здания. Филиппа так и подмывало подскочить к нему, схватить его за необъятные плечи и вытрясти из него ответ: почему именно так он смеется? И в тот же момент, еще раньше, чем Брэм прекратил свой смех, Филипп вспомнил о несчастном Пелетье. Вероятно, Пелетье, когда делал свои записи на двери в те ужасные дни своего сумасшествия, смеялся точно так же, как и этот Брэм.

Лицо Брэма снова приняло тяжелое, неподвижное выражение, когда он жестом указал Филиппу, что пора уже садиться в сани. Сам же Брэм отправился на лыжах впереди своей стаи. При первом же его крике по-эскимосски волки сильно натянули постромки. В следующий момент они побежали, а впереди них бежал сам Брэм.

Филипп удивился его быстроте. Так они должны были продвигаться по восьми миль в час. Несколько минут Филипп не мог оторвать глаз от Брэма и серых спин его волков. Они очаровывали его, и, видя их перед собой среди безмолвной и пустой равнины, он чувствовал, как им все более и более овладевало сочувствие к ним. Он видел в них всегда желанную дружбу между человеком и зверями. И здесь она являлась во всем своем величии. В ней было что-то эпическое. И против них-то и вооружается всегда закон!

Его взгляд перешел на сани. На них лежали медвежьи шкуры – это одеяла Брэма. Одна из них была с белого медведя. Под этими шкурами лежали окорока от карибу и совсем близко к нему, так что он мог легко до нее дотянуться, находилась дубина Брэма. Рядом с дубиной лежало ружье. Оно было старинной системы и одноствольное, и Филипп удивился, почему именно Брэму нужно было ломать его новейшей конструкции ружье, вместо того чтобы заменить им свое.

Дубина носила на себе следы частого употребления. Она была из березы и трех футов длиной. Там, где хватался за нее Брэм, она залоснилась и потемнела так, точно была покрыта лаком, весь же другой конец ее был искусан, точно ею били кого-нибудь прямо по зубам. О каких-либо чайниках или кастрюльках на санях не было и помину, не видно было также и никаких других съестных припасов, кроме мяса карибу. К самому носу саней был привязан ремнем пучок хвороста, и из него торчала грозная ручка топора.

Из всех вещей на санях Филиппа больше всего заинтересовали шкура белого медведя и ружье. Очевидно, Брэм позабыл о своем оружии или же просто до крайней степени полагался на своих волков. А может быть, он доверял своему пленнику? На этот вопрос Филиппу хотелось бы ответить утвердительно. Ведь он не имел ровно никакого намерения вредить сейчас Брэму. Даже более того, он перестал испытывать и желание бежать. Он совершенно забыл о том, что был представителем закона, который требовал, чтобы Брэм был ему представлен во что бы то ни стало живым или мертвым. Со вчерашнего вечера Филипп уже перестал считать его уголовным преступником. Он был для него вторым Пелетье, и благодаря именно ему Филипп пускался теперь в новые приключения, которые захватывали его так, как ни одно выслеживание преступника до этой поры.

Не будь этой золотой петли, не почувствуй он трепета, когда держал ее в своих руках, и не произведи она на него такого сильного впечатления, когда лежала при свете от лампы в хижине у Пьера Брео в расплетенном виде, он смотрел бы теперь на этого самого Брэма как на простого преступника и считал бы своим долгом использовать это его ружье.

Как бы то ни было, но он был теперь уверен, что волчий повелитель спешил сейчас именно к первоисточнику, откуда появилась эта золотая петля. Разве он не видел собственными глазами, какая в нем произошла сразу перемена, когда он показал ему находку? И теперь, покончив уже с осмотром саней, он перевел глаза на Брэма и его волков и стал задавать себе вопросы относительно направления, которого они держались. Не отправляется ли Брэм прямо на север к заливу Коронейшн, где живут одни только эскимосы? Он заметил, что шкура белого медведя была еще совсем новая и что только еще совсем недавно была содрана с животного, которое носило ее на себе. Ясно, что Брэм привез ее с собой с Ледовитого океана, куда теперь и возвращается. И если он едет теперь действительно к эскимосам, то его волки могут покрыть весь путь туда дней за десять; возможно, что и за восемь.

Если предположения Филиппа верны и Брэм действительно едет сейчас к заливу Коронейшн, то тем самым решается сам собой и вопрос о золотой петле.

Женщина или девушка, у которой такие волосы, попала на Север с китобойного судна. Возможно, что она дочь или жена самого владельца такого судна. Судно это было затерто льдами, и она вместе с другими белыми была спасена эскимосами и находится сейчас среди них. Филипп все это себе живо представил. Это было, вероятно, ужасно. Теорию относительно других белых спутников этой женщины или девушки он навязывал себе сознательно, чтобы хоть как-нибудь отогнать от себя еще более вероятные предположения, что женщина эта принадлежит теперь именно Брэму, на что ясно намекает эта волосяная петля. Он старался отделаться от этой мысли, но она вцепилась в него так настойчиво, что он мог принять ее за неприятное предчувствие. Какая страшная судьба постигла эту женщину! Он даже вздрогнул. Некоторое время все его существо отказывалось верить, что это могло случиться. И все-таки он знал, что это могло случиться. Белая женщина там, и с Брэмом! Женщина с такими изумительными золотыми волосами – и этот гигант, полусумасшедший, озверевший человек!

Мысленно представив себе это, он сжал кулаки. Ему вдруг захотелось спрыгнуть с саней, догнать Брэма и добиться от него правды. Но здравый смысл говорил ему, что это было бы абсурдом. Теперь от его же собственной стратегии зависел тот ответ, который он мог сам получить от судьбы на заданный им вопрос по поводу случайно попавшей к нему золотой петли.

Целый час он проверял курс Брэма по компасу. Он все еще держал его на север. После этого Брэм изменил свою манеру двигаться и стал ехать уже на санях, в стоячем положении, позади Филиппа. Своей длинной плетью он подгонял волков так, что они неслись галопом по обледенелой поверхности снежной равнины с такой скоростью, что она превышала десять миль в час. Несколько раз Филипп делал попытки вступить с Брэмом в разговор, но ни разу не добился от него ответа. Все время Брэм только покрикивал по-эскимосски на волков. Он щелкал своей плетью, размахивал ручищами над его головой и два раза заливался диким смехом. Они проехали более двух часов, когда он вдруг неожиданно остановил голосом своих волков, крикнул во второй раз – и все они тотчас же послушно повалились от усталости животами на снег.

Филипп соскочил с саней, и Брэм тотчас же бросился к своему ружью. Он положил его к себе на колени и подверг тщательному осмотру. Затем он вскочил на ноги и посмотрел вопросительно на Филиппа.

– Вы так и не дотрагивались до ружья, месье, – обратился он к нему, – почему же вы не стреляли в меня, когда я бежал там впереди вас, к вам спиной?

Спокойствие и прямота, с какими Брэм задал этот вопрос после такого долгого молчания, удивили Филиппа.

– Потому же, – отвечал он, – почему и ты не убил меня, когда я спал.

И вдруг он схватил Брэма за плечо и с жаром продолжал:

– Почему ты так сторонишься меня? Отчего не хочешь со мной разговаривать? Разве я против тебя? Полиция думает, что тебя давно уже нет на свете, чего же ты боишься? Почему ты отказываешься быть человеком? Ну куда мы сейчас едем? И что это за манера…

Он не закончил. К его удивлению, Брэм запрокинул голову назад, широко открыл рот и громко засмеялся. Затем он вернулся к саням и моментально возвратился от них с ружьем. На его глазах он отворил казенную часть. Камера оказалась совершенно пустой. Значит, Брэм подсунул его, чтобы искусить Филиппа, чтобы испытать его намерения.

Филипп убедился, что он был если еще не вполне сумасшедшим, то, во всяком случае, на грани сумасшествия.

Положив ружье обратно на сани, Брэм стал отрезать ножом ломтики от окорока карибу. Очевидно, он пришел к заключению, что пора уже было и самому позавтракать, и накормить своих собак. Каждому из волков он дал по порции мяса, после чего уселся на санях и стал пожирать мясо сырым. Всякий раз, отрезав себе ломтик мяса, он втыкал нож в окорок, давая этим Филиппу понять, что он приглашает и его разделить с ним компанию. Филипп уселся рядом с ним и открыл свой ранец. Он нарочно стал раскладывать свою пищу между ним и собой, на случай, если бы и тот захотел поесть вместе с ним. Тогда челюсти Брэма вдруг сразу прекратили свою работу. На какой-то момент Филипп за чем-то отвернулся. Когда он обернулся опять, то, что представилось вдруг его глазам, его страшно поразило. Глаза Брэма налились кровью. Он уставился ими на вареную и жареную пищу. Никогда еще в жизни своей Филипп не видел такого взгляда ни у одного человека в мире.

Филипп протянул руку к пышке и только собрался откусить от нее кусок, как вдруг, зарычав, как зверь, Брэм отшвырнул от себя мясо и бросился прямо на него. Не успел Филипп даже протянуть руку в свою защиту, как Брэм уже схватил его за горло. Они оба повалились через сани. Филипп никак не мог понять, что произошло, но в следующий момент гигант дал ему такого тумака, что он перевернулся через голову и так ударился об обледеневший снег, что это его оглушило. Когда он с трудом поднялся на ноги, ожидая своей последней участи, то Брэм уже стоял на коленях перед его пакетами. Что-то бормоча про себя на каком-то непонятном языке, он забирал себе все запасы Филиппа. Казалось, что о самом Филиппе он теперь совершенно забыл. Все еще не переставая бормотать, он стащил с саней медвежьи шкуры, развернул их и вытащил из них лукошко, которое было тщательно перевязано веревкой. Сначала Филипп подумал, что лукошко пустое. Но Брэм вынул из него несколько маленьких пакетиков, из которых одни были завернуты в бумагу, а другие – в березовую кору. В одном из них Филипп узнал полфунта чаю. Опустошив свое лукошко, Брэм стал укладывать в него съестные припасы Филиппа, и уложил все, до последней корочки от лепешки. Затем поверх их он положил обратно все свои пакетики, снова перевязал лукошко веревочкой, закатал в шкуры и уложил шкуры опять на сани.

После этого, все еще бормоча и не обращая ровно никакого внимания на Филиппа, он снова уселся на сани и стал заканчивать свой завтрак сырым мясом.

«Несчастный!..» – подумал Филипп.

Он все еще чувствовал себя неважно от удара Брэма, но даже и после этого он не находил в себе достаточно сил, чтобы негодовать на него или мстить. По выражению лица Брэма, который так алчно набросился на его еду, он мог догадываться о тех муках голода и лишений, которые ему приходилось испытывать. И все-таки он сам ее не съел. Он для кого-то уложил ее в лукошко, и Филипп понял, что этот кто-то был для него дороже жизни.

Покончив с завтраком, Брэм громко крикнул своим волкам, и все они тотчас же заняли свои места в упряжке. Филипп занял свое прежнее место на санях, а Брэм пошел позади него на лыжах.

Никогда после, всю свою жизнь, Филипп не забывал этого памятного для него дня. Проходили часы за часами, и ему казалось, что ни один человек и никакая ездовая собака не могли бы выдержать такого долгого напряжения в езде и такой быстроты, как Брэм и его волки. Иногда небольшие расстояния Брэм проезжал на санях, но большую часть пути пробегал позади них или же впереди перед волками. Волки почти совсем не получали отдыха. Целыми часами они мчались все вперед и вперед по голой равнине, и стоило им только хоть на минуту остановиться, чтобы передохнуть, как плеть Брэма уже проходилась по их спинам, и они вздрагивали от его ужасного понукания. По всему Баррену наст был настолько тверд, что надобности в лыжах уже больше не представлялось, и несколько раз Филипп соскакивал с саней и бежал рядом с Брэмом. Два раза они бежали, взявшись под руку, плечом к плечу.

В полдень компас показал Филиппу, что они уже сбились с севера и держались теперь на запад. Каждые четверть часа затем он поглядывал на компас, и все время он показывал на запад.

Он догадывался, что Брэма теперь что-то стало подгонять, что он стал очень торопиться и не давал своим волкам ни одной минуты отдыха, и скоро догадался, что это возбуждение в Брэме началось именно с того самого момента, как он присвоил себе его съестные припасы. Но все время Брэм бормотал какие-то неясные слова, так что Филипп ничего не мог понять.

Серый день превратился уже в темноту, когда они наконец остановились.

Брэм указал Филиппу на связку хвороста и так просто, точно они провели в разговоре целый день, сказал ему:

– Огонь, месье…

Волки, как были в упряжи, так и повалились от усталости, положив морды между передними лапами. Брэм медленно обошел их всех и с каждым из них поговорил. После этого он опять замолчал, точно набрал в рот воды. Он достал из медвежьей шкуры котелок, наполнил его снегом и повесил над костром, к которому Филипп поднес зажженную спичку. Так же он поступил и с чайником Филиппа.

– Много мы проехали, Брэм? – обратился к нему Филипп.

– Миль пятьдесят, месье… – ответил тотчас же Брэм.

– А сколько нам еще осталось ехать?

Брэм хрюкнул. Лицо его окаменело. Он держал в руке длинный нож, которым резал мясо карибу. Он уставился на него, а потом вдруг перевел взгляд на Филиппа.

– Я убил человека на Божьем озере, – сказал он, – за то, что он украл у меня этот нож и сказал, что я лгу. Я убил его вот так!.. – И согнул нож так, что он разлетелся пополам.

При этом он неприятно засмеялся. Затем он принялся за мясо и стал резать его на куски для своей своры и долго после этого молчал как немой. Напрасно Филипп старался втянуть его в разговор. Он расспрашивал его о погоде, о волках и о жизни за Полярным кругом. Брэм внимательно слушал его, но ничего не отвечал.

Через час они закончили свой ужин и стали оттаивать снег для питья собакам и себе. Затем наступила ночь, и при свете костра Брэм вырыл себе яму в снегу для ночлега и укрылся санями, которые перевернул над собой вверх полозьями. Филипп же постарался устроиться как можно удобнее в своем спальном мешке, сверху которого положил еще и палатку. Огонь погас. Храп Брэма дал Филиппу понять, что человек-волк уже уснул. Но прошло еще много времени, прежде чем удалось задремать и Филиппу.

Но он тотчас же и вскочил от полученного им толчка в плечо.

– Пора вставать! – раздался над ним голос Брэма.

Было так темно, что, когда он поднялся на ноги, Брэма было вовсе не видно. Слышался только его голос около волков. Это он их запрягал. Уложив на сани спальный мешок и палатку, Филипп зажег спичку и посмотрел на часы. Было три четверти первого.

Целых два часа они ехали не останавливаясь прямо на запад. После этого небо прояснилось, высыпали яркие звезды без числа и осветили вокруг них все. Они ехали по такой же унылой равнине, как и тогда, когда Филипп в первый раз увидел Брэма. То и дело зажигая спички, он продолжал наблюдать направление и посматривать на часы. Было уже три часа, а они все еще мчались на запад. К удивлению Филиппа, они пересекли небольшую группу деревьев. Эта рощица из корявых низкорослых сосен занимала собой пространство не более полудесятины, но теперь уже было ясно, что они приближались к лесу.

От этой рощицы Брэм свернул круто на север, и еще через час они уже то и дело стали встречать на пути отдельные деревья, которые с каждой милей становились все чаще и крупнее, пока наконец они не въехали в дремучий строевой лес. До рассвета они проехали по этому лесу восемь или десять миль. А когда наступил рассвет, серый и угрюмый, то они вдруг оказались около какой-то хижины.

Сердце Филиппа забилось от волнения. Наконец-то здесь он разгадает тайну золотых волос! Такова была его первая мысль. Но когда они подъехали к хижине поближе и остановились у крыльца, он вдруг почувствовал разочарование. В хижине никто не жил. Из трубы не шел дым, и сама дверь была до половины занесена сугробом. Но его мысли тотчас же прервали, потому что Брэм щелкнул плетью и волки рванулись вперед. Брэм опять дико засмеялся, его хохот потряс собой лес, и отовсюду издалека его повторило эхо.

С той самой минуты, как они миновали эту заброшенную и заметенную снегом хижину, Филипп уже сбился с направления и потерял счет времени. Ему казалось, что Брэм уже подъезжает к месту назначения, да и волки смертельно устали. Стал уставать и сам Брэм – он то и дело присаживался на сани. Но все-таки они мчались еще вперед, и Филипп с нетерпением всматривался в даль перед собой.

Было уже восемь часов утра. Прошло уже два часа, как они миновали заброшенную лачугу, и вдруг они въехали в расчищенное в лесу местечко, в центре которого оказалась другая избушка. С первого же взгляда на нее Филипп догадался, что она была обитаема. Тонкая струйка дыма поднималась из трубы, и чувствовался вообще запах жилья. Филипп мог видеть одну только ее крышу, так как со всех сторон эта бревенчатая избушка была обнесена высокой, в шесть футов, оградой, сделанной из толстых сосновых кольев, вбитых в землю.

Шагах в двадцати от того места, где Брэм остановил своих волков, в этой ограде была калитка. Брэм подошел к ней, навалился на нее плечом, и она отворилась.

Затем с полминуты он молча смотрел на Филиппа, и в первый раз за все время Филипп заметил странную перемену, вдруг происшедшую в его лице. В нем уже не было ничего звериного. В глазах появился какой-то новый блеск. Тонкие, крепко стиснутые губы разжались, и он задышал вдруг так часто, точно испытывал какое-то большое возбуждение. Филипп не двигался и не говорил. Он слышал за собой беспокойное визжание волков. Он поднял глаза на Брэма и, увидев на его лице выражение радости и предвкушение чего-то интересного, вдруг почувствовал в сердце боль от ужасных предположений, и настолько острую, что невольно всплеснул руками. Брэм не заметил этого жеста. Он смотрел в это время на саму хижину и на выходивший из ее трубы дымок.

Затем он посмотрел на Филиппа и сказал ему:

– Можете входить, месье.

Он распахнул перед ним калитку, и Филипп вошел. Постояв немного, чтобы убедиться в намерениях Брэма, он услышал, как человек-волк запирал за ним калитку.

– Входите, – сказал Брэм, – а то мне нужно впускать сюда волков.

Тогда Филипп понял. В пространстве между изгородью и избушкой помещались волки, и Брэм дожидался, когда Филипп войдет в избушку, чтобы впустить их сюда. Филипп отвернулся, чтобы не выдать своего испуга. От калитки до крыльца избушки была протоптана в снегу тропинка, и он с горьким чувством заметил на ней следы от маленьких женских ног. Но даже и тогда он не хотел верить тому, что так упорно и настойчиво предполагал. Почему бы этой женщиной не могла быть индианка, которая жила вместе с Брэмом, или эскимосская девушка, которую он купил где-нибудь за Полярным кругом?

Он молча подошел к двери. Он не постучался в нее, а прямо отворил и вошел.

Стоя у калитки, Брэм дождался, когда он войдет в избушку, и когда Филипп наконец скрылся за дверью, он откинул голову назад и стал так весело и победно хохотать, что даже его усталые звери насторожили уши и стали прислушиваться.

И как раз в эту самую минуту Филипп уже стоял лицом к лицу с тайной золотых волос и сплетенной из них петли.

 

Глава IX

Сумасшествие и голод

Филипп вошел в избушку Брэма Джонсона с западной стороны. С восточной же стороны, через единственное окошко, в нее врывался свет от тусклого северного солнца и отражался на противоположной перегородке. В этой перегородке была дверь, и как раз в двери стояла девушка.

Когда Филипп увидел ее, она вся была залита светом, и первое его впечатление было таково, что вся голова, точно облаком, была покрыта великолепными волосами, из которых и была сплетена знаменитая золотая петля. Он заметил по остаткам от некоторых прядей этих волос, что таких силков было сделано довольно много и что, по-видимому, Брэм Джонсон употреблял их для ловли зверей. Вторым его впечатлением было то, что своим появлением он помешал ей одеваться и что она замерла от удивления, когда увидела его перед собой.

Затем с крайним волнением он прочел все то, что было написано у нее на лице. У него даже похолодела кровь. Он никогда еще не видел таких глаз. В них светилась душа, перенесшая тяжкие муки. Она была бледна как смерть. Ей можно было дать на вид лет двадцать, не больше, но от пережитого и переживаемого ада она казалась старше. Видно было, что она находилась в постоянной агонии и желала смерти.

– Я, кажется, вас побеспокоил, – обратился к ней Филипп. – Я Филипп Брант, офицер пограничной стражи…

Он не удивился, что она ему не ответила. В эти два-три мгновения он прочел всю ее историю у нее по лицу так ясно, как если бы она сама рассказала ему ее. Он не стал задавать ей вопросов, ни о чем не расспрашивал ее, потому что никаких сомнений для него уже не существовало. Он знал только одно, что должен теперь убить Брэма Джонсона во что бы то ни стало, как только представится для этого первый удобный случай.

Девушка не двигалась, а только глубоко и горько вздохнула. Когда он повторил ей те же самые слова, которые сказал уже при входе, то заметил в ее глазах выражение испуга. Вдруг она подбежала к окну, ухватилась за подоконник и выглянула во двор. В это время Брэм перегонял через калитку в загородь своих волков. Когда она обернулась снова к Филиппу, то вид у нее был такой, точно ей угрожали плетью.

Это удивило и заинтересовало его. Когда он подошел к ней, то она вдруг отпрыгнула от него. И его поразило в ней то, что при ангельском выражении ее лица на нем были написаны ужас и безумие. Она протянула вперед голые руки, чтобы не дать ему подойти к ней, и вдруг громко и как-то дико вскрикнула.

Этот крик подействовал на него как револьверный выстрел. Он почуял, что это она хотела ему что-то сказать, но ровно ничего не понял. Он расстегнул на себе полушубок и показал ей форменные пуговицы своей служебной тужурки. То, как она к этому отнеслась, поразило его даже больше, чем ее страх перед ним, и ему вдруг пришло на ум, что она испугалась его только потому, что он целых две недели не брился и уже успел обрасти лохматой бородой. Она боялась его так же, как и Брэма, пока не увидела его формы.

– Я Филипп Брант, – снова повторил он. – Я офицер пограничной стражи. Я нарочно пришел к вам, чтобы оказать вам помощь, если она вам нужна. Я давно бы уже мог арестовать Брэма или отправить его на тот свет, но я не сделал этого со специальной целью, чтобы иметь возможность добраться до этой его хижины. То есть я имел в виду именно вас. Почему вы здесь, у этого сумасшедшего и к тому же преступника?

Она внимательно вслушивалась в его слова, и на ее бледном лице вдруг появился румянец. Он заметил, что в ее глазах уже перестал светиться страх и что она тоже, со своей стороны, заинтересовалась. Но в это время со двора послышались крики Брэма. Девушка опять бросилась к окну и выглянула во двор. Затем она вдруг заговорила быстро и пылко на каком-то языке, который оказался для Филиппа такой же загадкой, как и ее пребывание в хижине у Брэма Джонсона. Она догадалась, что он ее не понимает, и вдруг подбежала к нему, приложила палец сперва к его губам, потом к своим и потрясла головой. Он ясно видел, как сильно она была возбуждена, но ничего не мог поделать: он поневоле должен был оставаться немым. Она старалась сделать так, чтобы он хоть что-нибудь понял из того, что она говорила, но она объяснялась на таком языке, какого он ни разу в жизни не слышал. Он смотрел на нее во все глаза, как дурак, и ему стыдно было своего невежества.

Затем за дверью послышались шаги Брэма. Он отряхивал ноги от снега. Тотчас же прежнее выражение появилось в глазах девушки. Прежде чем успела отвориться дверь, она бросилась в ту комнатку, из которой появилась в первый раз, и ее золотые волосы облаком поднялись вокруг ее головы, когда она бежала.

Дверь отворилась, и Брэм вошел. Пока она затворялась, Филипп увидел через щель, как сунулись было вслед за ним в хижину и голодные волки. Брэм втащил с собой и весь тот груз, который находился на санях. Он опустил его на пол и, даже не взглянув на Филиппа, пристально посмотрел на дверь в соседнюю комнатку.

Целую минуту оба они простояли молча и не двигаясь. Если бы у Филиппа было оружие, то он немедленно прикончил бы Брэма, так как ему не понравилось то выражение, с которым человек-волк смотрел на дверь в соседнюю комнатку. Но что он мог сделать голыми руками с сумасшедшим гигантом?

А затем произошло то, от чего Филипп чуть не вскрикнул, – так стала изменять ему нервная система. В двери появилась девушка и с улыбкой и с весело заблестевшими глазами направилась прямо к Брэму. Она протянула вперед руки и заговорила. Филипп не мог понять ни одного слова из того, что она произносила. Это был не индейский и не эскимосский язык и, во всяком случае, не французский и не немецкий. Ее голос был чистый и нежный. Правда, он немного дрожал, словно она задыхалась от волнения. Она уже была причесана, и цвет лица у нее был уже не таким бледным. Она походила на старинный портрет. И, глядя на нее, Филипп мог бы дать руку на отсечение, что в ней не было ни малейших признаков, которые указывали бы, что она была северянкой. Он перевел глаза на Брэма. Человек-волк как-то сразу преобразился. Глаза у него блестели, на безобразном лице светилась чисто собачья радость, и губы его шевелились так, точно хотели повторить то, что она ему говорила.

Неужели он ее понимал? Неужели тот странный язык, на котором она говорила, был родным и для него? Сперва Филиппу показалось, что это действительно было так, но его еще более взволновало то, что девушка, по-видимому, была рада возвращению Брэма. И с бьющимся сердцем он стал ожидать, когда наконец заговорит сам Брэм и что станет делать.

Когда девушка перестала говорить, ей стал отвечать человек-волк, и таким тоном, что можно было понять, что он торжествовал. Он поставил к себе на колени лукошко и, все еще что-то ворча себе под нос, стал выкладывать все его содержимое на пол.

Филипп посмотрел на девушку. Она стояла, прижав руки к груди, и во всей ее позе и на лице так и светилась безмолвная просьба к нему, чтобы он ее понял. Тут-то, в одно мгновение, точно на ладони, и предстала пред ним вся ужасная правда. По каким-то особым соображениям она насильно заставляла себя улыбаться, нарочно напускала на себя радостное выражение и против воли старалась говорить как можно больше и веселее. И теперь она хотела, чтобы Филипп понял, почему она так делала, и, указав на Брэма, который в это время, стоя на коленях и низко опустив голову, возился с лукошком, она тихонько ему сказала:

– Тоssi, tossi – hаn еr tоssi!

Но бесполезно. Он все равно ее не понял и даже не мог скрыть от нее своего смущения. На него вдруг нашло вдохновение. Брэм сидел к нему спиною, и он указал на сложенные у печки поленья. Его мимика была ясна. Может ли он сейчас же, сию минуту размозжить этому человеку голову вот этим самым поленом?

Она поняла его и содрогнулась. Отрицательно закачала головой. Сказала несколько непонятных слов, затем, указав опять на Брэма, повторила:

– Тоssi, tossi – hаn еr tоssi!

Она вдруг подняла кверху руку и постучала себе пальцем по лбу. Потом закатила глаза. И он понял тогда все. Она этим подтвердила ему то, что он уже знал и сам: что Брэм Джонсон был сумасшедший, и, в свою очередь постучав пальцем по своему лбу и указав на Брэма, он тоже повторил ее слова: «Тоssi, tossi!» Да, так оно и было. Вздох облегчения вырвался у нее из груди. Значит, Филипп наконец ее понял вполне. Она боялась, как бы он не убил больного, и теперь была рада, что он уже не причинит ему вреда.

В то время как Брэм поднимался на ноги, все еще разговаривая о чем-то сам с собою, великий и неразрешимый вопрос вдруг всей тяжестью свалился на голову Филиппу: кто была эта девушка? Кем она была для Брэма Джонсона и почему так желала, чтобы он его не убивал?

И вдруг увидел, с какой жадностью она стала смотреть на разложенные перед ней съестные припасы.

В ее глазах светился голод. Он был такой же частью ее, как безумие Брэма. Во всяком случае, то, что Филипп прочитал сейчас по ее лицу, поразило его больше, чем то, о чем он догадался по лицу Брэма. Точно завеса вдруг спала с его глаз, обнажив перед ним настоящую, жестокую правду, которой все-таки не поверил бы никто, и те адские мучения, которые она пережила. Она была голодна. Кроме мяса, она не ела еще ничего. Теперь-то он понял, почему Брэм уезжал от нее так далеко на юг и почему так нагло отнял у него запасы. Он это делал, чтобы что-нибудь добыть для девушки. А она только ожидала возможности, чтобы броситься на колени перед всеми этими пакетами, и только стыдилась Филиппа. Его глаза встретились с ее глазами, и он увидел, что она сама созналась в этом, по тому румянцу, который вдруг разлился по ее лицу. Женский инстинкт подсказал ей, что она этим выдала себя как животное и что теперь он заметит в ней что-нибудь такое, что будет казаться ему похожим на сумасшествие Брэма.

Он выступил вперед и положил ей руку на плечо, сказав:

– Сейчас я займусь приготовлением завтрака, не желаете ли вы мне помочь?

 

Глава Х

Брэм проявляет великодушие

Пока Филипп не почувствовал под своей рукой теплого, трепетавшего плеча девушки, он и не воображал, на какой редкий случай он наткнулся. Он вдруг прямо обратился к Брэму, так как тогда еще не был убежден вполне, что человек-волк действительно был сумасшедшим, и импульсивно протянул руку вперед.

– Брэм, – воскликнул он, – она голодает! Теперь я знаю, почему ты обобрал меня! Но почему же ты не сказал мне ничего об этом? Почему ты скрыл от меня то, что она здесь, и не говоришь мне и теперь, кто она и зачем ты меня сюда привез?

Он ждал ответа, но Брэм смотрел на него в упор и молчал.

– Я вовсе тебе не враг, – продолжал Филипп. – Я…

Он не мог докончить своей фразы, потому что по всей комнате вдруг прокатился безумный смех Брэма. Сейчас он показался ему еще более ужасным, чем там, в пустынях Баррена, или в лесу, и он почувствовал, как стоявшая рядом с ним девушка задрожала. Ее лицо приходилось ему как раз к плечу, и он увидел, что она побледнела как смерть и все-таки, несмотря на это, стала улыбаться. А Брэм все еще продолжал хохотать, и глаза его светились зеленым огнем, и с таким ужасным смехом он подошел к печи и стал подкидывать в нее хворост. И чем дольше он смеялся, тем девушка становилась все бледнее и бледнее. И все-таки улыбалась! Больше Филипп не спрашивал, кто она и почему находилась именно здесь. Его поразило именно то, что она была здесь и что ее измученная душа, глядя на него вот через эти самые ее глаза, синие, как два великолепных аметиста, говорила ему, что Брэм извлекал из нее выгоды. И Филипп напряг мускулы, увидев громадную фигуру, наклонившуюся над печью. Представлялся удобный случай. Один прыжок – и он уже схватит за горло этого негодяя. Имея на своей стороне такое преимущество, Филипп рассчитывал, что шансы борьбы будут одинаковые.

Вероятно, девушка догадалась, что было у него на уме, потому что вцепилась в его руку еще раньше, чем он успел двинуться с места, и оттащила его от Брэма, сказав ему что-то на языке, которого он не понимал. Брэм отошел от печки, взял ведро и, даже не взглянув на них, вышел из избушки. Они услышали, как, выйдя к своим волкам, он что-то им рассказывал и громко смеялся.

Опять умозаключения посыпались на Филиппа, как из рога изобилия. Тотчас же по уходе Брэма девушка дала ему понять, что Брэм ее не обижает. С почти истерическим волнением она старалась добиться от Филиппа, чтобы он это понял, и наконец, схватив его за руку, потащила его к себе в комнатку через занавешенную шкурой дверь. Она объяснялась мимикой не хуже, чем словами. Она показала ему все, что сделал для нее Брэм. Он отгородил для нее вот эту комнатку, поставив новую перегородку, и Филипп заметил, что она была срублена из еще свежего леса. Кроме тянувшейся вдоль стены скамьи, Брэм сколотил для нее еще стул и сосновый столик и разостлал по полу с полдюжины медвежьих шкур. Кое-какая одежда висела на стене – меховой капюшон и толстый непромокаемый плащ, – и что-то было завязано в узел и лежало в углу.

– Кажется, я начинаю понимать вас, – обратился к ней Филипп, посмотрев ей прямо в голубые глаза. – Вы хотите, чтобы я не убивал Брэма Джонсона, когда он вернется обратно или когда-нибудь в другое время, и силитесь доказать мне, что он не причиняет вам зла. А почему вы боитесь его до глубины души? Я знаю это. Не обманете. Только несколько минут назад вы были бледны как смерть, а сейчас… сейчас сразу похорошели. Теперь слушайте, милая, что я вам скажу…

Ему было приятно, что она старалась не проронить ни одного его слова и придвинулась к нему совсем близко, вперив в него свои большие, блестевшие глаза.

– Я влопался, – продолжал он с откровенной улыбкой. – По крайней мере, в настоящую минуту. Меня провели за нос. Возможно, что я поглупел так же, как и Брэм, но только сейчас этого еще не сознаю. Я отправился на поиски двух индейцев, а наткнулся на Брэма. Попав к нему сюда, я наткнулся на вас и в первую же минуту, увидев перед собой вас вот в этой самой двери, вынес такое впечатление, точно вы ожидали появления дьявола из преисподней. И если вы действительно не боитесь Брэма и он не обижает вас, то почему же именно сейчас, в его отсутствие, вы сразу так переменились? Я ошеломлен этим. Повторяю, я совершенно сбит этим с толку. Я дал бы миллион долларов, чтобы только высказался Брэм. Я ведь все время не спускал с вас глаз. Вы увидите, что этот румянец тотчас же сбежит с вашего лица и сердце перестанет у вас биться от страха, как только он сюда войдет. И вы еще хотите убедить меня в том, что он вас не обижает? Да оставьте, пожалуйста!

На ее лице появилось отражение какой-то внутренней перемены, которая неожиданно вдруг захватила и его.

– Вы сейчас находитесь за добрых полторы тысячи миль от людей, у которых такого же цвета волосы и глаза, как и у вас, – продолжал он, высказывая свои мысли вслух, точно это хоть сколько-нибудь могло бы пролить свет на интриговавшую его тайну. – Если бы вы были брюнеткой – ну, тогда другое дело. Но ведь вы же не брюнетка. Вы – светлая блондинка, золотая, и у вас белый цвет лица. Ну не мучайте меня, дайте мне ответ! Кто вы, откуда и как сюда попали?

Он ждал от нее ответа, а она только ему улыбалась. Что-то страдальческое было в ее улыбке. Точно ком вдруг подкатил ему к горлу, и он на некоторое время совершенно забыл о Брэме.

– Ведь вы не поняли ни единого слова из того, что я сейчас говорил, – обратился он к ней, схватил ее за руку обеими руками и крепко ее пожал, – не правда ли? Ни единого слова! Но мы все-таки понемногу добьемся своего. Мы научимся понимать друг друга. Я догадываюсь, что вы здесь уже давно и, кроме мяса, да еще и без соли, не ели больше ничего. Я ведь заметил, как вы бросились ко всем этим пакетам, которые валяются вот там на полу. Давайте же примемся за завтрак!

Он вывел ее в соседнюю комнату, и она охотно стала помогать ему поднимать с пола продукты. Он почувствовал, что какая-то невыносимая тяжесть вдруг свалилась у него с плеч, и все продолжал и продолжал ей говорить, приготовляя в то же время и завтрак, которого она так нетерпеливо ожидала. Он старался не глядеть на нее. Он вдруг стал чувствовать какое-то новое возбуждение, какую-то теплоту, которая разливалась по его телу. Это было какое-то новое, приятное ощущение, нечто такое, чего он не мог объяснить себе в настоящую минуту. Только он знал, что это случилось с ним потому, что она ясно дала ему понять, что Брэм ее не обижал.

– Иначе бы я размозжил ему голову, когда он сидел здесь, нагнувшись над печкой, – продолжал он, приготовляя в своей кастрюльке какое-то кушанье из сухого картофеля.

Он поднял на нее глаза. Она весело следила за его движениями и смотрела на картофель, раскрыв рот. Она показалась ему очень красивой. Он знал, что она все бы отдала, чтобы только его понять. Коса свесилась у нее с плеча. Она была толщиной в руку и не доплетена до конца. Он никогда еще не видел таких мягких, пушистых и отливающих золотом волос. Затем он вдруг выпрямился, его что-то осенило, и он показал на себя пальцем.

– Я Филипп Брант, – сказал он, – Филипп Брант, Филипп Брант, Филипп Брант!..

Он повторял свое имя и все время указывал на себя пальцем. Вдруг лицо ее просияло. Точно сразу разрушилась вдруг стена, которая стояла между ними. Медленно, ясно и отчетливо она повторила его имя и затем улыбнулась и указала пальцем на свою грудь.

– Селия Армин! – сказала она.

Он чуть не перепрыгнул от радости через печь, хотел схватить ее за руку и пожать ее, но в это время стала подгорать его картошка. Селия Армин! Он мешал свою картошку и то и дело повторял это имя, и всякий раз, как произносил его, она одобрительно кивала ему головой. Он решил, что это было французское имя, но по-французски, к сожалению, он не знал.

Тогда он снова сказал:

– Селия!

Она тотчас же ответила ему:

– Филипп!

Послышались шаги. Это возвращался в хижину Брэм. Сопровождаемый воем и рычанием волков, он топотом стряхнул с сапог снег и вошел. Филипп не обернулся в его сторону. Он не посмотрел даже, какой эффект произвело возвращение Брэма на Селию Армин. Он нарочно углубился в свою работу. Даже стал посвистывать. А затем, в последний раз помешав картофель, он указал на кастрюльку, в которой уже стал пузыриться кофе, и сказал ей:

– Помешайте кофе, Селия. У меня уже все готово!

И только сейчас он исподтишка на нее посмотрел. Хорошее настроение и цвет лица у нее сняло как рукой. Она приняла с печки кастрюльку с кофе и поставила ее на стол.

Тогда Филипп посмотрел и на Брэма. Он все еще стоял спиной к двери. С тех пор как он вошел в горницу, он не тронулся с места и как-то глуповато смотрел на происходившую перед ним сцену. В одной руке он держал ведро с водой, в другой – замороженную рыбу.

– Опоздал с рыбой, Брэм! – крикнул ему Филипп. – Нельзя же заставлять нашу даму так долго ждать! К тому же, я думаю, ты так уже закормил ее мясом и рыбой, что у нее лезут на лоб глаза. Садись с нами завтракать!

Он выложил на оловянную тарелку горячий картофель, поджаренные лепешки и рис, сваренный еще накануне, и все это поставил перед девушкой. Затем наполнил тарелку для Брзма и, наконец, для себя. Брэм не тронулся с места. Он все еще стоял у двери с ведром и рыбой в руках. Как вдруг он опустил их на пол и с рычанием, которое, казалось, вылетало у него из самой глубины груди, подбежал к столу и своей громадной рукой схватил Филиппа за руку и сжал ее так, что тот чуть не вскрикнул от боли. Все время не спуская глаз с девушки, он оттащил Филиппа назад и обе тарелки придвинул к ней.

– Мы будем есть мясо, месье! – сказал он строго.

Глаза ее засветились торжеством. Она была теперь уверена, что Филипп должен был понять наконец то, в чем она старалась его убедить, а именно, что, несмотря на свое безумие, Брэм обращался с ней хорошо. И Филипп понял ее и не смог удержаться, чтобы не пожать Брэму руку. Но тот даже и не заметил этого его порыва. Когда Филипп принялся за приготовление рыбы, он отошел к стене и чисто по-индейски сел около нее на корточках. Он все время смотрел на девушку, пока она ела и пока Филипп не пожарил наконец рыбу. Когда же Филипп пригласил его к завтраку, то он поднялся, взял то, что осталось у него от окороков карибу, и снова вышел из хижины. Минуту спустя до Селии и Филиппа донеслись со двора его дикий хохот и злобное ворчание волков.

 

Глава XI

Филипп делает открытие

Едва только захлопнулась за Брэмом дверь, как Селия Армин уже подбежала к Филиппу и потянула его за руку к столу. Под мучительным в течение целого получаса наблюдением Брэма она ела свой завтрак так, точно ничего и не подозревала, но стоило ему только выйти, как она уже настаивала на том, чтобы Филипп подбавил к своей рыбе еще и картошки, взял бы лепешку, и налила ему чашку кофе.

– А вам бы не хотелось оставлять меня без завтрака? – улыбнулся он ей и почувствовал вдруг желание схватить ее, притянуть к себе и поцеловать. – Но вы обо мне не беспокойтесь. Я уже достаточно поел вот этой лепешки. – И он показал ей обгрызенный кусок. – Я ел ее и вчера, и сегодня, и утром, и вечером, так что она стоит у меня уже вот здесь! Даже надоела. Рыба Брэма вкуснее.

Пока он ел, она сидела напротив, и он имел возможность присмотреться к ней поближе, почему и не торопился оканчивать свой завтрак. Его поразило то, что она так сразу похорошела, и теперь уж он был вполне убежден, что она – не северянка. Да, ей было не более двадцати лет. Пожалуй, и веса в ней было пуда три… Ну, фунтов на пять больше или меньше. Такого веса у здешних девушек ее лет не бывает. Она была здесь на чужбине, совершенно одна, одна как перст, на самом краю света. Пожалуй, легче было бы найти в этих краях бальное платье из крепдешина или фарфоровый сервиз, чем ее. Она сидела напротив и представляла собой неразрешимую для него загадку. И она же сама и желала дать ему ее решить. Он видел это по ее глазам, по тому дрожанию, которое слышалось в ее голосе. Она не знала, с какой стороны к нему подойти, чтобы он понял наконец, кто она, как она попала сюда и чего от него ждала. Он не говорил по-французски, а она не понимала по-английски, и нужно было найти какой-то третий язык, который был бы понятен обоим.

Он подумал о золотой петле. Вот где нужно искать настоящий ключ к разгадке этой тайны! Он встал из-за стола и подвел девушку к окну. В дальнем углу двора стоял Брэм и бросал куски мяса окружавшей его дикой своре волков. С удовольствием Филипп заметил, что Селия поняла, что он хотел обратить ее внимание именно на Брэма, а не на волков. Затем он стал расплетать ей волосы. Она с удивлением посмотрела на это. Он отделил от косы небольшую прядь, разделил ее на три части и стал сплетать из них канатик, причем он вышел у него несколько толще, чем у Брэма в его золотой петле. Потом он указал пальцем на этот канатик и сразу же на Брэма – и в один миг лицо ее просияло. Она поняла!

Она ответила ему также пантомимой. Для того чтобы сплетать петли для ловли кроликов, волосы с ее головы срезали оба: и она и Брэм. Срезали несколько раз, так как силков требовалось много. Она наклонила голову и указала ему те места, на которых были вырезаны пряди толщиной в палец.

Филипп от разочарования вздохнул. Она не сообщила ему ровно ничего нового, за исключением разве того, что силков требовалось много.

Он хотел заговорить, но взглянул на нее и вдруг замолчал. В ее глазах неожиданно вспыхнуло какое-то новое вдохновение. Она протянула вперед руку и указала ему на грудь.

– Филипп Брант – Америка! – воскликнула она.

Затем, указав пальцем себе на грудь, она добавила:

– Селия Армин – Дания!

– Боже мой, Дания! – встрепенулся Филипп. – Так вот оно что. Значит, вы из Дании? Дания?

Она утвердительно кивнула головой.

– Копенгаген, Дания! – ответила она.

– Копенгаген, Дания! – засуматошился он. – Да мы уже стали с вами разговаривать! Селия Армин из Копенгагена, из Дании! Но как вы попали сюда? – Он указал пальцем на пол, на то место, где они стояли, и обвел руками все четыре стены и потолок. – Как вы очутились именно здесь?

Дальнейшие ее слова еще более сбили его с толку.

– Копенгаген – Москва – Петроград – Россия – Сибирь – Америка, – сказала она.

– Копенгаген – Москва… – повторил он. – Оттуда в Петроград… Россия, Сибирь и Америка…

Он смотрел на нее и не верил своим ушам.

– Селия! – взмолился он. – Если вы хоть сколько-нибудь уважаете меня, то не дурачьте меня, будьте благоразумны. Неужели вы можете ожидать, что я поверю вам, будто вы всю дорогу от Копенгагена и до этой проклятой и адом и раем избушки Брэма, находящейся где-то на краю света, у черта в зубах, могли проехать через всю Россию и Сибирь? Вы! Да нет, я этому не верю! Здесь что-то не то! Вы сами ошиблись!

Он достал из кармана свой маленький путеводитель, в котором, как ему припоминалось, кажется, имелась карта всего света. Да, он не ошибся! Она там оказалась! Он развернул ее, и Селия тотчас же указала ему пальчиком на Копенгаген. Склонившись над ее плечом, он почувствовал, как ее волосы защекотали его по лицу. Он затаил дыхание и с трепетом стал ожидать, когда ее указательный пальчик будет двигаться далее по карте, чтобы рассказать ему историю Селии до конца.

Из Копенгагена пальчик отправился в Москву, отсюда медленно, по Октябрьской железной дороге, дотянулся до Петрограда, а затем сразу, в один взмах перерезал всю Россию и всю Сибирь вплоть до самого Берингова моря.

– Шхуна… – сказала она тихо, и ее пальчик пересек на карте голубое пространство и перескочил из Сибири на Аляску.

Здесь пальчик задержался. Очевидно, она и сама затруднялась, куда идти дальше. А затем и вовсе отступилась от карты. Увидев же, что он все-таки понял ее, она пришла в большое возбуждение. Она потащила его к окну и стала указывать ему на волков и на сани. Ага, догадался он. Значит, с Аляски она отправилась далее уже на собаках. И он закивал ей головой. Понял! Он даже обрадовался этому. Она, Селия Армин, из Копенгагена в Дании отправилась на Аляску через всю Россию и Сибирь и затем ехала далее уже на собаках. Но зачем она ехала – вот вопрос! И что случилось, что заставило ее потом оказаться сожительницей или пленницей Брэма? Филипп знал, что она хотела рассказать ему обо всем. Повернувшись к окну спиной, она заговорила с ним о чем-то опять, жестикулировала и чуть даже не расплакалась из-за того, что он ее так и не понял. А он все-таки что-то предполагал, какая-то еще неясная уверенность уже начинала брезжить в его душе, точно рассвет, убеждение в том, что с ней произошло что-то ужасное, нечто такое, что составляло теперь пытку для ее души и что невыносимым страхом отражалось в ее глазах, когда она старалась добиться того, чтобы он ее понял. А затем она все-таки не выдержала и, закрыв лицо руками, громко разрыдалась.

Со двора послышался дикий хохот Брэма Джонсона. Он показался Филиппу насмешкой, издевательством. В ответ на этот хохот каждая капля крови в жилах у Филиппа загорелась невыносимой злобой. Он подбежал к печи, схватил самое большое полено и остановился у двери. Затем он отворил ее и выбежал на двор, услышав за собой вопли Селии, которая умоляла его остановиться. До него донеслись ее громкие рыдания. Тут только он понял, почему она его не пускала. Едва только он сделал десять шагов, как стая волков увидала его и плотной массой бросилась на него с края двора. В эту минуту их не мог бы остановить даже голос Брэма. Он посмотрел на Филиппа, увидел на пороге и Селию, которая замерла от ужаса и не знала, что ей делать. В этот самый момент Филипп размахнулся над головой поленом и изо всех сил бросил его в волков. То, что он не промахнулся, а удачно в них попал, дало ему одну только секунду, чтобы вернуться к избушке и скрыться в ней, и он использовал эту секунду. Едва только он вскочил в нее, как Селия тотчас же захлопнула за ним дверь. С быстротой молнии она задвинула засов, и тотчас же послышалось, как волки ударились о дверь своими телами. До Селии и Филиппа донеслись их рычание, вой и щелканье зубов. Селия была бледна как смерть. Она закрыла лицо руками и дрожала как лист. Филипп слышал, как она истерически потом заплакала.

Он глубоко вздохнул и ласково отстранил от ее лица ее руки. Они трепетали в его руках, и он мог видеть то выражение, каким вдруг осветилось ее лицо.

– Селия, милая, таинственная девочка! – воскликнул он, так крепко сжимая ей руки, что ей сделалось больно. – Сейчас я сделал маленькое открытие. Я рад, что вы не понимаете меня, потому что не хотел бы бранить вас за то, что вы испугались за человека, который полюбил вас с первого же взгляда. Бывают же такие случаи на свете! Оттого ли, что меня утомило уже одиночество, или, быть может, потому, что я встретился с вами в такой необычайной обстановке, а возможно, и потому, что я никогда еще в своей жизни не видал такой красивой девушки, вы стали для меня дороже всего на свете. Но я сейчас кое-что заметил и по вашим глазам. Должен ли я скрывать все это от вас и стараться, чтобы вы не узнали ни о чем? И если бы я добился того, чтобы вы в конце концов поняли то, о чем я сейчас сказал, то не сочли ли бы вы меня таким же дикарем, как и этот Брэм? Что вы скажете на это?

Со двора послышались острые, резкие крики Брэма на эскимосском языке. Филипп слышал, как окрысились на него волки, когда он стал отгонять их от избушки, и оттащил поскорее Селию от двери. Затем он подбежал к двери обратно и незаметно открыл засов, так как в это время Брэм уже задвигал щеколду со двора. В один момент Селия уже опять стояла рядом с Филиппом. Когда Брэм вошел, то Филипп уже был готов к борьбе. Но его удивило равнодушие Джонсона. Человек-волк что-то бормотал про себя и имел такой вид, точно его очень забавляло то, что произошло. Селия схватила Филиппа за руку и посмотрела на него так, как не смотрела еще ни разу. Казалось, что в этом бормотании Брэма и в этом выражении его лица она подметила нечто такое, чего не было у него еще ни разу. И она вдруг оставила их одних и ушла к себе в комнатку. Брэм все еще не обращал никакого внимания на Филиппа и продолжал бормотать.

Минуты через две девушка вернулась.

Она подошла прямо к Брэму и протянула ему длинную прядь своих волос.

Брэм тотчас же перестал бормотать и цепко схватился своей громадной, безобразной рукой за волосы.

«Что за диковина?» – подумал Филипп.

Его нервы достигли крайней точки напряжения. Оказывается, что волосы девушки служили для Брэма фетишем. Он весь как-то сразу изменился, как только его пальцы коснулись золотых волос. Филипп даже вскрикнул от ужаса. Он увидел, что эта улыбавшаяся девушка стояла лицом к лицу со смертельной опасностью, которой и сама не подозревала. Ее пушистые волосы еще облаком стояли вокруг ее головы и во всей славе своей падали ей на плечи. И когда Брэм принимал от нее золотую прядь, то не спускал с них глаз. Можно ли было допустить, что этот сумасшедший не рассчитывал на свои силы? Разве не могла прийти ему в больную голову сумасбродная мысль, что стоило бы только ему протянуть руку, и вместо этой маленькой пряди волос, которую ему всемилостивейше дарила Селия, он мог бы получить сокровище в тысячу раз драгоценнее, чем одна эта прядь? Возможно ли, чтобы девушка сама не догадывалась, перед какой опасностью она стояла?

А она улыбалась и кивала головой Брэму, тогда как он, Филипп, был бледнее самой смерти.

Гигант медленно подошел к окошку, посмотрел на прядь волос поближе к свету и что-то пробормотал. Затем он сел по-турецки у стены, разделил прядь на три части и стал плести из них силок. Когда Филипп взглянул еще раз на Селию, то она уже не была бледна, и румянец играл у нее на щеках. Она так ему кивнула головой, что он понял из этого ее движения, что она на некоторое время уйдет в свою комнату. Он не удерживал ее. Он был слишком для этого возбужден. Затем мало-помалу стал успокаиваться.

Придя, наконец, окончательно в себя, он достал из ранца свои принадлежности для бритья. Среди них было зеркальце. Он посмотрел в него и ужаснулся своему виду. Теперь неудивительно, что девушка так испугалась его, когда он только что к ней вошел. Ему понадобилось целых полчаса, чтобы привести свою физиономию в порядок, и все это время Брэм не обращал на него ровно никакого внимания и продолжал плести свою золотую петлю. Селия не возвращалась до тех пор, пока Брэм не окончил своей работы и не вышел из избушки совсем. Первое, что заметила Селия при входе, – это происшедшую в лице Филиппа перемену. Она осталась ею очень довольна, и это заставило Филиппа покраснеть.

Из окна они стали смотреть, что делал Брэм. Он собрал вокруг себя всех волков и отправился с ними к калитке. Он нес с собой лыжи и плеть. Выйдя из калитки вперед, он стал выпускать через нее волков по очереди до тех пор, пока из двадцати не осталось десять. Тогда он запер калитку.

Селия вернулась к столу с листочком бумаги и с карандашом. С веселым видом она протянула Филиппу этот листок. Наконец-то они нашли способ говорить! На бумажке была почти по-детски нарисована голова оленя. Это значило, что Брэм отправился на охоту.

Но уйдя, он оставил в качестве их телохранителей десять волков. Теперь Филипп уже больше не сомневался. И Селия и он были не гостями у сумасшедшего, а его пленниками.

 

Глава XII

Неожиданное приключение

После того как Брэм со своими спутниками скрылся по ту сторону калитки, Филипп еще долго не отходил от окна и думал. Он почти совсем забыл о девушке, которая стояла позади него. С тех самых пор, как Пьер Брео в первый раз заинтересовал его золотой петлей, он еще ни разу не стоял так близко, лицом к лицу, с неразрешимой загадкой, как теперь. Был ли Брэм Джонсон на самом деле сумасшедшим или только прикидывался? Этот вопрос предстал перед ним с такой неожиданностью, что он даже вздрогнул от удивления. Из далекого прошлого к нему донесся ясно и отчетливо голос: «Сумасшедший не забывает никогда!» Это был голос знаменитого врача по нервным болезням, с которым он когда-то беседовал о том, нормален ли вообще человек, совершивший преступление, взволновавшее все общественное мнение. И он знал, что эти слова были верны. Раз сумасшедшим овладела какая-нибудь идея, он уже никогда не забудет о ней. Она становится его властительницей, частью его существования. В его больном мозгу подозрительность не умирает никогда. Страх преследования вечно следует за ним как тень. Ненависть не покидает его ни на одну минуту.

Если Брэм действительно сумасшедший, то зачем он ведет такую игру? Он чуть не убил Филиппа за обладание его съестными припасами, а теперь вдруг оставил все в его распоряжении! Сотни раз вспыхивавшее в его глазах подозрение вдруг сменялось спокойствием и тупым равнодушием. Была ли эта его подозрительность настоящей и не было ли это равнодушие притворным? И если оно было притворным, то с какой целью?

Теперь он был уверен, что Брэм не обижал девушку, чего он так боялся. В том, что этот человек-волк держал ее у себя в плену, физические желания роли не играли. Сама Селия дала Филиппу это понять. И все-таки, несмотря на это, он то и дело улавливал в глазах Брэма выражение чисто звериного, немого к ней обожания. Даже и в том случае, если бы Филипп заподозрил чистоту его отношений к Селии, то и тогда ему пришлось бы отбросить в сторону эти свои подозрения, так как являлся бы вопрос: разве потерпел бы Брэм в своем доме соперника и смог ли бы он оставить их одних?

Он стоял у окна, смотрел во двор, и ум его быстро заработал. Нет, он больше не намерен разыгрывать из себя какую-то безвольную пешку! Довольно уже Брэм поиздевался над ним! Теперь он знает, как ему поступать, как бы ни вмешивалась в это дело эта таинственная девица! Столько уже раз ему представлялся случай отвратить от себя удар, который в конце концов сделал его рабом и пленником этого безумца! Теперь он сам использует свой последний удар и останется победителем или будет побежден!

С решительным видом он посмотрел на Селию. Она внимательно следила за ним, и ему показалось, что она догадалась, о чем он думал. Первой его мыслью было использовать отсутствие Брэма, чтобы обыскать его жилище. И он употребил все усилия, чтобы Селия его поняла.

– Вероятно, вы уже делали это не раз и без меня! – сказал он ей. – Я не сомневаюсь в этом. Должно быть, не найдется уголка, который бы вы еще не обыскали. Но мне думается, что я мог бы наткнуться на что-нибудь такое, на что вы просто не обратили внимания, на что-нибудь интересное.

Она последовала за ним. Он начал с каждой стены и тщательно все их осмотрел, стараясь найти в них какое-нибудь потайное местечко. Затем он исследовал пол. Но все его поиски, на которые он потратил целых полчаса, оказались тщетными. Он даже вскрикнул от радости, когда в старом хламе в пыльном углу вдруг нашел старинной системы револьвер. Но он оказался разряженным, а патронов к нему не нашлось. Наконец больше уже ничего не осталось необысканным, за исключением постели самого Брэма. В ней, под шкурой, были найдены три петли из волос Селии, и только.

– Не будем трогать их, – сказал Филипп, покрывая их снова медвежьей шкурой. – Соблюдем этикет даже по отношению к Брэму. Пусть он не догадывается ни о чем. Только сумасшедший и может заниматься такими делами. А впрочем…

И вдруг он загадочно посмотрел на Селию.

– Вы не предполагаете, – обратился он к ней, – что Брэм может бояться именно вас? Иначе зачем ему было бы прятать от вас даже кухонный нож? Не боится ли он, что вы можете его зарезать во время сна, если он оставит при вас такой искусительный предмет?

Какое-то странное движение среди волков заставило его выглянуть в окно. Оказалось, что подрались между собой два волка. Когда он опять обернулся назад, то в это время Селия выходила из своей комнатки, держа в руках несколько обрывков бумаги. Волчья стая привлекла к себе внимание Филиппа. Он стал думать, каким образом можно было бы отделаться от этих телохранителей в отсутствие Брэма. Даже если бы ему удалось убить самого Брэма или захватить его в плен, то как, какими средствами можно было разделаться с волками? Если бы ему удалось хоть каким-нибудь способом добиться от Брэма, чтобы он внес в комнату ружье, – тогда другое дело! Филипп мог бы всех их перестрелять из окошка по очереди. Без оружия же дело обстояло совсем безнадежно. За исключением одного только самого матерого из них, все волки бродили вокруг избушки и были у Филиппа на виду. Только один этот волк не обращал ровно никакого внимания на драку и преспокойно грыз кость. Филипп слышал, как она трещала под его могучими челюстями, и сразу же решил, как отделаться от волков! Он заморит их голодом! На это потребуется неделя, много – десять дней, и если будет устранен с пути Брэм и его волки останутся взаперти внутри двора, то все будет исполнено отлично. И первое, что он теперь должен был сделать, это внушить Селии необходимость применить к Брэму физическое насилие.

Она позвала его по имени, он вздрогнул и отвернулся от окна. С первого же взгляда он заметил, что Селия была чем-то вдохновлена. На столе были разложены клочки бумаги, которые она принесла из своей комнаты, и, указав на них, она снова назвала его по имени. Он понял тогда, что она хотела обратить его особое внимание на то, что не представляло для него никакого значения, и заставить его прочитать по этим обрывкам то, что она не могла рассказать ему словами. Когда он подошел к столу, то в первый момент эти бумажки произвели на него меньше впечатления, чем то, что два раза она назвала его по имени. Но он все-таки заглянул в них. Их было восемь или десять штук, и на каждой из них было по рисунку. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы догадаться, что этими картинками Селия старалась рассказать ему все, что так его интересовало. Они содержали в себе всю ее историю. Он заметил, что бумага была грязная и изодранная, точно была давно уже в употреблении.

– Вероятно, все это вы нарисовали для Брэма, – сказал он, пристально вглядываясь в каждый из рисунков. – Должно быть, это так. Ведь Брэму было о вас так же мало известно, как и мне. Корабли… Собаки… Люди… А это что? Нападение? Драка? Или что?

Его глаза остановились на одном из рисунков, и сердце его вдруг упало. Он взял в руку кусок бумаги, который, очевидно, когда-то был частью лавочного пакета. Медленно он обернулся к девушке, и глаза их встретились. Она даже задрожала от желания, чтобы он понял скорее.

– Это вы, – сказал он, указав на центральную фигуру и ткнув ее в грудь пальцем, – это вы, с распущенными волосами, и на вас нападают какие-то люди и замахиваются на вас палками. Милая моя, что это должно означать? А вот тут, в уголке, корабль. Очевидно, он только что пришел. Вы высадились с него на берег! Не правда ли? С корабля! Понимаете? Корабль!..

– Шхуна! – воскликнула она, ткнув пальчиком в изображение корабля. – Шхуна – Сибирь!

– Шхуна «Сибирь»? Это звучит очень красиво! А посмотрите-ка, Селия, вот сюда!..

Он опять достал карманный путеводитель и развернул карту земного шара.

– Укажите, – обратился он к ней, – откуда вы отправились и где потом пристали к берегу?

Она наклонилась над ним, чтобы посмотреть на карту, и он почувствовал на своих губах бархатное прикосновение ее волос. И опять его охватили восхитительный трепет от ее присутствия так близко от него и желание схватить ее на руки и прижать к себе. Но она тотчас же откинулась назад и продолжала посредством своего пальчика рассказывать историю по карте. Корабль отправился от устья реки Лены, в Сибири, и все время следовал северным берегом Сибири уже вплоть до того самого места, где синей краской был обозначен Ледовитый океан над Аляской. Здесь пальчик остановился, и по выражению лица Селии Филипп догадался, что это было все, что она знала. Отправившись далее от какого-то места на этом синем пространстве, корабль где-то причалил к Американскому материку. С этого места начиналась история Селии по рисункам; она быстро стала хвататься то за один из них, то за другой. Конечно, это были только обрывки этой истории, ее отдельные эпизоды. И по мере того как Филипп улавливал из них общий смысл, каждая капля крови в нем волновалась так, что он еле владел собой. Он начинал разгадывать тайну. Селия Армин выехала из Дании и через всю Россию и Сибирь добралась, наконец, до устья Лены. Здесь она села на корабль и доплыла на нем до берега Северной Америки, где на нее было совершено нападение, о смысле которого он мог только догадываться. Затем девушка подала ему еще один рисунок, на котором были изображены гигант и свора волков. Это оказался Брэм с его животными, и тут только Филипп понял наконец, почему Селия так не хотела, чтобы он разделался с Брэмом. Дикарь спас ее от чего-то ужасного, на что были на рисунках одни только намеки. Он отвез ее к себе на юг, в свое уединенное жилище, и по какому-то необъяснимому поводу, на который не было решительно никаких указаний на рисунках, стал относиться к ней как к пленнице.

А далее Селия опять стала представлять собой для Филиппа непроницаемую тайну.

Зачем ей понадобилось ехать в Сибирь? Что понесло ее к пустынным берегам Полярной Америки? Кто были те таинственные враги, от которых спас ее безумный Брэм?

Он опять посмотрел на одну из картинок, которую отчасти уже измял в руке. На ней были нарисованы два человека. Девушка прижалась к мужчине и обнимала его за шею. Он тоже обнимал ее за плечи. С этой картинки Филипп перевел взгляд на Селию, и то, что он увидел в ее глазах, заставило похолодеть его сердце. С первой же минуты, как он вошел в эту хижину Брэма Джонсона, в его душе вдруг вспыхнула надежда. Теперь же благодаря этому рисунку она внезапно погасла, и в этом он увидел для себя мрачные предзнаменования. Он угрюмо отошел к окну и взглянул из него на двор. В следующий момент Селия вздрогнула от его неожиданного восклицания. Она быстро к нему подбежала. Он выронил из руки бумажку. Его пальцы цепко ухватились за подоконник, и он смотрел в окошко с таким видом, точно не верил своим глазам.

– Смотрите! Смотрите! – заговорил он. – Глядите вот сюда!

Все последнее время до них не долетало со двора ни малейшего звука. Теперь они увидели, что у самого окна, распростершись на утоптанном снегу, валялся тот самый волк, который только незадолго перед этим с таким ожесточением обгладывал кость. Он был мертв. Все члены его окостенели. Зубы были оскалены и пасть раскрыта. Филиппу бросилось в глаза то, что он погиб не естественным образом, а был убит каким-то оружием. И действительно, оказалось, что громадный волк был насквозь пронзен стрелой.

Филипп тотчас же определил ее происхождение. Она представляла собой длинный тонкий гарпун, похожий на дротик, который был в употреблении только у одного племени на свете, а именно у эскимосов с залива Коронейшн и с Волластоновой земли.

Он тотчас же отскочил от окна и увлек за собой и Селию.

 

Глава XIII

Филипп успокаивается

Немного устыдившись той быстроты, с которой он отскочил от окна, Филипп улыбнулся.

– Простите мне мою поспешность, моя дорогая, – обратился он к Селии, – но мне показалось, что они метили прямо к нам в окошко.

Увидев мертвого волка и торчавшую в нем стрелу, Селия побледнела как смерть. Схватив со стола один из рисунков, она сунула его в руку Филиппу. Это было изображение нападения.

– Так это из-за вас? – улыбнулся он ей, стараясь сделать так, чтобы его голос не дрожал. – Так это, значит, вы всему причиной? Да? Они пришли сюда за вами? Вот не ожидал! Хотелось бы только знать почему?

Его голос стал спокойным опять. Его удивило то, как она пристально вглядывалась в движение его губ и вслушивалась в звук его голоса, чтобы определить опасность положения. Если не будет бояться он, то не будет бояться и она. Он быстро это сообразил. Ее глаза не скрывали ее веры в него, и он тотчас же подошел к ней, взял ее обеими руками за щеки и засмеялся, хотя каждую минуту опасался, что стрела может влететь в окошко.

– Мне приятно видеть это выражение в ваших глазах, – сказал он, – и я рад, что вы все-таки не понимаете меня, потому что не мог бы перед вами лгать. Я понимаю теперь все ваши рисунки и не стал бы скрывать от вас, что нам придется пережить сейчас отчаянное положение. Эскимосы пришли именно за вами, и я готов биться об заклад, что Брэм уже не вернется со своей охоты назад. Я уверен, что они где-нибудь подстерегли его и убили из засады.

Он принял руки с ее лица и все еще продолжал улыбаться. Она сделала такое движение, точно хотела подойти к окну. Он удержал ее от этого, и в ту же самую минуту вдруг послышался со двора отчаянный вой волков. Дав Селии понять, что она все время должна оставаться там, куда он ее отвел, а именно у стола, Филипп подошел к окну сам. Волки столпились у калитки, и два из них так и прыгали, стараясь перескочить через загородку своей тюрьмы. Среди двора, между изгородью и избушкой, валялся на снегу еще один убитый волк. Филипп быстро сделал вывод: эскимосы уже убили Брэма из засады и теперь предполагали, что девушка в избушке находится одна. Он догадывался, что они только суеверно боялись волков Брэма и решили их убить по одному, чтобы затем перелезть через забор и пробраться в саму избушку.

И вдруг он увидел, как над забором появились голова и плечи какого-то человека, рука этого человека что-то бросила, и перед глазами Филиппа сверкнула стрела и врезалась в самую середину стаи волков. Тотчас же эти голова и плечи скрылись за забором, и в тот же самый момент Филипп услышал позади себя крик Селии. Она тоже подбежала к окошку. Она увидела то же, что и он, и быстро и тяжело задышала от волнения. В удивлении он заметил, что она не была уже больше бледна. Щеки ее запылали румянцем, и в глазах у нее засветился яркий огонь. В немом молчании он стал смотреть на нее, удивившись ее преображению. Он был почти уверен, что и она собиралась тоже сражаться и что была готова бок о бок с ним ринуться на врагов. Едва крик замер на ее устах, как она уже бросилась к себе в комнатку и тотчас же возвратилась оттуда и сунула ему в руку револьвер.

Филиппу показалось, что она не уходила и на десять секунд.

Это был не револьвер, а простая детская игрушка. При других обстоятельствах он поднял бы Селию на смех, но при данных обстоятельствах было не до смеха. Это был момент крайней напряженности, и это ничтожное оружие все-таки дало Филиппу уверенность, что он не оставался вовсе безоружным. Как-никак, а из него можно было выстрелить до самого забора и, пожалуй, свалить с него и человека, если только удастся хорошо в него прицелиться. Во всяком случае, им можно произвести много шума.

Шума!.. Он посмотрел на Селию и перестал улыбаться. Не пришла ли и ей в голову та же самая мысль, что и ему? Иначе зачем ей нужно было бы совать ему в руку именно этот револьвер? И по блеску ее глаз он догадался, что был прав. Ведь если Брэм был уже убит, то эскимос или эскимосы предполагали, что во всей этой избушке она была совершенно одна и будет находиться в их власти тотчас же, как будут перебиты все волки до одного. Поэтому два или три шумных выстрела из револьвера и затем появление во дворе самого Филиппа могли, по меньшей мере, поколебать их уверенность. Они поняли бы из этого, что Селия была не одна и что ее защитник имеет при себе оружие. Вот почему Филипп возблагодарил судьбу за то, что она ниспослала ему этот инструмент, который гремел так, как игрушечная пушка, а причинял боль не сильнее укуса комара.

– Много их тут не должно быть… – успокоил Селию Филипп. – Иначе они гораздо быстрее справились бы со всеми волками. Вероятно, их не более…

В этот самый момент над забором, медленно и опасливо озираясь по сторонам, стала подниматься темная голова, и все волки с рычанием бросились толпой к тому месту.

– Смотрите! Смотрите! – крикнула Филиппу по-датски девушка. – Это Блэк!

Филипп не понял ее, выждал, когда тот поднялся над забором настолько высоко, чтобы метнуть свою стрелу, и вдруг неожиданно выскочил на крыльцо. Закричав во весь голос так, что у него чуть не лопнули голосовые связки, он в то же мгновение открыл и стрельбу. Гром выстрела и дикий вопль заставили незнакомца спрыгнуть на землю. Но зато стая волков, обезумевшая от невозможности добраться до врагов, сразу же повернула назад и бросилась к избушке. Зная по опыту, в чем дело, Филипп моментально скрылся за дверью.

– Видали вы, – обратился он к Селии, – как этот герой сейчас покатился с забора вниз? Не думаю, чтобы я попал в него. По всей вероятности, нет. Но если бы только они знали, какие жестокие раны может наносить этот наш револьвер, то они подняли бы нас на смех. Но зато шуму-то, шуму сколько!..

Он посмотрел ей прямо в лицо. Это было с его стороны изумительным лицемерием. Опасность была велика, он сознавал ее и все-таки был рад тому, что, делая колоссальные усилия, чтобы понять хоть что-нибудь из того, что он ей говорил, она не замечала, как он ее обнимал. От радостного волнения и в то же время от сознания рискованности положения кровь бросилась ему в лицо.

– Мне хочется сейчас крепко-крепко тебя обнять, – обратился он к ней с серьезностью, которая, казалось, должна была бы на нее подействовать. – Обнять и поцеловать и еще высказать, что я чувствую… Мне хотелось бы сделать это, пока еще не поздно. Но поймешь ли ты меня? То есть сможешь ли ты понять, что я полюбил в тебе каждую частицу, начиная от той земли, на которой ты стоишь? Пожалуйста, не думай, что мною руководит сейчас зверь. Вот именно этого-то я и боюсь. Но мне хотелось бы высказаться перед тобой прежде, чем начнется для меня неравный бой, и именно из-за тебя. А бой этот уже близок, он уже висит над нами, так как они уже расправились с Брэмом и сегодня же сломают или сожгут эту изгородь, расправятся с волками и примутся за эту хижину. А тогда…

Он потихоньку отнял от нее руки. В его взгляде как будто отразилась одна из тех мыслей, которые его так волновали.

– Но ведь ты уже принадлежишь другому… – задумчиво сказал он, отвернувшись к окошку. – Иначе зачем было бы тебе вешаться ему на шею, а ему прижимать тебя к себе, как вот здесь?..

Некоторое время назад он скомкал картинку и бросил ее на пол. Теперь он поднял ее и стал расправлять. Селия не шевельнулась. Она с напряженным вниманием следила за каждым его движением. И когда он снова подошел к ней с картинкой, то ему показалось, что у нее в глазах загорелся новый, тревожный вопрос. Как будто она сразу угадала в Филиппе что-то такое, чего раньше не замечала. И в первый раз он почувствовал от этого смущение. Возможно ли, чтобы она поняла то, что он сейчас перед ней высказывал? Он не мог этому поверить, а между тем… Существует же на свете чисто женская интуиция!..

Он протянул ей рисунок. Она взяла его, некоторое время пристально смотрела на него и наконец подняла на Филиппа глаза. Если она и не понимала его, то, во всяком случае, догадалась.

– Это мой отец, – просто сказала она по-датски, указав пальчиком на мужчину, нарисованного на бумажке.

В этой ее фразе было созвучие с английским языком. Он сразу же ее понял, ему даже показалось, что она произнесла ее по-английски.

– Твой… отец? – воскликнул он.

Она утвердительно кивнула ему головой.

– Да, – повторила она. – Это мой отец!

Точно гора свалилась с плеч Филиппа.

– Уф!.. – произнес он с облегчением и, чтобы замаскировать свое волнение, весело спросил ее: – Селия, а нет ли у тебя еще патронов для этого пугача? Поищи-ка! Хочется пострелять на весь мир!

 

Глава XIV

Что принес с собой ураган

Филипп позабыл и о Брэме, и об ожидавших по ту сторону изгороди эскимосах, и о безнадежности положения. Так, значит, это ее отец! Ему вдруг захотелось кричать, схватить Селию на руки и заплясать с нею вокруг избушки. Но происшедшая в ней перемена сразу же сдержала его и заставила вспомнить о приличиях. Он побоялся, как бы эти ее лучистые голубые глаза, которые только что смотрели на него с такой удивленной и вопросительной серьезностью, не загорелись вдруг огоньком подозрительности, а может быть, даже и страха, если бы он зашел слишком далеко. Он сообразил, что слишком уж ясно подчеркнул перед ней свою радость, когда она сказала, что нарисованный на бумажке человек – ее отец. Она не могла не обратить на это внимания. Тем не менее он об этом не жалел. Он чувствовал невыразимую радость при одной только мысли о том, что у всякой женщины, под каким бы солнцем она ни родилась, есть, по крайней мере, одна эмоция, которую можно понять и без всяких слов. Ведь в то время, когда он говорил ей то, чего она все равно не понимала, он ясно читал у нее по лицу все ее сокровенные мысли. Он был уверен в этом. Потому-то он и заговорил о патронах.

Но их больше не оказалось. Селия объяснила это ему мимикой. В их распоряжении было всего только четыре патрона, оставшиеся еще в револьвере. Впрочем, это открытие его не очень смутило. Он предпочел бы этому игрушечному пугачу хорошую дубину. И он стал оглядываться по сторонам, стараясь подыскать что-нибудь такое, на что он мог бы наложить руки. Взгляд его упал на стоявшую у стены постель Брэма. Он подбежал к ней, выворотил из нее целую перекладину фута четыре длиной и стал размахивать ею во все стороны, чтобы испробовать ее вес и возможную силу удара.

– Теперь я готов! – воскликнул он. – Если только они нас не подожгут, то им ни за что не пройти к нам через эту дверь. Я обещаю тебе это, Селия. Клянусь тебе в этом!

Она взглянула на него, и на щеках у нее вспыхнул румянец. Она поняла, что он готов к бою, и это сразу же освободило ее от всякого страха, и она звонко засмеялась. Он обернулся к ней, и вдруг что-то подкатило ему к самому горлу: она еще ни разу не смотрела на него так, как сейчас, и показалась ему писаной красавицей. Он опустил дубину и протянул к ней руку.

– Дай руку, Селия, – обратился он к ней. – Я бесконечно рад, что мы поняли друг друга!

Она тотчас же подала ему руку, и, несмотря на то, что смерть уже бродила у них под боком, они радостно улыбнулись прямо в глаза друг другу. После этого она отправилась к себе в комнату, и Филипп не видел ее целых полчаса.

За эти полчаса он более спокойно оценил положение. Обстановка создавалась чрезвычайно серьезная, и виной этому была сама Селия. Ведь если бы он не послушался ее и поступил бы так, как считал необходимым, то есть если бы он захватил Брэма живьем или отправил бы его на тот свет, то обстоятельства сложились бы совершенно иначе, чем теперь. Пока Селия находилась в своей комнатке, Филипп старался изучить движения волков внутри двора. Незадолго перед этим он обдумывал способ, как бы от них освободиться, а теперь невольно стал считать их своей самой надежной защитой. Он был уверен, что они дадут ему тотчас же знать о том моменте, когда эскимосы снова приблизятся к забору. Но вернутся ли они назад? И сколько их? Тот факт, что только один человек нападал на всех волков, был, пожалуй, довольно убедительным доказательством того, что число эскимосов было незначительно. И если это действительно было так, то оставалась только одна возможность спастись – это немедленное бегство из избушки. А между ее дверью и свободой лесов оставались еще семь лютых волков Джонсона!

Филипп с гневом вытащил из кармана револьвер Селии. В нем оставались всего только четыре заряда. Но какая от них польза? Они не больше смогут остановить волков, чем булавочные уколы. В сущности, какая польза и от дубины? Филипп мог бы вступить в бой с двумя или тремя волками, но с семью… И он искренне проклял Брэма.

А тем временем небо сразу потемнело. Все снаружи покрылось мраком. Тучи, точно нарочно, свисли вниз. Не было никакого сомнения, что Филипп и Селия находились у самого Ледовитого океана или, по крайней мере, милях в ста от него, так как только этим и можно было объяснить такую быструю перемену погоды. Через полчаса должен был разразиться ураган. Эскимосы, видимо, предвидели эту непогоду. Она поможет им скрыть свои следы, и когда они увлекут с собою Селию, то снег заметет все следы их преступления и собьет с толку Брэма и его волков.

Но почему, спрашивал себя Филипп, им понадобилась именно она? Он знал, что в последнее время эскимосы очень обнаглели и стали совершать свои нападения довольно часто. Так, еще недавно они убили у побережья двух американских исследователей и одного миссионера. Еще в истекшем августе из Черчилла были отправлены к заливу Коронейшн и к острову Батурст целых три патруля. С одним из них, которым командовал швед Олаф Андерсон, чуть не отправился в экспедицию и сам Филипп. Говорили потом, что весь отряд этого Андерсона был впоследствии сплошь перебит. Нетрудно было понять поэтому, почему эскимосы напали на отца Селии и на тех, кто был вместе с ними, когда все они высаживались с корабля на берег. Но зачем эскимосам понадобилось так настойчиво преследовать саму Селию – это Филиппу казалось таинственным и необъяснимым.

Филиппа заинтересовала надвигавшаяся непогода. Удивительная быстрота, с которой серенький денек вдруг превратился в непроницаемую ночную мглу, так поразила его, что он чуть не крикнул Селии, чтобы и она тоже подошла к нему и стала наблюдать с ним это явление. Мрачная громада подвигалась с необъятного Баррена по направлению к северо-востоку. На некоторое время водворилась подавляющая тишина. Он уже не различал перед собой движения верхушек кедров и сосен, росших по ту сторону забора, а по эту сторону мог иногда различать одни только двигавшиеся тени волков. Он и не заметил, как Селия вышла из своей комнатки. Он так пристально вглядывался в сгущавшуюся перед ним завесу мрака, что даже не почувствовал, как она подошла к нему, пока не встала рядом с ним. В зловещих сумерках, в которые сразу погрузился весь видимый мир, было что-то такое, что еще более сближало их и притягивало друг к другу, и Филипп молча взял ее за руку и так и продолжал держать ее руку в своей. Вслед за тем до них донесся низкий ропот, точно какое-то живое существо ползло на них с противоположного края земли. Этот ропот все рос и расширялся во все стороны, пока наконец не наполнил собой всю Вселенную. Теперь он превратился в заунывный, протяжный вой. Первый порыв ветра пронесся над хижиной и потряс ее до основания. Нигде в мире не бывает таких бурь, как те, которые проносятся над Великим Барреном, нет такой страны на свете, где бы буря была насыщена такой массой воющих, стонущих и визжащих, перекликающихся между собой голосов. Для Филиппа это не представляло новизны. Он уже и раньше слыхал такие бури, когда ему казалось, что под давящим натиском облаков кричат десятки тысяч маленьких детей, когда он готов был верить в то, что вся мгла заполнена целыми полчищами хохочущих, вопящих, одержимых беснованием людей, когда из недр бури до него доносились пронзительные вопли мужчин и рыдания женщин. Бывали случаи, что от таких бурь слабые люди сходили с ума. В течение долгой, непроглядной зимней ночи, когда пасынки природы по целому полугоду не видят солнца, даже эскимосы заражаются безумием этих бурь и кончают самоубийством.

А теперь точно такая же буря проносилась над этой несчастной хижиной, и Селия не выдержала и стала плакать. Филипп не видел ее в темноте, но чувствовал, как она дрожала, потому что она тесно к нему прижималась.

– Неужели я увидел ее первый раз только сегодня утром? – задавал он себе вопрос. – Точно мы с ней знакомы уже много-много лет и точно она уже давным-давно сделалась моими душой и телом и частью меня самого!

Он протянул к ней руки. Теплая, дрожа всем телом, она покорно подчинилась его объятиям. Его душа воспрянула в диком экстазе и радостно понеслась навстречу буре. Он прижимал ее к груди и шептал:

– Успокойся, моя дорогая! Ничто не может повредить тебе!.. Ничто на свете!..

Это была простая и незначительная фраза – первая, пришедшая ему на язык. Но он повторял ее все вновь и вновь и все крепче прижимал ее к себе.

– Ничто не может повредить тебе!.. Ничто, ничто на свете!

Он наклонился к ней. Она смотрела на него снизу, лицо ее было обращено к нему, и он вдруг почувствовал неожиданное очарование от теплого, ласкового прикосновения ее губ. Он поцеловал ее. Она не сопротивлялась. И в непроницаемой тьме он вдруг ощутил, как пылало ее лицо.

– Ничто не может повредить тебе! – на этот раз уже крикнул он громко и почувствовал, что мог бы расплакаться от счастья. – Ничто, ничто на свете!

И вдруг налетел порыв бури и потряс всю хижину, как карточный домик, и вместе с ним, точно у самого окна, раздался резкий, пронзительный крик, какого Филипп не слышал еще ни разу в жизни. Вслед за ним, покрывая стоны непогоды, вдруг тоскливо завыли волки Брэма.

 

Глава XV

Пожар

Некоторое время Филиппу казалось, что это крикнул Брэм Джонсон, что, несмотря на неистовую бурю, человек-волк вернулся. Они оба стали прислушиваться, не повторится ли этот крик или не раздастся ли топанье шагов у запертой двери. Но Филипп скоро сообразил, в чем дело, и вдруг весело прижался щекой к ее лицу и засмеялся.

– Это – ветер! – воскликнул он. – Никогда еще я не слыхал ничего подобного! Это даже волков обмануло! Однако же как ты испугалась! Впрочем, и нельзя не испугаться. А не зажечь ли нам огонек?

Держа ее за руку, он стал нащупывать дорогу к тому месту, где у Брэма были сложены заготовленные им плошки с медвежьим жиром. Она подержала перед ним две из них, пока он их зажигал. Желтоватый свет отразился у нее на лице, в то время как его лицо еще оставалось в тени. То, что он заметил сейчас при мягком освещении и что отразилось у нее в глазах, так и подмывало его схватить ее на руки, несмотря на то, что она стояла с огнем в руках. Но она круто повернулась со светильниками и отошла к столу. Он все еще продолжал зажигать их, пока не осветил комнату вполне. Это было безумной расточительностью, но он поступал так нарочно, чтобы обуздать в себе зверя. Когда же он зажег уже шестую плошку и посмотрел на Селию, то она все еще стояла у стола и смотрела на него так спокойно и с таким доверием, что он возблагодарил судьбу за то, что поцеловал ее только раз – только один-единственный раз! Его радовало и волновало сознание, что ей уже известно, что он любит ее. Теперь он в этом был твердо уверен. И мысль о том, на что он мог бы решиться в этой темноте и в момент ее полной беспомощности, глубоко его потрясла. Теперь он мог радостно и не стыдясь смотреть ей прямо в глаза. Ему захотелось еще раз поцеловать ее в губы и в глаза. Но вместо этого он нежно взял шелковистую прядь ее волос и прижал ее к своим губам.

И вдруг она неожиданно повернулась к стене, сняла с гвоздя его полушубок и завесила им окно. И когда он снова увидел ее лицо, то оно уже так и сияло. Она указала ему на плошки.

– Опасности нет! – воскликнул он. – В такую бурю никто не станет бросать в нас стрелы!

Опять завыли волки. Минуту спустя их вой уже был подхвачен бурей и раскатился далеко вокруг. Хижина затряслась, словно кто-то качнул ее могучей рукой. И снова над ними зарыдал ветер на разные голоса, и Филипп мог видеть, какой страх опять засветился в глазах у Селии.

Чтобы развлечь ее хоть немного, он достал свой путеводитель и развернул перед ней географическую карту.

– Смотри сюда! – сказал он. – Вот здесь находится наша хижина…

Он сделал карандашом на карте точку и, обведя руками стены и потолок, дал ей понять, что именно он имел в виду.

– Вот это – Великий Баррен, – продолжал он, – это – Ледовитый океан и Гудзонов залив. Тут началась эта буря, и так как на всем этом пространстве нет ни гор, ни лесов, ни скал на протяжении целых пяти тысяч миль, то она докатилась и до нас…

Селия пристально уставилась на поставленную им маленькую черную точку. То была их хижина. В первый раз карта показала ей, где она находилась, а может быть, и то, как она сюда попала. Прямо вниз к этой точке от голубого поля океана шла полоска Медной реки. Селия слегка вскрикнула от волнения и схватила Филиппа за руку. Затем она ткнула в карту указательным пальцем.

– Вот здесь! Вот здесь! – воскликнула она, и он понял ее так ясно, точно она сказала это на его родном языке. – Мы вошли в эту реку. Вот здесь нас выгрузила шхуна!

И она указала на устье Медной реки в том месте, где эта река вливалась в залив Коронейшн.

– А затем мы стали подниматься по реке все выше, – продолжала она и вдруг резко повторила: – Медная река!

Она вырвала у Филиппа из руки карандаш и поставила крест на верхней трети этой реки. Он был поражен, как удачно она сумела ему объяснить. Взволнованным голосом она стала рассказывать ему, как на том самом месте, где она поставила крест, на них предательски напали эскимосы. Все еще продолжая пользоваться его карандашом, она нарисовала, куда путники убежали от реки, затем их обратное возвращение к ней и где произошло новое нападение эскимосов. Тут-то и схватил ее Брэм Джонсон и увез ее к себе. А там позади, за этим крестиком, находился ее отец. Это было главным моментом в ее рассказе, и она, очевидно, еще верила, что он остался в живых, потому что в ее тоне слышалось волнение, но отнюдь не безнадежность и не скорбь.

Эта ее уверенность удивила его. Несколько раз за этот вечер он порывался сказать ей голую правду, что отец ее убит, так как в этом не могло быть ни малейшего сомнения, но каждый раз у него не хватало на это мужества. Его озадачивала ее убежденность, будто ее отец находится на том самом месте, которое она отметила на карте карандашом. Можно ли было предполагать, что эскимосы имели какую-нибудь особую причину не убивать ее отца, Поля Армина, и что Селии была известна эта причина? Если это и было так, то для Филиппа здесь скрывалась новая тайна, и он снова и снова пытался добиться от Селии ответа на мучивший его вопрос. Почему эскимосам нужна была именно она? И каждый раз она отвечала ему беспомощным жестом, означавшим, что она не в состоянии ему это рассказать.

– Блэк! – сказала она непонятное для него слово.

О наступлении ночи он мог узнать, только взглянув на часы. В семь часов он проводил Селию в ее комнатку и уговорил ее лечь спать. Час спустя он прислушался издалека к ее дыханию и решил, что она уже уснула. Он ждал этого и потихоньку стал готовиться к выполнению предприятия, которое задумал, но о котором не сказал ей ни единого слова.

Он надел шапку и полушубок и захватил с собой дубину, которую выломал из кровати Брэма. Затем с громадными предосторожностями отворил входную дверь. Через мгновение он был уже на дворе. Дверь захлопнулась за ним, и буря обрушилась на него со всех сторон.

За ревом непогоды он не мог бы услышать человеческого крика даже в пятидесяти шагах от себя. Тем не менее он чутко прислушивался, сжимая в руке дубину, причем нервы были напряжены у него до последней крайности. Где-то в пределах этой изгороди находились волки Брэма Джонсона, зарывшись в снег от урагана, и он, задержавшись только на одно мгновение у двери, только и просил судьбу о том, чтобы в течение ближайших двух минут не наступило внезапного затишья. Он мог надеяться, что среди раскатов и грохота урагана ветер отнесет от волков его запах в противоположную сторону и он избежит их. Если только он случайно не наткнется на них по пути, то они его не почуют. В эти секунды он отдал бы половину своей жизни за то, чтобы только знать, где они находятся. И первые свои шаги в непроницаемую тьму он сделал, все еще прислушиваясь и тщетно стараясь уловить хоть малейший звук в бешеных воплях ветра. Он не бежал. Движения его были так же спокойны, как если бы на дворе стояла полнейшая тишина. Он держал дубину наготове. Он еще заранее, при свете дня, заметил расстояние от крыльца до калитки и направление, которого должен был держаться, и скоро действительно уперся в забор. Нашарив в десяти шагах от себя калитку, он почувствовал, как сердце его вдруг запрыгало от радости, что он и Селия были теперь спасены, еще полминуты – и калитка отворена настежь. Он прочно подпер ее все той же дубиной, чтобы она не затворилась, и отправился тихонько назад.

Рука его крепко стискивала револьвер, и на нем не было лица, когда он снова нащупал дверь и вернулся к ласковому свету плошек. Посреди комнаты с таким же бледным лицом, как у него, стояла Селия. Глаза ее были устремлены на него с безмолвным вопросом.

– Я отворил калитку, – ответил он ей, показав пальцем на дверь и затем в сторону забора. – До рассвета волки убегут, и мы с тобой теперь спасены. Больше уж ничто не стоит у нас на пути!

Она поняла его. Она быстро задышала, затем вскрикнула и протянула к нему руки. Потом она что-то сказала, почти шепотом, – и он медленно стал наклоняться над ней, именно медленно, чтобы дать ей возможность уклониться, если бы она того пожелала, и поцеловал ее в уже протянутые к нему губы. А затем она отвернулась от него и быстро скрылась в темноте своей комнатки.

Всю ночь буря ревела над его головой, но он уже больше ее не слышал. Было уже поздно, когда он собрался лечь спать. Ветром из избушки выдуло все тепло, было так холодно, что зябли пальцы и нельзя было снять сапоги. Он затопил печь и, чтобы она подольше горела, сплошь набил ее дровами.

– Ты спишь? – тихонько спросил он Селию через перегородку.

– Нет… – холодно ответила она. – Я страшно замерзла.

Он не понял того, что она ему сказала, но по тону ее голоса догадался, что она никак не может уснуть, и подкинул еще дров. Печка раскалилась докрасна.

Последняя плошка погасла.

Целый час после этого он еще лежал без сна, думал о Селии и о том счастье, которое так неожиданно свалилось на него за один только день. В течение этого часа он то и дело вставал, чтобы подложить в железную печку дров, и, возвращаясь обратно, снова принимался за постройку воздушных замков и за обдумывание планов на целую жизнь вперед. А затем усталость сломила его, и он заснул – беспокойным, тревожным сном, полным сновидений. На время в буре словно наступило затишье, а затем ураган снова разразился над избушкой с невероятной силой. Казалось, будто чья-то рука стучалась в окошко, грозя разбить стекло, а вниз по трубе вдруг пронесся целый вихрь ветра вместе со снегом, произвел обратную тягу и распахнул в печке дверцу настежь, так что вдоль пола, точно раскаленный докрасна меч, протянулась от нее горячая, яркая полоса. Звуки бури, различно преломляясь, принимали участие в снах Филиппа. И во всех этих снах и в обрывках снов участвовала и Селия. И, странное дело, все время выходило так, будто она уже была его женой. Между прочим, он увидел, что будто ранней осенью, вечером, вместе с компанией других молодых людей они отправились на пикник и разложили костер. Филипп всегда был подвержен легкому насморку, и дым всегда раздражал его. Он начал чихать и увертываться от костра, а Селия смеялась, видя, как дым сам тянулся к нему от костра, и вела себя как мальчишка-озорник, которому непременно хочется кого-нибудь помучить. В этот вечер дым держался как-то особенно настойчиво, пока наконец Селия не перестала издеваться и не бросилась к нему, чтобы прикрыть его нос и глаза своими руками. Он беспокойно заворочался и уткнул голову в свернутую шкуру, которая заменяла ему подушку. Дым, однако, настиг его и здесь, и он не выдержал и чихнул. В этот момент вдруг Селия исчезла. Он чихнул опять и пробудился.

Вся хижина утопала в дыму. Сквозь него к потолку взвивались огненные языки. Ошеломленный дымом и пламенем, он понял, что нельзя было терять ни одной секунды.

– Селия! Селия! – закричал он и подбежал к ее двери, которая была уже в огне.

Она пробудилась от его крика и, когда он вбежал к ней, с удивлением увидела вокруг себя огонь, и раньше, чем успела понять, в чем дело, он уже закутал ее в тяжелую медвежью шкуру и понес на руках. Прижав ее к себе и нагнувшись над нею так, чтобы огонь не мог охватить ее, он выскочил в соседнюю комнату. Выстроенная из смолистых сосновых бревен, вся хижина представляла собой пороховой погреб, и теперь ее не могла бы потушить уже и целая пожарная команда. Филипп нырнул сквозь ослеплявшие его облака дыма и стал нащупывать на входной двери щеколду.

Опоздай он со своей ношей еще только хоть на одну минуту, и ему, пожалуй, уже не удалось бы выскочить с ней на ночной простор. Ветер, ворвавшийся сквозь отворенную дверь, вихрем закружил внутри хижины пламя и тотчас же превратил ее в пылающий костер. Огонь стал вырываться из окна и из трубы, и путь Филиппа до ворот был освещен ярким заревом пожара. Но он оглянулся только тогда, когда вышел уже за изгородь и остановился у опушки леса. Он прижал к себе свою драгоценную ношу и тут только почувствовал весь ужас своего положения: вместе с хижиной сгорело все, что в ней находилось, – съестные припасы, постели и тот узел, в котором находилось белье Селии, но он не давал ей это почувствовать и только твердил одно:

– Ничего, моя деточка, не бойся! Все будет хорошо, и мы выберемся отсюда теперь уже наверняка! Эскимосов не видно, и волки испугались пожара и убежали в лес!

 

Глава XVI

Перед рассветом

Опустив Селию на землю и стоя со сжатыми кулаками перед пожарищем, Филипп молча проклинал себя за то, что своей неосторожностью навлек на нее опасность еще более страшную, чем эскимосы или волки Брэма Джонсона. Он один виновен был во всем и должен был отвечать за последствия. Его оплошность вызвала пожар, и созданная им отчаянность положения теперь жгла ему мозг не хуже самого огня. В качестве пленников Брэма, заключенных им в хижине, окруженные волками и осаждаемые эскимосами, они все же еще имели кров, еду и тепло – возможность жить, по меньшей мере – возможность бороться за жизнь. А что вышло теперь?

И его мысли стали работать особенно напряженно.

В конце концов для него все-таки было огромное очарование в предстоящей борьбе со всеми трудностями и препятствиями и в сознании, что теперь он не один, а с девушкой, которая завернута сейчас в медвежью шкуру и жизнь которой всецело теперь зависит от него. Случись с ним что-нибудь – и она неизбежно должна умереть. И эта ее беспомощность вдруг наполнила его диким восторгом, радостью абсолютного обладания женщиной, которая была для него всего дороже. Теперь она была для него чем-то гораздо большим, чем только женщиной, которую он любил. Она стала для него грудным ребенком, которого надо было воспитывать, носить на руках, защищать от ветра и холода и опекать, как родная мать. Теперь разлетелась последняя разделявшая их преграда. То, что он встретил ее только вчера, было для него сегодня только неважной подробностью. Не все ли равно: вчера, сегодня, позавчера или целые годы назад? Мир изменяется непрестанно, изменяется и жизнь, и в одно мгновение проходит целая вечность, и целая вечность проходит как мгновение. Он познакомился с Селией только вчера, но она принадлежит ему так же нераздельно, как звезда – небесам. Его жизнь – ее жизнь, его смерть повлечет смерть и для нее.

– Я готов! – решил он и смело посмотрел в пространство.

Его мысль перешагнула через первоначальные страхи и начала претворяться в активность. Почему он до сих пор не подумал о той, другой хижине, той самой хижине, мимо которой они проехали вчера с Брэмом по дороге с Баррена сюда?

Только сейчас он вспомнил о ней. Его сердце подскочило у него чуть не к самому горлу, и ему вдруг захотелось радоваться, кричать, прыгать от восторга. Ведь эта хижина может быть их спасением! До нее отсюда не более восьми или десяти миль, и он был уверен, что сможет найти ее без труда.

Но какое счастье, что вчера с вечера было так холодно, что оба они не раздевались!

Он оставил Селию одну и обошел пожарище, чтобы убедиться, не грозит ли откуда-нибудь опасность. Когда он вернулся к ней, то она назвала его по имени и крикнула ему из глубины своей медвежьей шкуры:

– Ку-ку! Доброе утро, Филипп!

Ему показалось, что в ее голосе не было ни малейших признаков страха, а звучала одна только радость, что он вернулся к ней в эту непроглядную тьму так скоро. Он нагнулся и еще уютнее упаковал ее в медвежью шкуру, потом взял ее на руки и понес.

Ветер начинал уже замирать в верхушках деревьев, и Филипп уже стал замечать легкие просветы там, где стали разрываться тучи. Буря кончилась, и близился рассвет. Вихрь метели сменился большими мягкими хлопьями снега, падавшего уже сплошной белой пеленой. К полному наступлению дня их след будет уже совершенно засыпан, так что эскимосы его уже не увидят. Это хорошо.

Филипп старался идти как можно скорее, насколько это позволяли ему чаща леса и темнота. По его предположению он шел прямо на восток. Он был настолько возбужден, что долго не чувствовал тяжести своей драгоценной ноши. Он остановился, чтобы перевести дух, только тогда, когда отошел от сгоревшей избушки примерно с полмили. Всю дорогу он молчал, а если и говорил, то только шепотом. Он остановился в таком месте, где ствол упавшего дерева доходил ему до пояса. Сюда-то он и посадил девушку, поддерживая ее одной рукой, а другой стал ощупывать медвежью шкуру, стараясь определить, хорошо ли она ее укрывала. И вдруг во время этих поисков его холодная рука коснулась ее голой шеи. Она вскрикнула, потом засмеялась; ему стало неловко, он поднял ее и понес дальше. В следующую полумилю они останавливались еще два раза, и наконец, пройдя уже полную милю, они набрели на густую поросль ельника, сквозь которую не проникали ни ветер, ни снег. Здесь они сделали привал и стали дожидаться рассвета. В беспросветно темный промежуток времени между полярными ночью и рассветом они стали чутко прислушиваться, не донесется ли до них какого-нибудь звука. Раз им послышался вой одного из убежавших волков Брэма, и два раза Филиппу показалось, что он слышит отдаленный звук человеческого голоса. А во второй раз и сама Селия крепко схватила его за руку, чтобы показать этим, что и она тоже слышала.

Немного позже, оставив Селию одну, Филипп отошел к опушке ельника и стал пристально всматриваться в свои следы. С тех пор как он прошел по этому месту, минуло всего только минут двадцать или полчаса, а снег уже совершенно их засыпал. Он надеялся, что снегопад продлится еще не менее часа, и если за это время он доберется до избушки, то его не найдет уже ни одна человеческая душа.

Он выломал себе толстую палку и стал ждать, все еще прислушиваясь и напрягая взор, чтобы проникнуть в сплошную мглу, а затем, когда до него не донеслось ни единого звука, кроме биения его же собственного сердца, он вдруг ощутил, что его начинает медленно охватывать непреодолимое предчувствие какой-то большой опасности, которая вот-вот может разразиться над ним и Селией.

И, готовый ко всему, он крепко стиснул в руке палку.

 

Глава XVII

Кто-то прошел

Филиппу показалось, что весь мир перестал дышать и вместе с ним ждет того же, чего ожидает и к чему прислушивается и он сам. Ветер замер окончательно. В верхушках деревьев уже не слышалось ропота, и ни один звук не нарушал мертвой тишины. Мгла начинала рассеиваться. Из серого хаоса стали вырисовываться тени. Деревья и кусты принимали определенные очертания, и по небу тянулись последние клочья уже умчавшихся туч.

И все же, несмотря на то, что предрассветный сумрак уже стал заступать на место ночи, Филипп не трогался с места. Он никак не мог заставить себя идти дальше, равно как и возвратиться назад. Нервы ему изменили. Наступила реакция. Теперь уж ему стало казаться несомненным, что что-то надвигается. Он был уверен в этом так же, как и в том, что ночь уже уступала свое место дню. Теперь было уже достаточно светло, чтобы увидеть любое движение даже в пятидесяти шагах, а он все смотрел и смотрел на ту небольшую полянку, по которой пролегал его след. Затем он вспомнил о Селии. Он любил ее. За нее он был готов вступить в бой с кем угодно и не боялся смерти. И все-таки до сих пор она еще составляла для него загадку. Он держал ее на руках, ощущал биение ее сердца у себя на груди, целовал ее губы, глаза и волосы – и она ответила ему тем, что всецело отдалась под его защиту. Да! Она вручила ему свою судьбу, и он благодаря этому ощутил в себе силу того, кто борется за свою собственную жизнь. Но вместе с этой пришедшей к нему силой снова заработали в его мозгу вопросы: «Кто она? Почему ее преследовали в эти самые предрассветные сумерки какие-то таинственные враги?»

И вдруг он услышал какой-то невнятный звук.

Сердце у него остановилось. Он затаил дыхание. То был звук, который еще было трудно отличить от шепота ветра в ветвях деревьев. И все-таки он потряс все его чувства, как взрыв гранаты или удар грома. То было для него, скорее, ощущением чьего-то присутствия, чем звуком.

Филипп оглянулся по сторонам. Все вокруг было освещено. Теперь он мог видеть всю поляну до противоположной опушки – и все-таки не было заметно ни малейшего движения.

– Ум!.. У-ум!.. У-у-ум!.. – донеслось до него издалека.

Филипп тотчас же возвратился к Селии, взял ее на руки и устремился с нею по лесу прямо на север.

– Пора… – сказал он. – Идем! Какая жалость, что на тебе нет лыж!

Он знал, что хижина должна была находиться именно в этом направлении. Доехав до конца леса после пересечения Баррена, Брэм Джонсон повернул почти прямо на юг, и, припоминая последнюю часть пути, Филипп был уверен, что расстояние между обеими хижинами не могло быть более десяти миль. Он только жалел о своей небрежности: надо было бы более внимательно следить тогда за направлением пути Брэма. Но сделанного уже не воротишь.

Здесь снега было мало. Он спустил Селию на землю, и в течение четверти часа они прошли так скоро, как только могла идти она. Филипп был уверен, что это были крики эскимосов и что они пойдут напрямик к тому пункту, где они только что отдыхали, и хотел покрыть максимальное расстояние в те немногие первые минуты, пока враги Селии оставались еще позади. Два раза за это время они останавливались в местах, где их не мог бы заметить никто, и оглядывались назад. Идя вперед, Филипп все время выбирал самый редкий лес и избегал всего того, что могло бы служить для эскимосов засадой.

Так они прошли еще с полмили и вдруг наткнулись на лыжный след.

След!..

Он пересекал их собственное направление под прямым углом, и, нагнувшись над ним, Филипп почувствовал, как вдруг какой-то комок подкатил ему к самому горлу.

След был не эскимосский. И сами лыжи были несомненным изделием белого человека.

Филипп прошел по этому следу с десяток шагов, все время стараясь попасть в отметины прошедшего незнакомца, но это ему не удалось. Человек, который еще недавно здесь прошел, имел шаг, по крайней мере, на девять дюймов шире, чем у Филиппа.

Филипп не мог скрыть от Селии своего волнения.

– Не родился еще тот эскимос, – воскликнул он, – который мог бы оставлять после себя такие широкие следы! Это шел белый или же Брэм!

Селия услышала произнесенное Филиппом имя, встрепенулась, вскрикнула и тоже бросилась к лыжным следам и с напряженным вниманием стала к ним приглядываться. Потом она подняла голову и отрицательно ею покачала. Нет, это был не Брэм! Она указала на отпечаток одной из лыж, затем подняла со снега сухую веточку и, поднеся ее к глазам Филиппа, быстро сломала. Это должно было означать, что одна из лыж Брэма была сломана. Филипп понял. Никаких недостатков в отпечатках от следов не оказалось.

Значит, это был не Брэм!

Некоторое время Филипп простоял в нерешительности. Он знал, что Селия следит за каждым его движением, что она старается определить значительность этого момента по его лицу, и та же неведомая сила, которая незадолго перед этим заставляла его стоять и поджидать врагов, теперь так и подталкивала его к тому, чтобы пойти именно по этому лыжному следу. Друг или враг этот человек, оставивший за собою этот след, но он, во всяком случае, будет вооружен. Мысль о том, что значили бы для него и Селии ружье и несколько патронов, придавала Филиппу еще больше решимости.

– Он ушел на восток, – сказал он, указывая на след. – А нам надо было идти к избушке на север. Но все равно, мы пойдем за ним. Мне нужна его винтовка. Мне она нужна больше, чем что бы то ни было на свете, кроме разве одной только тебя. Пойдем же!..

Будь в нем перед этим хотя бы тень сомнения, она, несомненно, сразу исчезла бы в следующий момент. Позади них уже ясно и отчетливо послышался странный, дребезжащий крик, который уже и раньше доносился до Филиппа издалека, когда он стоял у опушки леса и поджидал:

– Ум!.. У-ум!.. У-у-ум!..

Селия вцепилась в руку Филиппа. Она поняла все не хуже его самого.

Враги следовали за ними по пятам.

 

Глава XVIII

В борьбе с временем и пространством

– Сейчас предстоит самая большая гонка, – обратился с веселой улыбкой к Селии Филипп. – Нам придется бежать наперегонки. И мы должны опередить. В противном случае…

Селия посмотрела на него, и глаза ее вспыхнули. Он так был спокоен! По его лицу нельзя было заметить ни малейшего волнения. С такой же улыбкой он вдруг поднял ее на руки, и так неожиданно, что она даже слегка вздрогнула. А затем она почувствовала, что ее быстро понесли над снежным простором. Пробежав с нею двести шагов, он снова опустил ее на ноги. Едва успели ее ножки коснуться снега, как она уже во весь дух бежала рядом с ним, держась за его руку, как ребенок.

Однако спроси она у него, что именно он думал выиграть, торопясь так по этому неизвестному следу, – он, пожалуй, затруднился бы ей ответить. Это было похоже на тот его единственный выстрел, который он сделал из пугача Селии в ответ на вооружившуюся против него судьбу.

Насколько незнакомец обогнал его, было вопросом, на который можно было ответить довольно точно. Свежий след был только слегка запорошен снегом, что служило явным доказательством того, что его проложили здесь только под утро.

Добрых четыреста шагов Филипп пробежал для Селии, храбро бежавшей рядом с ним, самой мелкой рысцой. В конце этого расстояния ему пришлось остановиться, потому что она уже едва переводила дух. Глаза ее светились как звезды, и лицо от усталости так и пылало. Она показалась Филиппу соблазнительно красивой, ему хотелось ее поцеловать, но было некогда. Нужно было торопиться. Он снова взял ее на руки и побежал вперед. Он мог, таким образом, рассчитать, что если он будет именно так расходовать свои силы, то их продвижение будет, по крайней мере, на одну треть скорее, чем погоня за ними эскимосов. Весь вопрос только в том, надолго ли хватит его и Селии, чтобы держаться такого темпа.

Селия, видимо, начала понимать этот его план так же ясно, как если бы он объяснил ей его словами. В конце последних четырехсот шагов она уже дала ему понять, что готова бежать снова. Но он пронес ее на руках еще пятьдесят шагов, и таким образом они покрыли три четверти мили. Вдруг след резко свернул с восточного направления прямо на север. Поворот был сделан под таким прямым углом, что Филипп даже остановился, чтобы исследовать причину такой внезапной перемены. Очевидно, незнакомец простоял на этом месте несколько минут. Филипп первый раз заметил на снегу несколько темно-коричневых пятен.

– Очевидно, он жует табак… – сказал он более себе самому, чем Селии. – Я не думаю, чтобы он сию минуту был впереди нас более, чем на полчаса пути.

Наступила опять очередь нести Селию на руках, и, несмотря на ее протесты, что она может еще бежать сама, он подхватил ее на руки. По ее учащенному дыханию он заметил, что на ней уже сильно стало сказываться утомление. Для ее маленьких ног и крошечного тела большие мокасины и меховая одежда были уже сами по себе тяжестью даже при обыкновенном неторопливом шаге. Пробежав с нею еще шестьсот шагов, он почувствовал, что и ему тоже уже не хватает воздуха, и остановился. Она спрыгнула с его рук, они побежали дальше уже рядом, но скоро опять остановились. Она еле держалась на ногах и тяжело дышала. На следующем перегоне он мог пронести ее всего только полтораста шагов. Оба поняли, что это означало. Бешеный темп бега начинал сказываться на них обоих. Это стало заметно и у нее по лицу. Оно было теперь бледно, и взор ее погас. То же она заметила и у него на лице и, чтобы подбодрить его, коснулась руками его щек и улыбнулась. Этот момент показался ему значительным: в ней одновременно обнаружились ее мужество, удивительная гордость за него; и тот прием, каким она выразила, что вовсе не боится, коснувшись руками его лица.

Через две-три минуты после этого он взглянул на часы. Оказалось, что с тех пор, как оба они напали на этот неожиданный след, прошло уже сорок минут. За это время они должны были покрыть уже, по меньшей мере, мили три. Для начала это было неплохо. Эскимосы, если только они гнались за ними, должны были, несомненно, находиться от них не более как на половине этого расстояния за ними, а незнакомец, за которым они гнались, на столько же впереди них.

Поплелись шагом. Делать нечего. В третий раз напали на то место, где путник, видимо, останавливался, чтобы сориентироваться. Филиппу сдавалось, что этот лыжник не был вполне уверен в себе. Тем не менее он настойчиво держал путь на север.

Еще полчаса Филипп и Селия шли в том же направлении. Филипп теперь весь был олицетворением бдительности. Глаза и уши у него были начеку, чтобы уловить малейший звук или шорох впереди или позади, и он все чаще и чаще вглядывался вперед и оборачивался назад.

Так они прошли, по меньшей мере, пять миль, как вдруг приблизились к подошве холмистой гряды, и сердце Филиппа радостно забилось от надежды. Он вспомнил это место. Своими причудливыми очертаниями гряда эта напоминала спину свиньи. В каком-то месте они пересекали с Брэмом именно ее, когда ехали вместе к нему, и нужно было отыскать это место и спешить, спешить, спешить… Но Селия не могла уже больше идти. Как она ни бодрилась, но уже не могла скрыть этого от Филиппа; она еле волочила ноги. На лице у нее появилось измученное выражение, и один раз, когда она попыталась было что-то сказать Филиппу, из ее уст вместо слов вырвался стон. По ту сторону гряды он взял ее на руки и снова, через силу, понес.

– Теперь, должно быть, уже близко!.. – старался он ее ободрить. – Теперь уже скоро! Мы его сейчас догоним!

В течение последнего получаса пути в ее глазах появилось совершенно новое выражение. Оно светилось в них теперь особенно заметно, – это был взор, полный невыразимой надежды, нежности и еще чего-то. Но это нечто вовсе не было страхом. Нет, тут был ласковый отсвет великой любви и понимания. Она сознавала, что он подходил к своей цели и что теперь должна была неизбежно произойти одна из двух возможностей. И если Филиппу понадобится новая доза мужества, если он вдруг начнет ослабевать, то именно она, и только одна она, и придаст ему этого мужества.

Отправились дальше. Шли-шли и вдруг неожиданно наткнулись на хижину. Увидели ее всего только за сто шагов. Но теперь уже избушка не казалась покинутой. Из ее трубы поднималась струйка дыма и, вертясь спиралью, расплывалась в воздухе. Других признаков жизни, правда, не было.

Добрые полминуты Филипп пристально смотрел на нее издали. Здесь были его последние надежда и прибежище. Жизнь или смерть – все то, что судьба приберегла для него и для этой девушки, – находились в этой хижине. Он осторожно отвел Селию в сторону и поставил ее так, чтобы она оставалась незамеченной, а сам сбросил с себя полушубок и лыжи и передал ей свои бумаги и часы. Это было приготовлением мужчины к неожиданностям. Это можно было прочесть по его лицу, разглядеть по напряжению его мускулов, и когда, наконец, он снова обернулся к своей спутнице, то на ней не было лица. Она была бледнее снега.

– Как раз вовремя поспели!.. – скорее вздохнул он, чем проговорил. – Я отправлюсь туда, а ты… ты побудь здесь пока. Одна. Я скоро вернусь.

Она поняла. Но руки ее все еще продолжали судорожно его удерживать. Ей хотелось удержать его или пойти вместе с ним. И, однако, она повиновалась. Осталась на месте с разрывавшимся на части сердцем и только последовала за ним глазами. Ей хотелось закричать ему, позвать его по имени, но она только глубоко вздохнула и шепотом произнесла его имя.

Ибо она знала, что в этой хижине должно было что-то произойти.

 

Глава XIX

Селия поступает как настоящая жена

Филипп направился к избушке, обошел вокруг нее и только тогда уже подошел к ее двери. В нем было сильнейшее желание скорее покончить с решением загадки. К тому же он испытывал волнение и оттого, что тот, кто оставил за собой этот странный след, мог, несмотря ни на что, все-таки оказаться другом. Но как узнать, так ли это? Во всяком случае, он решил не рисковать. Секунда обманутого доверия – и все может окончиться неудачно. Выслушивать объяснения и громкие разговоры можно только с винтовкой в руках.

– А пока еще у меня нет ничего, кроме этого пугача… – начал он, да так и не закончил.

Окончание этой фразы разрешилось самым неожиданным образом. У самой двери избушки он увидел прислоненными к куче бревен длинные лыжи и пачку эскимосских стрел. Его охватило безграничное разочарование. Значит, тот след, по которому они шли, проложил какой-то великан-эскимос, а не белый, и их гонка со временем привела их прямо в штаб-квартиру их врагов. Иначе он не мог объяснить себе наличия здесь стрел. Все взлелеянные им надежды, таким образом, должны были рухнуть. Но вдруг, в какое-то мгновение, он затаил дыхание и затем стал внюхиваться в воздух, как собака, почуявшая что-то в долетевшем до нее ветерке. Дверь в избушке была приотворена, и сквозь нее до него вдруг донесся смешанный запах кофе и табака. У эскимоса мог быть табак или даже чай. Но кофе – никогда.

Несколько секунд он простоял, принюхиваясь к этому запаху и закрыв глаза, чтобы немного отвыкнуть от внешнего света и не оказаться слепым в темноте. Потом смело перешагнул через порог.

Избушка оказалась очень небольших размеров – в ней, как говорится, даже негде было повернуться. В дальнем углу стояла печь, из которой и выходил через трубу замеченный Филиппом дым. Ослепленный ярко освещенным снегом, Филипп в первую минуту все-таки не разглядел ничего, кроме общих туманных очертаний. Только через две или три секунды он разобрал, что над печкой стоял нагнувшись какой-то человек. Заслышав шаги Филиппа, обитатель хижины медленно выпрямился и снял с плиты кофейник. Одного только взгляда на его широкую спину было достаточно, чтобы определить, что это был не эскимос. Еще секунда, и незнакомец, увидев Филиппа, замер, окаменев от удивления, на месте. Филипп тотчас же навел на него пугач Селии.

– Руки вверх!.. – крикнул он незнакомцу.

Если бы здесь был в эту минуту фотограф и снял эту сцену, то на ней были бы увековечены напряженное изумление с одной стороны и выжидательная настороженность – с другой. На таком расстоянии оружие Филиппа все-таки могло оказать свое действие, и он ожидал, что таинственный незнакомец обязательно поднимет руки вверх в тот самый момент, как только оправится от первоначального изумления, очевидно, вызванного его командой. Но случилось то, чего он менее всего ожидал: незнакомец плеснул в него из кофейника кипящим кофе. Филипп вовремя увернулся от него, отскочил назад и выпалил из револьвера.

И прежде чем он успел откинуть назад собачку, чтобы выстрелить второй раз, незнакомец уже налетел на него, как тигр. Он зарычал по-звериному, вцепился в Филиппа обеими руками, и оба они забарахтались и повалились на пол. Филипп был хорошим боксером: он откинулся назад и, стоя на коленях, изо всех сил ударил его кулаком по лицу. После этого он вскочил на ноги и, чтобы не дать своему противнику прийти в себя и тоже подняться с пола, размахнулся изо всех сил и нанес ему вторичный удар с такой силой, что чуть вовсе не свернул ему челюсть. Затем они сцепились снова, опять упали оба на пол и забарахтались так, точно старались утопить один другого в болоте.

Но ни тот ни другой не заметили девушки, которая в это время стояла уже у двери с широко раскрытыми глазами и с исказившимся от ужаса лицом. Точно стараясь как можно глубже втиснуть один другого в тину, они подкатились к самым ее ногам. Она увидела, как обе руки великана уже вцепились Филиппу в горло и что эти руки были почти сплошь покрыты волосами и испачканы его же собственной кровью. Она громко вскрикнула, в глазах у нее потемнело, но потом она оправилась, метнулась через избушку к печке, схватила лежавшее около нее полено и вернулась назад. Она размахнулась и изо всех сил ударила им незнакомца по голове. Обхватывающие горло Филиппа руки разжались. Он поднялся, покачиваясь, на ноги, огляделся вокруг помутневшими глазами и, узнав Селию, протянул к ней руки. Она так и бросилась в его объятия. Он слышал, как она рыдала, и чувствовал, как дрожала у него на груди. А затем окончательно пришел в себя и тут только заметил, что его противник лежал замертво на полу.

Ворвавшийся через открытую дверь чистый воздух освежил голову Филиппа, и он оторвался от Селии. Глаза его уже несколько привыкли к сумраку, и вдруг он неожиданно вскрикнул от восторга. У печки стояла винтовка, а повыше висели патронташ и кобура. В кобуре оказался револьвер. Это был большой кольт, заряженный до отказа. Он показал его Селии и быстрым движением направил ее к двери.

– Стой тут! – приказал он ей. – Будь на страже. Только еще две минуты, и больше мне не понадобится ничего!

Он надел на себя патронташ и сосчитал патроны. Их оказалось ровно сорок. Это и было то, чего он так желал. Если бы в этой хижине находились мешки с чистым золотым песком или со слитками золота, то он даже и не обернулся бы, чтобы на них посмотреть.

Схватив винтовку, он выбежал мимо Селии прямо на двор.

– Сюда, черти вы этакие, сюда! – закричал он в воздух. – Теперь вы можете нападать на нас сколько угодно!

И, не будучи в силах подавить в себе охватившего его восторга и сознания своей силы, он громко вскрикнул.

Селия смотрела на него, стоя по-прежнему на часах у двери. Несколько минут перед этим лицо ее было мертвенно-бледным, но теперь краска возвратилась к ее щекам и губам, а глаза сияли так, как могли сиять только у существа, постигшего нечто большее, чем триумф от победы. Она тоже вскрикнула от радости, но не так громко, как Филипп, и он услышал бы этот крик, если бы до него в эту самую минуту не донесся и другой звук, от которого оба вздрогнули и снова погрузились в выжидательное молчание.

Крик послышался уже вблизи. И то был несомненный ответ на вызов Филиппа.

Не далее чем в ста пятидесяти шагах от избушки двигалась собачья упряжка. Собак было восемь, и Филипп сразу определил прибрежную, чисто эскимосскую породу лаек. Они тащили за собой тяжело нагруженные сани, а позади них плелся и погонщик – закутанная в меха фигура в капюшоне – и покрикивал на них:

– Ум! У-ум! У-у-ум!

Филипп посмотрел на Селию, Селия на него – и оба весело расхохотались.

Так вот кто были их преследователи, от которых они так поспешно убегали!

 

Глава XX

Блэк заговорил

В это время другой звук обратил на себя внимание Селии, и она бросилась назад к двери. Заглянув в избушку, она увидела, что человек, которого она оглушила поленом, вдруг пришел в себя и задвигался. Тогда она крикнула Филиппу, и тот прибежал к ней на помощь. Поставив ее опять на часах у отворенной двери, он принялся за пленника и постарался его обезвредить. Первым делом он скрутил ему назад руки валявшимся здесь ремнем от лыж. Затем он уже было собрался подниматься с колен на ноги, как в это время вышло из-за облаков солнце, и световая полоса через отворенную дверь упала прямо на лицо и обнаженную грудь незнакомца, которая была покрыта татуировкой. Сперва он разобрал на ней грубое изображение акулы с огромной пастью, обвившейся вокруг корабельного якоря, а затем буквы его имени. Он разобрал их одну за другой. Б-Л-Э-К.

Перед фамилией стояла буква Г.

– Блэк!.. – в волнении и полный изумления проговорил Филипп. – Блэк!.. Георг Блэк!.. Да может ли это быть?.. Ведь это тот самый беглый матрос, который организовал из эскимосов шайку для грабежей и против которого был выслан со своим патрулем Олаф Андерсон!..

И, не веря своим глазам, он хотел было закричать Селии, чтобы она поскорее прибежала к нему и выслушала от него, на какую они наткнулись находку, как в эту самую минуту Блэк пришел в себя и забормотал какие-то невнятные слова. Затем он застонал. Филипп увидел, как широко открылись налитые кровью глаза матроса и пристально на него уставились. Окровавленные губы скорчились в угрюмую усмешку, и он сделал усилие, чтобы сбросить с себя стягивавшие его ремни. Филипп испугался, как бы это ему не удалось, и во весь голос стал звать к себе девушку.

– Селия!.. Селия!.. – кричал он. – Иди сюда скорей!

– Гм… Селия… – проговорил, в свою очередь, и пленник. – Недурненькое имя!

Селия вбежала в избушку и пристально посмотрела на Блэка.

И вдруг губы ее раздвинулись, глаза широко раскрылись от изумления, она выпустила из рук винтовку и прижала их к груди. Первый раз за все это время она увидела лицо Блэка при полном освещении. Глаза матроса тоже уставились на нее, и в течение трех-четырех секунд связанный пленник на полу и смотревшая на него девушка представляли собой картину, которая приковала Филиппа к месту.

Селия и матрос узнали друг друга. Со стороны девушки были крайнее изумление и ужас, от которого можно было окаменеть, а с его – радостное восклицание и вспыхнувший страстью взгляд.

– Селия! – воскликнул он. – Селия Армин!.. Вот не ожидал! А мы вчера заходили к вам в гости, к Брэму! Как вы сюда попали?

Она не выдержала и упала на грудь к Филиппу. Почти на руках он вынес ее на воздух. Позади них послышался громкий, грубый смех Георга Блэка. Но Селия тотчас же овладела собой и снова потащила Филиппа в избушку.

В это время со двора донеслись голос эскимоса и лай собак. Блэк тоже услышал их. Набрав в себя воздуха, он протянул голову к двери, и ремни, как проволока, врезались ему в мускулы. С быстротой молнии Филипп подскочил к нему и приставил ему к виску револьвер.

– Только один звук, – предупредил он, – и вы расстанетесь с жизнью, Блэк. Эта упряжка нужна именно нам, и если вы даже шепнете что-нибудь в течение следующих десяти минут, то я размозжу вам голову и расшвыряю ваши мозги по всему полу!

Одним прыжком он добежал до двери, еще прыжок – и был уже во дворе. Изумленный эскимос увидел, как он направил револьвер прямо в упор на него. Для того чтобы заставить его понять, что от него требуется, Филиппу не нужно было тратить много слов. А в это время Селия тоже подхватила винтовку и стояла настороже над Блэком и опасаясь, как бы он не разорвал на себе ремней. От волнения она задыхалась.

Все закончилось в какие-нибудь две минуты. Филипп скрутил эскимосу руки и возвратился в избушку. У Селии вырвался из груди вздох облегчения, она опустила винтовку, приставила ее к стене и бросилась к Блэку. Она была взволнована до крайней степени. Она стала указывать Филиппу на окровавленное лицо бандита и старалась объяснить ему, почему именно ее так напугало свидание с Блэком и почему она его так боялась. Но он ее не понял. Он напрягал все усилия, чтобы понять то, что она ему так пламенно говорила, что хотела в него вдолбить, растолковать ему, но он смотрел на нее большими, недоумевающими глазами и чувствовал, что имел глупый вид, и стыдился его.

– Что, не понимаешь, братец? – вдруг послышался смех Блэка. – Ну и я все время был в таком же положении. Но я знаю, что она старается тебе рассказать. Это чертовски забавно! Хочешь узнать? Впрочем, черт с тобой! Догадывайся сам. Я вижу, ты полицейский, а все полицейские на догадки хитры. Ну а мою личность, надеюсь, ты уже обнаружил. Я действительно Блэк и знаю твоего приятеля Олафа Андерсона и ее отца Армина. Если ты развяжешь мне ноги, чтобы я мог стоять или сидеть, то я кое-что тебе расскажу. Ведь если у меня останутся связанными руки, то особенно я тебе повредить не смогу. А разговаривать лежа для меня совершенно невозможно.

Филипп сунул Селии в руки винтовку и снова поставил ее на караул у двери.

– Стой здесь и слушай, – сказал он. – Предупреди, когда будут подходить другие!

Он перерезал ремни, стягивавшие ноги Блэка, и пленник поднялся с пола. Филипп приставил ему револьвер к груди.

– А теперь говори! – скомандовал он. – На это я даю тебе тридцать секунд. Сейчас ты делал какие-то намеки насчет этой девушки. Говори, что тебе нужно от нее? Где Олаф Андерсон и ее отец Армин?

Никогда еще Филипп не видел перед собой более хладнокровного человека, губы которого искривились бы в такую издевательскую усмешку.

– Не из такого я теста, чтобы испугаться, – ответил Блэк не спеша. – Знаем мы эти ваши шуточки! Сами ученые. Никакими выстрелами ты не заставишь меня говорить. Захочу – скажу, не захочу – и так останешься. И прежде чем сделать то или другое, я хочу дать тебе братский совет. Возьми-ка ты эту упряжку и отправляйся-ка подобру-поздорову через Баррен обратно к себе в полицейское управление. Но только один! Понял? Один!.. А эту девушку уж оставь, пожалуйста, здесь. Не с твоим носом ее любить. Вот все, что я тебе предлагаю, а не то…

Он не договорил, ухмыльнулся и пожал своими широкими плечами.

Так вот кто стоял теперь перед Филиппом и предлагал ему свои условия! Целых два года ловили этого преступника, этого самого Блэка, который бежал когда-то на далекий Север и стал там предводителем шайки разбойников-эскимосов и неистовствовал у залива Коронейшн и вдоль нижнего течения Медной реки! И как теперь этот самый Блэк глупо попался и как глупо и заносчиво предлагал свои условия!

– Это единственное твое спасение, – настаивал Блэк. – И предупреждаю тебя: терять времени нечего, так как сейчас сюда должны явиться мои ребята!

Филипп давно уже и сам оценил положение и теперь только соображал, сколько у него еще оставалось драгоценных минут, чтобы закончить игру. Если сообщники Блэка успели уже напасть на следы его и Селии, то не должны были находиться далеко от хижины.

– Возможно, что ты и прав, Блэк, – ответил Филипп. – Но думаю, что после своего опыта с Брэмом Джонсоном едва ли Селия Армин согласится остаться с тобой. Она хотела бы возвратиться к своему отцу. Скажи, где он, жив ли он сейчас?

Блэк и не думал скрывать от него настоящую правду.

– Он в низовьях Медной реки, – ответил он тотчас же. – Приблизительно в ста милях отсюда. Жив и здоров.

– Но почему же ты не убил его? И кто эта девушка? Как она попала к Брэму Джонсону и что ты намерен делать с нею сейчас?

Глаза Блэка засверкали огнем. Он так близко наклонился к Филиппу, что тот мог чувствовать на себе его дыхание.

– Чего я хочу от нее сейчас? – медленно спросил он. – Послушай, если бы ты пробыл целых пять месяцев, не видя белой женщины, а затем в одно прекрасное утро вдруг проснулся и встретил этого ангела в такой трущобе, то чего бы ты сам захотел от нее? И если бы не этот черт с его волками, которому только понадобились ее волосы для его дурацких силков…

– Значит, Брэм похитил ее как раз тогда, когда ты намеревался прибрать ее к рукам?

Блэк молча кивнул головой.

– В таком случае, – воскликнул Филипп, – я благословляю судьбу за то, что у Брэма Джонсона, несмотря на его свихнувшийся ум, все-таки есть кое-какая порядочность. А теперь я должен сдержать свое слово. Я не намерен больше терять зря ни одной минуты. Выходи!

– Это что же? Ты… ты хочешь…

– Нет, не то. Мы не поедем через Баррен. Мы отправимся отсюда прямо на Медную реку за отцом Селии, Армином, и ты будешь нас сопровождать. И выслушай меня, Блэк, выслушай как можно внимательнее! Возможно, что за нами погонятся твои сообщники! Если это случится, то я хотел бы, чтобы ты приготовился к тому, что первый мой выстрел будет в тебя. Кажется, я ясно выражаюсь? Поэтому разъясни сейчас вот этому самому пучеглазому язычнику со связанными руками, чтобы он предупреждал об этом здесь каждого эскимоса, который явится после нас, да предупреждал бы как следует. А теперь живее! Поворачивайся! Я ведь не шучу!

 

Глава XXI

К Медной реке

По глазам Филиппа Блэк понял, что имеет перед собой своего ровню. И даже более. Целую минуту он что-то объяснял эскимосу, и Филипп догадывался, что он давал ему определенные наставления, как ему поступать в случае, если появятся эскимосы, которых он ожидал.

Затем Филипп заторопил Блэка к саням и упряжке. Сани оказались нагруженными оленьим мясом, которого было на них около двадцати пяти пудов, и, выбросив его более трех четвертей, Филипп усадил на них поудобнее Селию и обратил все свое внимание на Блэка. Он вновь перевязал пленника так, что тот мог свободно действовать одной только левой рукой, и то только до локтя, затем взял у эскимоса плеть и передал ее Блэку.

– А теперь погоняй! – приказал он. – Прямо к Медной реке и самым кратчайшим путем. Это столько же для моего блага, сколько и для твоего. Если я хоть что-нибудь замечу не то, то уложу тебя на месте.

– Какой же ты болван! – огрызнулся Блэк. – Ах, какой неотесанный болван!

– А ты не разговаривай и погоняй!

Блэк сердито крикнул на собак по-эскимосски и взмахнул кнутом. Лежавшие собаки вскочили на ноги и при следующей команде уже помчались в путь.

Оставшийся эскимос смотрел им вслед удивленными глазами. Селия сидела, крепко держа в руках винтовку. Ведь сам Филипп дал ей это оружие, и она понимала всю серьезность положения и ни на минуту не спускала глаз со спины бежавшего перед ней Блэка. Рядом с ней бежал Филипп, и она то и дело краснела, видя, какое обожание светилось у него на лице.

– Блэк прав, – тихо сказал он ей голосом, в котором слышалось благоговение. – Я действительно дурак. Я дурак потому, что рискую тобой, дорогая моя. Отправившись отсюда сразу домой, к себе в Черчилл, я мог бы сделать тебя своей навсегда. Ты даже и представить себе не можешь, какую кашу мы сейчас завариваем, что отправляемся к твоему отцу. Или, быть может, представляешь?

Она улыбнулась.

– И, может быть, мы едем туда только для того, чтобы убедиться, что его уже нет в живых, – продолжал он. – Но жив он или мертв, теперь все зависит от Блэка, и ты должна помочь мне за ним следить.

Он изобразил ей жестами, какие она должна была принять меры предосторожности, и указал ей на Блэка и на винтовку.

Они ехали на северо-запад. Было очевидно, что Блэк не схитрил и взял правильное направление, и Филиппу стало казаться, что они долго не задержатся в пути и скоро доберутся до Медной реки. Вот только бы им поскорее до нее доехать! Раз они окажутся на ледяной поверхности этой реки, впадающей в Ледовитый океан, то им уже нечего будет бояться немедленной опасности из засады. Блэк, очевидно, тоже хорошо понимал это. Если бы у него уже созрел в голове готовый план бегства, то он должен был бы осуществить его именно только до реки.

В тех местах, где лес разрежался и сквозь него начинали виднеться пустыни Баррена, Филипп бежал рядом с Селией, но когда он сгущался и можно было подозревать, что впереди могла угрожать засада, он подбегал к Блэку и направлял на него револьвер. В такие минуты Селия зорко смотрела назад. С высоты своих саней она обыскивала глазами каждый кустик, каждую поросль справа и слева, и когда Филипп бежал рядом с ней или отставал, то она просматривала расстояние впереди Блэка, по крайней мере, на ружейный выстрел. Почти три четверти часа они ехали так по единственному оставленному кем-то следу, когда вдруг Блэк что-то скомандовал, отчего собаки сразу остановились. Они находились в это время на самой вершине гребня, с которого виднелся на противоположной стороне снежной пустыни, на расстоянии около трети мили от них, темный еловый лесок. Блэк указал им прямо на этот лесок. Из него густым столбом поднимался кверху смолистый дым.

– Теперь дело ваше, – холодно обратился он к Филиппу. – Мы должны будем проезжать как раз через тот лес, а ведь ты сам видишь, что там горит сейчас костер. Вероятно, там теперь человек двадцать делят между собой убитого карибу. Когда мы будем проезжать мимо них, то они непременно увидят нас или же их собаки почуют нас – и тогда уж не ждите от них пощады. Я не желаю, чтобы вы размозжили мне голову, и потому прямо вас предупреждаю.

Филиппу не понравился тот огонек, который сверкнул вдруг в самой глубине его глаз. Блэк был не из пугливого десятка, и потому ему показалось странным, что он так искренне предостерегал, и притом своего же врага.

Он подошел к Филиппу на шаг поближе и сказал еще более тихим голосом:

– Убьешь ты меня или нет – они все равно доберутся до тебя. Тебе все равно несдобровать. А между тем у тебя еще осталась одна возможность, о которой я тебе уже говорил. Воспользуйся же ею, если тебе еще не надоела жизнь. Отдай мне эту девушку, а сам отправляйся на этих собаках на все четыре стороны и скройся в Баррене так, чтобы и след твой простыл.

– И все-таки мы отправимся дальше, – ответил Филипп, стойко выдерживая его взгляд. – Ты можешь отлично пробраться мимо них самым незаметным образом, на то ты и Блэк. А тебе именно это и придется сделать, потому что если ты откажешься, то я тебя убью. Уж если на то пошло, то давай разыграем нашу игру до конца. Ведь самую большую ставку делаешь ты, а не я. Поэтому слушайся и поезжай.

Таинственный огонек в глазах у Блэка вдруг неожиданно погас. В твердом, решительном голосе Филиппа звучала уверенность, и Блэк понял, что он решил разыграть свою игру до конца. Крякнув и пожав плечами, Блэк снова погнал собак, и они побежали на запад.

В течение следующего получаса Филипп все время был настороже. Всякий раз, как они встречались глазами, он замечал на лице у Блэка выражение холодного презрения и даже, пожалуй, издевки, которое матрос не умел, да и не собирался вовсе скрывать. Это наполняло Филиппа какой-то странной, не вполне осознанной тревогой. Он был совершенно уверен, что Блэк отлично понимал, что при малейшем проявлении им измены ему, безусловно, грозила смерть, и все-таки никак не мог отделаться от какой-то жуткой подавленности, которая все больше и больше начинала им овладевать. Филипп тщательно скрывал это от Блэка и от Селии. Он пытался побороть это чувство и в самом себе, но это ему плохо удавалось. Ему казалось, что что-то носилось вокруг него и Селии в самом воздухе, который их окружал, и что это что-то было предчувствием опасности, которой он не мог еще определить.

И вдруг Блэк указал вперед через открытую равнину и воскликнул:

– А вот и Медная река!

 

Глава XXII

Исчезновение Блэка

Селия вскрикнула, и это заставило Филиппа оторваться от широкого белого ледяного пространства, которое и было руслом Медной реки. Он увидел, что, сильно жестикулируя, она с волнением указывала ему на огромный зазубренный утес, который, подобно странному могильнику, возвышался среди плоской, безбрежной равнины.

Блэк усмехнулся в бороду.

– Это она хочет рассказать, – обратился он к Филиппу, – что именно здесь ее вез к себе Брэм. Впрочем, и Брэм такой же дурак, как и ты!

Казалось, что он и не ждал на это ответа от Филиппа и только подогнал собак, чтобы они быстрее бежали под горку. Не прошло и четверти часа, как они уже неслись по самому льду реки.

Филипп глубоко и с облегчением вздохнул и, подойдя к Селии, заметил и у нее такое же выражение успокоения. Во все стороны, пока видел глаз, леса не было вовсе. Сама Медная река казалась слившейся с окружавшей ее безбрежной пустыней Баррена. Здесь нельзя было ожидать нечаянного нападения даже ночью. И однако же в лице Блэка было что-то такое, что поддерживало в Филиппе странное предчувствие близкой, притаившейся опасности. То и дело он старался стряхнуть с себя это предчувствие, сам с собой вступал в спор и старался доказать себе всю неразумность поддаваться настроению. Ведь Блэк был целиком в его власти. Он не мог бежать, и жизнь этого человека вполне зависела от того, удастся ему или не удастся доставить в безопасности Филиппа и Селию к месту назначения. Никоим образом нельзя было предполагать, что Блэк пожертвует своей жизнью только для того, чтобы они попали в руки эскимосов. И тем не менее… О, эти нервы!

И он все пристальней и пристальней присматривался к каждому движению Блэка по мере того, как они все глубже и глубже углублялись в безграничный северный хаос. Ему казалось, что и сам Блэк стал уже замечать его все увеличивавшуюся бдительность, потому что то и дело стал стегать собак и увеличивал скорость движения до последней возможности. Филипп видел, что чем дальше они продвигались вперед по открытым местам, тем увереннее становился Блэк, но не задавал ему вопросов, так как знал, что он все равно ему не ответит. В этом отношении все преимущества были на стороне Блэка. Он мог по своему капризу или лгать, или говорить правду, и, вероятно, догадывался, что так думал о нем Филипп. Они шли бок о бок, когда Блэк вдруг неожиданно засмеялся. В его голосе так и звучала ирония, когда он вдруг заговорил:

– А знаешь, братец, ведь ты мне очень нравишься! Право! И это несмотря на то, что ты меня скрутил и пригрозил убить. Должно быть, это оттого, что мне тебя стало очень жаль. Ведь ты лезешь прямо черту в зубы, что называется, в самое пекло, и сам того не сознаешь.

– А ты?

На этот раз смех Блэка зазвучал еще грубее.

– Я в счет не иду, – ответил он. – С тех пор как ты решил ни за что на свете не уступать мне эту девушку, я вроде как бы совсем вышел из игры. Чего уж тебе ждать от эскимосов, если ты так глубоко забираешься в их страну! Вот если бы ты отдал ее мне – ну, тогда другое дело. Все бы мои эскимосы были на твоей стороне. А ведь так ты разрушил все мои мечты!..

– «Мечты»?! – удивился Филипп.

Блэк крикнул на собак.

– Да, только и всего! – угрюмо ответил он. – Ведь у меня там, на берегу, есть своя собственная юрта, вся выстроенная из корабельного леса и китовых костей. Ты только подумай! Ведь я мог жить там с ней вдвоем. Я и она. Какие мои мечты ты развеял прахом! Ведь я ее полюбил с той самой минуты, как увидал!

– А ее отец? А другие?

На этот раз Блэк усмехнулся уже как-то злобно, точно Филипп напомнил ему о чем-то таком, что в одно и то же время и огорчало его, и забавляло.

– Да что отец? – огрызнулся он. – Ходит себе на двух ногах! А остальных мы прикончили. Разве эскимосы позволили бы себе тронуть ее отца, если знают, что я собираюсь на ней жениться? Вот почему он как жил в своей избушке, так и живет поныне. Но какую ты затеял колоссальную ерунду! Ты только подумай, умная голова: ведь если ты убьешь меня, а они убьют тебя, в чем я нисколько не сомневаюсь, то на кого тогда останется эта девушка? Там у нас есть один только метис, и, вероятно, он возьмет ее себе. Разве эти язычники понимают что-нибудь в женщинах? Я уверен, что она достанется именно этому метису.

Он все погонял вперед, пощелкивал кнутом и покрикивал на собак. Филипп был убежден, что многое из того, что Блэк ему сейчас говорил, было горькой правдой. Иначе зачем ему было так разумно объяснять, почему именно остался в живых отец Селии, и сознаваться в том, что погибли его спутники? И все-таки это значительно усилило тревогу Филиппа. Он думал: если бы Блэк не был уверен в окончательном результате, то не стал бы так открыто сознаваться во всем. По крайней мере, Филиппу так казалось.

После этого краткого приступа разговорчивости Блэк уже в продолжение целых часов не проронил ни слова. Он даже не отвечал на вопросы Филиппа. Он так гнал собак, что Филиппу стало казаться, что он нарочно это делал, чтобы вконец замучить и животных и людей. Одним словом, к трем часам дня они уже отъехали на целых тридцать пять миль от той избушки, в которой был врасплох захвачен Блэк. Все это время они двигались по пустынной безлесной тундре, где нельзя было уловить ни малейшего признака жизни. К четырем часам они снова стали подъезжать к лесным пространствам, и Филипп задумался над тем, не входило ли в планы Блэка достигнуть леса до наступления темноты. В некоторых местах сосновые и еловые поросли сгущались до того, что образовывали собой сплошные стены по бокам реки, и всякий раз, как они проезжали по таким местам, Филипп приказывал Блэку держаться середины реки – и только это его и успокаивало.

Еще за час перед тем, как начали сгущаться серые полярные сумерки, Филипп стал ощущать на себе последствия их форсированного движения вперед. Стала уставать и Селия. Она была совершенно измучена, хотя и бодрилась. Еще с полудня собаки стали временами сдавать. Теперь они устали уже до полусмерти. Один только Блэк казался неутомимым. В шесть часов вечера они вступили в местность, представлявшую собой почти сплошную тундру. Они двигались уже девять часов и покрыли целых пятьдесят с лишним миль не отдыхая. И здесь, в широкой излучине реки, Филипп наконец распорядился сделать привал.

Первой его мерой предосторожности было связать Блэка по рукам и ногам и усадить его спиной к снежному сугробу в двенадцати шагах от саней. Матрос отнесся к этому с полным равнодушием, которое показалось Филиппу скорее вынужденным, чем философским. А затем, пока Селия ходила взад и вперед, чтобы поразмяться, Филипп развел маленький костер, да и тот заставил санями, чтобы его не было вовсе видно. Минут через десять мясо на ужин уже было готово. Затем он затушил костер, накормил собак и предложил мяса и Блэку.

– Засунь мне его сюда, под ремень, – обратился к нему Блэк. – Все равно у меня связаны руки, и мне придется его кусать из-под ремня.

Филипп подсунул под стягивавший ему руки ремень кусок мяса и устроил для себя и для Селии уютное местечко из медвежьих шкур для отдыха. Ночь спустилась окончательно, так что теперь он только смутно различал в темноте фигуру Блэка, прислонившегося к сугробу. Револьвер находился наготове рядом с ним.

В этой темноте он нежно прижал к себе Селию. Она лежала усталая, положив ему голову на грудь и обвив его шею руками. Но и тут он не отрывал глаз от Блэка и старался вслушаться в малейший звук, который мог бы до него долететь, вблизи или издалека. Собаки тяжело дышали от усталости. Зажглись на небе первые звезды. Медленно раздвинулась завеса темноты, и из мрака встал в своем холодном, блистающем великолепии белый полярный мир. Были видны оба берега реки. Если бы к ним приближался человек, то Филипп увидел бы его за двести шагов.

Немного погодя Филипп заметил, что голова Блэка склонилась на грудь и дыхание его стало реже и глубже. И он решил, что его пленник заснул. Прикорнувшая у него на груди Селия тоже задремала. Только он один не спал – оставался на страже. Распростершиеся на снегу собаки точно умерли. В продолжение целого часа Блэк не шелохнулся ни одного раза, и ничего подозрительного не донеслось до Филиппа и извне. А ночь становилась все светлее и светлее от прозрачного сияния мириадов ярких звезд. Филипп взял в руку револьвер и крепко зажал его рукоятку в кулаке. Звездный свет заиграл на его дуле, и в случае, если бы Блэк проснулся, он не мог бы этого не заметить.

А затем Филипп почувствовал, как стали смыкаться его веки. Он стал бороться с одолевавшей его дремотой и напрягал все силы, чтобы не заснуть. Глаза его слипались, и требовалось много энергии, чтобы не дать им закрыться совсем. Целых два часа он так боролся с собой и… наконец не выдержал и заснул. И все время его подсознание настойчиво кричало ему, чтобы он проснулся и больше уже не спал.

И пока он так боролся с этим таинственным, кричавшим внутри его голосом, Блэк вдруг поднял голову, огляделся по сторонам и тихонько подозвал к себе ближайшую собаку.

– Ешь!.. – шепнул он ей и указал глазами на мясо.

Собака стала вытаскивать из-под ремня мясо и вместе с мясом стала грызть и сам ремень.

Наконец глаза Филиппа открылись, и он, еще плохо видя спросонок, уставился на то место, где должен был находиться Блэк. Первым его ощущением было большое облегчение, что он наконец проснулся. Звезды сияли еще ярче. Ночь была тиха. И там, в двенадцати шагах от Филиппа, по-прежнему возвышался снежный сугроб.

Но где же Блэк?

Сердце у Филиппа забилось.

Блэка не было. Он скрылся бесследно.

 

Глава XXIII

Олаф Андерсон

Бегство Блэка так поразило Филиппа, что, не подумав даже о Селии, он встал на колени. Тотчас же пробудилась и девушка. Он подхватил ее и крепко прижал к себе. Она увидела блестевшее перед ней дуло револьвера и в следующий момент перевела взгляд на опустевшее место, на котором до этого находился Блэк. Светила ущербная луна. Филипп быстро огляделся вокруг. Блэк исчез бесследно. Затем он увидел ружье и глубоко, с облегчением вздохнул. По какой-то непонятной причине Блэк не захватил его с собой, и об этой причине Филипп догадался не сразу. По всей вероятности, Блэк бежал именно в ту самую минуту, когда Филипп ворочался, прилагая невероятные усилия, чтобы проснуться. У него не оставалось времени ни на что другое, как возможно скорее убежать в более темное пространство, и уже некогда было думать об оружии, которое к тому же лежало рядом с Селией на снегу. Очевидно, Блэк предполагал, что Филипп находился только в полусонном состоянии, и заметил на его коленях большой, блестевший в лунном свете револьвер.

Оставив Селию закутанной в ее меха, Филипп встал на ноги, тихонько подкрался к сугробу, около которого помещался его пленник, и стал приглядываться к следам. В это время к нему подошла Селия, держа винтовку наготове. Она широко открыла глаза и вопросительно, с испугом смотрела то на Филиппа, то на красноречивые следы на снегу. Он был рад, что она не могла задавать ему вопросов, на которые ему пришлось бы отвечать. Затем он сунул револьвер в кобуру и взял у нее винтовку. При тех крайних обстоятельствах, которых теперь нужно было опасаться, ружье могло оказаться более полезным, чем револьвер. А что чего-то надо было опасаться, он был твердо убежден. Его только удивляло, почему Блэк именно сбежал, хотя имел возможность убить его. Он откровенно признался в этом Селии, но и на этот раз остался доволен, что она его не поняла.

– Все дело было в револьвере, – сказал он. – Он подумал, что я только закрыл глаза, а не сплю. Но если бы револьвер как-нибудь сполз у меня с колен, тогда – пиши пропало!

Он попытался улыбнуться, но это у него не вышло. У него не выходило из головы, что каждую секунду из этой серой, освещенной луной дымки или из вот этих самых теней, которые сгустились вдоль берега, можно было ожидать конца.

Если он сначала и надеялся скрыть от нее весь ужас положения, то теперь, усаживая ее на сани, отлично понимал, что это ему не удалось. Он увидел это по ее глазам. Она сама догадалась обо всем и, когда он наклонился над ней, вдруг обняла его за шею, и он услышал ее рыдания, которые она и не пыталась скрыть. Затем они поцеловались, и он бросился от нее к собакам.

Псы уже проснулись и, услышав его команду, угрюмо стали потягиваться, разминать свои уставшие израненные лапы и занимать места в упряжке. Как только сани тронулись в путь, Филипп стал размахивать над их спинами плетью, и они постепенно вошли в дело и разошлись. Прямо перед ними разворачивалась белая равнина Медной реки, и скоро собаки неслись по ней уже так быстро, точно бежали к себе домой. Филипп бежал рядом с ними, подсчитывая в кармане патроны, и молил судьбу, чтобы рассвет наступил раньше, чем на него успеют напасть эскимосы. Перед ним стояла только одна задача – не ударить лицом в грязь в последней борьбе за Селию, и он желал рассвета, чтобы выполнить все как можно лучше. В его распоряжении было тридцать патронов, и он будет расходовать их, пока не доберется наконец до жилища Армина, а там уж все остальное пусть решает сама судьба!

Но впереди оставались еще целые часы свинцово-серой ночи. Филипп подгонял собак, называя их теми именами, которыми их звал и Блэк, и время от времени пускал в дело длинный кнут, посвистывавший над их спинами. Лед на Медной реке был тверд и гладок. То и дело они попадали на целые пространства его, совершенно лишенные снега, и тогда Филипп садился на сани и ехал рядом с Селией, все время оглядываясь назад в белесоватую тайну ночи, из которой они каждую секунду стремились все вперед и вперед. Было так тихо, что звук от собачьих лап раздавался по льду, как щелканье маленьких кастаньет. Слышно было также, как они тяжело дышали. Полозья из китовой кости на санях потрескивали, точно протестовали против того, что на них ехали не по снегу, а по льду. Кроме этих звуков, никаких других Филипп больше не слышал, за исключением только своего же собственного дыхания и биения собственного сердца. Миля за милей Медная река уходила назад и оставалась за ними. Исчезли последнее дерево и последние кусты, и на востоке, севере и западе не было видно конца этой беспредельной пустоте великой полярной равнины. Воспоминание об этой ночи казалось потом Филиппу кошмарным сном всю его жизнь. Он долго еще помнил, как, оглянувшись назад, вдруг увидел красный серп заходившей ущербной луны, как наступила затем непроглядная тьма и как он нетерпеливо стал подгонять собак, часто сам впрягаясь в их упряжь, чтобы им помочь, и присоединяясь иногда к Селии, чтобы лишний раз ее обнять и уверить ее еще и еще раз, что все идет как нельзя лучше.

Наконец после целой вечности наступил рассвет. То немногое, что должно было исполнять роль дня, последовало затем так же быстро, как и полярная ночь после сумерек. Стали быстро рассеиваться тени, точно выше поднялись берега, и безбрежный простор тундры вырисовался перед глазами, точно выплыл вдруг из целого моря рассеявшегося тумана.

В течение последней четверти часа, в которую ночь боролась с наступавшим днем и наконец признала себя побежденной окончательно, Филипп особенно настойчиво оглядывался назад и напрягал зрение, чтобы увидеть, нет ли за ними погони. И только одна Селия смогла, наконец, оторвать его глаза от того пути, по которому, как он думал, должны были гнаться за ними враги. Все время она смотрела вперед, прямо на север, и только теперь увидела нечто, что заставило ее громко вскрикнуть. Филипп вздрогнул, точно над его ухом вдруг раздался ружейный выстрел. Он обернулся в ту сторону, куда смотрела и она, и увидел поднимавшуюся около леска струйку дыма. В следующую минуту перед ним обрисовалась избушка. Он перевел глаза на Селию и по ее лицу прочел все остальное. Она вдруг зарыдала и стала говорить что-то такое, чего он не мог понять, но он уже догадывался, что их бешеная скачка окончилась победой и что это было жилище ее отца Армина. И что Армин был жив. Значит, Блэк их не обманул. До сих пор Филипп еще стойко выдерживал напряжение всей этой ночи, но тут уж нервы ему изменили, и он вдруг ощутил в себе неудержимое желание плакать и смеяться. Но он был мужчиной, и у него не вышло ни того ни другого. Он только продолжал всматриваться в избушку не мигая, пока наконец Селия не обернулась к нему и не оказалась у него в объятиях. В этот момент конечного торжества силы оставили ее, а затем случилось то, что одним взмахом вернуло Филиппу всю его бодрость и все его самообладание.

Что-то крича и размахивая руками, к нему бежала какая-то фигура.

– Ко мне! Ко мне! – кричала эта фигура.

Филипп не мог разобрать ее слов, но сразу же сообразил, что это был не эскимос, а белый. Он остановил собак и, приготовив револьвер, отправился навстречу этой фигуре. Сердце у него билось, в висках стучало. Что-то подсказывало ему, что это был не отец Селии, а кто-то другой.

Он ускорил шаг и через минуту уже стоял лицом к лицу с этой фигурой.

Незнакомец оказался настоящим великаном. Его длинные светлые волосы падали ему на плечи. Голова была обнажена, он задыхался, и все лицо у него было в крови. Казалось, что его испуганные глаза, когда он глядел на Филиппа, готовы были выскочить из орбит. А Филипп, чуть не выронив от изумления револьвер, стоял разинув рот и не веря своим глазам.

– Боже мой! – воскликнул он наконец. – Да никак это вы, Олаф Андерсон?

 

Глава XXIV

Осада

Вслед за первым неуверенным и растерянным взглядом шведа в его глазах вдруг появилось выражение радостного признания. Не произнося ни слова, он, как утопающий, ухватился вдруг за руку Филиппа и продолжал пристально на него смотреть, точно не был вполне уверен в том, что видел перед собой действительно Филиппа, или точно все еще не доверял своим глазам. А затем он широко улыбнулся. Только один человек во всем мире и мог так улыбаться, как Олаф Андерсон. И, несмотря на кровь и на опухшее лицо, он точно вдруг преобразился. Все любили этого белобрысого шведа за эту его улыбку. Его сослуживцы клялись, что Олаф так и умрет с этой своей улыбкой, потому что чем хуже было положение, тем шире расплывалось его лицо от этой улыбки. Но на этот раз оно расплылось вдвое шире, потому что положение стало лучше.

– Филипп Брант!.. – воскликнул он наконец. – Какими судьбами?..

– Но почему вы в крови? – удивился Филипп.

– Убежал! – ответил он задыхаясь и вновь схватил за руку Филиппа. – И попал как раз вовремя, в самую точку! Все погибли, кроме меня одного, – и Калькинс, и Гаррис, и этот маленький голландец… ну, как его?.. Офлин. Все они валяются теперь окоченелые в сугробах. Но я знал, что за мной вышлют новый патруль! Ожидал его со дня на день. И вот наконец вы пришли… Сколько с вами людей?

Он посмотрел в сторону избушки и саней. Улыбка медленно стала сходить с его лица, и Филипп вдруг услышал, как он разочарованно вздохнул. Одного быстрого взгляда было достаточно, чтобы Олаф догадался об удивившей его правде. Он выпустил руку Филиппа из своей, сделал шаг назад и вдруг смерил его взглядом с головы до ног.

– Один! – воскликнул он. – Неужели?

– Да, один, – подтвердил Филипп. – Если не считать Селии Армин. Я привез ее к ее отцу. За ней гонится сейчас со своей бандой Блэк, и я уверен, что через полчаса он уже будет здесь.

Улыбка опять появилась на лице Олафа.

– С нами крестная сила! – воскликнул он. – Так что они, можно сказать, прибудут сюда со следующим поездом? А с другой стороны опушки – погоня за мной! Ну не комедия ли в том, что вас принесло сюда только в единственном числе?

И вдруг взгляд его упал на револьвер.

– А заряды? – быстро спросил он. – А продовольствие?

– Есть и то и другое, – ответил Филипп. – Тридцать патронов для ружья, дюжина для револьвера и пудов восемь свежего мяса…

– Ну, в таком случае засядем в эту избушку! Надо только втащить в нее и собак!

И они отправились вместе к саням, на которых все еще терпеливо сидела Селия.

– Здравствуйте, Селия Армин!.. – весело крикнул ей Олаф.

Она вздрогнула, подняла на шведа свои лучистые глаза и вдруг его узнала.

– Олаф Андерсон!.. – воскликнула она и протянула к нему обе руки.

И затем быстро-быстро она стала ему что-то рассказывать на непонятном для Филиппа языке. Олаф отвечал ей и улыбался во все лицо.

Вдруг с опушки леска раздался выстрел, и они услышали, как над их головами пролетела пуля.

– Пора!.. Пора!.. – заторопил Андерсон.

И через каких-нибудь десять секунд они уже ехали дальше к избушке.

Со стороны хижины за это время не было видно никаких признаков жизни, если только не считать, что сам дым означал жизнь. Не успели сани остановиться, как Селия уже мчалась к двери. Дверь оказалась запертой, и она в крайнем волнении стала колотить в нее своими маленькими кулачками и выкрикивать какое-то странное слово. Стоя прямо позади нее, Филипп услышал, как за бревенчатыми стенами кто-то завозился, затем что-то спросил низким басом, на что Селия ответила нетерпеливым восклицанием, и наконец отодвинул засов. Дверь отворилась внутрь, и Филипп увидел распростертые объятия, в которые метнулась Селия, и седые волосы и бороду. Он не успел увидеть больше ничего, так как в это время подозрительно оглянулся назад, боясь, как бы не настигла их погоня Блэка.

Затем оба они с Олафом стали втаскивать в избушку собак. Протащить их через дверь, да еще вдобавок вместе с санями, оказалось делом далеко не легким. Когда Олаф захлопнул наконец за собой дверь и задвинул на ней засов, то только тут подошел к Армину и протянул ему руку.

– Ну, здравствуйте, старина, – обратился он к нему по-датски. – Что нового?

Они стали пожимать друг другу руки, и пока обменивались первыми фразами, без которых не обходится ни одна встреча на всем земном шаре, Филипп повернулся к Селии. Она подошла к нему со сверкавшими в полумраке хижины глазами и вдруг обняла его за плечи. Швед так и застыл на месте точно вкопанный, а белобородый Армин посмотрел на Селию так, точно не верил своим глазам. Поднявшись на цыпочки, Селия поцеловала Филиппа и затем, повернув голову к старику, но все еще продолжая обнимать Филиппа, она что-то ему сказала, от чего Олаф так и прыснул себе в кулак от изумления, смешанного с восторгом. Затем она отошла от Филиппа и обняла отца.

– Что она ему сказала, Олаф? – обратился к шведу Филипп.

– Что она собирается выйти за вас замуж, если только мы когда-нибудь выберемся из этого кромешного ада, – ответил Олаф. – Ну и повезло же вам, Филипп! Только представить себе, что Селия Армин и вдруг выходит замуж за такого урода, как вы! Но этому все-таки не бывать! Не угодно ли вам, милейший, посмотреть вот сюда?

Филипп приник глазами к щели между бревнами и увидел перед собой всю тундру и черневшую вдалеке полоску леса. От этой полоски открыто бежали к избушке люди, уже не стараясь больше скрывать своих намерений. Селия и ее отец насторожились.

– Ну что ж? – постарался их успокоить Филипп. – Мы им покажем! У нас есть винтовка, револьвер и целых сорок патронов!

Но последние слова чуть не застряли у него в горле. С реки и вдоль тундры, простершейся между ней и видневшимся на горизонте леском, двигались сани, за ними показались другие, потом третьи и четвертые. Рядом с санями бежали рысцой несколько закутанных в меха человек.

– Это Блэк! – воскликнул Филипп.

Андерсон отошел от стены. В глазах у него загорелся своеобразный огонек, а в лице было твердое, как железо, выражение. А в это железо была впаяна незаметно та страшная улыбка, с которой он всегда выходил на бой или встречался лицом к лицу со своим настоящим противником. Он медленно повернулся вокруг себя и указал своим длинным пальцем на все четыре стены избушки.

– Прошу приготовиться! – сказал он коротко и повелительно. – Они будут нападать на нас со всех сторон. Только бы нам продержаться до ночи, а ночью они нападать не станут, так как очень суеверны и боятся темноты. Они не сделают этого даже и в том случае, если их к этому будет принуждать сам Блэк. А за этим-то артистом я и гнался по пятам, когда вдруг наткнулся на Армина и его людей. Смелее!

В его голосе прозвучала вдруг какая-то неприятная нота, когда он вновь стал смотреть через щель в стене. Филипп отсчитал поровну снаряды и через всю избушку посмотрел на Селию и ее отца. Оба они прислушивались к тому, что говорил сейчас Олаф, но он знал, что они не поняли ни слова. Он всыпал шведу в правый карман тужурки половину патронов и затем выступил вперед, протянув Армину обе руки для приветствия. Даже в этот напряженный момент он заметил, как вдруг просияло от удовольствия лицо Селии. Губы ее зашевелились, она что-то быстро и тихо говорила отцу, то и дело поглядывая на Филиппа. Армин подошел к нему, и руки их встретились. В первую минуту Филипп принял его за старика. Его волосы и борода были совершенно седые, спина у него была сгорблена, и руки казались длинными и худыми. Но зато глаза у него, глубоко запавшие, светились молодо и бодро, как у орла. Он пристально глядел на Филиппа, оценивая его так глубоко и всесторонне, как только мужчина может оценивать мужчину. Затем он заговорил, и только по тому, как вдруг заблестели глаза у Селии, как разжались ее губы и как быстро вспыхнуло румянцем ее лицо, он понял, о чем говорил ему Армин.

С другого конца избушки вдруг послышался голос Олафа. Вместе с ним донеслось и металлическое щелканье ружья, которое он заряжал. Сперва он поговорил о чем-то с Селией и ее отцом на их родном языке, а затем сказал Филиппу по-английски:

– Вернее будет, если мы теперь же приготовимся к отпору. Скоро они начнут. Вы уже разделили патроны?

– Да, каждому по семнадцать, – ответил Филипп. – У вас в правом кармане.

Филипп осмотрел свое ружье и стал глядеть сквозь щель на тундру. Он слышал, как Олаф тащил к себе собак, чтобы привязать их к ножкам скамьи, слышал, как что-то говорил на своем непонятном языке Армин и как утвердительно ему ответил швед, которого быстро и тихонько переспросила Селия. В тот же самый момент у него сильно забилось сердце.

Враги соединились вместе и перешли в наступление.

– Идут! – обратился он к Олафу.

Швед спокойно подошел к своей щели и направил в нее ружье.

– Не волнуйтесь, Филипп, – сказал он. – Отсюда у нас хороший прицел, и мы можем отлично попрактиковаться сегодня в стрельбе. Вот только бы они подошли поближе!

В эти минуты напряженного ожидания Филипп впервые улучил возможность поговорить со своим соседом. Сперва он сказал:

– Думаю, Олаф, что, быть может, вы и поймете меня. Вместе с этой девушкой мы прошли целый ад, и я полюбил ее. Если нам удастся выбраться отсюда, то она будет моей женой. Она уже обещала мне это, но, к сожалению, я ровно ничего не понял из того, что она говорила мне о себе. В чем дело? Кто она такая? Почему вдруг она оказалась у Брэма Джонсона? Вы знаете их язык и к тому же некоторое время пробыли вместе с ними.

– Вот они сейчас там получают распоряжения, – перебил его Олаф, точно вовсе его и не слушал. – Они затевают что-то особенное. Это все блэковские планы. Смотрите, как они разбились на группы!

Он глубоко вздохнул и, точно ничего и не случилось, продолжал без малейшей перемены в голосе:

– Калкинс, Гаррис и Офлин погибли в честном бою, тщетно отбиваясь. Но об этом я расскажу вам потом. Целых семь дней я убегал на запад и вдруг наткнулся на лагерь Армина, этой девушки и двух русских. От залива Коронейшн их вели в качестве проводников два эскимоса. Ну а об остальном вы можете догадаться и сами. Эти проводники дали знать о нас Блэку и его банде два дня спустя, как я познакомился впервые с Армином и его дочерью. Затем вдруг, как снег на голову, откуда-то появился Брэм Джонсон со своими волками. Он остановился около нас, долго сидел на корточках и о чем-то бормотал. Тогда я стал за ним наблюдать. Оказалось, что он подобрал один из волосков Селии, который она бросила во время причесывания с гребешка, и когда увидел меня, то зафыркал, как зверь, точно боялся, что я отниму у него этот священный волос. Я понял тогда, что этот волос ему нужен был для силка. Я предвидел, что должно было случиться. Я знал, что Блэк только и ожидал того, чтобы Брэм поскорее уехал и развязал ему этим руки. Поэтому я посоветовал Селии давать Брэму свои волосы добровольно, чтобы задержать его при нас подольше. Она стала давать их ему своими собственными руками, и с этой минуты этот сумасшедший стал следовать за ней по пятам как собака. Я пробовал было поговорить с ним, но это оказалось невозможным. От него нельзя было добиться ни одного слова. Ну-с, а затем Брэму и его волкам понадобилось мясо, и он все-таки должен был от нас уехать. Тогда Блэк напал на нас. Оба русских были убиты, а я и Армин забились в уголок, прикрыли своими телами Селию и долго отбивались, пока наконец снова не явился к нам Брэм. Он вовсе не принял никакого участия в этой драке, а просто отнял у нас девицу, посадил ее к себе в сани – и был таков со своими волками! Армин и я впоследствии кое-как добрались до этой избушки и живем в ней вот уже сорок дней и сорок ночей. Сбегал было я сегодня, чтобы достать себе пищи, да вот нарвался опять на этих разбойников и пришлось вернуться назад ни с чем…

Его голос вдруг осекся. Через какую-нибудь сотую долю секунды вслед за этим грянул выстрел из его ружья, и один из эскимосов Блэка повалился на землю.

Послышалась стрельба со всех сторон. Эскимосы бежали к хижине на рысях по открытому пространству и стреляли на бегу. Филиппа удивило их количество. Сердце его замирало от отчаяния даже в тот самый момент, когда, нажав на курок, он сделал свой первый выстрел в нападавших. Что будет с Селией, если его убьют? А что его убьют – он в этом нисколько не сомневался, так как пули уже давно стучали о бревенчатые стены избушки, точно кастаньеты.

Филипп видел, как в нескольких местах пули уже пробили стены и влетели в избушку. Приставив ружье к косяку, он подскочил к Селии, почти на руках отнес ее вглубь и загородил скамьей, стоявшей вдоль стены.

– Оставайся здесь! – приказал он ей. – Понимаешь? Здесь!

Она улыбнулась ему и утвердительно кивнула головой. Это была удивительная улыбка, полная нежности, которая говорила ему, что она поняла то, что он говорил ей, и будет ему повиноваться. Она не сделала ни малейшей попытки удержать его около себя, но в тот момент Филипп не мог осилить искушения, привлек ее к себе и поцеловал в губы. Армин стоял у двери, держа в руке тяжелую дубину, которая нижним своим концом касалась пола. Он спокойно ожидал заключительной сцены атаки, когда враги будут, наконец, ломиться в саму избу. А затем случилось то, чего так боялся Филипп. Пули стали пробивать дверь и влетать через окно. Одна из собак вдруг жалобно завизжала и повалилась на пол, корчась в конвульсиях.

Олаф отступил назад и посмотрел на Филиппа. Теперь на его лице уже не было ни малейшей улыбки. Оно застыло, как железная маска.

– Ложитесь! – скомандовал он. – Слышите? Ложитесь все!

Он опустился на колени и приказал это сделать и Армину на его родном языке.

– Растянитесь на полу! – продолжал он. – Вытяните ноги по направлению к ним и так и лежите, пока они совсем не прекратят стрельбу. Вот так!

И он сам растянулся на полу параллельно направлению полета пуль.

Вместо того чтобы последовать примеру шведа, Филипп подскочил к Селии. На полпути к ней пуля задела его за ворот. Он опустился перед ней на колени, обнял ее и заслонил своим телом от огня. Минутой позже он уже благодарил за это судьбу, так как пули стали влетать в избушку, как крупные капли дождя. Он опять услышал команду шведа, кричавшего ему с пола:

– Нагнитесь ниже! Спрячьтесь за последнее бревно! Вы имеете в своем распоряжении еще восемь дюймов!

То же он приказал по-датски и Армину.

И вдруг неожиданно, сама собой, пальба прекратилась.

Вместо ружейного огня до них вдруг долетел неожиданный гул голосов. Олаф вскочил на ноги и радостно вскрикнул.

Филипп тоже бросился к нему, и оба выглянули через щель наружу.

– Что такое?! – в удивлении воскликнул Олаф. – Да это никак Брэм Джонсон? Да-да! Так и есть! Это сам Брэм Джонсон! Своей собственной персоной!

Даже Селия поняла потрясающее значение этих слов взволнованного Олафа. Неужели это правда? Неужели в самом деле это Брэм Джонсон? Она бросилась вслед за Филиппом и выглянула вместе с ним через щель. Оттуда, от далекой полоски леса, сюда бежали Брэм и его волки! Вся стая была на свободе и развертывалась, как громадный веер. Она мчалась с быстротой ветра! А за ними едва поспевал на своих лыжах их хозяин Брэм – дикая, чудовищная фигура, выделявшаяся на яркой белизне снега. В руках у него была тяжелая дубина. Он что-то кричал вслед волкам. Этот его вопль покрывал собой все другие звуки, как рев дикого, громадного животного, и они его услышали и повиновались. Они побежали еще быстрее, а затем…

Находившиеся в избушке сразу поняли все, и сердца у них остановились.

Брэм Джонсон со своими волками повел атаку на эскимосов.

От жуткого зрелища безумца-великана, мчавшегося со своими кровожадными зверями через равнину, Филипп перевел взгляд на нападавших. Они так и застыли, где кто стоял. Охваченные суеверным страхом, они только смотрели на мчавшихся на них животных и на кричавшего во все горло человека-волка. В эти потрясающие моменты ошеломившего их ужаса никто из них не поднял ружья и не выпустил ни одного заряда. А затем они вдруг пришли в себя и бросились бежать в разные стороны. Волки их уже настигали. Селия отшатнулась от стены и закрыла лицо руками. Швед проскользнул мимо нее, откинул засов и распахнул дверь настежь. Филипп последовал за ним.

Еще минута, и все было кончено. Последний из осаждавших достиг опушки леса, но волки бросились вслед за ними, а за волками побежал туда же и Брэм.

Филипп посмотрел на Олафа Андерсона. На лице у шведа была его старая улыбка. И, несмотря на нее, он все-таки казался взволнованным.

– Мы не последуем за ними, – сказал он. – Брэм и его волки расправятся с ними, и затем он вернется, когда все уже будет кончено. А тем временем не готовиться ли нам к пути домой? Давайте запрягать собак! Я уже устал от этой хижины! Сорок дней и сорок ночей – уф! – ведь это ад! Не найдется ли при вас табаку, Филипп? Если есть, то угостите… На чем это, бишь, я остановился, рассказывая вам историю Селии и Армина? Что это, табачок?

Филипп протягивал ему свой кисет с табаком и трубкой. Олаф набил ее и закурил, сразу выпустив целое облако дыма.

– Да, на чем, бишь, я остановился? – продолжал он. – Ах да! Этот самый Армин рассказал мне, что, несмотря на то, что он был природным датчанином, его по особым проискам распутинской партии арестовали и засадили в Петропавловскую крепость, где он протомился несколько лет. Большая часть его друзей тоже оказались кто в ссылке, кто в тюрьме. Некоторые из них, впрочем, заботились о Селии, думая, что он умер. Как только Распутин был убит и прежде чем еще началась революция, они узнали, что Армин жив и медленно умирал где-то в отдаленных местах Сибири. Мать Селии, тоже датчанка, умерла еще тогда, когда Селия была ребенком. Но некоторые из родных и кое-кто из русских решили вернуть Армина из Сибири, наняли пароход и отправились вместе с Селией на поиски.

Он остановился на минуту, чтобы снова зажечь трубку.

– И они нашли его, – продолжал он. – Они бежали с ним из Сибири раньше, чем узнали о революции, иначе Армин вернулся бы оттуда вместе с другими ссыльными, и ему были бы возвращены его права. По каким-то соображениям они погрузили его на американское китобойное судно, а этот китобой имел несчастье быть затертым льдами и должен был зазимовать в заливе Коронейшн. Тогда они сошли с него на берег и отправились дальше уже на собаках с проводниками. Ну а остальные подробности вы, Филипп, узнаете, когда научитесь у Селии ее языку, а ее выучите говорить по-английски. Ведь вам придется сделать из нее американку. Не правда ли?

Селия тоже вышла из избушки и стала рядом с Филиппом. Тихая радость, которая светилась в ее глазах и которую она не скрывала, заставила Олафа засмеяться.

– А она полюбит Америку! – воскликнул он. – Да, милейший, она полюбит ее больше, чем все другие страны на всем земном шаре! Уверяю вас!

В полдень они медленно направились к югу, держась берега Медной реки, и вдруг неожиданно услышали позади себя вой волков Брэма Джонсона. Он донесся до них только однажды, как отдаленное завывание ветра, и тем не менее, когда с наступлением темноты они расположились на отдых, Филипп был твердо уверен, что сумасшедший со своими волками находится где-нибудь поблизости от них. Совершенное изнеможение от усталости сливало для него и для Селии эти часы в одну общую, сплошную массу, в то время как Олаф, одевшись потеплее, всю ночь просидел на страже. Два раза в тишине ночи до него донеслись крики. Одним из них был голос человека, другим – вой его волков.

На следующий день, когда собаки отдохнули, они уже помчались, а когда настала ночь, то расположились на ночлег на опушке леса и разожгли громадный костер. Это был такой огонь, что все было видно на расстоянии пятидесяти шагов и даже больше. И вот именно на этот огонь и явился Брэм Джонсон. Он подошел к костру так неожиданно и так неслышно, что Селия вдруг вскрикнула от испуга, а Олаф, Филипп и Армин в удивлении уставились на него большими глазами. Казалось, что Брэм позабыл обо всем на свете, кроме одной только Селии. Он подошел к ней, долго смотрел на нее не отрывая глаз, а затем круто повернулся и исчез во мраке. Швед бросился за ним вслед, но было уже поздно.

* * *

В конце концов много все-таки в жизни разных происшествий, и подчас таких странных, что просто разведешь руками. Случай с Брэмом Джонсоном с Крайнего Севера, этим безумным человеком-волком, несомненно, относится к их числу. Среди архивных материалов пограничной стражи в Черчилле в настоящее время хранится объемистый пакет, полный официальных и личных документов, подписанных и удостоверенных официальными лицами и властями. Там имеется, между прочим, краткий и откровенный доклад капрала Олафа Андерсона, есть и более длинное и подробное изложение показаний мистера и миссис Филиппа и Селии Брант и Поля Армина. К этим бумагам приложена также и копия официального распоряжения о помиловании Брэма Джонсона. За ним уже не охотится больше никто. «Да будет Брэм Джонсон на свободе» – вот та фраза, которая объявлена всем чинам пограничной стражи, и это, несомненно, разумное и гуманное постановление, так как страна Брэма пустынна и велика, и он никому там не может помешать, охотясь со своими волками при свете полярных луны и звезд.

 

Долина Молчаливых Призраков

 

Пролог

Перед тем как стальные рельсы железной дороги врезались в Пустыню, единственным пунктом, через который можно было проникнуть в область приключений и в тайны великого снежного Севера, была пристань Атабаска. Даже до сих пор она так и называется на местном наречии – Искватам, то есть дверь, через которую только и можно проникнуть к нижнему течению рек Атабаски, Невольничьей и Макензи. Трудно найти на географической карте эту самую пристань Атабаску, хотя она там и должна была бы значиться, так как история этого места вписана в жизнь человечества более чем ста сорока годами трагедий, приключений и усилий и не так-то легко может забыться. Если ехать по старой дороге, то найдете ее милях в полутораста севернее Эдмонтона. Правда, железная дорога приблизила ее к этому крайнему пункту цивилизации, но по ту сторону этой северной границы цивилизации все еще властвует и показывает свою дикость Пустыня так же, как это было и тысячу лет тому назад; а воды рек целого материка все текут и текут по ней на Дальний Север, в Ледовитый океан. Теперь уж может осуществиться мечта земельных скупщиков – самых жадных охотников за деньгами, каких только носит земля. Они уже воспользовались этой железной дорогой, поднялись по ней вверх, а с ними вместе поехали туда и машинистки, и стенографистки, и представители «золотого капитализма», те, кто обманным путем распродает участки негодной земли беднякам, заехавшим сюда за тысячи верст от ближайшего жилья, чтобы поискать счастья и, быть может, найти на этих участках золото. Вместе с ними приехали туда и прикрываемые законом сделки по купле, продаже и товарообмену, и глаза хищников уже устремились на все те нетронутые богатства Севера, которые лежат между Великими порогами Атабаски и Северным Ледовитым океаном. Но еще глубже, чем мечта о великих богатствах, укоренилась в этих пришельцах-хищниках вера в то, что духи Пустыни уже отжили свой век и по мере продвижения поездов и рельсов к Дальнему Северу все дальше и дальше отходят к Полярному кругу. Надо думать, что все первые колонизаторы этой Пустыни, все эти страдальцы, которые вели здесь до сих пор борьбу с природой, все эти неизвестные и позабытые тысячи разных Пьеров и Жаклин теперь встали из своих гробов, и их скорбные призраки должны уходить еще дальше на Север, чтобы хоть там найти для себя покой.

Ибо именно эти Пьеры и Жаклин, эти Анри и Марии, эти Жаки и Жанны в течение ста сорока лет открывали и закрывали у Атабаски эту заветную дверь к богатствам Севера. Глаза всех этих Пьеров и Жаклин и им подобных теперь с грустью обращаются на этих бесстрастных пришельцев, бессердечных торгашей. И там, по ту сторону этой заповедной двери, дикий свисток локомотива уже перемежается с их первобытными песнями, стелется над лесами угольная копоть, дедовской самодельной скрипке вторит граммофон. А Пьеры, Анри и Жаки, возвращаясь в свои шалаши из далеких поездок за мехами, уже не чувствуют себя здесь хозяевами. Они уже больше не рассказывают повестей о своих приключениях, не поют своих старых песен, потому что теперь у пристани Атабаски уже появился целый город, с улицами, гостиницами, ресторанами, проститутками и с разными строгими постановлениями, которые обязательны только для честных людей, то есть для всех этих Пьеров, Жаков и Анри, и с легкостью обходятся приезжими эксплуататорами.

Едва только прошли слухи, что по этим местам пройдет железная дорога, как все Пьеры, Жаки и Анри залились веселым смехом, сочтя это за самую настоящую выдумку, так как, по их наивному мнению, только один дурак мог бы поверить, что железная дорога могла бы пройти сквозь такие дебри и по таким непересыхающим болотам.

– Это, месье, может случиться только тогда, – говорили они между собой, – когда коровы начнут пожирать оленей и когда мы будем сеять наш хлеб в воде.

Но локомотив все-таки пришел, и коровы стали пастись там, где раньше могли ходить одни только олени, и хлеб действительно стали сеять и собирать на осушенных болотах, там, где прежде стояла вода.

Так подошла цивилизация к Атабаске. Здесь, у пристани, появился городок, здесь же стали строить баржи и, нагружая их товарами, спускать к Ледовитому океану. Атабаску у пристани называют просто рекой. Отсюда, как медлительный, но сильный гигант, она катит свои волны навстречу северным морям. На своем пути она впадает в Невольничью, а Невольничья вливается в Большое Невольничье озеро, из узких гирл которого выходит уже река Макензи и несется дальше до самого океана на пространстве нескольких тысяч миль.

Многое можно услышать и увидеть на протяжении этого великого водного пути. Там жизнь бьет ключом. Там кипят бурные страсти. Там тайны счастливой удачи и романтические грезы. Сказки реки так многочисленны, что не хватило бы для них книг. Они написаны на лицах у мужчин и женщин. Они лежат зарытыми в могилах, столь древних, что на них уже успели повырастать деревья. Все это – трагедии любви, борьбы за любовь. И по мере продвижения все дальше и дальше на Север меняется и содержание этих сказок и повестей. Ибо изменяется мир, изменяется солнце, изменяется сама порода людей. Полгода дня, полгода ночи. А вместе со светом и тьмой меняются и мужчины, и женщины, и сама жизнь. Но Пьер, Анри и Жак встречают эти полгода, распевая старинные песни, поклоняясь все тем же богам, все той же любви, все той же страсти к приключениям. Грохот порогов и завывание бурь не трогают их. Смерть не таит для них в себе ничего ужасного. Они весело борются с ней и торжествуют, когда оказываются победителями. Они просты, как дети, и когда им приходится бояться, то они боятся того же самого, что и дети. Ибо в их сердцах еще много суеверий.

И много они могут рассказать такого, что нагоняет на слушателя жуть и страх. Но ничто не наводит большей жути и большего страха, как их рассказ о длинной руке закона, которая уже дотянулась до них вместе с локомотивом и уже распростерла свою длань на две тысячи миль в глубь Пустыни от пристани Атабаски. Но самой интересной считается у них все-таки повесть о Джиме Кенте и о Маретте, той удивительной маленькой богине Долины Молчаливых Призраков, в жилах которой текла старинная кровь первых поселенцев этого края. Эту-то повесть о тех днях, когда еще железная дорога не дотянулась до пристани Атабаски, мы и хотим предложить читателю.

 

Глава I

Агент пограничной стражи Джемс Кент был убежден, что дни его сочтены. Он всецело верил доктору Кардигану, а Кардиган сказал ему, что ему осталось жить только часы, а может быть, даже и того меньше – минуты и секунды. Но в нем все-таки теплилась вера, что он еще протянет два или три дня, но никак не больше.

Когда доктор Кардиган сообщил ему, что конец уже близок, то он недоверчиво улыбнулся. Чтобы та пуля, которой угостил его две недели тому назад в грудь метис, могла задеть аорту, казалось ему просто невероятным. Но так как он обладал удивительной способностью доискиваться до мельчайших деталей каждого факта, то доктор поневоле должен был открыть ему, в чем дело.

После объяснения доктора необходимо было верить уже на основании одного только здравого смысла. Раз смерть была уже у порога, то и ему оставалось действовать решительно, пока еще не ослабели твердый ум и здравая память. Трагедия предстоящего не подавляла его. Тысячу раз в течение своей жизни он видел, как близко соприкасаются между собой трагедия и водевиль, а бывали и такие моменты, когда то и другое разделялись всего одним только мгновением. И много раз он видел на своем веку, как смех переходил в слезы, а слезы превращались в смех. Он всегда смотрел на жизнь как на шутку, в большей или меньшей степени весьма серьезную шутку, но все-таки как на шутку. Он был глубоко убежден, что жизнь как таковая – самая дешевая вещь на свете. Все же остальное имело свои строгие пределы, было в природе взвешено и оценено, как в аптеке.

Столько-то имелось суши и столько-то воды, столько-то гор и долин, столько-то квадратных футов, чтобы иметь возможность жить, и столько-то, чтобы быть похороненным. Все можно было измерить, занести в реестр, всему составить каталог, за исключением одной только жизни. А что касается жизни, то, по его мнению, были бы только подходящие условия, а одна пара могла бы заселить в короткий срок не только одну местность, но и весь мир. Следовательно, как легко может появиться жизнь, так легко она может и угаснуть. Отсюда – ничего нет легче, чем расстаться с жизнью, когда является необходимость.

Но отсюда вовсе не следовало, что Кент не любил жизнь. Ни один человек не любил ее так, как он. Для него она всегда была полна грез и вечного радостного ожидания впереди. Он был поклонником солнца, луны и звезд, лесов и гор; он подлинно любил бытие, боролся за него и в то же время всегда был готов отдать свою жизнь без ропота и в тот час, когда ее потребовала бы от него судьба.

Сидя в подушках, он менее всего походил на человека, совершившего преступление, в котором сознался окружающим.

Через окошко он мог видеть медленное течение великой Атабаски, несшей свои воды к Ледовитому океану. Солнце светило ярко, и он видел далекие густые заросли елей и кедров по ту ее сторону, холмистую поверхность и на горизонте – горы. И через это открытое окно до него доносились вместе с мягким ветерком сладкие запахи любимых лесов.

– Все то, что открывается теперь перед нашими глазами, – сказал он доктору Кардигану, – самое дорогое для меня. И когда со мной случится та миленькая неприятность, которую вы мне сулите, доктор, то я хотел бы уйти из этой жизни с глазами, устремленными вон туда.

И его койку придвинули поближе к окну.

Ближе всех к Кенту сидел Кардиган. Его лицо выражало еще большее недоверие, чем у других. Начальник Кента, инспектор Северо-восточной конной пограничной стражи Кедсти, был еще бледнее той девушки-стенографистки, которая дрожавшими пальцами быстро записывала каждое слово, которое произносилось присутствовавшими. Сержант О’Коннор точно онемел. Маленький гладколицый католический патер-миссионер, присутствия которого в качестве свидетеля потребовал Кент, сидел молча, сложив руки ладонями вместе. За исключением этой девушки-стенографистки, специально приглашенной сюда для записи показаний, все эти лица были близкими друзьями Кента. Он любил разговаривать с патером о странных и таинственных событиях в глухих лесах и на том Севере, который простирался далее за гранью этих лесов. Он любил О’Коннора с его красным лицом, рыжими волосами и большим сердцем; дружба их началась во время долгих совместных скитаний. Но совершенно необычным было для Кента волнение Кедсти. С самого момента своего появления в комнате он озадачил Кента.

Инспектор Кедсти был не совсем обычным человеком. Ему было шестьдесят лет; волосы у него были стального цвета, глаза холодные, почти совершенно бесцветные, и в них надо было бы долго искать, прежде чем найти, отблеск сострадания или страха. Нервы же у него были настолько крепки, что Кент ни разу не видел, чтобы этот человек был хоть слегка взволнован.

А теперь этот самый Кедсти был, видимо, встревожен больше всех остальных. Уже дважды он вытирал себе лоб платком. Казалось, что с него вдруг, как бы по волшебству, слетела та броня, которую до сих пор не могло пробить никакое оружие. Он перестал быть самим собой, тем страшилищем-инквизитором, каким знали его по службе. Он нервничал, и Кент видел, что он борется, чтобы вернуть себе самообладание.

– Да, я убил Джона Баркли, – твердо сказал Кент. – Тот человек, которого вы держите под арестом и готовы присудить к повешению, невиновен.

Инспектор Кедсти командовал отрядом пограничной стражи, который контролировал пространство в шестьсот двадцать тысяч квадратных миль в самых диких местах Северной Америки, простиравшихся за семидесятую параллель к северу на две тысячи миль и заходивших на три с половиной градуса за Полярный круг. Там, на этом громадном пространстве, бригада Кедсти наводила порядок, поддерживала законность, и именно там Кедсти выполнял свой долг так, как не мог бы это сделать на его месте никто другой во всем свете.

И он нагнулся над Кентом так низко, что их лица почти коснулись друг друга, и прошептал голосом настолько низким, что никто из присутствующих не мог его услышать:

– Кент, вы лжете!

– Нет, – ответил Кент, – это правда.

Кедсти откинулся назад и снова отер со лба пот.

– Я убил Баркли, – продолжал Кент, – и притом с заранее обдуманным намерением. Но почему именно я убил его, – этого я вам не скажу. Значит, была серьезная причина.

– Вы отказываетесь открыть мотивы убийства?

– Совершенно.

– Это ваше признание, которое вы делаете перед лицом смерти?

– Да. Доктор Кардиган сказал мне, что я скоро умру. Иначе бы я предоставил арестованного по подозрению человека его участи – повесили бы его, а не меня. Эта проклятая пуля погубила меня и спасла его.

Кедсти обратился к девушке. В течение целого получаса затем она читала то, что записала, и Кент расписался под своими показаниями на последней странице. Потом Кедсти поднялся с места.

– Мы кончили, друзья, – сказал он.

Они направились к выходу. Последним вышел Кедсти. Доктор Кардиган было заколебался, точно желая остаться еще, но Кедсти жестом пригласил его выйти и запер за собою дверь на ключ.

Кент улыбнулся. Теперь все кончено. Согласно постановлению Уголовного кодекса, он знал, что в этот самый момент Кедсти отдает сержанту О’Коннору приказ немедленно же поставить стражу к его двери. Тот факт, что в любой момент Кент мог умереть, не изменял правила применения закона. Он услыхал неясные голоса по ту сторону запертой двери, затем замирающие шаги. Потом смолкло все.

Кент кашлянул, выплюнул сгусток крови, отер губы и усмехнулся.

– Да! – проговорил он. – Игра сыграна! Но самым забавным во всем этом является то, что никто никогда не узнает настоящей правды, кроме меня самого и, быть может, еще одного человека.

 

Глава II

Перед окном Кента цвела весна, торжествующая северная весна, и, несмотря на приближение смерти, он все-таки глубоко впивал в себя эту весну и старался глядеть в окошко так, чтобы его взор мог охватить горизонты как можно шире и наглядеться досыта на тот мир, который он еще так недавно называл своим.

Только год тому назад была отстроена доктором Кардиганом эта больница, в которой он теперь лежал. Именно он, Кент, выбирал тогда для нее это место. В ней еще пахло сладким запахом еловых бревен, срубленных в самой чаще леса. Это дыхание леса несло с собой от стен бодрость и надежду, говорило о неумирающей жизни; до сих пор еще снаружи стучали о бревна дятлы, и по крыше, мягко постукивая лапками, бегали и резвились белки.

– Ну, в таком месте, – воскликнул Кент, когда они выбирали тогда вместе с доктором Кардиганом это место для постройки, – сможет умереть разве только какой-нибудь заморыш!

И теперь таким первым заморышем, глядящим на всю красоту окружающего, суждено было стать самому Кенту!

Во всех направлениях, пока видел глаз, лесу не было видно конца. Это было как бы многоцветное море с неровными грядами поднимавшихся и опускавшихся волн, далеко-далеко на горизонте, за много миль, сливавшееся с небом. И сколько уже раз сердце Кента болело при мысли о том, что рельсы уже врезались миля за милей в эту глушь со стороны Эдмонтона, всего только в каких-нибудь полутораста милях отсюда. Ему казалось, что это кощунство, преступление против природы, убийство его возлюбленной лесной пустыни. В его душе эта лесная пустыня сделалась чем-то гораздо большим, чем просто рядом елей, кедров, берез и можжевельников. Он любил ее больше, чем человека, она имела для него определенную индивидуальность. И то, что эта природа теперь была рядом с ним, сверкая перед его глазами в солнечном блеске, нашептывая ему в мягком дыхании воздуха свои песни, кивая ему с каждого бугорка, давало ему странное сознание счастья даже и в эти часы, когда он знал, что умирает.

А затем глаза его перешли на реку. Несмотря на приближение железной дороги, Атабаска все еще оставалась той дверью, которая отворялась и затворялась перед Великим Севером, и на ней теперь все еще кипела та же работа, что и сто лет тому назад. Караван груженных доверху барж как раз выбирался на среднее течение. Кент видел, как медленно и лениво отплывали они от берега. Команды пели, и лица водников были устремлены к диким приключениям Севера.

К горлу Кента что-то подступило, и он слегка застонал. Он слышал отдаленное пение, удалое и свободное, как сами привольные леса, и ему вдруг захотелось высунуться всем телом из окошка и прокричать им свое последнее «прости». Караван шел на Север. Кент знал, куда именно он шел. Для худощавых и загорелых людей, которые шли на баржах, наступят много месяцев чистой, здоровой жизни под радостными открытыми небесами. И, подавленный охватившим его желанием уплыть вместе с ними, Кент откинулся назад на подушки и закрыл глаза.

В эти мгновения мозг его быстро и ярко представил ему все то, что он теряет. Завтра или послезавтра он будет уже мертв, а караван будет все плыть и плыть – к Великим порогам Атабаски, к Порогам Смерти, отважно бросаясь в бой со скалами и быстринами Большого водопада, водоворотами Чертова Рта, кипящими пеной Зубами Дракона, – и затем войдет в Невольничье озеро и в Макензи, пока, наконец, последний, разбитый о скалы нос баржи не вопьется в холодную влагу Ледовитого океана. А он, Джемс Кент, будет мертв!

Теперь баржи выбрались уже на ровное течение, и при виде того, как они уходили, Кенту показалось, что это последние беглецы, спасавшиеся от стального чудовища. Сам не сознавая что делает, он протянул к ним руки, и душа его прокричала им последнее «прости», хотя губы и оставались безмолвными.

Послышалось щелканье ключа; дверь отворилась, и вошел доктор Кардиган. На лице у него было напряженное выражение, которого он не мог и не умел скрыть. Он принес Кенту табак. Приложив затем ему к груди ухо, он выслушал его.

– Я и сам иногда слышу… – сказал ему Кент. – Что, хуже?..

Кардиган кивнул ему головой.

– Будете курить, – ответил он, – только ускорите развязку. Я принес вам табак только потому, что это было ваше последнее желание. Но если уж вы так хотите…

Кент тотчас же протянул руку к табаку.

– Стоит того… – сказал он. – Спасибо, голубчик!

Он набил трубку, а Кардиган поднес ему спичку. И в первый раз за эти две недели из губ Кента потянулся табачный дым.

– Караван пошел на Север, – сказал он.

– Да, груз большей частью для Макензи, – ответил доктор. – Далекий путь!

– Самый лучший на всем Севере. Три года тому назад мы вместе с О’Коннором прошли его весь на баркасе взад и вперед. И сдружились с ним. Да вот, кажется, и его шаги!

И действительно, из соседней палаты до них донесся звук приближающихся шагов.

Вошел О’Коннор, и как-то сразу, в одно мгновение, вышел из комнаты и Кардиган. Сержант держал в руке ярко-красные лесные цветы.

– Это патер Лайон приказал передать тебе… – начал он. – Приходя сюда, я нарушаю правила, но я должен кое-что сообщить тебе, Джимми. Я нисколько не верю тому, будто бы ты мог убить Джона Баркли; не верит этому и сам наш инспектор Кедсти, но все-таки вследствие твоего признания он принимает против тебя спешные меры. А теперь я хочу поставить вопрос ребром: действительно ли ты убил Баркли?

– Значит, ты не веришь исповеди умирающего? – ответил ему Кент.

– Черт побери, я спрашиваю: ты это сделал или не ты?

– Я.

О’Коннор уселся, вцепившись пальцами в край стола.

– Я так расстроен от всех этих неожиданностей, – сказал он. – Но, надеюсь, ты ничего не будешь иметь против, если я спрошу тебя про девушку?

– Девушку?! – воскликнул Кент. Он уставился на О’Коннора. – Какую девушку? – переспросил он.

Сержант в свою очередь уставился на него с вопросительной серьезностью.

– Вижу, что и ты не знаешь ее, – сказал он. – Я тоже ее не знаю. Никогда раньше не видал. Вот почему я и сомневаюсь насчет инспектора. Как-то странно все это… Когда мы уходили давеча от тебя, он потребовал от меня, чтобы я сопровождал его домой. Мы пошли. Вдруг он изменил намерение и сказал, что мы должны идти уже не к нему домой, а в канцелярию. Когда мы проходили через тополиную аллею, то на ней, в каких-нибудь десяти шагах от нас, стояла девушка; она остановила меня, потом Кедсти. Я услыхал, как он что-то прокряхтел, произнес такой звук, точно его кто-то ударил. Я никогда еще не видал такой девушки, такого лица и таких волос и уставился на нее как дурак. Она пристально взглянула на Кедсти и так некоторое время продолжала смотреть на него, а затем обогнала нас. Ни слова не сказала.

Он взял со стола спичку и погрыз ее.

– Кент, клянусь, – продолжал он, – что когда я взглянул потом на Кедсти, то он был бледен как полотно. В его лице не было ни кровинки, и он растерянно смотрел перед собой, точно девушка все еще стояла там. А затем он опомнился, крякнул и вдруг сказал: «Сержант, мне нужно вернуться, чтобы поговорить с доктором Кардиганом. Можешь немедленно выпустить Мак-Триггера на свободу!»

Он многозначительно посмотрел на Кента. Тот молчал.

– А посмотрел бы ты на Мак-Триггера, – продолжал О’Коннор, – когда я объявил ему, что он свободен! Он вышел, нащупывая себе дорогу как слепой, и не пожелал идти дальше канцелярии. Сказал, что будет ждать там инспектора.

– Ну а Кедсти? – спросил Кент.

О’Коннор вскочил с места и взад-вперед заходил по комнате.

– Последовал за девушкой! – воскликнул он. – Он солгал мне насчет Кардигана. В этом не было бы ничего удивительного, не будь ему шестьдесят лет, – ведь она такая писаная красавица! Но только не ее красота заставила его там, на аллее, побледнеть, как смерть. Голову даю на отсечение. В глазах у этой девушки было для него что-то более устрашающее, чем прямо в упор наведенный на него револьвер, и как только он взглянул в них, так тотчас же и приказал выпустить на волю Мак-Триггера. Странно все это, Кент! Ужас как странно! Но самым странным является твое признание.

– Да, действительно, все это очень странно, – согласился Кент. – Такая маленькая вещица, как пуля, и вдруг изменила все дело. Если бы она не задела меня, то, уверяю тебя, я не признался бы никогда, и вместо меня был бы повешен совершенно невинный человек. Что же касается девушки…

Он пожал плечами и постарался усмехнуться.

– Может быть, она прибыла сюда, – продолжал он, – с одним из верховых баркасов и просто совершала прогулку.

– Если бы ты хоть раз увидел эту девушку, – воскликнул О’Коннор, – то ты не забыл бы ее всю жизнь! Она никогда раньше не бывала в этих местах, иначе мы непременно бы слыхали о ней. Она прибыла сюда с какой-то определенной целью, и я думаю, что эта цель была ею достигнута, когда Кедсти отдал мне приказ освободить Мак-Триггера.

– Все может быть, – согласился Кент, – и это очень вероятно. Но я все-таки не понимаю, при чем здесь я.

О’Коннор мрачно улыбнулся.

– Не понимаешь? – возразил он. – А зачем он заторопился выпустить Мак-Триггера? Ведь теперь вместо него придется повесить тебя.

Кент горько улыбнулся.

– Ты забываешь, – сказал он, – что Кардиган дал мне сроку только до завтрашнего вечера. Ну, может быть, еще до следующего дня. Следовательно, мне вовсе не придется болтаться на перекладине.

И он взял О’Коннора за руку.

– Видал ты, как караван отправился сегодня к Северу? – спросил он. – Вот бы и нам с тобой туда же, как и три годика тому назад!..

О’Коннор встал и высунулся в окошко, чтобы Кент не заметил, как ему к горлу подступили слезы. Затем он направился к двери.

– Еще увидимся, – сказал он, – и если узнаю о девушке что-нибудь, то расскажу.

Кент еще долго прислушивался к постепенно смолкавшему грохоту его тяжелых сапог.

 

Глава III

Сгущавшийся мрак покрыл как вуалью ту реку, которая только незадолго перед этим отражала радостный солнечный свет на баржах и на загорелых лицах водников. И вместе с надвигавшимся мраком приближались раскаты грома.

В первый раз со времени своего признания Кент почувствовал себя одиноким. Он все еще не боялся смерти, но философия его заколебалась: как бы там ни было, а умирать одному было тяжело. Он чувствовал, что давление у него в груди все усиливалось и становилось значительно больше, чем час или два тому назад, и его вдруг стала страшить мысль о том, что «взрыв» может наступить в тот момент, когда не будет светить солнце. Он желал, чтобы к нему вернулся О’Коннор. Ему хотелось позвать к себе Кардигана. Он приветствовал бы сейчас даже появление патера Лайона. Но больше всего хотелось ему, чтобы в эти моменты отчаяния около него находилась женщина.

Он стал бороться с собой. Он вспомнил, что доктор Кардиган сказал ему, что наступят моменты глубокой подавленности, и прилагал все силы, чтобы не поддаться мрачному настроению: он старался думать об О’Конноре, таинственной девушке, о Кедсти, пытался представить себе Мак-Триггера ожидающим Кедсти в канцелярии, вообразить себе наружность девушки, с ее темными волосами и синими глазами, как описывал ее О’Коннор.

И вдруг разразилась гроза; полил потоками дождь. Вошел доктор Кардиган, чтобы запереть окно. Он задержался у Кента на полчаса, затем опять вышел, и вместо него стал время от времени навещать его юный Мерсер, один из его двух фельдшеров. Зашел на минутку и патер Лайон.

В десять часов вечера, когда уже прекратился дождь, к Кенту снова пришел доктор Кардиган. Кент заметил, что он теперь проявлял какую-то особую бдительность, которая показалась ему необычной. Четыре раза он приставлял к его груди стетоскоп, но когда Кент задал ему обычный вопрос, то Кардиган только покачал головой.

– Вам не хуже, Кент, – сказал он. – Я не думаю, чтобы эта штука случилась с вами сегодня ночью.

Несмотря на это заверение, Кент определенно заметил, что теперь в докторе Кардигане было беспокойство уже совсем другого рода, чем вчера и третьего дня. И ему показалось, что доктор старался этой профессиональной ложью успокоить его.

Спать ему вовсе не хотелось. К ночи небо окончательно прояснилось, и потому свет был притушен и окошко снова раскрыто настежь. Часы в соседней комнате пробили одиннадцать, и Кардиган вышел от него уже совсем. Кент подтянулся к окну, чтобы иметь возможность опереться о подоконник. Он любил ночь. Таинственное очарование тихих часов мрака, когда весь мир спит, никогда не переставало производить на него глубокое впечатление. Ночь и он были друзьями. Он постигал душой все ее тайны, и она казалась ему всегда еще более удивительной, чем день.

И эта ночь, которая открывалась сейчас перед ним по ту сторону окна, была великолепной. Гроза расчистила воздух, и казалось, будто золотые созвездия спустились поближе к земле и нависли над лесами. Луна была уже на ущербе, вставала поздно, и он следил за полосой света в том месте, где она должна была появиться, как она расширялась и поднималась все выше и выше. Глубокими вдохами впивал он в себя ночной воздух. Казалось, что в нем медленно стала зарождаться новая сила. Глаза и уши его были широко отверсты. Поселок у пристани уже спал, и лишь кое-где мерцали несколько тусклых огоньков. Время от времени до него доносился лай собак, окрик пастуха. У самого окошка, в ветвях сосны, похлопывали крыльями две совы. А затем вдруг послышались чьи-то шаги. Кто-то приближался прямо к окну. Кент пригляделся. Это оказался О’Коннор.

– Ты спишь, Кент? – спросил он почти шепотом.

– Нет, – ответил Кент.

– Я так и думал, когда увидел у тебя свет. Мне бы не хотелось нарваться на Кардигана. Я не пришел бы сюда, если бы знал, что он еще у тебя. И если ты ничего не имеешь против, то не потушишь ли ты свой огонь? Ведь Кедсти тоже не спит!

Кент протянул руку к лампе, и комната погрузилась в темноту. Только робко светила луна.

– Ведь, в сущности, приходить к тебе, Кент, – преступление, – продолжал О’Коннор почти шепотом. – Но я должен был это сделать, так как больше уже будет некогда. К тому же здесь что-то нечисто. Кедсти убирает меня со своего пути, потому что я был с ним, когда он повстречался тогда с девушкой на тополиной аллее. Он выдумал специальное поручение, с которым и командирует меня в Форт-Симпсон, а это целых две тысячи миль отсюда. Это значит – шесть месяцев или даже целый год отлучки. На рассвете мы выезжаем на моторной лодке, чтобы догнать караван и ехать далее уже с ним. Таким образом, волей-неволей пришлось беспокоить тебя сейчас. Но я колебался, пока не убедился по свету, что ты еще не спишь.

– Я очень рад, что ты пришел, – тепло ответил ему Кент. – И как бы я хотел отправиться вместе с тобой! Если бы не эта гадость в груди, которая каждую минуту может лопнуть…

– А я бы все-таки не поехал… Что-то странное напало на Кедсти. Он отчаянно стал нервничать, и я не ошибусь, если скажу, что он все время кого-то поджидает. К тому же он боится меня. Я это чувствую. Форт-Симпсон не более как предлог, чтобы избавиться от меня.

Он огляделся по сторонам и продолжал:

– Все это время я пробовал выследить девушку и Санди Мак-Триггера. Оба они точно в воду канули. Вероятно, Мак-Триггер удрал в леса, но меня просто изумляет девушка! Я опросил всех водников, обследовал каждое местечко, где она могла бы получить пищу или приют, и подкупил старого Муи, чтобы он обыскал все лесные закоулки, но ее и след простыл. Ни одна живая душа даже и не видела ее. Не правда ли, странно это, Кент? А затем мне неожиданно пришла в голову разгадка. Не прячется ли эта девушка у самого Кедсти? Не забывай, что он старый холостяк и живет совершенно одиноко!

– Но почему же «прячется»? – спросил Кент.

О’Коннор некоторое время помолчал и стал набивать трубку.

– Да видишь ли, – продолжал он, – я все-таки нашел ее следы. У нее удивительно маленькие ноги, а туфли на французских каблуках. Потом я увидел место, где Кедсти, видимо, нагнал ее. Далее, по следам я определил, что Кедсти вернулся на дорожку, а девушка направилась в еловую поросль, где след и потерялся. Но сквозь эту поросль легко было добраться до дома Кедсти. Странно все это. Очень странно. Но самое непонятное – это моя внезапная командировка в Форт-Симпсон!

Кент откинулся на подушки. Дыхание его стало сопровождаться резкими, короткими покашливаниями. При свете луны О’Коннор увидел, что лицо его изменилось.

– Я тебя утомляю, Джимми, – сказал виноватым голосом сержант. – В таком случае прощай, старый друг!.. Я… я… посмотрю, что делается около дома Кедсти, и через полчаса вернусь к тебе. Если ты заснешь…

– Я не буду спать, – ответил Кент.

О’Коннор крепко стиснул руку больного.

– Прощай, Джимми!..

– Прощай!

 

Глава IV

Лишь спустя долгое время после ухода О’Коннора Кенту удалось наконец заснуть. Он забылся сном, при котором мозг все еще продолжал работать и до конца бороться с усталостью и с сознанием неизбежного конца. Точно какая-то странная сила подхватила Кента и помчала его через пережитые им годы назад, к дням его юности, перенося его с гребня на гребень по волнам уже пережитой им жизни и рисуя перед ним быстрые, смутные образы почти уже забытых им долин и гор, вод и лесов, событий и предметов, давно растаявших и теперь едва теплившихся в его памяти. Временами его сны наполнялись призраками, которые вдруг облекались в реальные формы. То он видел себя ребенком, игравшим на родной ферме около своей матери, то школьником, то заброшенным на Дальний Север, в дремотные объятия лесов, то едущим на собаках вместе с О’Коннором, то греющимся с ним у пылающего костра. И вдруг, находясь на грани между сном и бодрствованием, он ощутил, что борется с какой-то тяжестью, навалившейся ему на грудь. Он открыл глаза. Тотчас же его ослепил яркий свет. Солнце заливало комнату своими лучами, а тяжестью на груди оказалось легкое прикосновение стетоскопа доктора Кардигана, выслушивающего его сердце.

Кент проснулся, но Кардиган даже и не заметил этого, пока не поднял головы. В лице у него было что-то такое, что он постарался тотчас же подавить, но Кент все-таки уловил его выражение раньше, чем оно успело исчезнуть.

Под глазами у Кента были большие круги. Взор его блуждал, точно он провел бессонную ночь. Он потянулся, щурясь от солнца и виновато улыбаясь. Да, он проспал до позднего утра! Уже одиннадцатый час!

Кардиган как-то неловко прошелся из угла в угол по комнате, машинально поправил занавеску у окна и переставил на столе вещи. Затем минуты две простоял без движения спиной к Кенту. Потом, наконец, обернулся к нему и сказал:

– Что вы хотите, Кент, сделать прежде всего: помыться, позавтракать или принять посетителя?

– Посетителя? – переспросил Кент. – А кто этот посетитель? Кедсти или патер Лайон?

– Ни тот ни другой. Это дама.

– Дама? Тогда, конечно, нужно прежде всего привести себя в порядок. Но кто эта дама?

Кардиган отрицательно покачал головой.

– Не знаю, – ответил он, – никогда ее раньше не видал. Пришла сегодня рано утром и с тех пор ожидает. Я предложил ей зайти попозже, но она настояла на том, чтобы ждать, пока вы проснетесь. И она терпеливо сидит уже более двух часов.

По телу Кента пробежала дрожь, которую он и не старался скрывать.

– Это молодая женщина? – спросил он с оживлением. – Великолепные черные волосы, синие глаза, высокие каблуки на маленьких ногах и вообще красавица?

– Да, все это так, – ответил Кардиган. – Я даже обратил внимание на ее ботинки. Удивительно красивая молодая женщина!

– Так впустите ее, доктор! Она простит меня, что я не брит, а вы будьте добры извинитесь перед нею за меня. Как ее зовут?

– Я ее спрашивал, но она не захотела говорить. Спрашивал ее и Мерсер, но и ему она не ответила. Она углублена в книгу, которую читает.

Кент сел повыше и стал смотреть на дверь, из которой только что вышел Кардиган. В одно мгновение в его сознании пронеслось все то, что рассказал ему О’Коннор о девушке, о Кедсти и об их таинственных отношениях. Почему она пришла теперь именно к нему? В самом деле, какова могла быть цель ее посещения? Или, может быть, она пришла поблагодарить его за то признание, которое вернуло свободу Санди Мак-Триггеру? Да, О’Коннор был прав! Наверное, она глубоко заинтересована в судьбе этого человека и пришла только для того, чтобы выразить ему свою благодарность.

Он прислушался. В передней раздались отдаленные шаги. Девушка быстро приближалась и, наконец, остановилась у самой двери. Он услышал голос Кардигана, затем его удалявшиеся шаги. Сердце у Кента учащенно забилось. Он не мог вспомнить, когда он раньше волновался по такому пустому поводу, особенно перед лицом смерти.

 

Глава V

Дверная ручка медленно повернулась и вместе с тем раздался мягкий стук в филенку двери.

– Войдите! – сказал Кент.

Вошла девушка и затворила за собой дверь.

Перед ним во плоти появился образ, нарисованный ему О’Коннором. Глаза их встретились. Он увидал в ее глазах лучистые фиалки, но все же это были не те глаза, которых он ждал. Они были широко открыты, и в них светилось любопытство ребенка. Они смотрели на него не как на умиравшего, а как на существо, вообще чрезвычайно интересное во всех отношениях. Вместо ожидаемой благодарности Кент прочел в них вопрос, полный безграничного удивления. Ему показалось в первую минуту, что, кроме этих удивленных, но в то же время бесстрастных глаз, которые уставились на него, он не видел ничего. И только потом он обратил внимание на ее изумительные волосы, бледное, тонко очерченное лицо и на всю ее красоту в общем. Он никогда еще не видал ничего подобного.

И затем, к собственному своему смущению, он не мог удержаться от того, чтобы не посмотреть ей на ноги. И опять О’Коннор был прав: маленькие ножки на высоких французских каблуках, выглядывавшие из-под коричневой юбки.

Ему стало неловко, и он густо покраснел.

– Я очень долго ждала, прежде чем повидать вас, – сказала она, усаживаясь на стул рядом с его кроватью. – Ведь вы Джемс Кент?

– Да, я, – ответил Кент. – Мне очень грустно, что доктор заставил вас ожидать… Ему следовало бы разбудить меня.

Он хотел улыбнуться, но из этого вышла только гримаса, и ее синие глаза дали ему это почувствовать.

– Да, – проговорила она так тихо, точно делилась сомнениями сама с собой, – вы особенный. Для этого-то я и пришла сюда, чтобы убедиться, что вы не такой, как все. Вы умираете?

– Да, – вздохнул он. – Если верить доктору Кардигану, то я могу умереть каждую минуту от разрыва аорты. Вы не испугаетесь, если это случится при вас?

– Нет, это меня не испугает. Мне не было бы страшно, если бы это с вами случилось.

– Вот как!

Кент в удивлении вытянулся прямее в подушках. Ему приходилось сталкиваться в своей жизни с массой приключений и испытывать всевозможные удары судьбы. Но эта встреча была для него совершенно новым, неожиданным явлением, и, совершенно огорошенный, он молча уставился в ее синие глаза.

Как бы воодушевившись какой-то внутренней эмоцией, которая шла прямо в разрез с ее видимым отсутствием сочувствия к нему, она вдруг протянула руку и положила ее Кенту на лоб. Это не было прикосновением профессиональной сиделки. Она коснулась его так мягко, так нежно и сердечно, что ласковая дрожь пробежала по всему его телу. Рука продержалась на лбу только одно мгновение.

– У вас нет жара, – сказала она. – Почему вы думаете, что умираете?

Кент предполагал, что когда его посетительница войдет к нему в комнату, то последует, по крайней мере, хоть формальное взаимное представление друг другу и что он сможет – хотя и в рамках вежливости – спросить ее, кто она, зачем она к нему пришла и почему так настойчиво добивалась встречи с ним, а вместо этого ему вдруг самому пришлось оказаться в роли допрашиваемого и объяснять ей всякие физиологические подробности об аортах и аневризмах. Даже теперь, на пороге смерти, он не мог не видеть смешной стороны положения. И его поразила в ней ее естественная простота даже гораздо больше, чем ее красота.

– Как это странно, мисс! – вдруг заговорил он и улыбнулся ей прямо в лицо. – Как это странно! Всего только истекшей ночью я был глубоко убежден, что самым важным для меня на свете было бы видеть около себя женщину, которая отнеслась бы ко мне с состраданием, ну, что ли, облегчила бы мое положение; может быть, сказала бы, что жалеет меня. И вот судьба внимает моей мольбе, и приходите ко мне вы, но только, простите, затем, чтобы посмотреть, как умирают люди…

Синие глаза ее вспыхнули; на бледных щеках появился румянец.

– Вы не первый, – ответила она, – кто умирает на моих глазах. О, скольких я уже похоронила и при этом не проронила ни одной слезы. Но мне не хотелось бы, чтобы умерли вы. Это вас утешает?

– Но почему же вы пришли ко мне именно теперь, когда я должен умереть?

– Мне хотелось познакомиться с вами и посмотреть, каковы вы на самом деле.

– Но для чего вам это нужно?

Девушка немного придвинула к нему свой стул, и ему показалось, что она готова была засмеяться.

– Потому что вы так великолепно солгали, – ответила она, – чтобы спасти другого человека, над которым уже тяготел приговор.

– И вы тоже! – воскликнул Кент. – Да почему же, наконец, я не мог бы убить? Почему столько людей убеждены, что я лгу?

– Нет, теперь уж они поверили вам. Ведь вы так подробно рассказали обо всех частностях убийства, что они теперь совершенно убедились. И было бы действительно уж слишком плохо, если бы вы теперь выздоровели и продолжали жить, потому что вам пришлось бы испытать на себе всю тяжесть судебного приговора. Ваша ложь поэтому должна теперь звучать как правда. Но я-то знаю, что это ложь. Вы не убивали Джона Баркли. Вы солгали!

– Почему вы так думаете?

– Потому что я знаю человека, который действительно его убил, и это были не вы.

Она сказала это так спокойно, что ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы, в свою очередь, не показаться взволнованным.

– Разве сознался еще кто-нибудь? – спросил он.

Она отрицательно покачала головой.

– А вы видели, – спросил Кент, – как этот другой человек убил Джона Баркли?

– Нет.

– Тогда я должен ответить вам так же, как я отвечал и другим. Я убил Джона Баркли. И если вы подозреваете какое-нибудь другое лицо, то подозрения ваши неосновательны.

– Что за удивительный лгун! – тихо произнесла она. – Для вас нет ничего святого?

– Надо думать, мисс, что вы пришли не для того, чтобы вступать со мной в дебаты по религиозным вопросам.

Очаровательная головка наклонилась к нему поближе. Он почувствовал почти непреодолимое желание поднять руку и коснуться ее волос. Она положила ему свою руку на лоб.

– Я знаю, кто убил Джона Баркли, – продолжала она. – Я знаю как, когда и почему он был убит. Прошу вас, скажите мне правду. Я хочу ее знать. Почему именно вы сознались в преступлении, которого вовсе не совершали?

Он задумался. Девушка не отрывала от него пытливых глаз.

– Возможно, что я сумасшедший, – ответил он. – Ведь так много на свете сумасшедших, которые этого даже вовсе и не подозревают. В этом-то и вся трагедия сумасшествия. Но если я в здравом уме, то именно я убил Баркли; а если его убил не я, то, значит, я действительно сумасшедший, потому что я твердо убежден, что убил его именно я. А вот мне кажется, что вы все сумасшедшие. Вот, например, может ли человек в здравом уме ходить на таких высочайших каблуках, как вы?

И он указал пальцем на пол.

В первый раз девушка улыбнулась открыто, честно, искренне. А затем вдруг улыбка сразу же исчезла, точно солнце, неожиданно скрывшееся за облаком.

– Вы настоящий мужчина, – сказала она. – Вы просто великолепны. Я вообще ненавижу мужчин, но если бы вы остались жить, то я полюбила бы вас. Пожалуй, и я поверю, что именно вы убили Баркли. Вы хоть кого убедите. Вы сознались, когда получили уверенность, что скоро умрете и что таким образом невинный будет освобожден. Ну а если вы не умрете?

Последнюю фразу она произнесла резко и определенно, и это заставило его смутиться.

– Нет, я все-таки умру… – ответил он нерешительно.

– А если нет?

Кент пожал плечами.

– В таком случае выпью свою чашу до дна, – ответил он. – Вы уходите?

Она поднялась.

– Да, ухожу… – ответила она. – Пора!

Она подошла к окну, выглянула из него, затем отошла от него и огляделась по сторонам.

– Когда-нибудь, когда я сама буду умирать, – сказала она, – я хотела бы, чтобы и у меня была такая же комната. Все-таки очень жаль, если вам действительно суждено умереть. Я убеждена, что мы с вами были бы большими друзьями. Не правда ли?

– Да, я тоже убежден в этом. Ну и что б вам было навестить меня раньше!

– Я всегда буду думать о вас как о совершенно особом представителе мужской породы. И уверяю вас, мне не хотелось бы, чтобы вы умирали, а в особенности при мне. Поэтому-то и хочу уйти заранее. Можно мне вас поцеловать?

Тут Кенту показалось, что его аорта готова немедленно лопнуть.

– Ну конечно… – залепетал он. – Буду очень рад…

– В таком случае закройте глаза! – приказала она.

Он повиновался. Она наклонилась над ним. Он почувствовал на себе мягкое прикосновение ее рук и на секунду уловил аромат от ее лица и волос, и затем ее губы нежно и горячо прижались к его губам. Когда он вновь открыл глаза и посмотрел на нее, то она не покраснела и не казалась смущенной. Точно она поцеловала ребенка и теперь любовалась его красным личиком.

– До вас я целовала всего только трех мужчин, – призналась она. – И никак не думала, что вы будете четвертым. А теперь – прощайте!

И она быстро направилась к двери.

– Подождите! – жалобно крикнул он ей вслед. – Умоляю вас, останьтесь еще! Ну, как ваше имя? Как вас зовут? Кто вы?

Она остановилась на минуту и обернулась.

– Я – Маретта Радисон, – ответила она. – Я приехала сюда издалека, с того места, которое носит название Долины Молчаливых Призраков.

И она указала на север.

– На Севере? – воскликнул он.

– Да, на Дальнем Севере. Очень далеко отсюда.

Она взялась за щеколду. Дверь медленно подалась.

– Подождите, – попросил он еще раз. – Не уходите!..

– Нет, пора!.. – ответила она. – Я и так уж здесь засиделась. Только напрасно я вас поцеловала. Мне не следовало бы этого делать. Но не могла удержаться, потому что вы такой великолепный лгун!

Дверь быстро отворилась и затворилась. Он услышал, как она почти побежала к передней и как смолкли затем ее шаги так же, как и накануне шаги О’Коннора.

А затем наступило молчание, и в этой тишине, точно удары тяжелым молотом по голове, все еще звучали ее слова:

«Потому что вы такой великолепный лгун!»

 

Глава VI

Почему она не поверила ему? Действительно ли ей было известно все или она только дурачила его? Почему никто не верил ему? Почему даже эта таинственная девушка, которой он никогда раньше в жизни не видал, и та назвала его лгуном, когда он стал настаивать на том, что именно он убил Джона Баркли?

Вошел Мерсер и поставил перед ним завтрак. Этот молоденький краснощекий англичанин не мог скрыть своего отношения к тому факту, что он разгуливает как бы перед висельником. Кормить и умывать человека, который непременно должен умереть, а если и выживет, то обязательно будет повешен, – наполняло его своеобразным и временами двусмысленным волнением. Это было чем-то вроде ухода за живым трупом. И Мерсер так себе это и представлял. Со своей стороны, и Кент научился за последнее время смотреть на него как на что-то вроде барометра, раскрывавшего карты доктора Кардигана.

В это утро, как показалось Кенту, лицо у Мерсера было уже не такое розовое, как обыкновенно, и глаза более стеклянные, чем раньше.

– Что это у вас сегодня такой унылый вид? – обратился к нему Кент. – Не потому ли, что это мой последний завтрак?

– Надеюсь, что нет, сэр, – ответил Мерсер. – Надеюсь, что вы будете жить, сэр!..

– Спасибо… А где Кардиган?

– За ним присылал инспектор, сэр. Он отправился к нему.

– Мерсер, я хочу, чтобы вы сказали мне откровенно: сколько мне осталось еще протянуть?

Мерсер смутился.

– Не могу сказать вам, сэр, – ответил он. – Доктор Кардиган мне этого не говорил. Но не скрою от вас, что он сегодня очень расстроен. И патер Лайон наготове, чтобы навестить вас в любой момент.

– Спасибо. А что вы думаете о молодой леди?

– Изумительна, сэр, прямо изумительна!

– Вы не знаете случайно, где она остановилась?

Кент вовсе не ожидал от Мерсера какого-нибудь определенного ответа и очень был удивлен, когда тот ему сообщил:

– Я слышал, сэр, как доктор Кардиган спросил у нее, будем ли мы удостоены чести ее нового посещения, и как она ответила ему, что это совершенно невозможно, так как она сегодня же вечером уезжает на барке вниз по реке. Она сказала, сэр, что отправляется в Форт-Симпсон.

Кент в волнении чуть не пролил кофе.

– Да ведь это как раз то самое место, – воскликнул он, – куда отправляется и наш О’Коннор!

– Я слышал, как и доктор Кардиган сказал ей то же самое. Но она ничего не ответила на это. Черт возьми, красавица девушка!

– Согласен с вами, мой друг. Но не можете ли вы оказать мне услугу?

– Был бы счастлив, сэр, весьма счастлив!

– Вот в чем дело. Мне хотелось бы знать, действительно ли эта девушка уедет сегодня вечером на низовом баркасе? Если я доживу до завтрашнего утра, то не скажете ли вы мне об этом?

– С удовольствием, сэр. Если только смогу.

– Но мне не хотелось бы, чтобы об этом знал Кардиган. Тут есть старый индеец Муи. Он живет сейчас за мельницей. Дайте ему десять долларов и скажите, что если он проведет это дело толково, то получит еще десять.

Кент вытащил из-под подушки кошелек и протянул Мерсеру купюру в пятьдесят долларов.

– А на остальные, – продолжал он, – можете купить чего-нибудь для себя. Все равно мне теперь деньги не нужны.

– Спасибо, сэр! – радостно ответил Мерсер. – Это очень любезно с вашей стороны.

Насколько Кент знал людей, Мерсер казался ему человеком, способным на нечто большее, чем быть сиделкой около больного. Это был один из тех неудачников, которые вечно чего-то ищут и не находят и которых судьба всегда разбрасывает по самым глухим закоулкам земного шара.

Под личиной их забитости и рабской услужливости в них всегда таится большое мужество, которое для своего проявления нуждается только в подходящем стимуле.

И Кент был убежден, что его пятьдесят долларов дадут свой результат, если он только останется жить до утра.

Почему он, собственно, нуждался в этих сведениях, он и сам не мог объяснить. Долгое время лежал он, размышляя о девушке, и его поразила та нелепая шутка, какую судьба сыграла с ним, оставив это приключение ему напоследок. Встреть он ее шесть месяцев тому назад или даже три месяца, она настолько бы изменила течение его жизни, что он ни за что не получил бы этого выстрела в грудь. Он не краснея признался себе в этом. До сих пор лесная пустыня занимала для него место женщины. Она держала его душу и тело в плену. Он не желал ничего, кроме ее дикого, свободного раздолья и бесконечного азарта игры со ставками на жизнь и смерть. И, однако, приди эта девушка к нему раньше…

Он опять и опять мысленно представлял себе ее волосы и глаза, ее стройную фигуру в то время, как она стояла у окна, ее легкую грацию, и снова ощущал очарование от прикосновения ее руки и еще более сильное чувство от приближения ее губ.

К тому же она была с Севера! Мысль об этом захватывала его. Он не допускал, чтобы она сказала ему неправду. Он верил, что если только ему удастся протянуть до завтрашнего утра, то Мерсер, во всяком случае, поддержит его веру в нее. Правда, он никогда не слыхал о местности, которая называлась бы Долиной Молчаливых Призраков, но разве мала Северная Америка? До одного только Форт-Симпсона более тысячи миль! Ему нетрудно было представить себе, что она дочь какого-нибудь северного промышленника, но, поразмыслив, он должен был прийти к другому убеждению, так как на всем Севере между Большой Невольничьей рекой и Ледовитым океаном едва ли нашлось бы более пятидесяти представителей белой расы. Не могла она быть и дочерью какого-нибудь водника или сплавщика, потому что кто же из них так богат и культурен, чтобы послать ее учиться на юг, где она, несомненно, бывала, так как представляла собой вполне цивилизованную женщину. Кто же она?

И пока Кент так рассуждал, в передней появились патер Лайон с лицом более бледным, чем когда-либо, и доктор Кардиган, постаревший сразу на десять лет с той поры, как в последний раз приложил стетоскоп к груди Кента. За ними шли Кедсти с мертвенным серым лицом и юный Мерсер, в застывших глазах которого читался необъяснимый ужас.

 

Глава VII

Патер Лайон вошел один. Все остальные остались ожидать у двери. Кент постарался ему улыбнуться, но улыбка так и застыла у него на губах, когда он увидел выражение его лица.

– Вы меня пробудили от сна, отец, – все-таки улыбнулся Кент, – от сна наяву. У меня сегодня была интересная встреча… Я думал о моей недавней гостье…

– Мне уже говорили о ней… – ответил патер.

– Мерсер?

– Да. По секрету. Он просто потерял голову от этой девицы.

– Я тоже… И не приговори меня доктор Кардиган к смерти…

Патер поднял голову.

– Джимми, – быстро и не совсем твердым голосом перебил он его, – вам ни разу не приходило в голову, что Кардиган мог ошибиться?

Он взял Кента за руку и стиснул ее до боли. Глядя ему в глаза, Кент вдруг ощутил себя так, точно его мозг представлял собою до сих пор темную комнату, которую неожиданно вдруг осветила вспышка молнии. Кровь отлила от его лица, и оно сделалось бледнее, чем у патера.

– Что вы хотите этим сказать?.. – проговорил он.

– Да-да, голубчик, – продолжал патер. – Я именно это и имею в виду.

Он сказал это таким странным голосом, что казалось, будто за него говорил другой человек.

– Вам не придется умирать, – добавил он. – Джимми, вы будете жить!..

– Жить?!

Кент откинулся на подушки.

– Жить!..

Он задыхался от одного этого слова.

Он закрыл глаза, и ему вдруг показалось, что весь мир запылал в огне. Он попытался повторить это слово опять, но у него только шевельнулись губы, а звука не последовало вовсе. Напряженные до крайней точки, его чувства поддались действию реакции. Ему стало казаться, что он близок к агонии. Он открыл глаза и посмотрел на окно, за которым расстилался ярко освещенный внешний мир, и вместо него увидел только какое-то бесформенное зеленое пятно. Голос патера доносился до него откуда-то издалека, хотя звук его был ясен и отчетлив. Он говорил ему о том, что доктор Кардиган, оказывается, впал в ошибку. И доктор Кардиган вследствие этого чувствовал себя так, точно у него вырвали сердце. Но ошибка была объяснимой.

– Будь в его распоряжении икс-лучи, – говорил патер Лайон, – располагай он рентгеновским аппаратом, он не ошибся бы так жестоко. Но достать их здесь негде. Он поставил тот диагноз, который при данных симптомах поставил бы на его месте и всякий другой доктор. Да, это ужасная ошибка, но вы, Кент, не должны винить Кардигана!

Он не должен винить Кардигана! Он не должен ставить ему в вину эту ошибку! И Кент засмеялся. Что за удивительно нелепое предположение со стороны патера Лайона! Бранить Кардигана за то, что он возвращает его к жизни? Винить его за драгоценную весть о том, что он не умрет? Винить его за… Да может ли это быть?!

Все в безумной радости завертелось вокруг Кента. Его мозг, как винт, попавший в привычную нарезку, снова почувствовал себя самим собой. Он опять ясно увидел перед собой патера Лайона с его бледным, напряженным лицом и с глазами, в которых все еще светился ужас. И тут только он постиг всю правду.

– Ага! Понимаю! – воскликнул он весело. – Вы с Кардиганом хотели бы, чтобы я лучше умер?

Патер все еще держал его за руку.

– Не знаю, Джимми, право, не знаю, – угрюмо ответил он. – Но то, что случилось, прямо ужасно!

– Но ведь не так же ужасно, как смерть! – воскликнул Кент, вдруг выпрямляясь в подушках. – Боже мой, но ведь я хочу жить!

Он высвободил руки и протянул их к открытому окошку.

– Смотрите! – закричал он. – Передо мной опять мой мир! Понимаете, мой мир! Я хочу вернуться к нему! Теперь он стал для меня в десять раз дороже. В чем же мне винить Кардигана? Отец, отец, выслушайте меня! Я теперь могу сказать, потому что уже имею на это право. Я солгал! Я вовсе не убивал Джона Баркли!

Странный крик вырвался из груди патера Лайона. Но это был крик не радости, а скорби.

– Джимми! – воскликнул он. – Что вы говорите?

– Клянусь вам в этом, отец. Боже правый, неужели вы мне не верите?

Патер поднялся с места. Теперь на его лице появилось уже новое выражение.

Мгновением раньше Кент чувствовал горячий прилив захватывавшей радости, но теперь его сердце вдруг похолодело от того, что он заметил в лице и глазах у патера Лайона. Это нельзя было назвать недоверием к нему. Нет, это было что-то страшное и безнадежное.

– Вы не верите мне! – воскликнул Кент.

– В данном случае вопрос состоит не в наших человеческих чувствах, Джимми. Теперь вступил в свои права закон. Что бы ни чувствовало мое сердце по отношению к вам, это все равно не принесет вам пользы именно теперь. Все равно вы будете…

Он не решился договорить.

И тут-то Кент ясно и отчетливо осознал всю чудовищность создавшегося положения. Для того чтобы сосредоточиться в полной мере, нужно было известное время. Правда, он уяснил себе положение в общих чертах несколько мгновений тому назад, но теперь перед ним стали обнажаться одна подробность за другой, и патер Лайон увидел, как сжались его челюсти и стиснулись кулаки. Смерть отошла прочь. Но ее издевка от сыгранной с Кентом чудовищной шутки, казалось, еще звучала в его ушах адским хохотом. Но нет, он будет жить! Что бы ни случилось через месяц или через полгода, Кент все-таки сегодня не умрет! А это все-таки чего-нибудь да стоит. Он будет жить хотя бы только для того, чтобы узнать, что скажет ему завтра Мерсер. Он будет жить во что бы то ни стало для того, чтобы снова встать на ноги и биться за обладание той жизнью, которую он так безрассудно от себя отбросил! Теперь ему предстояла самая убийственная борьба, какой он еще не испытывал. Он предвидел это. Чувствовал. Она заранее захватывала его всего.

В глазах того самого закона, на исполнении которого он всегда так настаивал, он был убийцей. А наказанием за убийство в этой далекой провинции было повешение. О, зачем, зачем Кент так был убежден в том, что смерть предопределена ему именно от выстрела и что он умрет бесповоротно? Зачем он был убежден в том, что ему осталось жить всего несколько часов? Зачем к нему пришла эта сумасбродная мысль принять на себя вину другого?

– Они должны будут мне поверить! – воскликнул он. – Я заставлю их поверить мне! Я солгал! Я солгал для того, чтобы спасти Санди Мак-Триггера, и я объясню им, почему я это сделал! Если доктор Кардиган не повторил ошибки, то я хочу, чтобы все они опять пришли сюда и сделали мне новый допрос. Возьметесь ли вы, отец, устроить это?

– Я бы не стал, Джимми, действовать так поспешно, – спокойно ответил патер Лайон. – На вашем месте я бы подождал… Я бы еще подумал… Подумал… То есть я что-нибудь придумал бы… Что-нибудь такое, что могло бы показаться вероятным…

– Вы имеете в виду, чтобы я придумал такую историю, которая могла бы выгородить меня? Такая история уже есть. Она у меня наготове. Зовите же их всех!

Патер глубоко вздохнул и нерешительно поднялся с места.

– Сын мой, – сказал он с грустной ноткой в голосе, – тебе предстоит тяжелая борьба. Если ты победишь в ней, то я буду счастлив. Если же ты проиграешь ее, то я знаю, что ты умрешь за другого как храбрец. Может быть, ты и прав. Пожалуй, лучше пригласить Кедсти сейчас, прежде чем ты имел бы время подумать. Я иду. Я скажу ему, что ты готов его видеть.

Патер Лайон направился к двери, отворил ее и вышел.

Прошло четверть часа. Затем Кент услышал шум приближавшихся к нему шагов. Значит, миссия патера удалась: Кедсти шел к нему не один. Вероятно, с ним возвращался назад и патер. Возможно, что шел и Кардиган.

Но то, что произошло в следующие затем несколько секунд, было для Кента полной неожиданностью. Первым вошел патер. За ним – инспектор Кедсти. В его лице ничто не говорило о бывшей когда-то близости отношений. Только легкий кивок головы, который даже нельзя было назвать приветствием, был ответом на радостный поклон Кента. За спиной Кедсти стоял следователь Мак-Дугал, а еще за ним – двое полицейских с саблями наголо, явно находившихся при исполнении своих обязанностей. Бледный, встревоженный Кардиган и стенографистка замыкали шествие.

И не успели они войти в комнату, как приговор был прочитан и Кент оказался под стражей.

Он не ожидал этого. Он думал, что поговорит с Кедсти, как человек с человеком. А теперь перед ним был только закон. Глаза его скользнули с бесстрастного лица Кедсти на двух часовых.

И, только что полный восторженной надежды, Кент вдруг почувствовал, как стало тяжелеть у него на сердце и как ему вдруг захотелось сейчас же, немедленно, вступить в борьбу, чтобы отвоевать себе обратно потерянные свободу и жизнь.

 

Глава VIII

Первыми вышли от Кента патер Лайон и доктор Кардиган; за ними последовали стенографистка и представитель обвинения Мак-Дугал, затем оба стражника.

Кент и Кедсти остались наедине.

– Я попросил вас, Кедсти, – начал Кент, – остаться со мной на две-три минуты, чтобы вы выслушали меня. Теперь, когда мне представилась возможность выгородить себя, почему именно вы навалились на меня всей тяжестью своего авторитета? Зачем вы поспешили со всей этой церемонией, зачем привели сюда Мак-Дугала и этих двух часовых? Что я, больной человек, собираюсь бежать? Ведь вы же сами не верите, что я убил Джона Баркли, к чему же эти строгости? В тот день, когда я сделал вам это нелепое признание, вы же первый назвали меня лгуном! Вы и поныне знаете, что я солгал. В чем же заключается ваша игра? Что вызвало в вас такую перемену? Или это…

Он наклонился к Кедсти поближе, и правая рука его крепко сжалась.

– Или это связано с той девушкой, – продолжал он, – которая скрывается у вас в доме, Кедсти?

Даже в этот момент, когда в нем загорелось вдруг желание ударить этого человека, он не мог не преклониться перед его невозмутимостью. Кедсти был так же спокоен, как и всегда. Даже прямое обвинение его в том, что он играет какую-то двойную игру и прячет у себя Маретту Радисон, не смутило Кедсти нисколько. Он только пристально посмотрел на Кента, как бы мысленно измеряя размах его мысли. Когда же он наконец заговорил, то голос его звучал так ровно и спокойно, что Кент уставился на него в немом изумлении.

– Я не осуждаю вас, Кент, – сказал он. – Я не осуждаю вас ни за то, что вы подозреваете во мне чуть ли не негодяя, ни за этот странный тон. Думаю, что на вашем месте и я поступил бы точно так же. Поверьте, я сделал бы для вас все, что возможно, если бы действительно считал вас невиновным. Но я убежден, что вы виновны. Даже если бы вы сумели доказать, что вы ни при чем в убийстве Джона Баркли, и то…

Он помялся, покрутил ус и покосился на окошко.

– И то, – продолжал он, – вы имели бы десять лет тюрьмы за самое подлое из всех лжесвидетельств, какие только существуют на свете, а именно – за лжесвидетельство перед духовником на смертном одре, когда вы были убеждены, что умрете наверняка! Да, вы виновны, Кент. Если не в одном, то в другом. Никакой игры я не веду. Что же касается девушки, то никакой Маретты Радисон я у себя в доме не скрываю.

Он направился к двери, и Кент не нашел ни малейшего повода, чтобы его остановить. Когда он вышел, то Кент еще долго смотрел в окошко на лес, не видя, впрочем, ничего. Слова Кедсти разрушили все его надежды. Да, Кедсти прав! Даже и в том случае, если бы он избежал повешения за убийство Джона Баркли, он все же оставался преступником, которому угрожала тюрьма.

Кент глубоко, до боли вздохнул. На лбу у него выступила испарина. Теперь уж он не обвинял Кедсти больше ни в чем. Гнев его прошел. Что бы ни чувствовал по отношению к нему инспектор, он не мог поступить иначе. На то он и был его начальством. А он, Джемс Кент, больше всего на свете ненавидевший ложь, вдруг оказался теперь самым ужасным лжецом на свете, сказавшим неправду перед лицом самой смерти.

И за эту ложь он должен будет понести наказание. Безжалостный, прямолинейный закон, конечно, не признает никакого оправдания, которое Кенту удалось бы привести в свою защиту. Он солгал, правда, чтобы спасти человеческую жизнь. Но ведь именно эту-то самую жизнь и требовал закон.

Ах, зачем в этих местах действовало исключительное положение, зачем за убийство полагалась смертная казнь и за клятвопреступление десять лет тюремного заключения? Зачем в этой последней перестрелке с контрабандистами пуля метиса угодила ему прямо в грудь? Зачем доктору Кардигану нужно было ошибиться и насмешливой судьбе подстроить дело так, что на пристань Атабаску явился так неожиданно тот самый Мак-Триггер, которого во что бы то ни стало нужно было спасти?!

Тяжесть этого сознания свалилась на Кента, точно гора. Но прошло несколько минут, и в Кенте снова загорелся огонь борьбы. Он был совсем не такой человек, чтобы сдаться так скоро. Опасность делала его храбрым до безрассудства, а он стоял сейчас лицом к лицу именно с величайшей опасностью для человека.

Первой его мыслью было открытое окно. Там, за этими зелеными лесами, уходившими вдаль, как морские валы, скрывались для него самые великие приключения. Раз очутившись там, он мог биться об заклад, что его не победит никто.

Радость зажглась в его глазах, но тотчас же погасла. Открытое окно было для него лишь насмешкой. Он сполз с кровати, постарался встать на ноги, но у него закружилась голова, он понял, что не прошел бы и десяти шагов. Но это ничего. Он выздоровеет во что бы то ни стало и все равно воспользуется этим окном. Вот только бы надуть доктора Кардигана и провести за нос Кедсти! Восстанавливая свои силы, он не скажет об этом ни одной живой душе на свете. Его задачей отныне будет до самой последней минуты разыгрывать из себя тяжелобольного, а затем вдруг неожиданно выздороветь и использовать для бегства это окно.

Он доплелся до окна и посмотрел в него. Бесконечный лес и блеск медленно текущей реки приобрели для него новый, неведомый дотоле смысл. Лицо у него пылало; глаза лихорадочно горели. Если бы его увидел в эту минуту доктор Кардиган, то мог бы поклясться, что у него опять началось повышение температуры. Кровь быстро пульсировала в нем при одной только мысли о тех приключениях, которые ожидали его впереди. Гончая станет лисицей, а этой лисице уже будут знакомы все замашки и увертки и преследователя и зверя. Он победит! Перед ним раскроется целый лесной мир, и он доберется до самого сердца этого мира. Ни один человек на всем свете не знал так хорошо всех закоулков этих неисследованных и еще не нанесенных на карту местностей, этих далеких и таинственных уголков tеrrа inсоgnitа, неведомой земли, где солнце все еще всходило и заходило без разрешения английского закона и где природа радостно смеялась, как и в те далекие времена, когда доисторические животные срывали листья с верхушек таких же высоких деревьев, как и они сами. Только бы поскорее выздороветь, только бы набраться побольше сил для предстоящего пути, а там пусть его ищут хоть все законы мира и пусть ловят его хоть тысячу лет!

Он вернулся к себе в постель. Отпечаток волнения все еще оставался на его лице, когда к нему вошел доктор Кардиган.

Ему потребовалось всего несколько минут, чтобы успокоить Кардигана, исстрадавшегося за последние сутки. Правда, в первое мгновение известие о том, что он останется в живых, смутило его. Но теперь положение приняло совсем другой характер. Как только Кент достаточно окрепнет, он тотчас же начнет собирать доказательства для установления своего алиби. Он уверен, что ему это удастся, и он докажет, что Джона Баркли убил не он, а кто-то другой.

Кент с чувством пожал доктору руку, поблагодарил за превосходный уход и уверил его в том, что не кто иной, как именно он, Кардиган, спас его от могилы, и Кардиган тут же, на его глазах, помолодел сразу на десять лет.

– А я думал, что вы иначе отнесетесь к этому, – сказал он со вздохом облегчения. – Боже мой, как только я понял, что сделал ошибку…

– Мы все, доктор, делаем ошибки, – ответил Кент. – И я тоже. И вам нечего извиняться. Вот только боюсь, что вам порядочно придется еще повозиться со мной. Какое-то странное у меня сегодня ощущение внутри. Боюсь какого-нибудь осложнения.

Внезапно выведенный из тяжелого состояния угрызений совести, Кардиган тотчас же пообещал ему обратить самое серьезное внимание на его болезнь, и это было тем психологическим приемом, на который Кент возлагал столько надежд. Когда доктор оставил его одного, он бесшумно сполз с постели и, преодолевая головокружение, встал на ноги. Затем сделал несколько глубоких вдохов. Против ожидания, болей не последовало. Ему даже захотелось крикнуть от радости. Он стал вытягивать руки, потом перегнулся всем корпусом, дотронулся пальцами до пола, откинулся назад, перевернулся, покачался с одного бока на другой, сам удивился своей силе и, прежде чем вернуться в постель, несколько раз взад-вперед прошелся по комнате.

После этих упражнений он легко вздохнул. То, что в нем еще кипела жизнь, привело его в восторг. Его охватил ничем не сдерживаемый оптимизм. Он заснул в этот вечер поздно и проснулся только на следующее утро, тоже поздно, когда вошел к нему с завтраком Мерсер.

– Я думаю, сэр, – начал Мерсер, искоса посмотрев на дверь и опасаясь, как бы его не подслушал стоявший по ту ее сторону часовой, – что вам интересно было бы послушать про индейца?

– Индейца?

– Да, сэр, индейца Муи. Он вчера вечером сказал мне, что нашел ту лодку, на которой девушка должна была спуститься вниз по реке. Он сказал, что она была спрятана в Кимс-Баю.

– Кимс-Баю? Превосходное место!

– Да, сэр, очень подходящее место, чтобы там прятаться. Как только стало темно, Муи отправился на наблюдение. Что там затем произошло, сэр, я не вполне понял. Но была уже полночь, когда он доковылял до хижины Кроссена весь в крови и едва стоя на ногах. Кроссен с сыном приволокли его к нам в больницу, и мне пришлось хлопотать около него до утра. Он все-таки сообщил, что девушка села в лодку и действительно уплыла. Вот и все, что мне удалось узнать, сэр. Но обо всем остальном он мямлил что-то на своем языке и я, к сожалению, не мог его понять. Кроссен говорит, что это был индеец, а Муи думает, что это выскочил на него в Кимс-Баю сам черт и отколотил его. Я не знаю, как это понять, сэр.

– А так понять, Мерсер, что там на часах стоял кто-то умнее нашего Муи.

Мерсер еще раз подозрительно посмотрел на дверь и затем низко склонился над Кентом.

– Когда я остался с Муи наедине, сэр, – сказал он почти шепотом, – то в его непонятном бормотании мог разобрать только одно имя. Он двадцать раз повторил его, сэр, и это имя было – Кедсти.

Кент схватил его за руку.

– Вы это сами слышали, Мерсер? – спросил он заинтересованно.

– Я не мог ошибиться, сэр, – ответил англичанин. – Он повторил его несколько раз.

Кент повалился на подушки. Ум его быстро заработал. Он знал, что, несмотря на все усилия казаться спокойным, Мерсер все-таки был взволнован тем, что случилось ночью.

– Этого никто не должен знать, Мерсер, – приказал он. – Если Муи так тяжело ранен, что может умереть, и если узнают, что здесь замешаны вы и я, то… Зорко следите за ним, Мерсер, и доносите мне о каждом пустяке. Если сможете, то постарайтесь разузнать о Кедсти что-нибудь еще. А теперь вот еще что: я страшно голоден сегодня. Если вы будете приносить мне вместо двух яиц по три, да еще будете угощать меня и ветчиной, то этим окажете мне большую услугу. Только о таком моем аппетите никому ни гу-гу! Это будет самое лучшее для нас обоих, особенно если Муи отправится на тот свет. Поняли?

– Я… я понял… – ответил, задрожав от страха, Мерсер. – Я… я все исполню, сэр, как вы приказали.

И он вышел.

Кенту показалось, что он правильно оценил этого молодого человека. С этого момента Мерсер будет для него верным неоценимым слугой и поможет ему претворить все его планы. По крайней мере, он так думал.

 

Глава IX

Кент чувствовал, что силы возвращаются к нему с каждым часом. Тем не менее он тщательно скрывал это, старался все время днем лежать на кровати и принимал меры к тому, чтобы его как-нибудь случайно не накрыли. Два раза навестил его Кардиган, и оба раза он не возбудил в нем ни малейших подозрений. Каждый вечер Кент проделывал свои упражнения по целому часу и сам изумлялся той быстроте, с какой возвращались к нему силы. А затем произошло событие, которое очень его встревожило. Доктор Кардиган уехал на четыре дня на практику за пятьдесят миль от больницы и надзор за нею поручил на время своего отсутствия Мерсеру. Сообщение об этом сперва даже обрадовало Кента: значит, теперь уже не будет непосредственной опасности того, что доктор может установить, что он уже не болен. Но как только Мерсер принял на себя заведование учреждениями Кардигана и стал ходить к инспектору Кедсти с личными докладами, то надулся, как мыльный пузырь, и его гордости, казалось, не было конца. При этом глупостью так и прыскало от всех его слов и поступков.

– А знаете, Кент, – обратился он к своему поднадзорному. – Ведь Кедсти-то меня серьезно полюбил! Добрый старик, если с ним уметь ладить! Позвал меня к себе нынче после обеда, похлопал меня по плечу и угостил сигарой. Когда я ему сказал, что вчера вечером заглянул к вам в окошко и увидел, как вы здесь отплясываете и упражняетесь, то он подскочил так, точно в него воткнули иголку. «Черт возьми, – говорит, – а я-то думал, что он и впрямь болен!» А потом позвал к себе полицейского Пелли и дал ему какую-то записку. После этого он похлопал меня по-приятельски по плечу, пожал мне руку – понимаете, даже пожал руку! – и еще раз угостил сигарой. Славный такой старик! Я, говорит, тебя, Мерсер, не забуду…

Если когда-нибудь у Кента чесались руки, чтобы схватить человека за горло и придушить его, то это было именно теперь. В тот самый момент, когда он собирался решительно действовать, Мерсер предал его. Он отвернулся, чтобы Мерсер не успел увидеть выражение его лица, и спрятал невольно сжавшиеся кулаки. Ах, с каким удовольствием он накинулся бы сейчас на Мерсера и убил бы его на месте.

Минуту он лежал отвернувшись, в каменном оцепенении. Потом рассудок победил. Он понял, что его последняя надежда зависела от хладнокровия. И Мерсер неосторожно помог ему побороть в себе нерешительность и побудил его действовать немедленно.

Мерсер вышел из комнаты и еще долго о чем-то разговаривал вполголоса с часовым. Затем голоса их смолкли.

Кент присел на кровати. Было пять часов. Как давно Мерсер видел Кедсти? Что за приказание написал инспектор для Пелли? Было ли это только распоряжение о том, чтобы за ним установили более строгий надзор, или приказание перевести его в одну из камер при казарме? Если последнее, то тогда прощай все его планы и надежды! Там он будет уже в настоящей тюрьме, с решетками на окнах и с прочными железными дверьми на нескольких запорах. Очень возможно, что Кедсти распорядился, чтобы Пелли приготовил для него камеру именно там. В глубине души Кент был убежден, что это так. О, если бы они дали ему всего одну только эту ночь, только одну.

Часы пробили половину шестого, потом шесть. Кровь мчалась по его жилам точно в лихорадке. Он боялся, что вот-вот кто-нибудь к нему войдет. Ужин должен быть в семь. В восемь начнет темнеть. Луна вставала поздно и могла появиться над лесом только после одиннадцати. Он решил выбраться из окошка в десять часов. Мысль его работала спокойно, и он быстро разработал план побега. Около хижины Кроссена всегда можно найти лодку. Он сядет в одну из них и уплывет. К тому времени, как его хватятся, он уже уплывет на сорок миль по пути к свободе. Затем он пустит лодку по течению или же спрячет ее, а сам пойдет напрямик, пока совсем не потеряется его след. Где-нибудь и как-нибудь ему удастся раздобыть себе ружье – и дело будет в шляпе. Да, он сегодня убежит.

В семь часов пришел Мерсер с ужином.

– А вас переводят в казармы! – ляпнул он. – Я получил приказание приготовить вас к переводу туда завтра утром!

Кенту показалось, будто кровь загорелась в нем огнем. Но он притворился спокойным, пожал плечами и равнодушно ответил:

– Что ж, Мерсер, я этому рад. Значит, все это скоро закончится.

А сам подумал: «Как бы я хотел встретиться сейчас с тобой один на один где-нибудь в лесу! Уж показал бы я тебе тогда, где раки зимуют!»

Мерсер ушел, и Кент свирепо потряс ему вслед кулаком.

Пробило восемь часов, затем девять. Раза два он слышал голоса за дверью; вероятно, то приходил Мерсер поговорить с часовым. Затем опять все стихало. Он слышал, как стучало у него в висках. То и дело он прислушивался, волновался, минуты казались ему часами. Не раз казалось ему, что он улавливал издалека манивший его голос реки, которая скоро должна была унести его к свободе.

Река! Все его грезы, все надежды сосредоточивались на этой реке. По ней спустилась Маретта Радисон. И где-то на ней, а если и не на ней, так на следующей или на третьей реке он ее догонит. В эти долгие часы ожидания он то и дело вспоминал о ней; ему приходили на ум каждый ее жест, каждое слово. Он чувствовал очарование от прикосновения ее руки к его лбу и снова переживал ее поцелуй. В его ушах все еще звучали ее слова: «Если бы вы остались жить, то я полюбила бы вас» – и ему казалось, что, говоря их, она знала, что он не умрет.

Почему же она в таком случае ушла? Зная, что он будет жить, почему она не осталась, чтобы ему помочь?

И вдруг новая мысль осенила его. Да уехала ли она на самом деле? Может быть, и она тоже играла какую-нибудь неизвестную ему роль, нарочно одурачивая всех, что уезжает? Не вела ли она своей игры против Кедсти? Что, если она до сих пор еще здесь?

И вдруг пробило десять часов. Он вздрогнул и вскочил с постели. Стал прислушиваться, затаив дыхание. В передней не было слышно ни звука. Он быстро нашел в темноте одежду, тихонько оделся, подошел на цыпочках к окну, высунулся из него и стал прислушиваться.

Было очень тихо. Воздух был свеж и ласкал его пылавшие щеки. Он уловил в нем аромат далеких кедров и туй. Мир, дивно прекрасный в своем ночном молчании, открывал перед ним свои объятия. Казалось диким и невероятным, чтобы закону удалось захватить его, когда этот мир протягивал к нему навстречу руки и звал его к себе.

Убедившись в том, что пора уже действовать, он быстро вылез из окна. Ноги его стояли уже на земле. Одно мгновение он пробыл в нерешительности, а затем юркнул вдоль стены дома и спрятался в тени. Быстрота движений не вызвала в нем физического страдания, и кровь так и переливалась в его жилах от радости, что под ним снова земля и что рана его, по-видимому, окончательно зажила. Он видел перед собой реку, блиставшую и говорившую с ним при свете звезд, твердившую о том, что надо спешить, что по ее груди еще только недавно проследовала к Северу та, другая, и что он сможет настичь ее, если поспешит. В эти минуты, когда дыхание свободы пробудило в нем радостное стремление к новой жизни, Маретта тоже стала для него чем-то иным. Она сделалась точно частью его существа. Он не мог думать о своем спасении, не думая в то же время и о ней. В эти краткие минуты она стала для него душой всей этой лесной пустыни. Он ощущал ее присутствие около себя. Им всецело владела мысль, что где-то там, на нижнем течении реки, она тоже думала о нем сейчас и ждала его.

Он решил идти к хижине Кроссена, к его причалу. Там он сможет найти для себя лодку. Если ему повезет и Кроссен уже спит, то через какие-нибудь четверть часа он будет уже далеко от берега. Сердце его забилось сильнее, когда он сделал первый шаг по открытому, освещенному звездами месту. В пятидесяти шагах от него был дровяной сарай Кардигана. Когда он минует этот сарай, то никто уже не увидит его из окон госпиталя.

Он быстро пошел. Двадцать, тридцать, сорок шагов, и… вдруг он остановился. Так же быстро, как и несколько недель тому назад, когда его пронзила пуля.

Перед ним, точно из земли, вырос Мерсер…

– Ни звука, Мерсер! – крикнул ему Кент. – Если вы только пикнете, то я уложу вас на месте!

Но Мерсер, точно уже давно ожидая с ним встречи именно на этом самом месте, закричал изо всех сил так, что даже при слабом свете звезд было видно, как надулись у него на шее жилы и как выкатились на лоб глаза.

– Эй! Сюда! Ко мне! Скорее!

Кент почувствовал, как по всему его телу вдруг разлился огонь. Он забыл все на свете, кроме того, что эта гадина стояла теперь поперек его пути. Ни властный призыв свободы, ни страх тюрьмы теперь уже не могли удержать его от мщения. О, как он ненавидел его! Не издав ни звука, он вцепился всеми пятью пальцами левой руки Мерсеру в горло и кулаком правой изо всех сил ударил его по лицу.

Мерсер повалился на землю.

Кент продолжал бить, а он все кричал и звал к себе на помощь:

– Сюда! Сюда! Ко мне! На помощь!

И вдруг Кент услышал приближающийся к нему топот ног, и в темноте перед ним появились две фигуры.

Но теперь он был уже слишком слаб, чтобы бороться или бежать. Та небольшая сила, которую он в себе накопил и которую предполагал экономно расходовать при побеге, теперь покинула его окончательно.

В эти две минуты он вдруг так ослабел, что стал задыхаться и еле стоял на ногах. Голова у него закружилась, он чуть не лишился сознания и почувствовал себя совершенно беспомощным и слабым.

И вдруг его схватили и задержали чьи-то руки. Он услышал, как кто-то в изумлении закричал, и что-то твердое и холодное вдруг обвилось вокруг кистей его рук, сжало их, как пара беззубых челюстей.

Первым он увидел полицейского Картера, правую руку Кедсти, вторым оказался полицейский Сэндс.

Кент пришел в себя так же быстро, как и почувствовал себя дурно. Он поднял руки. На сверкавшем железе отразился свет от звезд. Сэндс нагнулся над Мерсером, а Картер взял под руку Кента.

– Попался, голубчик!.. – сказал он. – Хорошо, что Мерсер закричал, а то так бы ты и удрал!.. Ну идем! Живее!

Кент снова ясно увидел звезды на небе и полной грудью втянул в себя свежий ночной воздух. Стиснув крепко зубы, он не ответил ничего на два-три вопроса Картера и только глухо простонал.

Дело его было проиграно. Его повели в настоящую тюрьму.

Дежурным в казарме оказался Пелли, ему-то с рук на руки и передали Кента. Пелли тотчас же запер его в заранее приготовленный для него карцер с решеткой в окне и с решетчатой же дверью, выходившей в коридор при канцелярии. Когда Пелли ушел, то Кент опустился на край тюремной койки и в первый раз в жизни предался настоящему отчаянию. Всего только полчаса тому назад мир протягивал к нему свои объятия, и он пошел им навстречу только для того, чтобы оказаться в настоящей тюрьме. Теперь уже не было никакой надежды. Закон держал его мертвой хваткой, и он даже во сне не мог увидеть теперь возможности побега.

А какой гнусной личностью оказался Мерсер! Кент подошел к решетке окна, еще раз представил себе Мерсера, мысленно проклял его и крепко сжал кулаки. Теперь река была еще ближе к нему. Он мог слышать ее журчание у берегов и видеть ее плавное течение, в котором отражались мигавшие звезды.

Он вернулся на койку, в отчаянии закрыл лицо руками и целые полчаса не поднимал головы. В первый раз в жизни он сознавал, что разбит, настолько разбит, что даже и не желает более бороться. И душа его стала темна, как хаос, от тоски по всему тому, что он так неожиданно и так безнадежно потерял.

Наконец он открыл глаза. По темному полу камеры стлалась полоска золотистого света. То проникал через решетчатое окно свет от всходившей луны. Кенту показалось, будто к нему в камеру вдруг забралось живое существо. Он подбежал к окну и уже больше не видел ничего, кроме ущербленного месяца, захватившего все его внимание. И стоя так, с освещенным лицом, он вдруг почувствовал, что в нем опять начинают оживать призраки угасших было надежд. Они вставали и пробуждались к жизни один за другим. Он протянул руки к луне, и в восторге от ее света сердце его учащенно забилось. Дразнящие всплески реки у берегов снова стали казаться ему песнью надежды, пальцы его крепко впились в прутья решетки, и дух борьбы осенил его снова. Он громко засмеялся. Услышь его сейчас Пелли или Картер, они могли бы подумать, что он сошел с ума. Да это, пожалуй, и было своего рода безумием – безумием возвращенной веры в жизнь, безграничного оптимизма, который своей силой претворял грезы в бытие.

Он решил бороться до конца. Как именно – он себе этого еще не представлял. Ему нужен был теперь помощник, на которого можно было бы положиться и которому можно было бы доверять вполне. Этим помощником должен был явиться для него не легкомысленный негодяй вроде Мерсера, а человек солидный, пользующийся связями и знающий законы. Но где было взять такого человека?

– О, если бы мне повидаться с Фингерсом! – простонал он. – О, если бы только он мог раскачаться и прийти сюда ко мне в тюрьму!

И он долго думал об этом самом Фингерсе, даже видел его в эту ночь во сне, и вместе с этими думами к нему явились вдохновение и радостные надежды.

 

Глава Х

Там, где река делала излучину внутрь и, точно верный пес, лизала берега пристани Атабаски, все еще стоял маленький поселок из девяти полуразвалившихся мазанок, уже потрепанных непогодой и нелепо построенных здесь каким-то не в меру догадливым предпринимателем, который, очевидно, еще десять лет тому назад предполагал, что здесь вырастет когда-нибудь целый город. В пятом из этих домиков жил тот, кого называли Грязным Фингерсом. Это была хижина, покрытая просмоленным толем, в два окна, похожие на четырехугольные глаза, которые словно подозрительно высматривали что-то на реке. По лицевой стороне ее тянулась терраса, на которой и зиму и лето просиживал на своем протертом кресле Грязный Фингерс.

Он был известен за две тысячи миль и вверх и вниз по реке как человек, хорошо знавший все писаные и неписаные законы, составлял жалобы, писал прошения, и по его внешнему виду никак нельзя было предположить, что он был способен на такую головоломную работу. Он был очень толст и, развалившись в своем кресле, казался лишенным всяких очертаний. Голова у него была огромна, так как волосы давно уже не знали ножниц и слежались, как войлок. Сложенные руки всегда покоились на животе, размеры которого подчеркивались огромной цепочкой для часов, сделанной из цельных самородков золота. Почему именно его прозвали Грязным Фингерсом, когда его настоящее имя было Александр, никто этого толком сказать не мог; и, вероятно, этому названию была причиной его наружность.

Но какова бы ни была его наружность, он уже много лет был поверенным всех здешних лесопромышленников, адвокатом и законником и давал всем обращавшимся к нему за советом указания, как благополучно проходить сквозь огни, воды и медные трубы.

Его хижина была скинией правоведения. Там он сидел, сложив на животе руки и изрекая свои решения, советы и мнения. Сидел столько времени, что другой человек на его месте сошел бы с ума: с утра и до вечера, вставая с места только для того, чтобы поесть или поспать.

Первым наутро после неудачной попытки Кента бежать навестил его патер Лайон.

– Фингерса! Фингерса! – закричал ему Кент, даже не ответив на его приветствие. – Дайте мне сюда скорее Фингерса!

Патер немедленно же отправился к толстяку. Когда Грязный Фингерс узнал от него, в чем дело, то безнадежно покачал головой и еще крепче прижал к животу руки и заявил о полной для себя невозможности повидаться с Кентом. Разве он, Фингерс, может подняться к нему в гору? Да он задохнется!.. Вот если бы Кента привели к нему, тогда другое деле! Но это невозможно. Он теперь подследственный и в одиночном заключении, и видеться с ним не имеет права никто, кроме духовника и начальства. Да и самого Фингерса едва ли к Кенту пропустят, так как он ему посторонний.

– Но если бы вы взяли на себя его защиту, – возразил патер Лайон, – то ведь тогда могли бы входить к нему в камеру?

– Тогда мог бы, – ответил Грязный Фингерс.

Тем временем Кент ожидал его к себе с большим нетерпением. Первым посетил его в это утро патер Лайон, и с тех пор, тотчас же после его ухода, он уже раз десять слышал, как отворялась и затворялась вдалеке входная дверь в канцелярию, и, наконец, в одиннадцатый, вслед за этим хлопаньем, до него долетел некий звук, который вызвал в нем вздох удовлетворения. Приближение местного ходатая было возвещено Кенту страшным сопением. Сопел не только сам Фингерс, но и сопровождавшая его толстая собака. Собака Фингерса страдала той же болезнью и по тем же причинам, что и он сам.

Кроме собаки Фингерса сопровождали еще патер Лайон и Пелли. Пелли отпер камеру, впустил в нее адвоката и его собаку и снова запер за ними дверь. Кивнув Кенту головой, патер ушел вместе с Пелли в канцелярию, а узник и его защитник остались в камере наедине.

– Тяжелая дорога! – глубоко вздохнул Фингерс, отерев красное лицо большим грязным платком. – Очень тяжелая дорога!.. Уф!

Заколыхавшись, подобно куску желе, он уселся на единственную табуретку в камере. Кент тоже сел на край своей койки и сочувственно ему улыбнулся.

– А ведь не всегда так было, Фингерс! – сказал Кент, немного наклонившись вперед и начав говорить с внезапной конфиденциальной серьезностью. – Было время, когда вы не пыхтели, поднявшись в гору. Десять-пятнадцать лет составляют иногда большой срок.

– Иногда, – прошептал, все еще задыхаясь, Фингерс.

– Пятнадцать лет тому назад вы были настоящим героем.

Кенту показалось, что бледные глаза Грязного Фингерса вдруг загорелись.

– Да, были настоящим героем, – повторил он. – Большинство людей были героями в ту пору горячки золотоискательства, не так ли, Фингерс? В своих скитаниях я слышал о них много повестей, а некоторые из таких рассказов даже заставили меня содрогнуться. Эти люди не боялись вовсе смерти. И вы, Фингерс, были одним из таких людей. Я слышал всю вашу историю однажды зимой на Дальнем Севере. Я никогда не заговаривал о ней с вами и с кем-либо другим, потому что мне казалось, что вам будет неприятно, если о ней узнают. Ваша история несколько похожа на мою. Вот почему я и попросил вас через патера Лайона побывать у меня. Вы представляете себе мое положение. Меня ожидает либо петля, либо решетка. Естественно, что я стал искать поддержки серьезных людей. Но не подумайте, Фингерс, что я хочу непрошеным вторгнуться в священные для вас тайны. Боже меня упаси! Мне просто хочется дать вам возможность понять меня, и поэтому я просил бы вас выслушать от меня одну историю, которая произошла далеко отсюда и уже давным-давно. Вы помните Бена Татмана?

Какая-то странная, но могущественная сила вдруг овладела огромным рыхлым телом лесного ходатая. Она прошла через него, как электрическая волна. Удушье сразу же прекратилось, мускулы напряглись, и Кенту показалось, что перед ним сидит уже совсем другой человек.

– Вы… вы слышали о Бене Татмане? – переспросил Фингерс.

– Да. Я слышал о нем на Дальнем Севере. Мне рассказывали, что это было пятнадцать лет тому назад и что этот Татман был молодым человеком и прибыл в золотую страну искать счастья вместе со своей молоденькой женой. Уезжая из Сан-Франциско, где они жили до того, эта маленькая женщина настояла на том, чтобы быть товарищем и спутником своего мужа во всех его скитаниях и приключениях на Дальнем Севере. Им так хотелось найти золото и разбогатеть! Но они даже и не подозревали, что заберутся в такие края, куда не ступала нога еще ни одного золотоискателя.

А затем в те места пришла знаменитая Зима Смерти. Вы помните ее, Фингерс. Вы лучше меня знаете, какими были в то время законы. Продовольствие туда не доходило вовсе. Снег выпал ранний и глубокий. Целых три месяца температура не поднималась выше пятидесяти градусов мороза, и наступили голод и смерть. В то время можно было, пожалуй, совершенно безнаказанно убить человека, но укради ты хоть одну только корочку хлеба или одну горошину, и тебя тотчас же выводили за пределы лагеря и приказывали отправляться на все четыре стороны. А это означало верную смерть – смерть от холода и голода, еще более ужасную, чем от повешения или от расстрела.

Татман вовсе не был вором. Заставило его украсть невыносимое зрелище медленно умиравшей от голода жены и ужас перед тем, что она, как и многие другие, падет жертвой цинги. На склоне дня он проник в одну хижину и украл две жестянки консервированного гороха и две уже сваренные картофелины, которые в то время стоили в тысячу раз дороже, чем равное по весу количество золота. И его поймали. Его отвели за пределы лагеря и дали ружье. Но пищи – никакой! Он должен был идти на все четыре стороны. А его жена стояла тут же, рядом с ним, в теплом плаще и в высоких сапогах, потому что она решила умереть вместе с мужем. Ради нее ведь лгал Татман до последней минуты, заявляя, что он вовсе не крал, и настаивал на том, что он невиновен.

Но горох и картофель были найдены в его юрте, и это послужило достаточной уликой. А затем, в ту самую минуту, когда они должны были идти в снежную мглу, что означало для них смерть через несколько часов, вдруг появился…

Кент выпрямился во весь свой рост, подошел к решетчатому оконцу и посмотрел вдаль.

– Фингерс! – продолжал он. – Время от времени на земле рождаются сверхлюди. И в этой кучке голодных и ожесточившихся людей в то время оказался сверхчеловек. Он выступил вперед в самую последнюю минуту и громким голосом объявил о том, что Татман невиновен и что украл именно он. Он бесстрашно сделал свое удивительное признание. Именно он украл горох и картофель и подкинул их к Татманам в юрту в то время, как они спали. Почему он это сделал? Да просто потому, что хотел спасти женщину от голода!

Он солгал, Фингерс! Он солгал потому, что любил ту, которая была женой другого человека, солгал потому, что в его груди билось самое верное из когда-либо бившихся сердец. Он солгал! И его ложь была прекрасной! И он ушел в метель один, подкрепленный любовью, которая была сильнее, чем страх перед смертью, и лагерь никогда уже больше о нем не слыхал. Татман и его жена вернулись в свою юрту, чтобы жить, а он…

Кент вдруг отскочил от окна. Фингерс, как сфинкс, сидел на своей табуретке и пристально смотрел на Кента.

– Фингерс! – воскликнул Кент. – Вы были тем человеком! Вы солгали потому, что любили ту женщину и из-за нее не побоялись взглянуть смерти прямо в лицо. Не отпирайтесь! Об этом мне рассказывал сам Татман, Бен Татман, с которым я встретился после на Макензи и который с восторгом и благоговением произносил ваше имя. Вы спасли их обоих, и они, теперь уже богачи, вспоминают о вас, как о святом. Вы пробились. Вы остались жить. Вы добрели до этих мест, купили себе здесь домик, – и вот все эти годы, сидя на своей терраске, вы прогрезили о той женщине, за которую были готовы тогда умереть. Фингерс, разве я не прав? И если я прав, то не пожмем ли мы друг другу руки? Ведь я тоже сижу сейчас здесь, за решеткой, только потому, что страдаю за другого…

Медленно поднялся Фингерс со своей табуретки. Глаза его уже не были тупыми и безжизненными; теперь в них сверкал огонь, зажженный Кентом после долгих лет депрессии и равнодушия. Он протянул руку Кенту.

– Благодарю вас, Кент, за ваше мнение об этом человеке, – сказал он. – Но после того, как он занял место Татмана, он так низко опустился физически и духовно, что стал представлять собой какое-то отдаленное подобие человека. Вы видите, чем он стал теперь?

– Вот потому-то я и обратился к вам, Фингерс, – воскликнул Кент, – что боюсь остаться вовсе без надежды! Только вы один здесь можете мне помочь! Простите, что я приподнял завесу с самого дорогого для вас прошлого, но я сделал это для того, чтобы вы лучше поняли меня. Быть может, на вас найдет вдохновение, Фингерс! Выслушайте меня до конца и скажите!

И долго после этого Кент говорил, а Фингерс слушал. В камере у Кента сидел уже не тот ленивый, таинственно-молчаливый Грязный Фингерс. Нет. После долгой спячки в нем вдруг проснулся и зажег его кровь тот дух, который горел в нем пятнадцать лет тому назад. Дважды подходил патер Лайон к двери камеры, но оба раза возвращался назад, слыша тихий ровный голос Кента. Ничего не утаил Кент от Фингерса, и когда кончил, то лицо толстяка вдруг озарилось чем-то похожим на огонь откровения.

– Будет исполнено! – воскликнул он. – Вы будете свободны! Только не теряйте надежды!

– Надежды творят жизнь, – мягко ответил ему Кент. А затем, крепко сжимая руку Фингерса, он добавил: – Быть может, мои надежды, подобно вашим, никогда не осуществятся. Но о них отрадно думать, Фингерс…

В коридоре раздались тяжелые шаги. Оба они отвернулись от окна и приняли равнодушно-холодный вид. Полицейский Пелли подошел к двери камеры, и они поняли, что срок свидания истек. Фингерс поднялся и разбудил ногой собаку. Затем он вышел, и Кент остался один.

 

Глава XI

Все то утро Кент слышал, как с реки неслась веселая песня, и ему самому хотелось кричать и петь от радости. Он задумался только над тем, удастся ли ему скрыть правду от других, в особенности от Кедсти, если инспектор захочет к нему зайти. Ему все казалось, что отсвет надежды, горевший внутри него, обязательно должен проявиться у него на лице и выдать его. Он чувствовал, что жизненные силы от этой надежды гораздо могущественнее в нем именно теперь, чем тогда, когда он лежал в госпитале. Тогда он не был еще уверен в себе, не испытал своих физических сил. А теперь, окрыленный неудержимым оптимизмом, он готов был даже благословлять свою судьбу. Теперь, когда он имел на своей стороне Фингерса, он верил в то, что шансы на свободу увеличились. Он уже не решится больше на рискованный шаг, рассчитанный только на случайную улыбку судьбы. Теперь он будет вести свое дело сознательно, тщательно взвесив все. Он в душе благословлял Бена Татмана, который когда-то при встрече с ним за Полярным кругом рассказал ему про Фингерса, и судьбу – за то, что она столкнула его с этим толстяком.

Патер Лайон не приходил к нему до самого вечера, а когда пришел, то принес ему нерадостные вести. Они потрясли Кента до глубины души. Патер ходил к Фингерсу и не застал его дома. Собаки тоже не было. Он громко постучал к нему в дверь, но ответа не последовало. Где же мог быть Фингерс? Кент притворился, что испуган, но на самом деле его сердце трепетало от радости. Значит, Фингерс принялся за работу! Но он передал патеру свои сомнения в том, что все юридические познания Фингерса уже не смогут ему помочь. И когда патер наконец вышел от него и оставил его одного, то он так засмеялся, что ему стало неловко перед самим собой.

На следующее утро патер пришел опять и притом с еще более тревожными известиями. Он определенно был недоволен Фингерсом. Вчера вечером, заметив огонь в его окне, он решил зайти к нему и увидел у него старика индейца Муи. Оба они беспечно играли в карты.

– Разве Муи уже выздоровел? – удивленно воскликнул Кент.

– Да он вовсе и не был болен, – ответил патер. – А что?

– Мне Мерсер говорил, что его сильно побили у Кимс-Баю…

– Ничуть не бывало. Это он вам наврал.

Кенту захотелось подпрыгнуть и во все горло закричать от радости, потому что Муи был великолепным следопытом и никогда раньше не бывал у Фингерса. Но лицо Кента, смотревшего в упор на патера, по-прежнему не выказало ни малейшего волнения.

– При этом, – продолжал патер, – когда я спросил у Фингерса, не может ли он чего-нибудь передать вам по вашему делу, то он мне грубо ответил: «Не мешайте мне учить Муи играть в пикет!»

Весь остаток того дня Кент напряженно ожидал визита Фингерса. В первый раз зашел к нему Кедсти и из вежливости выразил надежду, что при разбирательстве дела Фингерс сможет ему помочь. После обеда зашел навестить его доктор Кардиган, расспрашивал его о здоровье, выслушал и выстукал его и когда прощался с ним, то шепотом сказал ему:

– У Мерсера не хватает пяти передних зубов, как жаль, что вы не убили эту гадину.

Под вечер пришел наконец и Фингерс.

– Я проштудировал ваши показания, Кент, – сказал он, – и не думаю, чтобы вам удалось отделаться хотя бы даже одной тюрьмой. Вокруг вашей шеи уже обвилась веревка. Вы – кандидат на виселицу. Нам положительно необходимо просто силой вытащить вас из этой камеры. Я говорил уже с Кедсти. Он принял меры к тому, чтобы, считая с завтрашнего дня, через две недели, когда вы поправитесь совсем, переслать вас в тюрьму в Эдмонтон. Все это время нам необходимо употребить на подготовку к побегу и нельзя терять ни одной минуты даром.

Он ушел от него и не приходил целых три дня.

В одиннадцать часов четвертого дня к нему пришел патер Лайон, и достаточно было только взглянуть ему в лицо, чтобы убедиться, что он пришел с нерадостными вестями.

– Фингерс изменил нам, – сказал он, кривя от скорби губы. – Вчера он сообщил Кедсти, что не видит для вас никакой возможности борьбы и что с его стороны было бы только бесполезным усилием принимать на себя вашу защиту.

Он ласково взял Кента за руку.

– Кроме того, Джимми, – грустно добавил он, – программа Кедсти изменилась. Завтра вы будете отправлены в Эдмонтон. Пелли и еще один специально присланный оттуда полицейский уже получили приказ вас туда сопровождать.

Кент побледнел как полотно. Он глядел в это время в окошко, но не видел перед собой ровно ничего.

Под вечер спустилась мрачная дождевая пелена. Час за часом продолжался стук дождевых капель о крышу. С приближением темноты дождь усилился и полил как из ведра. Кент съел свой ужин при свете тусклой тюремной лампы. В восемь часов снаружи было уже совершенно темно. Время от времени мглу прорезала редкая вспышка молнии, и слышались глухие, далекие раскаты грома. А дождь все лил и лил, ровно и монотонно барабаня по крыше.

Кент как раз держал часы в руке – было четверть десятого, – когда вдруг услышал, что дверь у дальнего выхода из коридора отворилась и с хлопаньем затворилась. Он слышал этот звук после ужина уже не раз и не обратил было на него внимания и теперь, но на этот раз он сопровождался звуком голоса, который пронзил все его существо, как электрический ток. Минутой позже послышался чей-то смех. То смеялась женщина. Он встал и выглянул в коридор сквозь прутья своей двери.

В коридоре, у столика, часовой и Муи играли в карты. На столике стояла бутылка водки. Часовой выигрывал и был доволен.

Сердце Кента забилось от надежды. Он услышал затем, как хлопнула дверь в канцелярию из передней, и вновь наступила тишина. Ему казалось, что часы в его руке выбивали секунды, как молоты. Он сунул их в карман и застыл в ожидании. Через минуту дверь из канцелярии в коридор отворилась. Кто-то вышел из нее в коридор. Он ясно слышал звук чьих-то легких шагов, и сердце его перестало биться. Шаги все приближались, и наконец чья-то фигура появилась в освещенном пространстве.

Еще мгновение – и сквозь тюремную решетку Кент уже глядел прямо в упор в веселые глаза Маретты Радисон.

Он не мог произнести ни слова. Он не издал ни звука. Он не сделал ни одного приветственного движения и стоял в своей камере как вкопанный. Если бы сама его жизнь зависела в эти несколько секунд от произнесенных слов, то и тогда он скорее бы умер, чем их произнес. Впрочем, все то, что он мог бы сказать, и даже больше того, у него было написано на лице.

Ухватившись за прутья решетки, она весело на него смотрела, хотя и была очень бледна. В этой бледности ее глаза-фиалки казались бездонными озерами. Капюшон непромокаемого пальто был откинут назад, и, выделяясь на белизне щек, ее волосы блестели от сырости, и на длинных ресницах висели капельки дождя.

Наконец Кент протянул к ней руки. Изумление окончилось. Голос к нему вернулся.

– Маретта! – воскликнул он.

Руки ее крепко уцепились за железные прутья, рот был полуоткрыт. Она быстро задышала и перестала улыбаться; она не ответила на его приветствие, даже не показала виду, что узнает его. Но то, что случилось затем, произошло так внезапно и показалось настолько необычным, что его сердце остановилось. Она вдруг отскочила от решетки и залилась громким, истерическим криком, точно ей привиделось что-то ужасное. Ее крик как эхо разнесся по всему коридору и отозвался где-то в далекой глубине казармы.

Кент слышал, как в сторожке задвигались вдруг стулья, как раздались удивленные голоса и затем громкий топот ног. Маретта Радисон, все еще крича и покачиваясь, добралась до уголка и остановилась в нем. Из сторожки выскочил Пелли и специально присланный из Эдмонтона полицейский. Они направились прямо к ней. С искаженным от ужаса лицом и все еще крича, она указала им на камеру Кента.

Предположив, что там случилось что-нибудь недоброе, оба они бросились к камере. Кент не двигался с места. Он точно окаменел. Он увидел перед собой два лица – Пелли и специального агента, прижавшиеся к решетке и глядевшие к нему в камеру с таким выражением испуга, точно ожидали увидеть в ней страшную трагедию. И в то время, когда они так стояли спинами к Маретте и к Муи, девушка и индеец вдруг вытащили из карманов револьверы и громко закричали:

– Руки вверх!

Все трое полицейских остолбенели. Карты со стола посыпались на пол. Муи уже обезоружил своего партнера и теперь стоял рядом с Мареттой и грозно кричал:

– Руки вверх!

Кента поразила не столько эта перемена в положении, сколько быстрое, странное преображение Маретты: теперь уже глаза ее сверкали, она больше не кричала, а весело смеялась и посылала ему ободряющие взгляды. Кент понял все. Его сердце вдруг встрепенулось и одним прыжком готово было выскочить к ней через прутья решетки, и, увидев по выражению его лица, что вся эта комедия устроена только для того, чтобы его спасти, специальный полицейский агент вдруг круто повернулся к Маретте и Муи.

– Прошу вас, джентльмены, не поднимать тревоги, – сказала ему и Пелли Маретта, – первый, кто только откроет рот или попытается бежать, будет убит на месте.

Она сказала это спокойным, уверенным голосом. В нем звучала настоящая, решительная угроза. Револьверы в ее руках были в упор направлены на полицейских, а за ними светились полные пламени ее глаза. Все три стражника смотрели на Маретту и Муи в упор и не могли произнести ни слова. Автоматически, точно куклы, они повиновались и подняли кверху руки. Затем Маретта приставила дуло револьвера прямо Пелли к груди.

– У вас ключи от камеры, – сказала она, – отоприте ее немедленно!

Пелли полез в карман и достал оттуда ключ. Она все время наблюдала за его движениями. Как вдруг специальный агент опустил руки и саркастически засмеялся.

– Нас дурачат! – воскликнул он. – А мы и поддаемся! Бросьте шутки, вам это не удастся!

– Нет, удастся! – последовал ответ. – Пожалуйста, поднимите снова руки!

Специальный агент не повиновался. Тогда из тонкого, черного ствола револьвера Маретты вдруг вырвался столб пламени и дыма и раздался выстрел. Она выстрелила в воздух. Этот выстрел имел психологическое значение, и агент снова поднял руки кверху.

– Отпирайте камеру!

И еще раз револьвер был приставлен прямо к сердцу Пелли.

Он уже больше не колебался. Ключ заскрипел в замке. Пелли распахнул настежь дверь, и Кент выскочил на волю.

Изумительная смелость и хитрость девушки, ее остроумная игра в напускной ужас для того, чтобы собрать всех полицейских у самой двери камеры, и поразительная решимость, с которой она использовала свой выстрел из револьвера, теперь воспламенили каждую каплю крови Кента. И как только он оказался уже вне камеры, то в нем проснулся старый находчивый, бесстрашный Джимми Кент. Он выбил у специального агента из кобуры его револьвер и с его помощью обезоружил Пелли. И вдруг за своей спиной он услышал спокойный, торжествующий голос Маретты:

– А теперь, мистер Кент, и вы, Муи, заприте их всех троих в эту камеру!

Под направленными на них дулами револьверов все трое покорно попятились задом в камеру, все еще не опуская поднятых кверху рук. А затем, когда они вошли в нее, Кент захлопнул за ними дверь, повернул в замке ключ и обернулся к Маретте Радисон. Ее глаза горели.

– А теперь скорей! – крикнула она ему и побежала по коридору.

Он последовал за ней.

Когда они пробегали мимо канцелярии Кедсти, то Кент задержался в ней всего на один миг. Но Маретта уже добежала до входной двери и отворила ее. Было темно как в ореховой скорлупе, и дождь лил как из ведра и хлестал им прямо в лицо. Кент заметил, что, выскочив на улицу, Маретта забыла поднять капюшон непромокаемого пальто. Не успел еще он захлопнуть за собою дверь, как она схватила его за руку и крепко сжала его пальцы.

Вступив в непроглядный хаос непогоды, он не задал ей ни одного вопроса. Пронзившая на секунду небо молния осветила ее, и он увидел, что она шла по ветру с непокрытой головой. Затем раздался такой удар грома, что под ними задрожала земля, и ее пальцы еще крепче впились в его руку. И сквозь раскаты грома он вдруг услышал ее жалобный вопль:

– О, как я боюсь грозы!..

И он громко засмеялся. Она услышала его смех, радостный и свободный. Ему вдруг захотелось схватить ее на руки, поднять с земли и унести на край света, на Дальний Север. В безумной радости ему захотелось кричать как сумасшедшему. Ведь только за мгновение перед этим, вступая в бой с полицейскими, она ставила на карту все. Он хотел остановиться на минуту, заговорить с ней, но она прибавила шагу и затем побежала бегом.

– Куда мы? – спросил он и тоже побежал вслед за ней.

Она вела его не к реке, как он ожидал, а к дому Кедсти, по-видимому, к лесу, который за ним простирался. В непроницаемой и насквозь пропитанной дождем темноте она ни разу не проявила колебания. Она шла наверняка и напрямик. Она опять схватила Кента за руку, и в том, как она ее держала, было что-то повелительное, хотя сама она и вздрагивала при каждом ударе грома. Он радовался каждой вспышке молнии, потому что всякий раз она освещала для него ее непокрытую мокрую головку, ее бледный красивый профиль и тонкую фигуру, уверенно шагавшую в высоких сапогах по липкой грязи.

И не мысль об удачном побеге, нет, – ее присутствие вдохновляло его. Она была рядом с ним. Ее рука была в его руке. Время от времени молния показывала ему ее всю. Он чувствовал прикосновение ее плеча, руки и тела. Ему казалось, что ее тепло, ее жизнь и очарование через эту руку переливались в его вены. Он давно уже грезил о ней, а теперь она вдруг сделалась частью его самого, и радость от сознания этого вдруг победоносно оттеснила в нем в сторону все другие охватившие его чувства. В нем пела безграничная радость при одной только мысли о том, что это именно она пришла к нему в самую последнюю минуту и она спасла его и ведет теперь к свободе через эту непогоду.

Она остановилась на пригорке и перевела дух.

– Маретта, куда мы идем? – спросил он.

– Туда! – донесся ее задыхавшийся голос.

Она высвободила из его кисти свою руку и показала ему направление, которого в темноте он не мог разобрать.

Перед ними, как безбрежное море, чернела темнота, и в самом сердце этого моря он вдруг увидел свет. Он догадался, что это была лампа в одном из окон у Кедсти и что Маретта руководствовалась ее огоньком, точно светом маяка. И от того, что она опять взяла его за руку, он не осознал даже, что новый поток дождя стал заливать им лица. Один из ее пальцев доверчиво обвился вокруг его большого пальца, как у ребенка, который боится упасть. А при каждом раскате грома это мягкое прикосновение становилось все сильнее, и он приходил в восторг.

Они быстро приближались к свету. Их ноги уже шуршали по гравию, которым была усыпана дорожка к дому Кедсти. Девушка неуклонно влекла Кента вперед, именно к этому горевшему на окне огоньку. А затем, к своему величайшему изумлению, он услыхал вдруг, как, пересиливая рев ветра и шум дождя, она радостно сказала:

– Ну вот мы и дома!

Дома!

У него захватило дух. Он был более чем ошеломлен. Что она, с ума сошла или разыгрывала с ним комедию? Неужели она освободила его из тюрьмы только для того, чтобы привести его к самому инспектору Кедсти, его злейшему врагу? Он остановился нерешительно у порога, но Маретта насильно потянула его за собой за рукав. А затем она снова ухватила его за большой палец и повлекла за собой.

– Здесь совершенно безопасно, месье Джемс, – сказала она. – Не бойтесь! Следуйте за мной!

Месье Джемс! И эти насмешливые нотки в ее голосе! Она потянула его, и он поднялся за ней по трем ступенькам к двери. Она нащупала рукой дверную ручку, дверь отворилась, и они оказались внутри.

Лампа стояла в передней на окне, но он не сразу ее увидел, так как ему на глаза полились целые потоки дождя с полей шляпы. Он протер глаза, вытер платком лицо и посмотрел на Маретту. Она стояла в трех или четырех шагах от него, была очень бледна и тяжело дышала от быстрой ходьбы, но глаза ее сияли, и улыбка разливалась по всему ее лицу. Вода стекала с нее ручьями.

– Вы промокли, – сказала она. – Смотрите не простудитесь. Идите за мной!

Они стали подниматься по лестнице на второй этаж. Дойдя до верхней площадки, Маретта отворила перед ним дверь, и они вошли. В комнате было темно. В этой темноте Кентом овладело новое волнение. Воздух, которым он теперь дышал, был совершенно не такой, как на площадке лестницы. В нем чувствовался нежный запах духов и еще чего-то, слабый, едва ощутимый аромат комнаты девушки. Маретта зажгла лампу и стала снимать с себя дождевик. Она вовсе не промокла, и только с волос стекала вода на плечи. И тут она вдруг круто повернулась и протянула к нему обе руки.

– Ну а теперь, – сказала она, – давайте пожмем друг другу руки, и скажите, что вы рады! И пусть у вас не будет такого… такого испуганного вида. Это моя комната, и в ней вы в полной безопасности.

Он крепко стиснул ее руки и пристально поглядел в ее голубые глаза, которые смотрели на него с откровенностью и непосредственностью ребенка.

– Но где же Кедсти?.. – спросил он недоумевая.

– Он, вероятно, уже скоро вернется, – ответила она.

– Но он знает, что вы у него в доме?

Она кивнула головой.

– Я здесь уже целый месяц, – ответила она.

Он крепче сжал ее руки.

– Но ведь он сегодня же вечером узнает, что вы спасли меня и стреляли в казарме!.. – запротестовал Кент. – Нам нечего терять время, и мы должны немедленно бежать!

– Имеются достаточные основания, – успокоила она его, – по которым Кедсти не посмеет обнаружить моего присутствия у себя в доме. Он скорее умрет, чем это сделает. И он никогда не посмеет подозревать, что вы, признанный убийца, вдруг осмелились скрываться под кровлей самого инспектора. Поверьте, вас будут искать везде, но только не здесь. Не правда ли, как это замечательно придумано? И все это он! Каждое движение, каждый мой шаг обдумал только он один и больше никто. И его свел со мной Муи!..

– О ком вы говорите? – спросил он, ровно ничего не понимая. – О Кедсти?

В глазах у нее засветился веселый огонек.

– Да нет, не о Кедсти! – возразила она. – Он бы вас повесил и убил бы меня, если бы только посмел. Все это придумал ваш толстяк, милейший Грязный Фингерс!

 

Глава XII

Когда Маретта Радисон сообщила Кенту, что именно Фингерс продумал весь его побег, то он с глупым видом уставился на нее. А он-то так обвинял Фингерса! Он даже называл его трусом и предателем. И вдруг оказывается, что именно Фингерс-то и был здесь главным винтиком. И Кент стал от души хохотать. В один миг для него стало ясно все. Но у него было столько вопросов, готовых слететь с языка, что он даже и не знал, с чего ему начать. Он просто немел в обществе Маретты.

Она стала приводить в порядок свои волосы. Они упали вниз мокрой блестящей массой. Кент никогда еще не видел ничего подобного. Они закрыли ей все лицо, всю шею, все плечи и руки и спустились ей до самых колен. Капельки воды стали скатываться с них на пол, как мелкие брильянты, рассыпавшиеся по полу. Он забыл о Фингерсе. Он забыл о Кедсти. Его мозг был точно наэлектризован. Только мысль о ней подавала ему величайшие надежды на будущее. Но теперь она находилась от него не на четыреста или пятьсот миль к северу. Она находилась от него всего только в двух-трех футах, стоя к нему спиной, а лицом к зеркалу, и расчесывала себе волосы. И когда он сидел, не произнося ни слова и смотря на нее, он вдруг почувствовал страшную ответственность, которая на него свалилась и которая во всей своей наготе предстала перед его глазами. Фингерс все инсценировал, она выполнила свою роль. Теперь он, Кент, должен был выполнить свою.

Сбоку, по стеклам окна, точно плетью, стегал проливной дождь. За окном простиралась темнота, а за ней река и вольный мир. Его кровь загорелась прежним пылом бродяжничества. Они сегодня же отправятся в путь; они обязательно должны бежать сегодня! Чего им здесь ожидать? Зачем им зря тратить время, оставаясь под крышей Кедсти, когда свобода уже протянула к ним свои руки? Его охватила жажда деятельности.

Вдруг она обернулась к нему.

– А ведь вы, – упрекнула она его, – до сих пор еще не сказали мне «благодарю»!

Он подскочил к ней. Он схватил ее за обе руки и вместе с ними почувствовал у себя между пальцами ее волосы. Слова потоком полились из его уст. Он не мог вспомнить впоследствии, что он говорил. Она от удивления широко раскрыла глаза. Не сказал ей «благодарю»! Да он выложил перед нею все то, что случилось с ним, что было в его сердце и душе с той самой минуты, как она явилась к нему в госпитале у Кардигана! Он рассказал ей обо всех своих мечтах и планах, о том, как он мечтал догнать ее на пути, если бы ему удался побег, и посвятил бы этому всю свою жизнь. Он сжимал ей руки так крепко, что ей было больно, и голос его дрожал. Он видел, как под облаком волос ее щеки вдруг покрылись румянцем.

– Простите меня за все, что я вам сейчас сказал, – обратился он к ней в конце, – но все это правда. Вы явились ко мне там, у Кардигана, как видение, о котором я всегда мечтал, но встретиться с которым никогда не рассчитывал. Затем вы неожиданно явились ко мне в тюрьму, точно…

– Каждую минуту может возвратиться инспектор Кедсти, – перебила она его, – поэтому не говорите так громко.

– Ах, батюшки! – зашептал он сразу. – А я не высказал вам и сотой доли того, что хотел сказать. Я хотел бы вам задать миллионы вопросов. Но, разумеется, здесь вовсе не подходящее для этого место. Но почему мы именно здесь? Зачем мы пришли к Кедсти? Почему не отправились прямо к реке? Ведь лучшей ночи, чем эта, трудно и подыскать!

– Но она не так удобна для этого, как одна из следующих, – ответила она, закончив наконец свои хлопоты с волосами. – Вы сможете отправиться к реке только на пятую ночь. Как вам известно, все наши карты спутал инспектор Кедсти тем, что изменил время вашей пересылки в Эдмонтон. А между тем мы все устроили таким образом, что только через пять суток вы могли бы находиться в безопасности.

– А вы?

– Я еще должна остаться здесь.

И затем упавшим голосом, от которого у Кента похолодело сердце, она добавила:

– Я еще должна остаться здесь, чтобы расплатиться с Кедсти за все, что сейчас произошло. Не знаю, сколько он запросит.

– Маретта! – воскликнул он. – Да возможно ли это?

Она быстро к нему повернулась.

– Нет-нет, – возразила она, – я этим не хотела сказать, что он причинит мне физические страдания. Скорее я убью его сама! Очень жаль, что проговорилась. Надеюсь, что вы не будете меня расспрашивать! Слышите? Вы не должны!

Она передернула плечами. Никогда еще раньше он не видел ее в таком возбуждении, и, видя ее такой, какой она перед ним стояла, он понял, что ему вовсе не нужно за нее бояться. Она не тратит слов по-пустому. Она за себя постоит! Если понадобится, то она и убьет. И она представилась ему теперь совсем в другом свете, чем раньше. Это была теперь истинная дочь Севера, с его почти дикой смелостью, пафосом и трагедией, с его солнечным блеском и бурями.

Он слышал ее красивый смех, когда она шутила над ним в госпитале; она поцеловала его тогда; она вступала из-за него в бой; она в ужасе цеплялась за него, когда ее ослепляла молния.

Она менялась, как солнце, облако и ветер, и каждая перемена в ней приводила его в восторг.

– Нет, – сказал он, – я не буду задавать вопросов. Я не стану спрашивать о том счете, который может предъявить вам к платежу Кедсти, потому что вы все равно не станете его оплачивать. Если вы отказываетесь сейчас бежать со мной, то не побегу и я. Я остаюсь здесь, и пусть меня повесят. Я вовсе не намерен задавать вам сейчас вопросы, поэтому не волнуйтесь. Но если вы сказали правду, что вы настоящая северянка, то вы вернетесь на Север со мной, иначе остаюсь здесь и я.

Она глубоко вздохнула, точно гора свалилась у нее с плеч. Ее глаза-фиалки просияли, и на дрожавших губах появилась улыбка. По ней, точно молния, пробежала тихая радость, и она не старалась ее скрыть.

– Это очень мило с вашей стороны, – сказала она. – Очень приятно слышать. Я еще ни разу не испытывала удовольствия от того, что кто-то из-за меня может быть повешен. Но все-таки вы отправитесь один, а я останусь. Теперь вовсе не время нам пререкаться по всем этим вопросам, потому что скоро возвратится Кедсти, а мне к тому времени надо еще окончательно просушить волосы и указать вам лазейку, в которой вы должны спрятаться.

Она снова принялась за свои волосы. Кент увидел в зеркале, что она все еще улыбалась.

– Я не буду спрашивать вас, – заговорил он опять, – но если бы только вы могли понять, как пламенно я хотел бы знать, где сейчас Кедсти, как вы вошли в контакт с Фингерсом, почему вы заставили всех думать, что уехали отсюда, и вдруг возвратились, и сказали бы мне хоть два слова, я оставил бы вас в покое.

– Это Муи, старый индеец, – ответила она. – Он догадался, что я скрываюсь именно здесь, он же устроил так, что в отсутствие Кедсти ко мне пришел Фингерс и сообщил мне, что именно вы послали его ко мне. Я даже знала, что вы не умрете. Мне сказал об этом Кедсти. И я помогла бы вам по-своему, если бы не вмешался Фингерс. Сейчас Кедсти сидит в гостях у Фингерса, и все случилось в его отсутствие. Вся эта система придумана Фингерсом.

И вдруг она насторожилась. Гребешок так и остался у нее в волосах. Кент тоже услышал донесшийся до них звук. Что-то громко стукнуло в стекло занавешенного окна. А окно это отстояло от земли на целых две сажени.

Слегка вскрикнув, девушка положила на туалетный столик гребешок, подбежала к окну и замахала занавеской. А затем быстро связала волосы в узел и бросилась к Кенту.

– Это Муи, – сказала она. – Кедсти идет!

Она схватила его за руку и повлекла к двум занавескам, висевшим на проволоке на кольцах у изголовья постели. Она раздвинула их. За ними, как показалось Кенту, висело неисчислимое количество женских платьев.

– Спрячьтесь под ними! – прошептала она, полная тревоги. – Нравится вам или нет, но вы должны это сделать. Заройтесь в них и молчите. Если Кедсти найдет вас здесь, то…

Она посмотрела на него, и ему показалось, что в ее глазах на этот раз светился уже настоящий страх.

– Если он застанет вас здесь, – продолжала она, вцепившись в него руками, – то это будет для меня ужасно. Я не могу сказать вам именно теперь, что это такое, но это будет для меня хуже, чем смерть. Обещаете ли вы мне оставаться здесь, что бы ни произошло и что бы вы здесь ни услышали? Могу я надеяться на вас, Кент?

– Только в том случае, – ответил он с дрожью в голосе, – если вы не будете звать меня Кентом.

– Могу я надеяться на вас, Джимс, даже и в том случае, если сейчас произойдет что-нибудь ужасное? Тогда, вернувшись назад, я поцелую вас. Я вам это обещаю.

Она ласково провела руками по его плечам, затем быстро повернулась, вышла через оставшуюся полуоткрытой дверь и захлопнула ее за собой.

 

Глава XIII

С минуту он простоял там, где она оставила его, и глядел на захлопнувшуюся за нею дверь. Ее близость к нему в последние мгновения, ласковое прикосновение ее рук, выражение ее глаз и обещанный поцелуй, – все это делало его совершенно равнодушным и к самой двери и к той стене, упершись в которую он должен был стоять. Он видел только ее лицо, каким оно было в последний момент, ее глаза, дрожавшие губы и страх, который она не сумела от него скрыть. Она побаивалась Кедсти. Он был убежден в этом. И недаром она пообещала поцеловать его. Какая-то почти трагическая серьезность вдруг овладела ею. Она назвала его не Джемсом, а Джимсом, как обыкновенно матери зовут своих маленьких детей, когда хотят их приласкать. И его сердце бурно забилось, когда он подошел к двери и стал прислушиваться. Теперь он знал, он был уверен, что если бы она вдруг стала кричать и даже звать к себе на помощь, то и тогда бы он не вышел из этой комнаты.

Через некоторое время он приотворил дверь, так, чтобы до него могли долетать голоса. Ведь она ему этого не запрещала! Через щелку двери он увидел слабый свет от горевшей внизу, в передней, лампы. Но никаких звуков до него не долетало, и он понял, что Муи забежал вперед и только предупредил их заранее, что Кедсти идет.

В ожидании он огляделся по сторонам. Первое впечатление было таково, что Маретта жила здесь уже давно. Это была настоящая женская комната без малейших признаков того, что ее заняли недавно. Он знал, что раньше здесь помещался сам Кедсти, но в ней уже ничего не осталось после Кедсти. Затем, разглядывая расставленные предметы, он более уже не сомневался, что Маретта Радисон действительно была родом с Дальнего Севера. Теперь он верил этому абсолютно. И очарованный тем откровением, которое сообщили ему ее вещи, он остановился перед ее туалетным столом.

Затем, точно магнит, его взоры притянул к себе целый ряд туфелек и ботинок, стоявших на полу сбоку туалетного стола.

Он уставился на них с удивлением. Никогда еще в жизни своей он не видел такого количества дамской обуви и все для одной и той же пары ног. И это была вовсе не северная обувь. Каждая отдельная пара была на высоких каблуках. Здесь были ботинки на пуговицах, на шнурках, рыжие, черные и белые, высокие и низкие, на таких каблуках, которые того и гляди, сломятся. Он покачал головой, подошел к ним и, подчинившись какому-то чисто автоматическому импульсу, поднял с пола маленькую атласную туфельку.

Ее размеры поразили его и наполнили священным трепетом. Он заглянул внутрь. В ней еще уцелел штемпель фирмы Фавра из Монреаля.

Вся эта обувь, более чем что-либо другое из окружавших его предметов, заставила его опять задать себе вопрос: кто же такая Маретта Радисон?

И этот вопрос стал заслонять собою для него все другие вопросы, и все вместе они никак не могли уложиться в его голове. Если она из столицы, из Монреаля, то зачем отправляется на Север? А если она с Севера, если она действительно настоящая северянка, то зачем ей понадобилась там вся эта бесполезная обувь? И зачем она явилась на пристань Атабаску? Что она для Кедсти? Почему скрывается именно у него? Почему…

Он старался найти ответ на весь этот хаос вопросов. Он не мог оторвать своих глаз от обуви. И вдруг его осенила мысль.

Он, как мальчик, опустился на колени перед этим строем башмаков и туфель и со все возраставшим любопытством стал их изучать. Он хотел добиться своего. И он пришел к заключению, что большая часть обуви была уже поношена, а некоторые ботинки и туфли только слегка, так что очертания формы ноги едва были заметны.

Он поднялся на ноги и продолжал свои размышления. Конечно, она могла ожидать, что он все это увидит. Чтобы не видеть, нужно было быть слепым. Сама Маретта приказала ему скрыться за занавесками, если это понадобится, и вполне понятно, что он мог заглянуть туда и сейчас, хотя бы для того, чтобы ознакомиться с местом засады. Он вернулся к двери и прислушался. Все еще не было слышно ни звука. Тогда он раздвинул занавески, как раздвигала их сама Маретта, и заглянул за них.

Он увидел там массу волнистых мягких материй, и от них пахнуло на него тончайшим запахом духов. Испытывая внутреннюю радость и непередаваемое наслаждение, он глубоко вдохнул его в себя и задернул занавески.

Вдруг он услышал звук, который показался ему выстрелом из ружья под его ногами. Кто-то отворил и затворил за собой входную дверь. Очевидно, Кедсти возвратился не в духе. Кент затушил лампу, и вся комната погрузилась в темноту. Потом он подошел к двери. До него донеслись быстрые, тяжелые шаги Кедсти. Затем Кедсти хлопнул второй дверью, и уже далее послышался гул его голоса. Кент испытал разочарование.

Инспектор и Маретта находились от него слишком далеко, так что нельзя было разобрать, о чем они говорят. Но он ясно понял, что Кедсти уже побывал в казарме и осведомлен о том, что там произошло. Через некоторое время его голос стал звучать еще громче и даже перешел на визгливый тон. Кент слышал, как он отшвырнул от себя кресло. Затем голос смолк, и только слышно было, как Кедсти тяжело заходил взад-вперед. До Кента ни разу не донесся голос Маретты, хотя он был уверен, что в промежутках, когда наступала тишина, говорила именно она. А затем Кедсти вдруг заревел от ярости, как зверь, и Кент вцепился пальцами в косяк двери. С каждой секундой в нем все более и более складывалось убеждение, что Маретта находилась в опасности. Не физического насилия он боялся со стороны инспектора. Он не допускал, чтобы Кедсти был способен действием обидеть женщину. Кент боялся, как бы Кедсти не засадил ее в тюрьму. Правда, Маретта уже предупредила его, Кента, о том, что для Кедсти имеются основательные поводы бояться ее, но это не успокаивало его.

И Кент приготовился. При малейшем ее крике, при первой же попытке Кедсти схватить ее и повести в тюрьму, он вступит с ним в борьбу, несмотря на данное Маретте обещание.

И он почти был уверен, что так и произойдет. У него в руках был револьвер, отнятый у Пелли. В какие-нибудь двадцать секунд он мог бы заставить Кедсти посмотреть в его дуло. Ночь была идеальна для побега. Не прошло бы и получаса, как они были бы уже на реке. Даже провизию они могли бы захватить с собой в дорогу именно из запасов самого Кедсти. Он приотворил дверь еще немного, едва сдерживая себя, чтобы не побежать вниз. Маретта должна была находиться в опасности, иначе она не призналась бы ему, что живет в доме человека, который был бы рад ее смерти. Что она теперь делала там, его больше уже не интересовало. Наступал момент, когда приходилось действовать и ему.

Дверь внизу хлопнула опять, и сердце Кента вдруг похолодело. Он услышал, как, точно взбесившийся бык, Кедсти пробежал через нижнюю переднюю. Внешняя дверь отворилась, он опять с силой хлопнул ею и вышел из дома.

Кент отпрянул назад в темноту. Снизу послышались шаги Маретты, поднимавшейся по лестнице. Казалось, будто она ощупью нашаривала дорогу, хотя лестница и была слабо освещена снизу. Затем она вошла к себе в комнату.

– Джимс, – прошептала она.

Он подошел к ней. Она нащупала его в темноте и опять положила руки ему на плечи.

– Вы не спускались отсюда вниз? – спросила она.

– Нет.

– Вы ничего не слыхали?

– Слов не слышал, но голос Кедсти до меня долетал.

Ее голос задрожал.

– Спасибо вам, – сказала она с облегчением. – Вы очень милы.

Кент не мог видеть ее в темноте. Но что-то проникало от нее в самую глубину его души и заставляло усиленно биться его сердце. Он наклонился, нашел в темноте своими губами ее уже протянутые для поцелуя губы, и это было ему наградой. И когда он ощутил их теплоту, он почувствовал также и то, что ее руки крепко пожимали его пальцы.

– Он ушел, – сказала она. – Теперь можно зажечь лампу опять.

 

Глава XIV

Кент не двигался, пока Маретта разыскивала в темноте спички и зажигала затем лампу. После поцелуя он не мог произнести ни слова. Ласковое пожатие ее рук помешало ему схватить ее в объятия. Но сам поцелуй зажег в нем кровь и отозвался в душе сладкой музыкой, на которую ответил каждый атом его жизненных сил. Если бы он потребовал от нее поцелуя как причитающуюся ему награду, то получил бы его от нее, быть может, в совсем безразличной или в лучшем случае нейтральной форме. Но она протянула в темноте к нему губы сама, и это был уже горячий, живой, одухотворенный поцелуй. Ее губы не сразу оторвались от него.

Затем, когда зажглась лампа, он посмотрел Маретте Радисон в лицо. Он знал, что его лицо пылало. Он даже не хотел этого скрывать и сгорал от нетерпения прочесть поскорее то, что могло быть написано у нее в глазах. И он был удивлен, почти поражен. Поцелуй нисколько не смутил Маретту. Точно его и не было вовсе.

Она нисколько не сконфузилась, и цвет ее лица ничуть не изменился. Его поразила только ее смертельная бледность, еще более увеличивавшаяся от черного цвета ее волос и странного выражения ее глаз. А это вовсе не имело никакого отношения к поцелую. Это было от страха, который тут же, на его глазах, стал сходить с ее лица, пока наконец не сошел совсем, и она виновато улыбнулась дрожавшими губами.

– Он был очень разозлен, – сказала она. – Как скоро, Джимс, некоторые мужчины теряют самообладание!..

Маленькое дрожание в ее голосе, ее напряженные усилия держать себя в руках и насмешливая улыбка, которой сопровождались эти слова, так и побуждали его сделать то, от чего несколько минут тому назад удержало его ее рукопожатие, а именно схватить в объятия. То, что она пыталась скрывать от него, для него было ясно как на ладони. Она находилась в опасности гораздо большей, чем тогда, когда она спокойно и безбоязненно действовала в казарме. И она все еще боялась какой-то угрозы. Она менее всего хотела, чтобы он догадывался об этом, и все-таки он догадался. И вдруг он ощутил в себе новую силу. Это была сила, которая исходит из сознания человеком своей власти над кем-нибудь, своего господства и физического превосходства. Он понял, что эта девушка уже принадлежит ему и что теперь обязанность защищать ее лежит на нем. И он решил ее защищать. Маретта увидела по его глазам происшедшую в нем перемену. Воцарилось молчание. А снаружи в это время неистовствовала непогода. Раскаты грома сотрясали кровлю. Окна дребезжали под напором ветра и дождя. Посмотрев на нее, Кент вдруг почувствовал в себе прилив сил и, нахмурив брови, кивнул в сторону окна, в которое Муи подал свой сигнал.

– Эта ночь специально для нас, – сказал он. – Бежим!

Она не ответила.

– Ведь в глазах закона я убийца, – продолжал он. – Вы спасли меня. В глазах закона вы тоже преступница. Глупо оставаться здесь. Это подобно самоубийству. Если Кедсти…

– Если Кедсти не сделает сегодня того, что я приказала ему, – ответила она наконец, – то я убью его!

Спокойствие, с которым она это сказала, упрямый огонек в ее глазах не дали ему говорить. И ему снова стало казаться, как это было в больнице у Кардигана, что перед ним стоит ребенок и по-детски смотрит на него. Если некоторое время тому назад она и проявляла страх, то теперь о нем не было и помину. Она даже не была нервно настроена. Выражение глаз было вполне спокойное, и они были прекрасны. Она и забавляла его и разочаровывала. Против такой детской самоуверенности он чувствовал себя бессильным. Ее могущество было гораздо сильнее, чем его сила и решительность. Она тотчас вырыла между ними пропасть, через которую можно было бы перекинуть мост только путем убедительных, горячих просьб и угроз, но не путем насилия.

Насмешливая улыбка все еще дрожала у нее на губах, но вдруг выражение ее глаз сразу потеплело.

– Известно ли вам, – задала она ему вопрос, – что по нашим древним, священным северным законам вы принадлежите мне?

– Да, я слышал о таких законах, – ответил он. – Сто лет тому назад я действительно был бы вашим рабом. Если они действуют и поныне, то я от этого только счастлив.

– Теперь вы понимаете, в чем дело, Джимс? По всей вероятности, вам не пришлось бы существовать. Я полагаю, что вас все-таки повесили бы. И вот я спасла вашу жизнь. Поэтому ваша жизнь принадлежит теперь мне, и я настаиваю на действии такого закона. Вы – моя собственность, и я могу делать с вами что хочу, пока не отправлю вас по реке на Север. И вы сегодня не убежите. Вам все равно придется ждать каравана Лазелля.

– Лазелля? Жана Лазелля?

– Да. Вы с ним знакомы? – спросила она. – Вот почему вы должны здесь ожидать. Мы уже отлично и заблаговременно устроили все. Когда будет проходить мимо нас на Север караван Лазелля, то вы отправитесь с ним. Об этом не узнает ни одна душа. Здесь вы будете находиться в полной безопасности. Никто не догадается, что вы живете в доме самого инспектора Кедсти.

– Но вы, Маретта?..

Он вдруг спохватился, вспомнив, что она запретила ему расспрашивать ее.

Маретта слегка пожала плечами и кивнула головой.

– Здесь довольно сносно, – сказала она. – Я здесь живу уже несколько недель, и со мною ничего не случилось. Я в полной безопасности. Инспектор Кедсти с той самой поры, как ваш краснолицый друг О’Коннор наткнулся на меня в тополиной аллее, не смеет показать сюда и носа. Он не осмеливается даже ступить и на лестницу. Это – демаркационная линия. Я вижу, что вы уже удивлены. Вы уже задаете себе массу вопросов. Ну что ж, в добрый час, месье Джимс! А я…

Что-то жалостное прозвучало вдруг в ее голосе, и она повалилась в громадное кресло с высокой спинкой, которое так любил Кедсти. У нее был усталый вид, и Кенту казалось, что она вот-вот заплачет. Ее пальцы нервно теребили кружево, свешивавшееся с рукава, и больше чем когда-нибудь он убедился в том, как она была беспомощна и слаба и как в то же время была храбра и непобедима. В ней что-то кипело подобно огню. Вспышки этой силы в ней угасали, как если бы в ней погас и сам огонь; но когда она подняла голову и посмотрела на него снизу из своего громадного кресла, то в ее тоскливом, чисто детском взгляде он снова увидел этот огонь. И снова она перестала быть женщиной. В ее широко открытых, удивительно синих глазах снова засветилась душа ребенка. Два раза и раньше он видел это чудо, и оно захватило его и теперь, как в первый раз, когда она стояла перед ним в лазарете у Кардигана, прижавшись спиной к двери. Но как она изменилась тогда, так изменилась и теперь, не моментально, а постепенно, и вновь между ними встала непреодолимая пропасть. Беспокойство еще жило в ней; и все-таки она была от него так же далека, как солнце.

– Я хотела бы ответить на все ваши вопросы, – начала она низким, усталым голосом. – Мне хотелось бы, чтобы вы знали все, потому что я… я полагаюсь на вашу порядочность, Джимс. Но я не могу… Это невозможно… Это выше моих сил. И если бы я сделала это… – Она безнадежно махнула рукой. – Если бы я рассказала вам все, я тотчас же разонравилась бы вам. А мне хотелось бы, чтобы я вам нравилась, хотя бы до тех пор, пока вы не уедете отсюда с караваном Лазелля.

– Ну а если я действительно туда отправлюсь, – задал он ей вопрос, – то найду ли эту вашу Долину Молчаливых Призраков? Примет ли она меня к себе на всю мою жизнь?

И он с радостью увидел, как весело вдруг засветились ее глаза. Она даже и не пыталась скрывать своего удовольствия. Ей понравилось его решение. Это подтвердили выражение ее глаз и улыбка.

– Я рада, Джимс, что вы наконец приняли такое решение, – ответила она. – И думаю, что в свое время вы найдете эту долину, потому что…

Ее упорный взгляд заставил его почувствовать себя более безнадежно, чем если бы он был ее рабом. Точно она забыла, что и он тоже живой человек с чувствами, волей и характером, и старалась заглянуть ему в самое сердце, чтобы увидеть то, что было в нем еще до разговора с нею.

А затем, все еще теребя кружево пальцами, она продолжала:

– Вы ее найдете, это вполне возможно, потому что вы не такой человек, чтобы скоро сдаться. А хотите знать, почему я пришла к вам, когда вы лежали у доктора Кардигана? Прежде всего я сгорала от любопытства. Как и почему именно я заинтересовалась судьбой того человека, которого вы освободили, – это вас не касается. Я также не могу сообщить вам, по какой именно причине я появилась в этих местах. Не скажу ни слова и о Кедсти. Возможно, что в свое время вы все это узнаете. Но тогда уже я нравиться вам больше не буду. Целых четыре года я влачила одинокую жизнь. Это было ужасно. Еще немного – и я бы умерла. А затем случилось то, что привело меня сюда. Можете вы догадаться, где все это происходило?

Он отрицательно покачал головой.

– Нет, – ответил он.

– В Монреале, в этом городе, который многим так нравится…

– Вы там учились?

– Да. В институте Villа-Маriа. Я попала туда поздно, когда мне было уже шестнадцать лет. Там ко мне относились хорошо. Пожалуй, даже любили меня. Но каждый вечер я твердила только одну молитву, я молилась только об одном. Ведь вы знаете, что представляют для нас, северян, наши три реки: Атабаска – это наша бабушка. Невольничья – наша мать, Макензи – ее дочь. И над всеми ими царит наша богиня Ниска в образе Серой Гусыни. Я молилась только о том, как бы поскорее вернуться к ним обратно. В Монреале всегда так шумно, всюду народ, тысячи и десятки тысяч людей, их так много, что я сразу же почувствовала себя в полном одиночестве, заболела душой и собиралась обратно. Потому что во мне, Джимс, течет кровь Серой Гусыни. Я люблю леса. Богиня Ниска ведь не живет в Монреале. Там не восходит ее солнце. Там нет такой луны, как у нас. Тамошние ветры не умеют напевать наших историй. Даже воздух совсем другой. Люди смотрят на вас как-то иначе. Там, за тремя реками, я всегда любила людей. В Монреале же я научилась их ненавидеть. А потом все это случилось, и я принуждена была приехать сюда. Пришлось увидеться с вами, потому что…

Она хрустнула пальцами.

– Потому что, – продолжала она, – после этих четырех ужасных лет вы были первым человеком, который вел громадную, красивую, самоотверженную игру до конца. Не спрашивайте, как я это узнала. Не допытывайтесь у меня ни о чем. Мне стало известно, что вы не умрете, что вы останетесь в живых. Мне об этом сказал Кедсти. И когда я разговаривала тогда с вами, то мне было уже известно, что вы затеяли громадную игру, и я решила вам помочь. Все это я говорю вам для того, чтобы вы убедились, что я верю вам, и, конечно, вы не должны разочаровывать меня в этом моем доверии. Вы не должны требовать от меня, чтобы я раскрыла перед вами все мои карты. Вам все еще необходимо продолжать свою игру. Я веду свою, а вы продолжайте свою. А чтобы сыграть ее до конца, вы должны уехать отсюда с караваном Лазелля и оставить меня с Кедсти одну. Вы должны забыть обо всем, что здесь произошло. Вам придется оставаться равнодушным и ко всему тому, что может еще произойти впереди. Все равно вы не сможете мне помочь. Вы только причините мне страдание. И если когда-нибудь со временем вам удастся найти Долину Молчаливых Призраков, то, разумеется…

От нетерпеливого ожидания его сердце забилось, точно молот.

– Вы найдете меня там! – закончила она таким упавшим голосом, что он был похож скорее на шепот.

Она устремила взгляд куда-то далеко, но не в его направлении. Затем улыбнулась, и тоже не ему, а чему-то другому и как-то полубезнадежно.

– Мне будет жаль, если вы не проберетесь туда, – сказала она и посмотрела на него глазами, похожими на голубые цветки. – Вы знаете, что за Форт-Симпсоном, если пройти между двух Наганни в западном направлении, будет Великая Серная страна?

– Да. Это там, где погибли Кильбан со своей партией? Индейцы называют ее Проклятой страной. Вы имеете в виду ее?

Она кивнула головой.

– Ни одно живое существо, – продолжала она, – не может пробраться через Серную страну. По крайней мере, так утверждают. Но это неправда. Я проходила через нее сама. За этой самой Серной страной и находится Долина Молчаливых Призраков, как раз если идти между северным и южным Наганни. Именно этим путем вы и должны идти, если пожелаете туда добраться, Джимс, потому что иначе вам пришлось бы отправиться кружным путем от Доусона или Скагуэя, а сама страна эта так велика, что вы не обойдете ее и в тысячу лет. Там вас не найдут никакие сыщики в мире. Вы будете там совершенно свободны. Вот и все, что я хотела вам сказать. Больше вы не добьетесь от меня ничего. Не задавайте мне вопросов, потому что все равно я вам на них не отвечу.

Он стоял безмолвно, смотрел на нее. Потом уже спокойно, ровным голосом сказал:

– Маретта, я буду продолжать свою игру так, как вы хотите, чтобы я ее продолжал, потому что я люблю вас. Я не хочу кривить душой, говоря вам эти три слова. И я буду защищать вас, если понадобится, до последней капли крови. Но если я отправлюсь с караваном Лазелля, то обещаете ли вы мне…

Голос его дрогнул. Он старался подавить в себе сильное волнение. Ни малейшим движением ресниц она даже и виду не подала, что слышала его объяснение в любви. Она прервала его прежде, чем он успел окончить.

– Я ничего не могу вам обещать, что бы вы ни делали, Джимс. Джимс, скажите, ведь вы не такой человек, как все остальные, которых я научилась ненавидеть? Зачем же вы настаиваете? Если и вы такой же, как и они, то да, вы можете сейчас же уходить отсюда и не дожидаться каравана Лазелля. Но выслушайте меня. Ведь эта буря не будет продолжаться целые часы. Если вы ожидаете награду за продолжение вашей игры именно от меня, то я не задерживаю вас. Можете идти. Я разрешаю вам.

Она была очень бледна. Она поднялась с большого кресла и стала перед Кентом. Ни в ее голосе, ни в манере не было ни малейшего признака гнева, но глаза ее блестели как звезды. Что-то было в них такое, чего он не замечал в них раньше, и вдруг сердце его похолодело как лед. Со стоном он протянул к ней руки.

– Но ведь я же не убийца, Маретта! – воскликнул он. – Поймите это! Я вовсе не убивал Джона Баркли!

Она не ответила ему.

– Вы не верите мне! – продолжал он кричать. – Вы думаете, что именно я убил Джона Баркли и что вам объяснился сейчас в любви убийца!

Она вздрогнула. Точно холодная электрическая искра пронизала ее всю. Только потому, как вдруг краска вспыхнула у нее на щеках, он и мог догадаться, что было что-то ужасное, что-то такое, что она скрывала и за что принуждена была бороться, когда она стояла перед ним, тесно сжав руки. Потому что у нее в лице, в ее глазах, в тех слезах, которые комом подступали ей к горлу, он в этот момент ясно видел с трудом скрываемое ужасное страдание. А затем все это прошло, даже когда он снова с настойчивостью стал выгораживать себя и доказывать ей, что он не виновен.

– Я не убивал Джона Баркли!

– Да я даже и не думаю об этом, Джимс! – возразила она. – Есть кое-что другое…

Оба они позабыли о буре. А она завывала и стучалась к ним в стекла со двора. Но вдруг сквозь ее монотонный плач до них долетел звук, и Маретта вздрогнула так, точно ее поразила молния. Кент тоже бросился к окошку.

Послышались удары о что-то металлическое, которые уже и раньше предупреждали их о приближавшейся опасности. Но теперь они были настойчивее. Казалось даже, что, не довольствуясь этим, кто-то громко кричал со двора. Это было более, чем простое предупреждение, это была тревога по поводу уже близкой и неминуемой угрозы. И только в эту минуту Кент вдруг увидел, как Маретта схватилась руками за горло и как в глазах у нее вдруг вспыхнул огонь; а затем она вдруг заплакала и стала вслушиваться в долетавший до нее звук.

 

Глава XV

Но не прошло и десяти секунд, как Кент уже увидел, что Маретта Радисон была снова тем же великолепным существом, каким он видел ее в казарме, когда она с револьвером в руке держала в своей власти сразу трех человек. Звук этого второго предупреждения Муи в первую минуту подействовал на них как удар. Ими овладел как бы страх, почти граничивший с ужасом. А затем последовала реакция и так быстро, что это удивило самого Кента. В течение этих десяти секунд, как ему показалось, тоненькое, хрупкое тело Маретты сразу выросло, лицо ее засияло новым выражением; она обернулась к нему, и в ней зажегся тот же самый огонь, каким она горела тогда, когда имела дело с тремя полицейскими. Теперь уже она не боялась ничего. Она уже готова была к борьбе.

– Инспектор Кедсти идет назад! – сказала она. – Он возвращается! Я и не думала, что он это сделает именно сегодня.

– Ведь он не успел еще дойти до казарм! – воскликнул Кент.

– Нет. Возможно, что он что-нибудь забыл. Но пока он еще не пришел, я хочу показать вам приготовленное для вас гнездо, Джимс. Идем скорее!

Это было ее первым намеком на то, что он не должен оставаться в ее комнате. Она захватила с собой спички, прикрутила лампу и вышла в коридор. Он следовал за ней, пока она не дошла до его конца, где остановилась перед низенькой дверью, которая, очевидно, вела на чердак.

– Это маленькая кладовка, – прошептала она. – Я устроила ее как можно удобнее. Окошко завешено, так что вы можете зажигать огонь. Но только смотрите, чтобы свет не проникал сквозь щель под дверью. Заприте ее изнутри и будьте покойны. За все, что вы здесь найдете, будьте благодарны Фингерсу.

Она потихоньку отворила дверь и протянула ему спички. Когда он принимал их от нее, то его пальцы коснулись ее руки. Вспыхнувший огонь только чуть-чуть осветил то место, где они стояли. В полумраке его голова оказалась совсем близко к ней, и он увидел отражение огня в ее глазах.

– Маретта, вы верите мне? – все еще добивался он от нее положительного ответа. – Верите вы мне, что я полюбил вас, что я вовсе не убивал Джона Баркли и что готов защищать вас до последней капли крови?

С минуту она молчала. Ее рука тихонько выскользнула из его руки.

– Да, я верю вам, – ответила она наконец. – Спокойной ночи, Джимс!

И она быстро оставила его одного. У своей двери она остановилась.

– Входите же! – крикнула она ему. – Если все то, о чем вы сейчас говорили, верно, то входите скорей!

Она уже больше не дожидалась от него ответа. Дверь захлопнулась за ней, и Кент зажег спичку и, низко наклонившись, вошел в свою лазейку. В первый момент он увидел прямо перед собой лампу на ящике. Он зажег ее и тотчас же затворил за собой дверь и запер ее на ключ. Затем он огляделся вокруг.

Кладовка занимала всего каких-нибудь десять квадратных футов, и крыша так низко спускалась над головой, что он не мог стоять выпрямившись. Но не ничтожные размеры помещения поразили его в первую очередь, а все то, что здесь приготовила для него заранее Маретта. В углу была постель из одеяла и подушки, грубый пол был покрыт ковриком, и непокрытыми оставались только края вокруг него на пространстве каких-нибудь трех-четырех вершков. За ящиком находились столик и стул, а то, что оказалось на этом столике, заставило быстрее забиться его сердце. Маретта не упустила из виду того, что он мог быть голоден. Прибор был на одного, а еды было припасено на десятерых. И чего только тут не было! Жареная тетерка, холодный ростбиф, салат из картофеля с луком, пикули, сыр, масло, хлеб. Керосинка и на ней кофейник. Но что больше всего пленило Кента, так это автоматическое ружье системы Кольта, лежавшее на стуле. Маретта не унесла его с собой из казармы – значит, предусмотрительно запасла это оружие заранее. И положила-то она его как раз на виду, чтобы он не мог его как-нибудь проглядеть. Тут же за стулом, на полу, лежал ранец, наполовину чем-то заполненный. Около него был положен револьвер. Он тотчас же узнал его. Он видел его на стене у Фингерса.

Между ним и бурей не было ничего, кроме железной крыши, и над его головой раскатывался гром и выбивали дробь потоки дождя. Он посмотрел туда, где находилось слуховое окошко, тщательно завешенное одеялом. Даже сквозь это одеяло просвечивали вспышки молнии. Окошко это выходило как раз на самое крыльцо дома Кедсти, и Кента так и подмывало затушить лампу и выглянуть в него. В темноте он снял с него одеяло. Но само окошко не отворялось, и, убедившись в этом, он прижался лбом к стеклу и стал смотреть в ночное пространство.

В эту минуту вспыхнула молния; и при свете ее Кент увидел нечто такое, от чего напряглись все его мускулы. Гораздо яснее, чем это было бы днем, он увидел внизу человека, стоявшего среди мокрого двора под дождем. Это был не Муи. И не Кедсти. Кент никогда не видел этого человека. При свете молнии он казался ему не человеком, а каким-то привидением. Громадный, высокий, с непокрытой головой, с длинными, развевавшимися волосами и с длинной, разметавшейся по ветру бородой. Эта фигура запечатлелась в мозгу Кента с такой же стремительностью, как и сама молния. Точно все это мелькнуло перед ним как изображение на экране кинематографа. Затем наступила темнота. Кент стал вглядываться пристальнее. Он стал ждать, что будет дальше.

Опять вспыхнула молния, и опять он увидел эту трагическую, похожую на привидение фигуру, чего-то выжидавшую среди бури. И так он видел ее три раза подряд. Он заметил, что этот таинственный бородатый гигант был уже стариком. В четвертый раз вспыхнула молния, но человека уже не было. Вместо него он увидел Кедсти, который бежал по усыпанной гравием дорожке к дому.

Кент тотчас же занавесил окно, но лампу уже более не зажигал. И прежде чем Кедсти успел добежать до крыльца, Кент уже отпер свою дверь, осторожно приотворил ее на три или четыре дюйма и, прислонившись спиной к стене, стал прислушиваться. Он услышал, как Кедсти вошел в большую комнату, где незадолго перед тем его ожидала Маретта. Затем наступила немая тишина, если не считать воя непогоды.

Целый час прислушивался Кент. За все это время до него не долетело ни малейшего звука ни с нижнего этажа, ни из комнаты Маретты. Он предполагал, что Маретта уже спит, а Кедсти тоже отправился на покой, чтобы, дождавшись утра, пустить в дело своих сыщиков и тем восстановить нарушенный закон.

Кенту даже и в голову не приходило воспользоваться так уютно приготовленной для него постелью. Он не только не мог заснуть, но испытывал даже какое-то предчувствие, что должно случиться что-то особенное. Он испытывал все более и более возраставшую необходимость бодрствовать. Больше всего его смущало то, что инспектор Кедсти и Маретта Радисон находились под одной и той же кровлей и что был какой-то серьезный и таинственный повод к тому, чтобы он не выдавал никому присутствия девушки у себя. Планы о своем собственном побеге уже больше не занимали Кента.

Он думал о Маретте. В чем заключалась ее власть над Кедсти? Почему именно Кедсти так хотел, чтобы она умерла? Почему она в его доме? Опять и опять он задавал себе эти вопросы и не находил на них ответа. И все-таки, несмотря на все эти тайны, он чувствовал себя счастливее, чем когда-либо в своей жизни, потому что Маретта находилась сейчас от него не в четырехстах или пятистах милях вниз по течению, а была в том же самом доме, где и он. К тому же он успел сказать ей, что любит ее. Он был рад, что имел мужество сообщить ей об этом. Он вновь зажег лампу, достал часы и положил их на стол, чтобы иметь возможность смотреть на них почаще. Ему хотелось курить, но он знал, что запах дыма мог дойти до Кедсти, если инспектор еще не окончательно улегся спать.

Несколько раз Кент задавал себе вопрос, кто была та загадочная личность, которую он видел при вспышках молнии? Может быть, это был кто-нибудь из друзей Фингерса, прибывших к нему из Пустыни, чтобы разделять с Муи труд по наблюдению за домом Кедсти. Фигура этого гиганта с длинными волосами и большой развевавшейся бородой, в том виде, в каком Кент видел ее при вспышке молнии, неизгладимо запечатлелась в его мозгу. Это была трагическая картина. Опять он потушил лампу и снова снял одеяло с окна, но, когда вспыхнула молния, не увидел уже больше ничего, кроме клокотавших на земле луж воды. Во второй раз он отворил дверь на несколько дюймов, сел спиной к стене и стал прислушиваться.

Как долго он просидел так, он не помнил, потому что его одолела дремота; закрыв глаза, он забылся на некоторое время. А потом наконец и совсем заснул. И вдруг он проснулся от какого-то неожиданного звука. В первую минуту по пробуждении ему показалось, что это был крик. Но через пять-шесть секунд, когда его чувства пришли снова в порядок, он не был в этом уверен. А затем звук повторился и сильно его встревожил.

Он вскочил на ноги и распахнул свою дверь. Весь коридор оказался освещенным. Свет исходил из комнаты Маретты. Чтобы не было слышно его шагов, он снял сапоги и вышел из своей засады. Он мог с уверенностью утверждать, что слышал на этот раз именно крик, жалобный плач, но только едва уловимый, потому что он доносился издалека, снизу.

Не медля ни минуты, он быстро зашагал к комнате Маретты и заглянул в нее. Первым делом он бросил взгляд на ее постель. Она оказалась даже не тронутой. Комната была пуста.

Сердце его похолодело, и по телу пробежала дрожь. Не отдавая себе отчета он со всех ног бросился к лестнице. Ступенька за ступенькой выскользнули у него из-под ног, и он был уже внизу, держа наготове револьвер. Теперь уже он действовал вполне осознанно.

Он добрался до нижнего коридора, который тоже оказался освещенным, и, сделав два или три шага, оказался у двери, ведшей во внутренние жилые помещения. Эта дверь была полуоткрыта, и в комнате ярко горел свет. Кент бесшумно подкрался к ней и заглянул в нее.

То, что представилось его глазам, в одно и то же время и успокоило и привело его в ужас. С одной стороны длинного стола стояла Маретта, в профиль к нему, и ее освещала лампа, висевшая над столом. Он не мог видеть выражение ее лица. У нее были распущены волосы. Она была жива и здорова, но именно то, на что она смотрела, и заставило его ужаснуться. Ему пришлось подойти еще ближе, чтобы лучше увидеть, на что она так пристально смотрела.

А затем сердце в нем остановилось.

Съежившись в своем кресле и откинув голову назад, так что Кент мог видеть его лицо анфас, сидел Кедсти. И Кент в один миг понял все. Только покойник мог сидеть так.

Громко вскрикнув, он вошел в комнату. Маретта не удивилась, но с жалобным стоном перевела на него глаза. Кенту показалось, что он видел перед собой двух мертвецов. Живая и дышавшая Маретта Радисон была гораздо бледнее, чем сам Кедсти, который имел уже такой безжизненный цвет лица, какой бывает только у покойников. Она молчала. После душераздирающего стона она не произнесла более ни звука. Она просто смотрела. И увидев, каким отчаянием блестели ее глаза, Кент ласково позвал ее по имени. Но она, точно околдованная или оглушенная, снова уставилась на Кедсти.

Кент подошел к покойнику и осмотрел его. Руки Кедсти, как плети, свешивались по бокам кресла. На полу, около его правой руки, валялся револьвер системы Кольта. Голова его была настолько далеко запрокинута назад, за спинку кресла, что казалось, будто у инспектора была сломана шея. На лбу, как раз под самыми коротко остриженными седыми волосами, зияла рана.

Кент приблизился к нему вплотную и нагнулся над ним. Он часто видел на своем веку смерть, но ни разу ему не приходилось видеть лица, настолько искаженного ужасом и страданием, как у Кедсти. Глаза его были широко открыты и выпучены, как стеклянные шары. Рот открыт.

Кровь у Кента застыла в жилах. Не выстрел причинил смерть Кедсти. И все-таки он умер. И той вещью, которая лишила его жизни, оказалась петля, скрученная из женских волос.

В течение некоторого времени после такого трагического открытия Кент не мог бы двинуться с места, даже если бы это оплачивалось ценою его жизни. Петля была скручена из длинных, мягких, черных, блестящих волос и два раза была обернута вокруг шеи Кедсти; ее свободный конец свешивался у него с плеча, распущенный и отсвечивавший в свете лампы, точно богатый черный мех. Кент дотронулся до него, затем помял его пальцами, потом снял оба кольца этой петли с горла Кедсти, где она глубоко врезалась. Держа ее за край, он распустил ее во всю длину и после этого медленно подошел к Маретте и посмотрел на нее.

Ни одни человеческие глаза не глядели на него никогда так, как посмотрела на него она сейчас. Она протянула руку и не сказала ни слова, когда Кент подал ей эту петлю. А затем она круто повернулась, схватилась за горло и вышла из комнаты.

Он слышал, как она нетвердой походкой стала подниматься по лестнице.

 

Глава XVI

Кент не двинулся с места. Все чувства в нем застыли. Он физически не ощущал почти ничего, кроме ужаса. Он смотрел на седовласое, окаменевшее лицо Кедсти, когда до него донесся звук запираемой Мареттой двери. Он вскрикнул, но и сам не услышал своего крика, так как уже не сознавал своих собственных поступков. Он дрожал всем телом. Он не мог считать все это галлюцинацией, потому что очевидность была налицо. Значит, Маретта Радисон подошла к инспектору Кедсти сзади, когда он сидел в своем кресле, и нанесла ему удар в лоб каким-то тупым орудием. Удар оглушил его. Тогда она…

Он провел рукой по глазам, точно для того, чтобы лучше сосредоточиться. То, что он видел, было непонятно. Неужели же, обороняясь в смертельной для себя опасности, защищая свою честь или своего избранника, Маретта была все-таки способна на преступление? И если так, то как она могла подкрасться к Кедсти сзади? Это было просто непостижимо. Притом не было видно ни малейших следов борьбы. Даже лежавший на полу револьвер ничего не говорил ему. Кент поднял его. Он тщательно осмотрел его и вскрикнул от изумления, граничившего с отчаянием. На стволе револьвера оказалась кровь и несколько седых волос. Отсюда следовало, что Кедсти застрелился сам. Что за загадка?!

Когда Кент клал револьвер на стол, то его глаза неожиданно упали на что-то стальное, блестевшее из-под газеты. Он вытащил это что-то, и оно оказалось большими длинными ножницами, которыми Кедсти обыкновенно пользовался. Это была уже последняя зацепка для выяснения состава преступления; итого – три: испачканный кровью револьвер, петля из волос и эти ножницы, если не считать самой Маретты Радисон.

Тотчас наступила реакция.

– Это все вздор, – сказал он самому себе. – И очевидность иногда обманывает.

Маретта не могла совершить этого преступления. Здесь, наверное, было что-то еще, чего он не увидел, чего не смог еще обнаружить, что ускользает от его наблюдения. И он представил себе опять Маретту Радисон такой, какой увидел ее, когда вошел в эту комнату. В ее широко открытых и испуганных глазах не было ни ненависти, ни безумия. В них в муке кричала ее душа, чего до сих пор он не видел еще в глазах ни у одного человека, с которым его сталкивала судьба. И вдруг в его душе раздался властный голос, заглушивший собою все другие звуки и голоса и указавший ему на то, каким чутким чувством является любовь, даже в том случае, если она не пользуется взаимностью.

С бьющимся сердцем он вновь подошел к Кедсти.

Теперь он действовал уже спокойнее. Он дотронулся до щеки убитого, – она была уже холодной и настолько, что можно было утверждать, что преступление произошло никак не позже, чем час тому назад. Он более тщательно исследовал рану на лбу у Кедсти. Это была неглубокая ранка, и по ней можно было судить, что инспектор был оглушен только на короткое время. В этот промежуток времени должно было произойти нечто другое. И, несмотря на почти сверхчеловеческие усилия отбросить от себя представлявшуюся ему картину, он все-таки увидел ее перед собой в мельчайших подробностях: убийца быстро подбежал к столу, использовал ножницы и, когда Кедсти снова пришел в сознание, то он набросил ему на шею волосяную петлю и удавил его насмерть. И все-таки опять и опять Кент уверял себя, что это невозможно, что это абсурдно и несообразно ни с чем. Только дурак мог бы именно так совершить чудовищное убийство Кедсти. А Маретта вовсе не была дурой. Она была в здравом уме и трезвой памяти.

И, точно охотничья собака, он стал оглядываться по сторонам и быстро осмотрел всю комнату. На занавесках всех ее четырех окон были шнурки. На стенах висели, точно трофеи, всевозможные ружья, сабли, топоры. На конце стола, перед самым Кедсти, лежало на бумагах тяжелое пресс-папье. Еще ближе к покойному, не скрытый газетами, валялся шнурок от сапога. Около правой руки лежал револьвер. С такими подходящими для выполнения убийства предметами, которыми так легко и без малейшего шума и траты времени можно было довести дело до конца, убийце незачем было пользоваться еще и петлей из женских волос.

Кент обратил внимание на шнурок от сапога. Было положительно невозможно не заметить его, потому что в нем было сорок восемь дюймов длины, и он был вырезан сплошь из кожи и представлял собой ремень шириной в четверть дюйма. Кент стал разыскивать пару и действительно скоро нашел и другой такой же ремень на полу, как раз на том самом месте, где стояла Маретта Радисон. И опять перед Кентом встал неразрешимый вопрос – почему именно убийца Кедсти нашел необходимым использовать петлю из волос вместо одного из этих шнурков или вместо так соблазнительно свешивавшихся шнурков на занавесях.

Он осмотрел каждое из окон, и все они оказались запертыми. Затем он снова нагнулся над Кедсти. Он заметил, что в самый последний момент, расставаясь с жизнью, Кедсти испытал медленную и мучительную агонию. Это можно было прочитать по искаженному страданием лицу. А ведь инспектор был очень сильный человек. Он должен был бороться даже после того, как ему нанесен был удар. И для того, чтобы так сильно запрокинуть голову назад, с целью накинуть ему на шею петлю и затем затянуть ее, должна была бы потребоваться громадная сила со стороны убийцы. И при очевидности такого предположения, сделавшегося для Кента ясным как божий день, дикая радость овладела его душой. Теперь для него являлось уже неопровержимым, что с таким телом и руками, какие были у Маретты Радисон, убить Кедсти она ни в коем случае не могла. Для этого потребовалась бы сила гораздо большая, чем была у нее, чтобы только удержать Кедсти в кресле, и еще в два раза большая, чтобы убить такого человека, каким был инспектор.

Он медленно вышел из комнаты и бесшумно затворил за собою дверь. По пути он заметил, что входная дверь, после того как прошел через нее Кедсти, так и оставалась отворенной.

Он постоял некоторое время против этой двери, едва сдерживая дыхание. Он прислушался, но ни малейшего звука не доносилось до него со стороны слабо освещенной лестницы.

И новое обстоятельство вдруг предстало перед ним во всей своей наготе. Оно поразило его гораздо более, чем вся эта трагедия, больше, чем даже сама смерть Кедсти. Оно наполнило его душу ужасом и заставило задрожать все его члены. Что будет с Мареттой, когда настанет день и это убийство будет обнаружено? Какая ожидает ее судьба? А происшествие в казарме? И если ей не поставится в вину убийство Кедсти, то как она сможет установить свою невиновность в освобождении его, Кента, из тюрьмы, когда имеются налицо три свидетеля, не считая соучастника Муи? Он всплеснул руками и вдруг почувствовал, что зубы его застучали. Весь мир был против него, а завтра будет против нее. Только он один, несмотря на всю уличающую ее обстановку преступления, совершенного в той комнате внизу, только он один будет убежден в непричастности к нему Маретты Радисон. А он, Джим Кент, в глазах закона считается уже убийцей.

Но что же делать? Как выйти из создавшегося положения?

Оставалось только бежать.

Но успеют ли они и согласится ли она бежать?

И он почувствовал вдруг, как в нем забурлили новые силы и как окреп его дух. Только какие-нибудь два часа тому назад он был вне закона. Он был осужденным. Жизнь отняла у него последнюю надежду. И в минуту самого глубокого его отчаяния к нему вдруг явилась Маретта Радисон. Несмотря на бурю, она пришла к нему и вступила в борьбу из-за него. Она не считалась ни с чем. Она не взвешивала шансы. Она действовала так потому, что просто верила в него. И теперь там, наверху, она представляла собой жертву той страшной цены, за которую купила его свободу. Он был убежден в этом, и мысль эта как лезвие кинжала пронзила ему сердце. То, что она освободила его, повлекло за собой целый ряд других событий, в результате – убийство Кедсти.

Он направился к лестнице. Тихонько стал взбираться по ступеням. Прежде чем он взошел наверх, его так и подмывало крикнуть Маретте, назвать ее по имени. Ему хотелось встретить ее с распростертыми объятиями. Но он сдержался, молча дошел до ее двери и заглянул в комнату.

Она лежала на постели, свернувшись в комочек. Лицо и плечи ее были скрыты под волосами. В первую минуту он испугался. Ему показалось, что она уже не дышала. Она лежала так спокойно, что ее можно было принять за покойницу.

Неслышными шагами он прошел через комнату, опустился перед ней на колени, протянул к ней руки и обнял ее.

– Маретта! – окликнул он ее потихоньку.

Он почувствовал затем, как дрожь пробежала по ее телу. Тогда он опустил свое лицо так, чтобы оно лежало на ее волосах, до сих пор еще влажных от дождя. Он притянул ее ближе к себе, крепче сжал ее в своих объятиях, – она слегка вскрикнула, затем застонала, но не расплакалась.

– Маретта!

Это все, что он сказал. Он только и мог это говорить в такой момент, когда его сердце билось на ее груди. А затем он почувствовал ее легкое рукопожатие, увидел ее бледное лицо, ее широко раскрытые, испуганные глаза почти совсем около своих глаз; она вырвалась из его рук и откинулась к стене, все еще съежившись в комочек, точно ребенок в своей колыбели, и смотря на него с таким выражением, которое его даже испугало. Она не плакала. Глаза ее были сухи. Но лицо ее все еще оставалось таким же бледным, каким было тогда, когда она находилась в комнате у Кедсти. Ужас уже больше не искажал его. При виде Кента на нем появилось совсем другое выражение. По его глазам она прочитала, что он не верит в возможность того, что в убийстве Кедсти была замешана именно она. Теперь он верил ей вполне.

Маретта не думала, что он явится к ней именно таким. Ей казалось, что он убежит в эту же ночь и отнесется к ней, как к зачумленной. А он, удивляясь самому себе и не узнавая себя, все еще стоял перед нею на коленях и улыбался. Затем он встал на ноги, выпрямился и стал смотреть на нее все тем же властным, странным даже для него самого взглядом, который приносил ей успокоение. Этот его взгляд пронизывал ее всю, и она чувствовала, как по ней пробегала тихая, умиротворяющая дрожь. Яркий румянец выступил на щеках на смену бледности. Губы ее приоткрылись, и она быстро и легко задышала.

– А я думала, что вы уже убежали! – произнесла она.

– Без вас я не решился на это, – ответил он. – Я хочу взять вас с собой.

Он посмотрел на часы – было два часа ночи. Он протянул их к ней так, чтобы она могла видеть циферблат.

– Если буря не прекратится, – сказал он, – то до рассвета мы имеем в своем распоряжении еще три часа. Сколько вам потребуется, Маретта, времени, чтобы собраться?

Он напрягал все усилия, чтобы его голос казался спокойным и не выдал его возбуждения. Это была жестокая борьба. И Маретта заметила ее. Она поднялась с постели и встала перед ним во весь рост, все еще держась за горло обеими руками.

– Вы думаете, что это я убила Кедсти? – спросила она, сделав над собой усилие. – Вы хотите мне помочь, отплатить мне за то. что я сделала для вас? Правда, Джимс?

– Отплатить вам? – воскликнул он. – Да я не отплачу вам и в миллион лет! С того самого дня, как вы в первый раз пришли ко мне в госпиталь Кардигана, вся моя жизнь принадлежит вам. Вы явились ко мне в тот момент, когда для меня погасла последняя искра надежды. Я совершенно был уверен, что должен буду умереть, и вы спасли меня. С той самой минуты, как я увидел вас в первый раз, я полюбил вас, и эта моя любовь поддержала во мне жизнь. Затем вы пришли ко мне снова, в тюрьму, в эту страшную бурю. Отплатить вам! Да разве я могу? Я никогда не сумею этого сделать. Если бы понадобилось, то вы и убили бы из-за меня. Вы были готовы убить. И я мог бы совершить убийство из-за вас. Я ни минуты не задумывался бы относительно Кедсти. Я думал только о вас. Если это вы убили его, то я прямо скажу: значит, вы имели на то свои причины. Но я не верю в то, что именно вы убили его. Такими руками, как у вас, этого не сделать.

Он вдруг схватил ее руки и крепко их сжал. Они были миниатюрны, с тоненькими пальчиками, ухоженные и красивые.

– Эти руки не могли этого сделать! – воскликнул он почти запальчиво. – Клянусь вам, что это не их дело!

При этих словах глаза и лицо ее просветлели.

– Вы так думаете, Джимс? – спросила она.

– Да, точно так же, как и вы не верите тому, будто я убил Джона Баркли. Но против нас все. Против нас обоих будет закон. И мы вместе должны бежать в эту вашу Долину. Поняли, Маретта?

Он направился к двери.

– Вы можете собраться в десять минут? – спросил он.

– Да, – ответила она. – С меня достаточно десяти минут.

Он выскочил в коридор и побежал по лестнице вниз, чтобы запереть входную дверь. Затем вернулся к себе на чердак. Он чувствовал только одно: с этой минуты Маретта принадлежала ему и должна была бежать вместе с ним. Он любил ее. Кто бы она ни была и что бы она ни совершила – он все равно ее любил. Вероятно, она скоро расскажет ему сама о том, что и как произошло в комнате Кедсти внизу, и дело разъяснится для него само собой.

Был только один уголок в его мозгу, который настойчиво твердил ему, как попугай, все об одном и том же, а именно о петле из волос Маретты, которой было перетянуто горло Кедсти. Но, конечно, и это объяснит ему сама Маретта. Он был уверен в этом. Вопреки факту он поступал нелогично и, быть может, даже безрассудно. Он знал это. Но его любовь к этой девушке, так странно и трагически ворвавшейся в его жизнь, была для него чем-то отравляющим и вера в нее безграничной. Не она убила Кедсти.

Его руки работали так же быстро, как и его мысли. Он надел сапоги и зашнуровал их. Все яства, которые находились у него на столе, и посуду он связал в отдельный узел и уложил его в ранец. Он вынес его и ружье в коридор и затем подошел к комнате Маретты. Дверь оказалась запертой. Когда он постучался к ней, она крикнула ему, что еще не готова.

Он слышал, как она быстро ходила по комнате. Затем наступила тишина. Прошло пять минут, десять, пятнадцать. Он снова постучал в дверь. На этот раз она отворилась.

Он изумился происшедшей в Маретте перемене. Она отступила от двери назад, чтобы пропустить его к себе, и лампа осветила ее всю. Ее тоненькая, стройная фигурка была одета в мягкий костюм синего цвета, жакет был по-мужски застегнут наглухо, юбка спускалась немного ниже колен, и на ногах у нее были высокие сапоги из оленьей кожи. На пояске у нее висела кобура и за плечами – маленькое черное ружье. Волосы были зачесаны кверху и подобраны под берет. Стоя так в ожидании его, она была очень хороша. И вязаная материя, из которой был выполнен ее костюм, и берет, и короткая юбка, и высокие на шнуровке сапоги – все это было предназначено специально для путешествия по диким местам. Она не была неженкой. Она была настоящей дочерью Севера. Лицо Кента просияло от радости. Но не одна только перемена в ее костюме так удивила Кента. Она изменилась еще и в другом отношении. Ее щеки порозовели. Глаза так и горели. Губы были красны так же, как и тогда, когда он увидел ее в первый раз, в госпитале у Кардигана. От ее бледности, опасений, страха не осталось и следа, и вместо них появилось выражение радостного, плохо скрываемого возбуждения от предстоящих впереди приключений.

На полу лежал сверток с вещами, вдвое меньший, чем взял с собой Кент. Когда он поднял его, то он оказался совсем легким. Он привязал его к своему ранцу, Маретта надела на себя непромокаемый плащ, и они отправились. Она шла впереди его. В передней, внизу, она подождала его, и, когда сошел с лестницы и он, она подала ему резиновое пальто Кедсти.

– Надевайте! – сказала она.

Она слегка вздрогнула, взявшись за это пальто рукой. Румянец почти совсем сошел у нее с лица, когда она опять заглянула в ту комнату, где все еще сидел в своем кресле покойник, но глаза ее опять ярко засверкали, когда она стала помогать Кенту одеться и застегнуть ранец. Затем она положила руки к нему на грудь и протянула к нему губы, точно хотела ему что-то сказать, но тотчас же отскочила назад.

Не прошли они и нескольких шагов, как на них обрушилась буря. Казалось, что она с новой яростью набросилась на этот несчастный дом, застучалась в его дверь, загремела грозой, точно не хотела их выпускать.

Кент вернулся, чтобы потушить огонь.

Дождь и ветер точно сорвались с цепи. Пошарив в воздухе свободной рукой, Кент нашел в темноте Маретту, притянул ее к себе, опять вернулся к дому и запер хлопавшую дверь. Когда они выходили из освещенной комнаты на воздух, им казалось, что их вот-вот сейчас поглотит непроницаемая тьма. Она тотчас же приняла их в свои недра, и они смешались с ней. Затем вдруг вспыхнула молния, и он увидел лицо Маретты, бледное и мокрое, но все еще с тем же удивительным блеском в глазах. Кент заметил его с той самой минуты, как возвратился к ней из комнаты Кедсти и опустился на колени перед ее кроватью.

Только теперь, в бурю, пришло к нему объяснение этого чуда. Это было из-за него. Этот блеск в ее глазах появился только потому, что он поверил ей. Даже смерть и страх не смогли одолеть этого огонька, и он так и остался у нее в глазах. Ему захотелось вдруг закричать от радости, что он наконец нашел объяснение загадке, и перекричать вой ветра и шум дождя. Он почувствовал в себе силу, готовую побороть этот шторм. И вдруг не стерпел, протянул к ней руки, схватил ее и привлек ее к себе, так что его лицо коснулось ее берета и мокрого лба.

А затем он услышал, как она сказала:

– Здесь, в кустах, должна находиться лодка, Джимс. Она где-то недалеко. Ее заготовил для вас Фингерс.

Кент отлично знал все эти места. Он опять помянул добрым словом Фингерса и, взяв Маретту за руку, вывел ее на тропинку, спускавшуюся сквозь тополиные заросли к реке.

Ноги их шлепали по лужам и уходили в грязь, а от дувшего им навстречу ветра у них захватывало дыхание. Невозможно было видеть ствол дерева на расстоянии вытянутой руки, и Кент радовался каждой вспышке молнии, так как только при свете ее мог находить дорогу. Еще при первой вспышке он взял направление прямо к реке по глубокой ложбине. Теперь по ней живо бежали ручьи. Камни и кочки затрудняли им путь, и ноги то и дело проваливались в трясину. Маретта вцепилась пальцами в руку Кента так же, как и тогда, когда они бежали из тюрьмы к дому Кедсти. Тогда это ее прикосновение наполнило его трепетом, а теперь трепет был совсем иного рода – это было всеобъемлющее сознание, что она принадлежала ему. Эта бурная, ветреная ночь была для него самой сладостной из всех пережитых им ночей.

Впереди текла река, а для него она была душой и целью жизни. Это была река Маретты, ее река и его, и оба они сейчас будут на ней. А там Маретта расскажет ему все о Кедсти. Он был убежден в этом. Она сообщит ему обо всем, что произошло, пока он спал. Его вера в нее была безгранична.

Молния осветила то место в тополиных зарослях, где несколько недель тому назад О’Коннор впервые увидал Маретту. Путь к реке шел именно через эти места, и теперь Кент мог бы дойти до нее наперерез с закрытыми глазами, несмотря на темноту. Он бережно обнял Маретту за талию, так что, прижавшись к нему, она находила у него надежную защиту от ветра и дождя. Затем кустарник ударил им по глазам, и они остановились на минуту, чтобы выждать, когда снова вспыхнет молния. Но Кент не так уж тосковал по ней. Ему хотелось использовать темноту. Он еще крепче прижал к себе девушку, и в этом кипевшем темном котле, под целым потоком дождя, под ударами грома она, в свою очередь, прижалась к его груди; трепет ее тела передался ему, и оба они стояли не двигаясь с места и все чего-то ожидали и прислушивались. Ее хрупкость и беспомощность, ее тоненькая талия, которую он обхватывал своей могучей рукой, наполнили его каким-то ликованием. Теперь уже он больше не думал о ней как о выдающемся, храбром существе, которое так смело потрясало своим револьвером перед глазами трех полицейских в казарме. Теперь уже она больше не была для него таинственным, мужественным, неустрашимым человеком, который чуть не целый час держал его в страхе, когда они были в комнате у Кедсти. Теперь это было слабое, цеплявшееся за него создание, пугливое и вполне от него зависевшее.

Во всем этом хаосе в природе что-то говорило ему, что нервы ее уже совершенно сдали, что без него она растерялась бы совсем и разрыдалась бы от страха. И он был этому рад! Он стал крепче поддерживать ее; он еще ниже наклонился над ней, пока наконец его лицо не коснулось ее мокрых волос, выбившихся из-под берета. А затем молния снова осветила всю вселенную, и он увидел перед собой тропинку, которая вела к реке.

Даже в темноте было нетрудно нащупывать ее ногами, так как по ней кто-то раньше проехал на телеге и оставил после себя колеи. Над их головами с шумом трепетали вершины тополей. Под их ногами дорожка в некоторых местах превращалась в целое озеро или в шумно сбегавшие вниз ручьи. В глубоком мраке они наткнулись на одну из таких луж, и, несмотря на то, что за плечами у Кента был уже тяжелый ранец и висело ружье, он тотчас же остановился, взял Маретту на руки и перенес ее на твердое место. Для этого он не просил у нее позволения. И Маретта спокойно пролежала у него на руках две минуты, пока он ее нес, и в эти сладкие мгновения его лицо касалось ее мокрой от дождя щеки.

Чудом всего этого путешествия было то, что ни один из них не говорил. Это молчание между ними было для Кента настолько приятным, что он боялся его нарушить. В этом молчании, вполне понятном и естественном при таком реве непогоды, было для него что-то такое, что все больше и теснее сближало их, и малейшее слово, как казалось ему, могло бы тотчас же нарушить неописуемо волшебную красоту того, что с ними теперь происходило. Когда он снова поставил Маретту на ноги, то ее рука случайно упала на его руки, их пальцы на один момент сомкнулись в легкое рукопожатие, и это для него значило более, чем целые тысячи благодарственных слов.

Целые четверть мили прошли они по тополиной заросли, пока наконец не вышли к опушке соснового и кедрового леса, и скоро он принял их в свои объятия. Здесь уже не дул на них ветер, но темнота была еще более непроницаемой, чем раньше. Кент заметил, что гром и молния удалялись к востоку, и теперь только случайные вспышки освещали дорогу. Дождь уже не хлестал так отчаянно. Они могли слышать над собой ропот верхушек сосен и кедров и шлепанье своих сапог по грязи и лужам. Был один момент, когда стало совсем тихо и сосны перестали шуметь. Тогда Кент глубоко вздохнул, перевел дух и весело спросил:

– Вы промокли, Серая Гусочка?

– Только снаружи, дорогой Бобр. Мне сухо под моими перьями.

В ее голосе звучала полужалобная, полувеселая нотка. Так не могла бы говорить женщина, только что убившая человека. Ее руки цеплялись за его непромокаемое пальто даже теперь, когда они стояли вместе, близко один от другого, точно она боялась, как бы что-нибудь предательски не разъединило их. Кент порылся у себя под плащом, достал из внутреннего кармана сухой носовой платок, нашел в темноте лицо Маретты и ласково, по-отечески вытер его досуха. Так он поступил бы с плакавшим ребенком. Затем он взял ее за талию, и они пошли дальше.

От опушки леса до затона в реке было около полумили, и раз десять на этом пространстве Кент брал девушку на руки и переносил ее через лужи, вода в которых в иных случаях поднималась чуть не до краев его голенищ. Молния больше уже не освещала им дорогу. Дождь все еще лил как из ведра, но ветер вместе со штормом ушел уже к востоку. Лес примыкал к самому затону, которого за темнотой совершенно не было видно. Теперь уже Маретта вела Кента, хотя он и шел впереди нее, крепко держа ее за руку. Если Фингерс не изменил места, о котором говорил ей, то плот должен был находиться где-нибудь в пятидесяти или в сорока шагах от них. Это должна была быть небольшая совершенно плоскодонная лодка, всего только на двух человек, с маленьким домиком, выстроенным на ней в виде шалаша. Она должна была находиться где-то у самого берега, в кустах, на привязи. Маретта рассказала Кенту все сообщенные ей Фингерсом подробности еще раньше, по пути, и он скоро наткнулся коленом на что-то тугое, что оказалось веревкой.

Оставив Маретту у дерева, к которому плот был привязан, Кент вскочил на борт, нащупал дверь домика и, отворив ее, пролез внутрь. Маленькая комнатка была не более полутора аршин в вышину, и ему пришлось стать в ней на колени, чтобы иметь возможность расстегнуть непромокаемое пальто и достать из кармана тужурки коробку спичек. Оказалось, что в домике было совершенно сухо.

При первой вспышке спички обнаружилась вся внутренность каютки. Это было маленькое помещеньице, чуть-чуть больше, чем ящик из-под мыла. Около шести футов в длину, два с половиной в ширину, а потолок был так низок, что, даже стоя на коленях, Кент упирался в него головой. Спичка догорела, и он зажег другую. На этот раз он увидел свечку, которая была вставлена в расщепленную березовую лучину, торчавшую из стены. Он подполз к ней и зажег ее. Он огляделся вокруг себя и на этот раз благословил Фингерса. Все было приготовлено для далекого путешествия. Две узкие койки были устроены у противоположной стены и так низко одна над другой, что Кент усмехнулся при одной только мысли о том, что ему придется пролезать на одну из них. На них были постланы матрасики. Тут же под рукой стояла печечка, а около нее была сложена охапка мелко изрубленных сухих дров. Все это показалось Кенту маленьким детским игрушечным домиком. Картину дополнял низенький стол, на котором лежало множество пакетов.

Кент сбросил с себя ранец и вернулся за Мареттой. Она услышала, как он шлепал по воде, протянула к нему в темноте руки и наткнулась на него. Он поднял ее на руки, пронес по целому морю воды, плескавшемуся у него под ногами, и со смехом положил ее на край плота у самой дверцы. Это был тихий радостный смех. Желтый свет от свечи упал на их лица. Кент едва мог различать подробности, но видел, что глаза ее сияли.

– Ваше гнездышко, Серая Гусочка! – ласково сказал он.

Она протянула руку и коснулась его лица.

– Как вы добры ко мне, Джимс, – ответила она с дрожью в голосе. – Поцелуйте меня!

Несмотря на все еще ливший как из ведра дождь, сердце Кента просто пело от радости. Ощущая на себе трепетное прикосновение губ Маретты, он почувствовал себя сверхчеловеком, и когда он выполз снова на берег и перерезал ножом привязь, то ему вдруг страстно захотелось запеть ту свободную песню моряков, которая донеслась до него тогда, когда он лежал в больнице и караван отходил на Север. И, еле удерживаясь от смеха, он все-таки вполголоса запел ее. А потом, напрягая все свои силы, как гигант оттолкнул плот от берега и вывел его на середину реки. В маленькой каютке, по ту сторону двери, находилось то, что теперь составляло всю его жизнь. Повернув голову, он мог видеть мерцавший из окошечка свет свечи. Свет… каютка… Маретта!

Он засмеялся весело, глупо, как мальчуган. Он мог уже слышать, как шумела и ревела меж камней река. Но он не боялся этого рева. Это была его река; она была его другом. Все возраставший ее шум был для него не угрозой, а радостным громом тысяч голосов, звавших его к себе и радовавшихся его шествию. Над его головой снова открылось свободное небо, темное, как чернила, и потоки дождя полились ему прямо в лицо, но он испытывал от этого наслаждение. Река несла его к Невольничьему озеру, затем к Макензи и далее за Полярный круг.

И он снова, уже в последний раз, бросил вызов непогоде, и этот его крик был радостным и торжествующим; в нем звучала надежда, которая была выше всяких законов и условностей, созданных людьми; затем он обернулся назад к шалашу, откуда ему ласково и приветливо желтым пятнышком улыбалось освещенное окошечко.

 

Глава XVII

Кент подошел к домику и постучался в него. Маретта отворила ему дверцу и посторонилась, чтобы дать ему пролезть. Он влез туда, как большая мокрая собака, на четвереньках. Маретта уже сняла с себя берет и дождевик. Печечка была уже затоплена, и в ней весело потрескивал огонь. За этим треском не было слышно дождя, стучавшего по крыше. Кент посмотрел на Маретту. Мокрые волосы свешивались ей на лоб, ее руки, ноги и часть тела тоже были мокры. Но глаза у нее сияли, и она улыбалась. Она казалась ему теперь маленьким ребенком, который был рад, что нашел наконец убежище. Он ожидал, что пережитые в эту ночь ужасы все-таки будут отражаться у нее на лице, но от них не было и следа. Она теперь даже и не думала о громе, молнии и темноте или о Кедсти, который остался мертвым в своем доме. Она думала только о Кенте.

Он радостно смеялся. Сколько было веселого, возбуждающего в этой непроглядной бурной ночи и в гремевшем над их головами громе, в этой бурливой реке, плескавшейся теперь под ними, и как забавно находиться в этой собачьей конуре, в которой ни встать, ни сесть, ни пройтись!.. Веселое настроение и теплота от печки стали согревать их продрогшие тела, а потрескивание березовых дровишек и уют заставили Кента подумать о тихой пристани и о той жизни, которая могла бы открыться для него впереди. А Маретта, глаза и губы которой все еще ласково улыбались ему при тусклом свете свечи, тоже, казалось, позабыла обо всем, что осталось позади. Только одно это маленькое окошечко все еще напоминало им о пережитой трагедии и о бегстве. Кенту казалось, что двигавшийся во мраке свет может быть замечен с берега. Ведь на целые мили ниже пристани Атабаски кое-где попадались на берегу отдельные хижины поселенцев, которые, приглядевшись, могли бы заметить огонек даже сквозь дождь. И он подполз к окошечку и завесил его своим пальто.

– Поехали! – воскликнул он, потирая руки. – А что, Серая Гусочка, не покажется ли нам здесь еще уютнее, если я закурю?

Она разрешила, но подозрительно посмотрела на пальто.

– Нет, закрыто плотно, – успокоил он ее, выколотив трубку и набив ее табаком. – Вероятно, все теперь крепко спят. Но, конечно, мы должны быть настороже!

В это время плот покачнулся с боку на бок. Кент заметил это и опять успокоил ее.

– Не бойтесь, – добавил он, – нам не грозит крушение. Здесь на целые тридцать миль нет ни камней, ни порогов. Река гладкая, как пол. Если мы даже стукнемся о берег, то и тогда будьте покойны. Не бойтесь ничего.

– Да я и не боюсь, – ответила она, – в особенности реки!

А затем, точно вдруг действительно испугавшись чего-то, она неожиданно спросила:

– Как вы думаете, где они завтра будут нас искать?

Кент закурил трубку и пытливо на нее посмотрел. Она низко склонилась к нему, ожидая ответа.

– В лесах, на реке, везде! – ответил он. – Конечно, хватятся этого плота. Мы должны теперь зорко оглядываться назад и использовать для себя каждый момент.

– Смыл ли дождь наши следы, Джимс?

– Да. Все исчезло.

– А там, под окнами? Ведь там ходил Муи?

– И его следы смыты.

– Я рада. Мне не хотелось бы, чтобы он и Фингерс были замешаны в нашей истории. Кстати, как поступит Муи?

– Вероятно, убежит. Ведь он превосходный следопыт! Лучше его не скроется никто.

Она не старалась скрыть от него, какое облегчение почувствовала от этих его слов. Его немного удивило, что она в час их собственной опасности так интересовалась судьбой Фингерса и индейца. А он так хотел отвлечь ее внимание от той беды, которая угрожала этим двум людям! Но она и сама представляла себе чуть не воочию все то, что могло их ожидать. Ведь не дура же она, чтобы не понимать, что через каких-нибудь три-четыре часа убийство Кедсти уже будет обнаружено и длинные руки закона уже примутся за свою работу. И если их схватят…

Она протянула к Кенту ноги и пошевелила пальцами внутри сапог, так что он услышал, как забулькала в них вода.

– Уф! – передернула она плечами. – Промокли совсем! Будьте любезны, Джимс, расшнуруйте их и стащите с меня!

Он положил трубку в сторону и опустился перед ней на колени. Целые пять минут провозился он с ее сапогами. А затем он сжал между ладонями ее маленькую ступню.

– Холодная, холодная, как лед! – воскликнул он. – Снимите чулки, Маретта! Обязательно!

Он подкинул в печку дров, стащил с койки одеяло, придвинул к печке маленькую скамеечку, покрыл ее одеялом. Через минуту Маретта уже сидела в импровизированном кресле с ногами, укутанными в согретые на печке одеяла. Кент отворил в печке дверцу, загасил свечу, и от пылавших березовых дров помещение осветилось ласковым уютным светом. Это прибавило девушке румянца. При этом освещении она показалась Кенту удивительно нежной и прелестной. И когда он кончил заворачивать в одеяла ее ноги, она протянула руку, провела ею по его лицу и мокрым волосам так легко, что он почувствовал на них только трепетную ласку, но отнюдь не тяжесть этой маленькой руки.

– Вы так добры ко мне, Джимс!.. – сказала она, и он услышал в ее голосе нотку рыдания.

Он сидел прямо на полу, около нее, спиной опершись о стену.

– Это потому, что я люблю вас, Серенькая Гусочка, – ответил он тихонько, глядя на огонь.

Она промолчала. Над их головами колотил по крыше дождь, точно по ней отчеканивали тысячи ударов барабанные палочки. Под ними плескалась медленно уносившая их с собой вода, и они чувствовали покачивания плота с боку на бок. Девушка отвернулась, и, невидимый ею, он поднял глаза. Огонь от печки падал на ее волосы, дрожал у нее на шее, и ее длинные ресницы так и отливали красной медью.

И глядя на нее, Кент подумал о Кедсти, откинувшем назад голову у себя в кресле в своем доме и удушенном прядью этих великолепных волос, которые были от него, Кента, теперь на таком близком расстоянии, что, чуть только наклонившись вперед, он мог бы коснуться их губами. Мысль о Кедсти не привела его в ужас, потому что в эту самую минуту Маретта провела по его щеке рукой, такой маленькой, такой нежной, – куда же было этим ручкам справиться с таким богатырем, как Кедсти, который должен был сопротивляться своему убийце не на жизнь, а на смерть!

И Кент взял эту ручку в свою и притянул ее к себе.

– Ну-с, дорогая Серенькая Гусочка, – сказал он, – расскажите теперь, как обстояло дело в комнате у Кедсти?

В его голосе чувствовалось безграничное доверие. Ему хотелось дать ей понять, что, каковы бы ни были результаты ее рассказа, ни его доверие к ней, ни любовь не могут поколебаться. Он верил и будет верить ей всегда.

Он уже был твердо уверен в своих предположениях о том, как именно умер Кедсти. В то время, как он спал, Маретта и какой-то другой человек находились внизу, в комнате у инспектора. Пререкания дошли до высшей точки, и Кедсти получил каким-то еще не выясненным для Кента путем удар в голову его собственным пистолетом. А затем, как только Кедсти оправился от нанесенного ему удара и стал сопротивляться, неизвестный компаньон Маретты прикончил его. В ужасе, остолбенев от того, что произошло, а может быть, и вполне бессознательно, она оказалась не в силах воспрепятствовать убийце использовать прядь ее волос. Из этой картины Кент совершенно исключил шнурки от сапог и на занавесках. Он знал, что именно самое необыкновенное, самое неожиданное и случается часто в преступлениях. И он ожидал, что теперь Маретта расскажет ему точь-в-точь то же самое, что он и предполагал.

Пока он ждал ответа, ее пальцы в его руке похолодели.

– Говорите же, Серенькая Гусочка, как это все произошло?

– Я… не знаю… Джимс… – ответила она, запинаясь.

Он быстро перевел на нее глаза, точно не совсем был уверен в том, что хорошо ее расслышал. Она не повернулась и продолжала смотреть на пламя. Она ухватилась пальцами за его большой палец и крепко сжала его, как делала это, когда боялась грозы.

– Я ничего не знаю, Джимс…

Он был разочарован. Он был готов отдать за нее свою жизнь, бороться за нее до последнего дыхания, и тут вдруг такой неожиданный удар! Он готов был верить каждому ее слову, всему, но только не тому, что она сейчас сказала. Она, во всяком случае, должна была знать, что происходило в комнате у Кедсти. И она знала, если только она не…

И вдруг его сердце запрыгало от радостной надежды.

– Быть может, вы были в бессознательном состоянии? – спросил он тихонько, и сердце его забилось. – Вероятно, с вами был обморок, когда все это случилось?

Она покачала головой.

– Нет, – ответила она. – Я была в своей комнате и спала. Я вовсе не рассчитывала спать, но все-таки заснула, и вдруг что-то разбудило меня. Что-то против воли потянуло меня вниз. И когда я пришла туда, то Кедсти уже был мертв и находился в том положении, в каком вы его нашли. Это меня ошеломило. И я не могла двинуться, как в столбняке, – в это время вошли вы.

Она тихонько, но многозначительно высвободила свою руку из его руки.

– Вы должны мне верить, Джимс, – сказала она. – Но я знаю, что вы мне не верите. Вам невозможно мне поверить.

– А вы не хотите верить мне, Маретта, – ответил он.

– Нет, я вам верю. Поэтому и вы должны.

– А петля из волос вокруг шеи Кедсти? И притом из ваших волос!..

Он не договорил. Эти его слова, которые он сказал ласково, все-таки показались ему жестокими. Но он не заметил, чтобы они ошеломили ее. Она даже не вздрогнула, а продолжала не мигая смотреть на огонь. И это смутило его. Никогда еще в жизни своей он не видел в людях такого самообладания. Это разочаровало его, огорошило, несмотря на то, что ему безумно захотелось вдруг схватить ее и прижать к себе, излить перед ней свою любовь, убедить ее, чтобы она рассказала ему все и не скрывала от него ничего, чтобы он не с пустыми руками мог вступить за нее в смертный бой.

А затем она спросила:

– Джимс, если нас схватят, то это скоро произойдет?

– Не схватят! – ответил он.

– Но ведь опасность быть схваченными нам все-таки угрожает? – настаивала она.

Кент вытащил часы и наклонился поближе к огню, чтобы лучше разглядеть.

– Сейчас три часа, – сказал он. – Еще день и ночь, милая Серенькая Гусочка, и никакая полиция нас не найдет нигде.

Она долго молчала. А затем опять ее пальцы ухватились за его большой палец и тихонько его сжали.

– Джимс, – сказала она наконец, – когда мы будем в безопасности, когда мы будем уверены, что полиция нас уже не найдет, я расскажу вам все, что знаю, обо всем, что произошло в комнате у Кедсти. Тогда я расскажу вам и тайну, связанную с прядью волос. Одним словом, я сообщу вам все.

Ее пальцы сжались теснее.

– Все, все! – повторила она. – Я расскажу вам и о Кедсти и о себе самой, и после этого вы уже не будете больше любить меня.

– Я люблю вас, – сказал он с благоговением. – Что бы вы мне ни рассказали, я буду вас любить.

Она слегка вскрикнула, и скорбная нотка послышалась в ее голосе. И если бы Кент мог видеть ее лицо, то он заметил бы в нем новое выражение и уловил бы тот свет, который вдруг появился у нее в глазах и тотчас же исчез.

Когда же она повернула голову, то он увидел, что она с тревогой посмотрела вдруг на дверь. Посмотрел туда и он. Через порог к ним просачивалась вода.

– Я ожидал этого, – весело сказал он. – Наш плот переполнился дождем. Если мы не вычерпаем воду, то можем пойти ко дну.

Он потянулся к своему непромокаемому пальто и накинул его себе на плечи.

– Я сейчас вычерпаю ее, – сказал он. – Это нетрудно. А пока я буду этим занят, вы снимите с себя мокрую одежду и постарайтесь улечься спать. Вы сделаете это?

– Я не устала, – ответила она, – но думаю, что лучше сделать по-вашему…

И она коснулась его плеча.

– Да, это будет лучше, – сказал он и поцеловал ее в голову.

А затем он взял ведро и вышел за дверь.

 

Глава XVIII

Был тот час, когда серая северная заря чуть-чуть забрезжила бы над восточными лесами, если бы небо было ясно. Кент нашел, что стало еще темнее. Вокруг него носился уже такой туман, что он не мог видеть под ногами воды. Не видно ему было также ни борта плота, ни самой реки. С кормы, всего только на расстоянии какой-нибудь сажени от двери домика, не было видно и самого домика, который утонул в тумане.

Привычным движением человека, долго жившего на реке, он принялся вычерпывать воду. Его движения были настолько правильно рассчитаны, что они ритмично соответствовали его мыслям. Монотонные всплески выливавшейся из ведра воды скоро приняли характер чего-то механического. До Кента доносились ароматы прибрежных лесов. Даже несмотря на дождь, он отчетливо чувствовал этот запах кедров и можжевельника.

К тому времени, как он кончил вычерпывать воду, ливень стал ослабевать и превратился в мелкий осенний дождик. Аромат кедров стал чувствоваться сильнее, и Кент уже отчетливо слышал всплески и журчание реки. Раньше они сливались с шумом ливня. Он опять постучался в дверцу домика, и Маретта ответила ему.

Огонь в печке догорел, и теперь в ней лежали красные, раскаленные угли. Он вошел. Опять ему пришлось встать на четвереньки, чтобы снять с себя мокрое пальто.

Девушка уже лежала на своей койке.

– Вы похожи на большого медведя, Джимс, – сказала она, и веселая, добродушная нотка зазвучала у нее в голосе.

Он засмеялся, придвинул скамеечку и с трудом на ней уселся, для чего ему пришлось сильно нагнуться, иначе он проломил бы головой крышу.

– Да, я точно слон, которого посадили в птичью клетку, – ответил он. – А вам удобно, Серенькая Гусочка?

– Да. А вам, Джимс? Вы весь мокрый!

– Но зато счастлив как никогда.

Он едва мог различать ее в темноте под верхней лавкой. Лицо ее казалось бледной тенью, и она распустила свои все еще влажные волосы. Кенту казалось, что ей было слышно, как билось его сердце. Он совсем позабыл об огне, и стало еще темнее. Теперь уж ему вовсе не было видно бледного пятна ее лица, и он отодвинулся несколько назад при одной только мысли о том, что было бы святотатством склоняться над ней ближе, пользуясь сгустившимся мраком. Она поняла это его движение, протянула к нему руку и положила пальчики к нему на плечо.

– Джимс, – сказала она тихонько. – Я теперь не жалею, что пришла тогда к вам в госпиталь Кардигана, когда вы думали, что умрете. А тогда я была не права. Вы уже поправлялись. Мне хотелось подшутить над вами и посмеяться и только потому, что я знала, что вы останетесь в живых. Вы прощаете меня?

Он счастливо засмеялся.

– Удивительно, – ответил он, – какое иногда громадное значение имеют совершенно ничтожные вещи! Помните сказку? Король потерял все свое королевство только потому, что у лошади соскочила с копыта подкова. Я знал человека, жизнь которого была спасена благодаря сломанной трубке. Вы явились ко мне, и вот я здесь, с вами, и только потому…

– Почему? – прошептала она.

– Только потому, что давным-давно в моей жизни случилось одно событие. Нечто такое, что не приснилось бы ни вам, ни мне. Хотите, я расскажу вам об этом, Маретта?

Она пожала ему руку.

– Да, – ответила она.

– Я не буду называть имен. Можете вообразить себе, что это был, если хотите, известный вам О’Коннор, но это неважно. Я не настаиваю на том, что это действительно он. Он находился на службе в пограничной страже и был командирован далеко на север, чтобы выследить индейцев, приготовлявших из корней какого-то растения сильнодействующий яд, чтобы обмазывать им свои стрелы. Это было шесть лет тому назад. Там он кое-что подцепил. Это была красная смерть, как ее здесь называют, а по-европейски – черная оспа. И он был совершенно один, когда затрепала его лихорадка, за триста миль до первого жилья. Сопровождавший его индеец убежал от него, бросив его на произвол судьбы при первых же признаках этой болезни, и больной даже не имел сил добраться до своей палатки и так и повалился на спину на снег. Не стану говорить вам о тех ужасах, которые ему пришлось пережить. Это была смерть заживо. И он умер бы непременно, если бы мимо случайно не проходил некий странник. Это был не индеец, а белый. Маретта, немного нужно самообладания для того, чтобы с ружьем за плечами пройти мимо человека, у которого тоже есть ружье; немного его нужно и для того, чтобы пуститься в бой, когда вместе с вами бросаются туда же и тысячи таких, как вы. Но много его нужно было иметь этому страннику, чтобы не растеряться при виде картины, которую ему пришлось увидеть. Этот больной человек был для него совершенно чужой. Но он вошел к нему в палатку и нянчился с ним до тех пор, пока тот не выздоровел. После этого болезнь постигла и его самого, и целые десять недель они провели вместе, прикладывая все усилия, чтобы спасти друг друга, и им это удалось. Но слава этой победы осталась за странником. Он ушел на запад, а пограничник – к себе на юг. Они пожали друг другу руки и разошлись.

Маретта прижалась к плечу Кента. Он продолжал:

– И этот пограничник никогда не мог забыть благодеяния, оказанного ему странником. Он, милая Гусочка, с нетерпением стал ожидать того момента, когда явилась бы возможность хоть чем-нибудь отплатить своему спасителю. И время настало. Прошли годы, и все это вылилось в довольно странную форму. Был убит человек. Пограничник, который за это время дослужился уже до чина сержанта, наткнулся на него, когда он еще дышал, успел расспросить его, кто он такой и как сюда попал. Пограничник побежал, чтобы поднять тревогу, но когда возвратился обратно, человек был уже мертв. Вскоре по подозрению арестовали одного человека. На его одежде нашли пятна крови. Это послужило против него уликой. И этот человек…

Кент замолчал. Маретта крепко схватила его за руку и впилась в нее пальцами.

– …был тем, кого вы хотели спасти своею ложью? – перебила она его.

– Да. Когда затем при перестрелке с разбойниками, – продолжал он, – пуля метиса задела и меня, то я подумал, что это могло бы быть для меня прекрасным случаем отплатить Мак-Триггеру за все то, что он сделал тогда для меня в палатке несколько лет тому назад. Но это вовсе не было с моей стороны геройским поступком. Это даже не было великодушием. Я тогда все равно умирал и ровно ничем не рисковал.

Маретта откинулась на подушку и тихо, радостно засмеялась.

– И все время, Джимс, – воскликнула она, – вы так превосходно врали, хотя я это отлично знала! Я знала, что не вы убили Баркли, знала, что вы вовсе не умрете, и знала также все то, что произошло несколько лет тому назад в той палатке. Кроме того, Джимс…

Она попыталась подняться с подушки. Теперь она казалась очень возбужденной. Теперь уже не одна, а обе ее руки обхватили его.

– Я знала, – продолжала она, – что не вы убили Джона Баркли и… кроме того, мне доподлинно известно, что его не убивал также и Санди Мак-Триггер!

– То есть как это так?.. – смутился вдруг Кент.

– Он не убил его, – перебила она почти резко. – Он невиновен. Невиновен так же, как и вы. Ах, Джимс, Джимс, я знаю также и то, кто на самом деле убил Баркли.

И она стала его дразнить.

– А я знаю!.. А я знаю!..

И вдруг она добавила голосом, которому старалась придать как можно больше спокойствия:

– Но, пожалуйста, не думайте, что я прониклась к вам доверием только потому, что вы рассказали мне эту вашу историю! Скоро вы будете знать все. Если нам удастся избежать погони, то я сама расскажу вам обо всем. Ничего не скрою от вас. Расскажу вам о Баркли, о Кедсти – все, все, все! А теперь – не могу. Но это уже скоро. Как только вы скажете мне, что опасность миновала, так я тотчас же и выложу перед вами все. А потом…

Она высвободила свои руки из его рук и снова откинулась на подушку.

– А потом что? – спросил он, наклоняясь над ней.

– Потом вы разлюбите меня, Джимс…

– Нет, я люблю вас. Ничто на свете не сможет изменить моей любви.

– Даже и в том случае, если я скажу вам, что именно я убила Баркли?

– Нет. Это бы вы солгали.

– А если я вам скажу, что я убила Кедсти?

– Это мне все равно. Что бы вы мне ни сказали, какие бы доказательства ни представили, я все равно вам не поверю.

Молчание.

– Джимс!..

– Что, моя богиня?

– В таком случае я хочу вам что-то сказать…

– Я слушаю вас.

– Но это… это поразит вас, Джимс.

Он почувствовал в темноте, что она протянула к нему руки. Обе они вдруг оказались у него на плечах.

– Вы слушаете?

– Да, я слушаю вас!

– Только я не могу сказать это громко… Мне стыдно… Отвернитесь!

Он отвернулся. Она прошептала ему на ухо:

– Джимс, я люблю вас!

 

Глава XIX

В медленно рассеивавшемся мраке домика, чувствуя вокруг своей шеи руки Маретты и ее губы на своих губах, Кент несколько минут не сознавал ничего, кроме трепета великой надежды, которой суждено было осуществиться на земле. То, о чем он так молился, чего так горячо желал, уже перестало быть предметом молитвы, и то, о чем он всегда мечтал, уже осуществилось. И все-таки то, что осуществилось, все еще казалось ему волшебным сном. Что он сказал Маретте в эти первые минуты своего торжества, невыразимого восторга, он, вероятно, не мог бы вспомнить никогда.

Его собственное физическое «я» казалось ему теперь чем-то тривиальным и почти ненужным, чем-то таким, что растаяло и растворилось в теплом биении и трепете этой другой жизни, в тысячу раз более дорогой для него, чем его собственная, и эту жизнь он держал сейчас в своих объятиях. Маретта поворачивала к нему голову и целовала его, а он стоял перед ней на коленях, прижимая свое лицо к ее лицу, в то время как на дворе уже прояснялось и темнота ночи боролась с серым рассветом.

С этой новой зарей нового для него дня Кент вышел наконец из домика и поглядел на прекрасный мир. Весь мир казался ему изменившимся, как и он сам. Буря уже прошла. Серая река тянулась перед его глазами. По берегам темными стенами возвышались дремучие сосновые и кедровые леса, поросшие можжевельником. Вокруг него стояла глубокая тишина, нарушаемая только течением реки и плесканием воды у бортов плота. Вместе с темными тучами улетел и ветер, и, оглянувшись по сторонам, Кент увидел, как расплывались последние тени ночи и как на востоке зажигался новый свет. Там в течение нескольких минут постояла сперва легкая сероватая мгла, и затем вдруг быстро, точно великое северное чудо, загорелось за далекими лесами яркое алое пламя, которое поднималось все выше и выше и окрашивало все небо в нежный розовый цвет. Кент смотрел и не мог налюбоваться. Река точно вынырнула из последней дымки ночного тумана. Плот спускался как раз по самой середине реки. В двухстах ярдах с каждой стороны тянулись сплошные стены лесов, свежих и прохладных от пронесшегося бурного дождя и посылавших Кенту своей аромат, которым он дышал и не мог надышаться.

Из кабинки послышался шум. Это встала Маретта, и ему захотелось, чтобы она вышла поскорее, встала с ним рядом и посмотрела на это торжество их первого дня. Он посмотрел на дым от костра, который развел. Это был тяжелый густой дым, белыми, отчетливыми клубами поднимавшийся в чистом влажном воздухе.

Его запах, как и аромат от можжевельника и кедров, казался Кенту вдохновением жизни. Затем Кент, посвистывая, принялся вычерпывать воду, которая еще оставалась на плоту. И ему хотелось, чтобы его свист услышала Маретта. Он желал, чтобы она знала, что этот день не принес с собою для него никаких сомнений. Над ними и вокруг них развертывался великий прекрасный мир, он ожидал их и впереди.

Они уже находились в безопасности.

Когда он работал, то окончательно решил не пускаться в рискованные предприятия и не полагаться на случайности. Один раз даже веселый смех и сознание своего превосходства заставили его прервать посвистывание, когда он подумал о том, сколько полезного дали ему его служба и приключения! Ему стали известны благодаря им все хитрости и уловки полиции, и он знал наперед, что будут делать и чего не будут делать посланные им вслед полицейские. В своем бегстве он имел значительное преимущество. В настоящую минуту из-за отсутствия в пограничной страже у пристани Атабаски таких сил, как Кедсти, О’Коннор и он сам, там все остались как без рук. И в этом Кент находил громадное удовлетворение. Но даже и в том случае, если бы за ним гналась целая свора сыщиков, он все-таки провел бы их. Для него и для Маретты опасен был только этот первый день. Полиция, вероятно, пошлет за ними вдогонку моторную лодку. А так как они уже покрыли за ночь достаточное расстояние, то успеют заблаговременно добраться до Порогов Смерти, скроют там свой плот и отправятся пешком через девственные леса на северо-запад, прежде чем этот моторный катер успеет их настичь. Он был убежден в этом. Они будут пробираться затем все глубже и глубже в дикую, совершенно неисследованную страну, все время на северо-запад, и пусть их ищет там длиннорукий закон сколько ему будет угодно! Он выпрямился и опять посмотрел на дым, точно белая завеса протянувшийся между ним и голубым небом, и в этот момент солнце вдруг осветило громадные зеленые вершины тысячелетних кедров, и на земле воцарился ясный веселый день.

Более четверти часа Кент провозился, очищая пол на плоту, и затем вдруг вздрогнул так, точно его неожиданно стегнули плетью: в чистом, ароматном воздухе он вдруг почуял еще какой-то новый запах. Это жарилась ветчина и кипел кофейник! Он думал, что Маретта занималась в это время просушиванием своей промокшей обуви и утренним туалетом. А оказалось, что вместо этого она принялась за приготовление завтрака! В этом не было ничего необыкновенного. Поджарить ветчину и сварить кофе было, во всяком случае, нехитрой штукой. Но именно в эту минуту для Кента показалось это высшим блаженством. Ведь Маретта готовила завтрак именно для него! И кофе и ветчина – эти две вещи всегда казались Кенту признаком домашнего уюта. В них было для него всегда что-то интимное, приятное. Ему казалось, что там, где были ветчина и кофе, всегда должны были смеяться вокруг стола ребятишки, у мужчин должны были быть веселые, счастливые лица и женщины должны были весело напевать.

– Всякий раз, как вы почувствуете запах кофе и ветчины, – часто говаривал О’Коннор, – смело стучитесь в двери: там ожидает вас завтрак.

Но Кент даже не вспомнил своего друга и товарища. В этот момент, когда он вдруг открыл, что Маретта готовит завтрак именно ему, многое на свете потеряло для него свое значение.

Он подошел к дверке и прислушался. Затем он отворил ее и заглянул внутрь. Маретта стояла на коленях перед открытой дверцей печки и, воткнув вилку в ломоть хлеба, поджаривала его над огнем. Лицо ее раскраснелось от тепла. Она даже не имела времени причесаться как следует, но собрала волосы и откинула их назад, так что они закрыли ей всю спину и рассыпались сзади на полу. В разочаровании, что Кент застал ее, так сказать, на месте преступления, она вскрикнула.

– Почему вы не подождали? – упрекнула она его. – Я хотела сделать для вас сюрприз.

– Да вы уже и сделали его! – ответил он. – А я больше не в силах ждать. Я пришел, чтобы вам помочь.

Он прополз на коленках в дверь и встал позади нее. Когда хлеб поджарился и он принял от нее вилку, то нагнулся и поцеловал ее в голову. Маретта густо покраснела и тихонько стыдливо засмеялась. Поднимаясь на ноги, она потрепала его по щеке, и Кент тоже засмеялся. И все время, пока она накрывала на стол на подъемной полочке, она то и дело касалась то его плеча, то волос и весело посмеивалась. Глаза ее светились счастьем. А потом оба они стали рядышком на коленях перед столом и с аппетитом поели. Маретта налила ему кофе, всыпала в него сахару и приправила из жестянки сгущенным молоком, и Кент был так безгранично доволен, что даже и не вспомнил, что никогда не любил кофе с молоком.

Утреннее солнышко заглянуло к ним в малюсенькое окошечко и в открытую дверцу. Кент указал ей на роскошную картину реки и ярко-зеленые леса, полосами тянувшиеся по бокам и уходившие далеко назад. После завтрака Кент и Маретта вышли на воздух.

Некоторое время она стояла молча и без движения в созерцании того, что видела перед собой. Кенту казалось, что она замерла. Она смотрела на леса, запрокинув назад голову, расстегнула ворот и подставила свои горло и грудь под дуновение свежего ароматного лесного ветерка. Глаза ее светились как звезды. Все ее лицо было освещено солнцем, и, глядя на нее, Кент подумал о том, что еще ни разу не видел ее такой красивой, как в это удивительное утро.

Это – ее и его мир. Это – мир, отличный от всех миров, какие только существуют во вселенной. Отличный даже от того, который остался позади них, у пристани Атабаски, всего только в нескольких десятках миль позади, потому что здесь не было ни звука, ни топота, ни тени, говоривших о разрушительной работе людей. Теперь они были уже в объятиях Великого Севера и все ближе и ближе с каждой минутой проникали в самое его сердце, в самую глубь его могущественной, пульсирующей души.

Сверкая на солнце мокрыми после бури листьями, деревья тяжело нависли над рекой. От них шло дыхание жизни и доносилось трепетное счастье бытия. Они стеной возвышались по обеим сторонам реки, как бы охраняя ее от цивилизации. И вдруг девушка протянула перед собой руки, и Кент услышал ее глубокий вздох.

Она позабыла о нем. Она позабыла обо всем на свете, кроме реки, лесов и того еще девственного мира, который лежал перед ними впереди, и была рада. Этот мир, к которому она обращала свой привет, был криком ее души, был ее миром всегда и навсегда. В нем сосредоточились все ее мечты, все ее надежды, все желание ее жизни. И когда наконец она медленно обернулась к Кенту, то он протянул к ней руки, и она увидела на его лице то же выражение торжества, какое было и на ее лице.

– Я рада, рада! – воскликнула она с восторгом. – О, как я рада, Джимс!

И она бросилась в его объятия. Ее руки стали гладить его по лицу. А затем она положила ему голову на плечо и, глядя вперед, стала полной грудью вдыхать в себя свежий чистый воздух, доносивший до нее из лесов ароматный жизненный эликсир. Она не говорила, не двигалась, не шевелился и Кент. Плот повернул за изгиб реки. Громадный лось выскочил из воды, побежал к берегу, и они долго еще слышали потом, как он пробирался сквозь чащу деревьев и как под его ногами трещал валежник. Маретта вся превратилась в слух, насторожилась, но не произнесла ни слова. А затем Кент услышал, как она зашептала:

– Как давно я здесь не была, Джимс! Уже целых четыре года!

– И вот теперь мы отправляемся к себе домой, милая Серенькая Гусочка, – сказал он. – Вы хотели бы быть там одна?

– Нет. Я и так уж долго была одна. В Монреале было так много народа и так много всякой всячины, что я истосковалась по своим лесам и горам. Думала даже, что умру. Только две вещи я там и любила…

– Какие?

– Хорошие платья и башмаки.

Он крепче прижал ее к себе.

– Теперь я понимаю!.. – усмехнулся он. – Вот почему вы в первый раз пришли к нам на высоких каблучках.

Он склонился над ней, а она подняла к нему свое лицо. И он поцеловал ее прямо в губы.

– Ни один мужчина, – воскликнул он, – не мог бы любить женщину так, как я люблю вас, Ниска, моя северная богиня!

Минуты и часы этого дня всю жизнь потом оставались незабываемыми для Кента. Были моменты, когда они казались ему такими странными и иллюзорными, точно он видел их во сне, точно в эти часы и минуты он жил и дышал в каком-то сказочном, феерическом мире, сотканном из тончайших паутинок радужных мечтаний и грез. Но бывали и такие мгновения в его жизни, когда мрачные тени трагедии, от которой они теперь убегали, как будто были причиной всего случившегося, овладевали всем его существом. Да и теперь ему иногда казалось, что они находились не в сказочной стране, а на кратере огнедышащего вулкана, что это был сладкий сон, который в любое мгновение могла прервать страшная действительность. Но эти периоды опасений сами по себе казались ему тенями, на какой-нибудь один момент омрачавшими его счастье.

Только одна Маретта заставляла его иногда сомневаться. Он все еще никак не мог убедить себя в том, что она действительно его любила. Более чем когда-либо в торжестве этой любви, которая так неожиданно сошла к ним обоим, она казалась ему ребенком. Ему представлялось, будто в эти первые часы этого блаженного утра она совершенно позабыла и о вчера, и о позавчера, и обо всех днях, которые остались позади. Она ехала домой. Она так часто говорила ему об этом, что это стало его уже утомлять. И все-таки она еще ровно ничего не рассказала ему о своем доме, и он терпеливо ожидал, когда наконец она исполнит свое обещание. И она уже не выказывала никакой неловкости, когда он брал ее теперь на руки, и даже сама поворачивала к нему лицо, так что он мог свободно целовать ее в самые губы и смотреть ей в большие сверкавшие глаза. Ему невольно приходили в голову мысли о Кедсти и о законе, который, наверное, уже заявил о своем существовании на пристани Атабаске.

Она, как ребенок, вырвала из его руки свою руку, сказала ему, чтобы он ее подождал, убежала в домик и тотчас же возвратилась обратно с гребешком в руках. После этого она уселась потверже на борт плота и стала на солнышке расчесывать себе волосы.

– Мне приятно, что вам нравятся мои волосы, – сказала она.

Она распустила их, стала ласково перебирать их пальцами, разглаживать, расчесывать, и они показались ему при солнечных лучах еще прекраснее, чем когда-либо.

Окончив прическу, она вдруг запела, протянула к нему руки, схватила его за голову и привлекла ее к своей.

Их близость друг к другу в течение этого дня казалась сновидением. С каждым часом они все глубже и глубже проникали в самое сердце Великого Севера. Солнце светило ярко. Леса по берегам реки становились все величественнее в их тишине и беспредельности, и молчание пустыни царило вокруг. Кент чувствовал себя так, точно они проезжали по раю. Но вдруг оказалось необходимым начать работать рулем, потому что все время тихо катившая до сих пор свои воды река стала бурливее и быстрее.

И больше для него на плоту не было никакой работы. Ему казалось, что с каждым следующим волшебным часом опасность отступала от них все дальше и дальше. Смотря на берега, поглядывая вперед, прислушиваясь ко всякому долетавшему до них звуку, от которого оба они вздрагивали как дети, увлеченные своим счастьем, Кент и Маретта поняли наконец, что стали бесконечно близки друг другу.

Они больше уже не разговаривали о Кедсти, о пережитой трагедии или о смерти Джона Баркли. Но Кент рассказывал ей, как бродил когда-то по Дальнему Северу, как был там совершенно один и как безумно всегда любил самую дикую пустыню. Он рассказывал ей о своем детстве, как когда-то жил вместе с матерью на ферме, и о своей дальнейшей жизни. Она внимала ему с широко раскрытыми глазами, то смеясь, то затаив дыхание, то снова вздыхая с облегчением, сообразно содержанию его рассказа.

Она тоже рассказала ему о том времени, которое провела в Монреале, в институте, и о том одиночестве, которое ее там окружало, несмотря на многолюдность, о детстве, проведенном ею в лесах, о своем желании жить в них всегда. Но она ничего не сказала откровенно ни о себе самой, ни о своей жизни в частности; она не сообщила ни о своем доме в Долине Молчаливых Призраков, ни о своих отце и матери, ни о братьях и сестрах. И Кент не расспрашивал ее. Он знал, что она расскажет ему обо всем этом сама, когда придет время, как она и обещала ему, а именно в тот момент, когда они будут вне опасности.

И им стало овладевать все возраставшее желание поскорее дождаться того часа, когда можно будет покинуть реку и отправиться пешком через леса. Он объяснил Маретте, почему именно они не могли плыть по реке до бесконечности. Река представляла собой одну великую водную артерию, по которой совершалось все торговое движение к Дальнему Северу и обратно. По берегам ее повсюду находились патрули. Рано или поздно их плот должен был попасться им на глаза. Наоборот, в лесах, с их тысячами заросших тропинок, они могли быть в полной безопасности. Но до Порогов Смерти они все-таки решили плыть по реке, исходя из того соображения, что она перенесет их на запад через великую болотистую страну, пробраться через которую в это время года они все равно не имели бы возможности. Иначе Кент повел бы Маретту по суше. Он любил реку, верил ей, но он знал, что пока их не поглотили в себе леса, как великий, необъятный океан поглощает корабль, они все время должны будут чувствовать над собой опасность, которая грозит им с пристани Атабаски.

Три или четыре раза до полудня им попались признаки людей на берегу и на самой реке. Один раз это была лодка, привязанная к дереву, затем шалаш какого-то индейца и два раза хижины звероловов, наскоро сколоченные в лесных прогалинах. С наступлением вечера Кент стал ощущать тревогу. В нем стало нарастать какое-то странное предчувствие беды. Теперь уж он взялся за весло, чтобы помочь течению, и то и дело стал поглядывать на часы и заботливо высчитывать расстояние. Стали попадаться береговые знаки.

В четыре часа, самое позднее в пять, они должны будут пересекать Пороги Смерти. Десять минут спустя после этого опасного перехода он скроет плот в укромном местечке, которое он уже наметил, и тогда им уже нечего будет бояться руки закона, которая дотянется до них с пристани Атабаски. Обдумывая, как ему поступить получше, он все время прислушивался. С самого полудня он то и дело старался уловить в воздухе пыхтение полицейской моторной лодки, которое он мог расслышать на расстоянии в целую милю.

Он не мог скрыть своей тревоги. Маретта замечала его возраставшее беспокойство, и он должен был посвятить и ее в свои планы.

– Если мы услышим за собой погоню раньше, чем доберемся до порогов, – старался уверить ее Кент, – то мы еще успеем выбраться на берег, и они не схватят нас. Нас будет найти труднее, чем иголку в сене. Но все-таки лучше быть готовыми ко всему.

Поэтому он вынес из домика свой ранец и сверток Маретты и положил на них ружье и револьвер.

Было три часа, когда характер реки стал меняться, и Кент вздохнул свободнее. Они входили в более быстрое течение. Стали попадаться места, в которых река суживалась до крайних пределов, и тогда они неслись по быстринам. Кент не выпускал в таких случаях руля из рук, а в некоторых местах ему приходилось и вовсе его бросать и браться за багор. Маретта помогала ему. Ухватившись за весло, она гребла им со смехом, и ветер мятежно играл ее волосами. Полураскрытые ее губы были красны, на щеках играл румянец, глаза светились, как согретые солнцем фиалки. И не раз, глядя на нее в эти тревожные минуты, он удивлялся ее поразительной красоте и задавал себе вопрос: не во сне ли это? И всякий раз он смеялся от радости, бросал руль и протирал себе глаза, чтобы убедиться, что видел ее на самом деле.

Кент благодарил судьбу и работал еще усерднее.

Маретта сказала ему, что когда-то, уже давно, она проезжала через Пороги Смерти. Тогда это было ужасно. Она вспоминала о них, как о смертоносном чудовище, с ревом искавшем свои жертвы. А когда они были уже близко от них, то Кент рассказал ей о них кое-что еще. Теперь только иногда погибают там люди. Как раз у самого входа в эти пороги из воды торчит острая высокая скала, точно нож, точно зуб дракона, которая разделяет в этом месте реку на два прохода. Если плот направить по левому проходу, то это будет для него вполне безопасно. Они услышат величественный, оглушающий, точно гром, рев воды в этом проходе, но этот рев будет походить на неистовый лай громадной безвредной собаки.

Только в том случае, если плот лишится своего руля или ударится об этот Драконий Зуб или же попадет в правый проход вместо левого, может произойти трагедия. Когда Кент рассказывал все это Маретте, то она весело смеялась.

– Значит, Джимс, – сказала она, – если мы избежим эти опасности, то будем спасены?

– Ни одна из них нам не страшна, – ответил он решительно. – Во-первых, у нас маленький легкий плот, во-вторых, мы наверняка не налетим на скалу, а в третьих, мы так легко пройдем по левому рукаву, что вы даже и не заметите. Я здесь проходил сотни раз.

И он с полной уверенностью улыбнулся ей.

Он прислушался и вдруг вытащил часы. Было четверть четвертого. Маретта тотчас же поняла, что он услышал. В воздухе пронесся низкий, дрожащий ропот. Он усиливался медленно, но настойчиво. Она взглянула на него вопросительно, и он утвердительно кивнул ей головой.

– Буруны у Порогов! – крикнул он с радостной дрожью в голосе. – Мы выиграли! Мы спасены!

Они обогнули излучину и в полумиле от себя, впереди, увидали кипевшую пену бурунов. Теперь уже они помчались с головокружительной быстротой. Течение их подхватило. Кент всей тяжестью своего тела налег на руль, чтобы держать плот все время на самой середине течения.

– Мы спасены! – повторял он. – Вы понимаете, Маретта? Мы спасены!

И вдруг он увидел странную перемену, происшедшую у нее в лице. Ее неожиданно расширившиеся от страха глаза смотрели уже не на него, а вдаль. Она глядела назад, в том направлении, откуда они убегали, и лицо ее побледнело как полотно.

– Слушайте!

Она вся напряглась и окаменела. Он повернул голову. И в этот момент, сквозь все увеличивавшийся ропот реки, до него донесся странный отрывистый звук:

– Пут-пут-пут!..

Это догонял их моторный катер с пристани Атабаски!

Глубокий вздох вырвался у него из груди. Когда Маретта перевела на него взор, его лицо было неподвижно и бело как мрамор. Он побледнел как смерть.

– Теперь уж мы не можем проходить через пороги, – сказал он ей каким-то странным приглушенным голосом. – Если мы сделаем это, то они смогут догнать нас раньше, чем мы успеем высадиться на берег по ту их сторону. Пусть течение выбросит нас на берег именно здесь!

Придя к такому решению, он напряг все свои силы. Он знал, что нельзя было терять ни одной сотой доли секунды. Течение уже подхватило плот, и он решил во что бы то ни стало пристать к западному берегу. С необычайной сообразительностью Маретта сразу поняла ценность каждой секунды. Если их втянет в самый водоворот порогов раньше, чем они достигнут берега, то им все-таки придется прорываться сквозь них; в этом случае полицейский катер их нагонит раньше, чем они высадятся на землю.

И она подскочила к Кенту и стала помогать ему управляться с рулем. Фут за футом, ярд за ярдом плот приближался к драгоценному западному берегу, и лицо Кента сразу просветлело, когда он увидел длинную косу строевого леса, точно палец вдававшуюся в реку. По ту сторону этого языка уже шумели буруны, и они могли уже различать черные стены скал, которыми начинались пороги.

– Мы высадимся на берег здесь! – сказал он уверенно и улыбнулся. – Постараемся использовать эту косу, заросшую старым лесом. Я не представляю себе, где мог бы пристать к берегу полицейский катер на пространстве целой мили выше и ниже порогов. А высадившись именно здесь, мы сможем сделать это в пять раз скорее, чем они.

Маретта уже не была более бледна. Лицо ее пылало от возбуждения. Он заметил, как сверкнули ее белые зубки между полуоткрытых губ, и засмеялся. Глаза ее весело блестели.

– Ах вы, прекрасная беглянка! – воскликнул он с восторгом. – Вы…

Его слова были вдруг прерваны звуком, точно выстрел раздавшимся в их ушах. Он повалился вперед и всем телом шарахнулся на дно плота. Маретта протянула руки, чтобы его поддержать, и упала тоже. В один момент они были уже снова на ногах и молча, с удивлением стали искать свой руль. Он отломился и уплыл. Кент слышал, как вскрикнула девушка, и почувствовал, как она стала хвататься за его большой палец. Потеряв свой руль и способность управляться, плот закачался с боку на бок и проплыл мимо предполагаемого места остановки. Белая пена нижних бурунов навалилась на него. Увидев перед собой черную пасть смерти, которая уже разверзлась, чтобы их поглотить, Кент схватил Маретту в объятия и крепко прижал к себе.

 

Глава XX

Некоторое время после того, как разлетелся вдребезги руль у плота, Кент не двигался. Он чувствовал, как руки Маретты все крепче и все теснее сжимали его шею. Ее поднятое кверху лицо покрыла смертельная бледность, и он понял, что без всяких объяснений с его стороны она уже сама успела сообразить, в каком почти безнадежном положении они очутились. И он был рад этому. С чувством облегчения он узнал, что она не потеряет самообладания, что бы ни случилось. Его объятие было просто сокрушительным, так он хотел показать ей всю силу своей любви и свое отчаянное решение спасти ее во что бы то ни стало.

Его мозг быстро заработал. Был только один шанс из десяти, что без руля плот сможет счастливо проскочить между черными стенами и оскаленными зубами Порогов Смерти. Даже и в том случае, если плот проскочит, они все-таки не избегнут лап полиции, хотя бы всесильная судьба и помогла им выбраться как-нибудь на берег раньше, чем пройдет мимо моторный катер.

С другой стороны, если бы плот пронесло через нижние пороги, то они еще могли бы плыть. К тому же на его ранце лежало ружье. Во всяком случае, оно помогло бы им спастись, если бы плот действительно проскочил через Пороги Смерти. Борта плота были гораздо более надежны, чем тоненькие, в одну дощечку стенки моторной лодки их преследователей. И в его сердце вдруг появилась тяжкая, непримиримая ненависть к закону, на службе у которого он сам же и состоял. Закон хотел их погубить, и от него-то они и убегали, хотя не были виновны ни в чем. На моторной лодке не могли поместиться более трех человек, и Кент убьет каждого из них по очереди, если это окажется необходимым.

И беглецы помчались через кипевшие пороги, точно невзнузданная беговая лошадь. Под их ногами затрещала и завертелась жалкая скорлупа их плота. Из воды высунули свои мокрые лысины подводные камни. Крепко ухватившись за шею Кента рукой, Маретта вместе с ним смотрела вперед на угрожавшую им опасность. Они уже могли видеть перед собой мрачный черный Драконий Зуб, уже поджидавший их на пути. Через минуту, самое большее через полторы они уже расшибутся о него или же пролетят мимо. У Кента не было времени заниматься объяснениями. Он бросился к своему ранцу, вытащил из кармана нож и перерезал им толстый ремень, которым он был перевязан. В следующий затем момент он был уже около Маретты и прикрепил этот ремень к ее поясу. Другой конец он передал ей, и она обвязала им его кулак. Она улыбнулась. Это была какая-то странная, растерянная улыбка, но она говорила ему, что девушка не боялась и вполне доверяла ему свою жизнь, понимая, какую роль должен был сыграть этот ремень.

– Я умею плавать, Джимс, – сказала она. – Если мы не расшибемся о скалу…

Она не успела окончить, потому что он громко крикнул. Он почти забыл о самом главном. Уже не оставалось времени расшнуровать сапоги. Одним взмахом ножа он разрезал сразу все шнурки. В какой-нибудь один момент он сбросил с себя и с Маретты сапоги. Даже в эти полные опасности драгоценные секунды он замечал, как Маретта понимала его самые сокровенные мысли. Он сорвал с нее лишнюю одежду и сбросил с себя все до рубашки. На ней осталась только сорочка. С голой грудью и руками, все еще весело улыбаясь Кенту, она опять прижалась к нему и тихонько назвала его по имени. Секундой позже она повернула к нему лицо и быстро сказала:

– Поцелуй меня, Джимс!..

Ее горячие губы слились с его губами, и ее голые руки крепко обвились вокруг его шеи. Он посмотрел вперед, как бы собираясь с силами, намотал ее волосы себе на руку и прижал ее голову к своей обнаженной груди.

Десять минут спустя последовала катастрофа… Плот всей своей тяжестью налетел на Драконий Зуб. Кент уже приготовился к этому заранее, но его попытка удержаться на ногах, держа в то же время Маретту в руках, оказалась неудачной. Борт спас их самих от удара о скользкую поверхность скалы. Несмотря на то что вокруг них с грохотом разбивались о камни пенные валы, Кент все же надеялся выбраться на лесистый берег. Плот все еще боролся с силой стихии; некоторое время казалось, что он сейчас перевернется и начнет тонуть. Но он медленно обошел скалу.

Крепко держась за борт одной рукой и прижимая к себе Маретту другой, Кент вдруг пришел в ужас от того, что ожидало их впереди: плот направился именно в правый рукав прохода, В этом рукаве не могло быть никакой надежды на спасение – там была смерть.

Маретта смело глядела в лицо опасности. В этот час, когда от каждой секунды зависела жизнь, когда само существование их висело на волоске, Кент убедился, что она понимала все. И все-таки она не плакала. Ее лицо было смертельно бледно. Волосы, руки и плечи сплошь залиты водой. Но когда она посмотрела на него, он был поражен ее спокойствием. Глаза у нее светились бодростью. Только одни губы дрожали.

Его душа вдруг вся вылилась в крике, когда при втором ударе плота о выдавшийся бок Драконьего Зуба милый маленький домик разлетелся, словно карточный. Он не сдастся так легко! Ни за что на свете! Это невозможно! Он будет бороться, он должен выкарабкаться во что бы то ни стало, и именно с ней и ради нее, этого создания, которое улыбалось ему даже перед лицом смерти.

А затем, едва только он успел крепче обхватить ее рукою, чудовищная сила подхватила его и повлекла к смерти. Наполовину наполнившись водой, плот отскочил от Драконьего Зуба. Весь изломанный и исковерканный, он понесся прямо в пасть правого прохода, и Кент очутился в ревевших, как гром, потоках воды, еле удерживая около себя Маретту.

Некоторое время они находились под водой. Черная вода и белая пена кружились над ними и клокотали. Кенту показалось, что он пробыл в воде целую вечность, прежде чем вдохнул опять свежий воздух. Он вытащил за собой Маретту и окликнул ее.

Она ответила ему:

– Я жива! Не бойся, Джимс!

Ему пригодилось теперь его умение плавать. Его понесло как щепку. Он напряг все свои усилия, чтобы составить собою барьер между скалами и слабым телом Маретты. Он боялся не воды, а скалистых берегов и подводных камней.

А их здесь были целые гряды и целые сотни, точно зубья у колес колоссальной машины. И сами пороги тянулись на целую четверть мили вперед. Он почувствовал первый удар, второй, третий. Он уже не думал ни о времени, ни о расстоянии, но напрягал все силы только к тому, чтобы держаться все время между Мареттой и скалами. А скалы представляли собою смерть. В первый раз это ему не удалось, и бессильная ярость наполнила его душу.

Он увидел ее тело распростертым на скользком обточенном водой камне. Голова ее откинулась назад, и волосы смешались с пеной, он подумал в первый момент, что ее хрупкое тело уже изломано и разбито. И заработал руками, как гигант. Она поняла, какие неимоверные усилия он прилагает для ее спасения. В пылу сверхъестественной борьбы он не чувствовал ни ударов, ни ран. Они не причиняли ему никаких физических страданий. Но он чувствовал все увеличивавшийся упадок сил во всем теле и в особенности в руках.

Они проплыли через пороги уже полпути, когда его со страшной силой ударило о скалу. Вследствие силы удара Маретта вырвалась из его объятий. Он нырнул за ней, не успел ее ухватить и увидел, что она цеплялась за тот же самый утес. Ремень, который обхватывал ее за талию и был привязан к его запястью, еще связывал их вместе и спас ее, но они уже находились по разные стороны утеса.

Выбиваясь из сил, полуживые, они встретились глазами. Теперь, когда он уже высунулся из воды, кровь струилась из его рук, плеч и лица, но он улыбнулся ей, и она ответила ему улыбкой. Лицо ее было искажено от боли, которую причиняли ей раны. Он кивнул головой назад.

– Худшее уже пройдено! – попытался он ей прокричать. – Как только передохну немного, тотчас же обогну этот утес и присоединюсь к тебе. А потом минуты через две или даже меньше я доставлю тебя уже в спокойное течение в конце прохода.

Она услышала его и кивнула ему в ответ головой. Ему хотелось дать ей побольше уверенности. Ее положение наполняло его ужасом, который он силился от нее скрыть. Ремень был толщиной всего только в половину его мизинца, и это была не такая уж прочная связь, чтобы выдержать тяжесть их обоих. Он натягивался все сильнее и сильнее, и уже готов был лопнуть. И если это произойдет, то…

Он благодарил судьбу за то, что в его ранце все-таки оказался хоть такой ремень. Дюйм за дюймом он стал вскарабкиваться на утес. Прибой пригонял к нему волосы Маретты, так что на фут или на два она была ближе к нему, чем если бы он потянулся к ее рукам. И он стал прилагать усилия к тому, чтобы схватить ее именно за волосы, в то же время стараясь притягивать ее к себе и за ремень. С самого начала это была сверхчеловеческая работа. Утес был скользкий, точно его измазали маслом. Два раза он измерял глазами расстояние впереди себя, предполагая, что, быть может, было бы лучше, если бы он бросился в воду и потащил за собой Маретту на ремне, как на буксире. Но то, что представилось его глазам, убедило его, что это было бы для них обоих смертельно. Он должен держать Маретту в руках. Если он выпустит ее хоть на несколько секунд, то все равно ее тело разобьется о те камни, которые еще торчат из воды впереди.

И вдруг ремень, обвязанный вокруг его кулака, лопнул. Из-за того, что теперь уже не было сдерживавшей силы, Кента тотчас же отбросило течением в сторону. Как только ремень лопнул, раздался отчаянный крик Маретты. Все это случилось в один момент, пожалуй, еще в меньшее количество времени, чем то, которое понадобилось ему, чтобы понять все значение свершившегося факта: ее пальцы соскользнули с утеса, и тело отскочило в сторону. Утес разрезал пополам ремень, и ее подхватило течением и унесло. С криком, как может кричать только сумасшедший, он бросился в воду и поплыл вслед за нею. Вода поглотила его. Он вывернулся из пучины и выплыл на поверхность. В двадцати футах перед собою, а затем в тридцати он увидел, как мелькнула белая рука Маретты, потом голова, а затем она скрылась под пеной.

В эту пену он бросился вслед за нею. Он вынырнул из нее, и, ослепленный, стал неистово искать ощупью, кричать во все горло. Его пальцы вдруг схватились за конец ремня, который был привязан к его руке, и он дико потянул за него, думая, что нашел ее. Все чаще стали вылезать из воды утесы и угрожать ему на пути смертью. Они казались живыми существами, дьяволами, которые сулили только гибель и мучения. Они старались избить и доконать его до конца. Их смех был похож на рев Ниагары. И он уже больше не звал Маретту. В голове у него помутилось; он был весь избит, точно его колотили дубинами, точно из его тела хотели сделать одну сплошную, бесформенную массу. Целые груды белой пены, похожей на взбитые сливки на гигантском торте, вдруг потускнели в его глазах и превратились в черные.

Кент не мог вспомнить впоследствии, когда именно кончилась для него борьба. Наступал вечер. Весь мир стал терять в его глазах свои очертания, и на некоторое время Кент впал в беспамятство.

 

Глава XXI

Час спустя жизненные силы вернулись к Кенту и возвратили его к бытию. Он открыл глаза. Воспоминание о том ужасе, который он пережил, не сразу пришло к нему. Первое его чувство было таково, точно он пробудился от сна, в котором ему являлись кошмары.

Затем он увидел перед собой черную стену скалы; услышал громкий рев течения; глаза его ощутили свет от отражавшихся лучей заходившего солнца. Он сделал усилие над собой и встал на колени. И вдруг точно железный обруч сжал его мозг, все чувства в нем пришли в смятение; он вскочил на ноги и изо всех сил позвал Маретту. Рыдания подступили ему к горлу.

Маретты не было. Она погибла. Она умерла.

Тотчас же, как только рассудок вернулся к нему, он стал оглядываться по сторонам. В четверти мили от него, выше, он видел белую пену, скопившуюся между двумя вертикальными стенами, ставшими еще чернее от наступавшего вечера. Совершенно ясно он слышал издали рев потока, угрожавший смертью. Но совсем близко от себя он увидел спокойную поверхность воды, в которую постепенно спускался плоский гранитный берег, на который и выбросило его течением. Прямо перед ним возвышалась стеной скала. Позади него стояла такая же другая. Кроме того места, на котором он стоял, никакого другого прохода не было.

И Маретты около него не оказалось. Но если остался в живых он, то должна быть жива и она! Она должна быть где-нибудь поблизости или на самом берегу, или же в скалах. Должна, должна!..

Стоны, вырывавшиеся у него из груди, сменились криками. Он громко стал выкрикивать ее имя. Он кричал ей, звал ее и прислушивался. В ста ярдах далее находился выход из ущелья. Он вышел через него в разорванной одежде, с окровавленным телом, совершенно неузнаваемый, почти сумасшедший и все громче и громче стал звать ее по имени. Наконец солнце блеснуло ему в последний раз. Теперь уже он не был сжат теснинами берегов, и оно осветило перед ним весь зеленый мир, насколько мог окинуть его глаз. Перед ним широко разливалась река, и далее она была уже совершенно спокойна и светилась, как зеркало.

Теперь уже не просто страх овладевал им. Это был ужас, перед которым бледнело все, пережитое Кентом ранее. Годы слетели с его плеч, и он рыдал, рыдал, как ребенок, убитый самым глубоким своим детским горем, и угрюмо бродил взад и вперед по берегу. Он то громко звал Маретту, то шептал ее имя.

Затем он вовсе перестал звать ее, так как теперь уже был убежден, что ее нет в живых. Он потерял ее навсегда. Но тем не менее он не переставал ее разыскивать. Солнце погасло. Наступили сумерки, затем ночь. Даже в темноте он все продолжал искать ее за целую милю ниже Порогов Смерти. Через некоторое время взошла луна, и постепенно, час за часом, он стал все больше и больше утомляться и прекратил наконец свои безнадежные поиски. Он не обращал внимания на то, какие ужасные синяки и раны причинили ему удары о скалы и подводные камни, и не чувствовал истощения, которое овладело всем его телом. А когда наступил рассвет, то он уже брел далеко прочь от реки и к полудню дошел до жилища Андре Буало, старого седовласого метиса-зверолова у Бернтвудова Ручья. При виде его ран Андре пришел в ужас и почти на руках донес его до своей хижины, скрытой в дремучем лесу.

Целых шесть дней Кент оставался у Андре, просто потому, что у него не хватало ни физических, ни умственных сил, чтобы идти далее. Старый Андре удивлялся, что у него не было ни единого перелома. Но голова была ранена тяжело, и именно это и было причиной того, что он пролежал первые три дня у Андре, борясь между жизнью и смертью. На четвертые сутки к Кенту вернулся наконец разум, и Буало покормил его оленьим бульоном. На пятый день он встал. На шестой он поблагодарил Андре и сообщил ему, что намерен отправиться в дальнейший путь.

Андре снабдил его поношенным старым платьем, дал ему достаточное количество пищи в дорогу и отпустил его в далекий путь. Кент возвратился к Порогам Смерти и дал Андре понять, что он отправляется обратно на пристань Атабаску.

Кент понимал, что возвращаться к реке было неблагоразумно, что и для тела и для души было бы лучше, если бы он отправился в противоположную сторону. Но осторожность умерла в нем. Он не боялся уже ничего и ничего не избегал. И если бы полицейский моторный катер все еще стоял у Порогов Смерти, то Кент отдался бы в руки правосудия, вовсе не думая о самозащите. Маретты не было в живых. Ее нежное тело все разбито вдребезги. Он был теперь один, бесповоротно и безнадежно один.

И теперь, когда он снова был у реки, что-то удерживало его около нее. От начала порогов и на две мили ниже их его ноги протоптали тропу. Три или четыре раза в день он принимался за поиски и расставлял по своему пути силки для кроликов, которые могли бы послужить ему пищей. Каждую ночь он устраивался на ночлег в котловине между камней у подошвы главных стен порогов. А к концу недели уже умер в нем старый Кент. Даже О’Коннор не узнал бы в нем своего бывшего товарища, так выросла у него борода, такими пустыми стали его глаза и так ввалились щеки.

Умер в нем и неукротимый дух. Несколько раз, правда, им овладевало дикое желание отомстить этому проклятому закону, который повлек за собой смерть Маретты, но и оно тотчас же в нем угасало.

Затем, на восьмой день, он увидел высовывавшийся из-под воды уголок какой-то вещи. Он выудил ее из-под нависавшей над ней скалы. Это оказался сверток с вещами Маретты, и, прежде чем развернуть его, Кент несколько минут крепко прижимал его к своему сердцу и смотрел на него сумасшедшими глазами так, точно в этом мокром сокровище могла заключаться сама Маретта. Потом он побежал с ним на открытое пространство и, зарыдав, стал его развертывать. В нем оказались те самые вещи, которые он в первую же минуту увидел в ее комнате в ту ночь, когда они бежали из дома Кедсти. Он стал выкладывать их одну за другой и расставлять тут же, на камне, на солнышке, и вдруг новый поток жизни хлынул по его жилам, он вскочил на ноги и бросился опять к реке. Он долго потом глядел на это доставшееся ему сокровище, протягивал к вещицам руки и шептал:

– Маретта, моя маленькая богиня…

Несмотря на горе, которое было едва выносимо, любовь к погибшей девушке была в нем еще так велика, что при виде всех этих вещей на его угрюмом, обросшем волосами лице появлялась радостная улыбка. И какие странные вещицы захватила с собой Маретта, несмотря на поспешное бегство! Точно долго их выбирала! Две маленькие фарфоровые собачки, пышное душистое платье, от которого так забилось его сердце, когда он увидел его в ее комнате за занавеской в первый раз. Теперь уже оно не представляло собою той паутинки, какой было тогда, когда он прикладывал его к своей щеке: оно было все мокрое и полинявшее, так как долго пролежало в воде.

Вместе с башмаками и платьем были уложены также и самые интимные предметы, которые Маретта собиралась взять с собой: коробочки, какая-то пилочка, должно быть для ногтей, две резиновые подвязки и грибок для штопанья чулок.

Час, пока Кент рассматривал все эти вещицы, был началом другой происшедшей в нем перемены. Ему стало казаться, что сама Маретта послала ему весть о себе, которая согрела его кровь новой теплотой. Она оставила его навеки и все-таки вернулась к нему обратно, и для него стало уже правдой то, что, сколько бы времени он теперь ни жил, ее душа уже больше не покинет его никогда. Он чувствовал ее близость. Глаза его опять засветились торжеством при виде всех этих маленьких принадлежностей, освещенных ласковым солнцем, и они показались ему плотью от ее плоти и частью ее сердца и души. В первый раз за столько дней Кент почувствовал в себе новую силу и понял, что она иссякла в нем еще не совсем и что от Маретты что-то еще осталось, ради чего еще стоило жить.

В эту ночь он в последний раз ночевал в ложбинке между камнями, и когда спал, то держал у себя под мышкой свое сокровище.

Со следующего дня он направился на северо-восток. Пройдя целые пять суток, он продал какому-то попавшемуся индейцу свои часы за ружье, заряды к нему, одеяло, муку и котелок. А затем без промедления отправился далее, в самую глубину дремучих лесов.

Месяц спустя никто не мог бы узнать в нем прежнего Кента. Бородатый, длинноволосый, нечесаный, он вечно искал одиночества и старался как можно далее держаться от реки. Он перекидывался двумя-тремя словами только со случайно попадавшимися ему по пути индейцами или метисами. Каждый вечер, как бы ни было тепло, он всегда разводил костер и выкладывал одну за другой драгоценные вещицы, расставляя их перед собой. Каждая из них была у него завернута в тоненькую березовую кору, он берег их от дождя и бурь. И если бы у него стали отнимать хоть одну из них, то он вступил бы за нее в бой. С течением времени они сделались для него дороже жизни, и каким-то странным образом он вдруг пришел к заключению, что ему еще стоило жить на свете именно ради них.

Кент не хотел и не искал забвения. Он хотел помнить все, каждое слово, каждый поступок, каждую ласку, которые могли бы связать его с тем временем, когда он любил и потерял любимое существо. Маретта составляла собой часть его существа. Мертвая, она всегда была около него, вот здесь, в своем гнездышке, у него под мышкой, и целый день затем шла вместе с ним в его руке.

Ранняя осень уже застала его в области озера Фонд в двухстах милях восточное форта Чиппевьян. В эту же зиму он встретился с каким-то французом и долгое время путешествовал с ним.

Пикар о многом его усиленно расспрашивал, но он не сообщил ему ни своей тайны, ни нового желания, которое стало расти в нем не по дням, а по часам. И по мере того, как затягивалась зима, это желание становилось все более и более настойчивым. Спал ли он, бодрствовал ли он, – оно всегда было с ним. Его тянуло домой. И когда он думал о доме, то это вовсе не была пристань Атабаска или какое-нибудь другое место на юге, потому что домом для него могло быть только одно место на свете – то, где жила Маретта. Где-то далеко, скрытая в горах северо-запада, находилась эта легендарная Долина Молчаливых Призраков, куда они и направлялись, когда она была еще жива. Точно какой-то голос звал его туда, заставлял его поселиться навсегда там, где она жила. Он стал обдумывать это путешествие и в этом находил радость и утешение. Там он найдет ее дом, близких ей людей и эту самую Долину, которая для нее была чуть ли не земным раем.

И вот в конце февраля, запасшись всем необходимым в дорогу, он простился с Пикаром и направился опять к реке.

 

Глава XXII

Кент не забывал, что он вне закона, но это его вовсе не пугало. Теперь же, когда у него явилась новая цель в жизни, он уже стал вести свою игру с осторожностью. Он приближался к форту Чиппевьян, все время держась настороже, хотя и был уверен, что теперь его не узнали бы и его друзья с пристани Атабаски. Его борода выросла на целые полфута, волосы были длинные и лохматые. Пикар подарил ему куртку из оленьей кожи, сшитую по индейскому фасону. Кент улучил время и вошел в форт Чиппевьян еще до сумерек.

Масляные лампы уже горели в лавке Компании Гудзонова залива, когда он вошел в нее со своими мехами. В лавке не было никого, кроме приказчика, с которым он и произвел обмен. На это потребовалось не более часа. Он приобрел новую одежду, ружье и все необходимое, что мог только унести в руках. Не забыл он бритву и ножницы. Когда он кончил обмен, то за две шкуры голубой лисицы получил еще наличными деньгами.

Он ушел из форта Чиппевьян в тот же вечер и при свете зимней луны остановился на привал в двенадцати милях севернее пристани Смита.

Теперь он был уже на Невольничьей реке и целые недели медленно, но настойчиво продвигался на лыжах к северу. Он избегал по пути населенных мест и, не дойдя до форта Решения, свернул на запад. Был уже апрель, когда он добрел до какой-то речки, впадавшей в Большое Невольничье озеро. Как только прошел лед, он спустился по ней в это озеро и поплыл далее на лодке уже по реке Макензи. В конце июня он добрался до южного Наганни.

«Вы должны идти по руслу между северным и южным На-ганни, – припомнил Кент слова Маретты, – там вы найдете Серную страну, а за Серной страной будет уже и Долина Молчаливых Призраков».

Наконец он пришел к самой границе Серной страны. Взошла луна, и он увидел перед собой пустынную страну, окутанную желтым дымом. С рассветом он отправился далее.

Он прошел через обширные болота, над которыми стлались серные испарения. Миля за милей он все углублялся в пустыню, и она все более и более представляла собой страну смерти, покинутый ад. Здесь были леса и болота, но без малейшего признака жизни.

В воде вовсе не водилось рыб, в воздухе не пролетали птицы, на травах не было цветов – вонючая, дымившаяся страна, объятая тишиной смерти.

Он становился желтым. Его одежда, лодка, которую он нес на себе, его руки, лицо – все покрылось желтым налетом. Он не мог выносить на губах противного вкуса серы. И все-таки он шел вперед по компасу, который купил у кого-то по дороге. Он не мог ничего есть. Только два раза попил за целый день из своей дорожной фляжки.

И такое путешествие совершила в свое время Маретта! Ему не верилось, чтобы она могла пройти по такому пути.

Наступила ночь; взошла луна и осветила тусклым светом угрюмую местность, которая его окружала. Он лежал на дне своей лодки, укрыв лицо полою оленьей куртки, и силился заснуть. Но сон к нему не приходил. На рассвете он снова отправился в путь, пользуясь компасом. Весь день затем он не мог проглотить ни кусочка пищи. Но когда наступила следующая ночь, то воздух очистился, и стало легче дышать. Он продолжал путь при свете луны, которая теперь уже не была больше мутной. И наконец напоследок он услышал далеко впереди вой волка.

От радости он вскрикнул. Западный ветер задул ему в лицо, и он стал впивать его в себя так, как пьет воду человек, истомленный жаждой в пустыне. Теперь уж он не глядел на компас и шел прямо на этот свежий ветер. Часом позже он уже снова плыл по реке, и когда попробовал из нее воды, то от нее только слегка пахло серой. В полночь вода стала уже совсем прозрачной и холодной. Он вышел на песчаный берег, покрытый валунами, разостлал шкуру и произвел такую чистку, какой не подвергался еще никогда. Сера отскакивала от него пластами. Он снял с себя положительно все до нитки и, хорошенько вымывшись, оделся во все новое, хранившееся у него в ранце. Затем он развел костер и в первый раз за двое суток пообедал.

На следующее утро он взобрался на высокую сосну и оглядел окрестность. На запад тянулась широкая низменность, в пятнадцати или двадцати милях далее граничившая с грядой холмов. За ними возвышались снежные вершины Скалистых гор. Он слез с дерева, побрился, постригся и отправился далее. В этот вечер он остановился на отдых только тогда, когда его лодка не могла уже никуда плыть. Река сузилась в речку, а речка стала не шире ручья, и когда он остановился, то увидел, что достиг первых отрогов тех зеленых холмов, которые он заметил с дерева. На рассвете он спрятал свою лодку в надежное местечко и пошел далее уже пешком.

Целую неделю он медленно продвигался все на запад. Это был великолепный край, и все-таки в нем не было ни малейшего признака присутствия человека. Холмы сменились горами. Только на восьмой день он набрел на кое-какие признаки, говорившие о том, что здесь когда-то прошло живое существо. Это были жалкие остатки костра. Здесь был, очевидно, белый человек. Он понял это по размерам стоянки. Огонь горел целую ночь, дрова были длинные и нарублены топором.

На десятый день Кент дошел до западного склона первой цепи гор и увидел под собою удивительнейшую долину. Это была даже не долина, а целая равнина. В пятидесяти милях по ту сторону ее величественно возвышалась самая высокая из Юконских гор.

И теперь, когда он увидал перед собою настоящий земной рай, сердце в нем упало. Он подумал, что невозможно найти на таком обширном пространстве именно то место, которое он искал. Единственной его надеждой было столкнуться по пути с каким-нибудь белым или индейцем – одним словом, с человеком, который мог бы послужить для него проводником.

Он медленно спустился в эту пятидесятимильную равнину, утопавшую в зелени, всю покрытую цветами, в этот земной рай. «Едва ли, – думал он, – охотники зайдут так далеко с Юконских гор! А уж со стороны серной области – и думать нечего! Значит, это совсем новая, не открытая еще страна». На географической карте, которую он имел с собой, в этих местах значилось пустое пространство. Да и в самом деле здесь, казалось, не было ни единого жилья. Перед Кентом тянулась стена непроходимых Юконских гор, вершины которых были покрыты снегом. Он знал, что было по ту сторону их – громадные реки, текшие к Аляске, город Доусон, золотая лихорадка и цивилизация. Но это находилось за горами. А по эту сторону гор царило безграничное молчание, еще не нарушенное появлением человека.

Как только он очутился в долине, на него вдруг снизошел странный, приятный покой. И несмотря на это, в нем все-таки было твердое убеждение в том, что он и здесь не найдет того, что ищет.

Теперь уж он больше не взглядывал на свой компас, а руководствовался возвышавшейся перед ним группой из трех гигантских горных вершин. Одна из них была выше, чем две другие. Сколько бы Кент ни шел, эта группа всегда была перед его глазами. Она очаровывала его и казалась ему верным стражем, который вот уже миллионы лет охранял эту долину. Он стал так и мыслить о ней, как о страже. С каждым часом он как-то ближе чувствовал к себе эту группу гор, и она казалась ему одухотворенной. Какой-то внутренний голос подсказывал ему, твердил не переставая, что самая высокая из этих трех вершин обязательно должна была быть верным стражем Маретты.

На следующий день гора все еще продолжала расти перед Кентом. А с полудня она сразу стала менять свой характер. Вершина ее стала походить на замок, непрестанно менявший свои очертания по мере того, как он к ней подходил. И две другие ее меньшие сестры тоже стали ярко обрисовываться во всех подробностях. И прежде чем успели еще спуститься сумерки, он знал, что то, что представлялось теперь его глазам, вовсе не было плодом его воображения. Страж принял форму громадного человека, повернувшегося лицом к югу. Какое-то беспокойство овладело Кентом, что-то подбодрило его, и он продолжал идти даже и после сумерек. Только когда уже совсем стемнело, он остановился. А с зарею он уже снова продолжал свой путь. На западе прояснилось небо, и Кент вдруг остановился и громко вскрикнул.

Перед ним была голова стража, точно высеченная из камня руками скульптора-гиганта. Две другие, меньшие вершины тоже сбросили с себя вуали из облаков и открыли свою тайну. Точно в испуге или зачарованные, они тоже повернули к Кенту свои человеческие головы. Одна из них смотрела на север. Лицо другой было обращено к долине.

У Кента забилось сердце, и он воскликнул:

– Молчаливые Призраки!..

Он не услышал своего собственного голоса, потому что мысли вихрем завертелись у него в голове. Они захватили его всего, вдохновили его и утвердили его в том, что он видел перед собой не галлюцинацию, а реальность.

Долина Молчаливых Призраков…

Он повторял эти слова, уставясь глазами на три колоссальные головы, резко выделявшиеся на фоне неба. Где-то именно здесь, внизу ли, под ними ли, или над ними, может быть, даже на склоне одной из этих гор, должно было находиться жилище Маретты.

Он пошел далее. Странная радость наполнила его сердце. Ему стало казаться, что вот-вот в этой долине ему встретится сама Маретта и поздравит его с приходом. Но трагедия Порогов Смерти то и дело приходила ему на ум, а вместе с нею и мысль о том, что эти три гигантские головы будут ждать и не дождутся своей возлюбленной никогда, потому что она погибла. Как только солнце стало садиться, лицо, обращенное к долине, вдруг ожило под его последними лучами, окрасилось в настоящий телесный цвет и, казалось, настойчиво стало задавать Кенту вопросы:

– Где она? Где Маретта? Куда ты ее дел? Почему ты ее не сберег?

В эту ночь Кент не забылся сном ни на одну минуту.

К полудню следующего дня он взобрался на самую вершину преграждавшего ему дорогу ближайшего горного кряжа. Он с трудом вскарабкался на него и наконец долез. Когда он поглядел с него вниз, то на этот раз уже убедился, что перед ним расстилалась действительно Долина Молчаливых Призраков. Она оказалась не такой широкой, как все другие. На дальнем краю ее, в трех или четырех милях от Кента, поднималась громадная гора, лицо которой смотрело вниз, на расстилавшиеся у ее подошвы зеленые луга. В южной стороне ее на далеком расстоянии сверкали перед Кентом освещенные солнцем ручьи, речки и небольшие озера и виднелись кедровые, сосновые и березовые леса, которые казались издали богатыми коврами, разостланными по бархатным зеленым полям. На севере, в трех или четырех милях от Кента, тот самый хребет, на который он вскарабкался с таким трудом, круто сворачивал к востоку, и эта часть долины, уходя за кряж, скрывалась от его глаз. Отдохнув немного, он свернул именно в этом направлении. Было уже четыре часа, когда он вступил в самый изгиб долины и мог видеть то, что там находилось.

Это была громадная котловина в конце самой долины, окруженная со всех сторон горами и имевшая в диаметре не менее двух миль. Ему немного понадобилось времени, чтобы приспособить зрение так, чтобы на целые полмили под собой видеть самые мелкие и далекие предметы. И прежде чем он успел сделать это, до него долетел снизу звук, который заставил задрожать в нем каждый его нерв: откуда-то снизу, из глубины котловины, до него донесся лай собаки.

Теплая золотая дымка, которая обыкновенно предшествует в горах солнечному закату, уже легла между Кентом и долиной, но он успел разглядеть сквозь нее, как раз под самыми своими ногами, признаки человеческого жилища. Он увидел небольшое озеро, из которого струясь вытекала маленькая речка, и как раз на берегу этого озера, лепясь к подошве того уступа, на котором он стоял, находилось несколько построек с палисадниками, похожих издали на игрушечные домики. Не видно и не слышно было ни животных, ни какого-либо движения.

Не стараясь даже разыскивать тропинку, Кент стал спускаться вниз как попало. Он не стал задавать себе вопросов. Он был для этого слишком уверен. Из всех мест на всем земном шаре это обязательно должна была быть Долина Молчаливых Призраков.

Там внизу, под ним, утопая и полускрываясь в дымке солнечного дня, находился дом Маретты. Теперь Кент уже считал его своим, частью самого себя, был уверен в том, что, придя в него, он найдет там для себя место своего последнего успокоения, свое последнее убежище, свой собственный дом. Он был убежден также, что там уже готовятся к его встрече, и это убеждение показалось ему самому странным. И, еле переводя дух от волнения и задыхаясь, он побежал со всех ног, но скоро принужден был отдохнуть. Туман в долине сгущался. Солнце стало заходить за западные вершины гор, и, как только зашло, наступили сразу сумерки. Было уже семь часов вечера, когда он добрался наконец до края долины. Силы оставляли его. Руки у него были исцарапаны и кровоточили. Темнота застала его в пути.

Когда он обходил выступ горы, то не мог удержаться от радостного крика. Перед ним вдруг замигали приветливо огоньки. Некоторые из них светили врассыпную, и совсем близко от него их была целая группа, точно в каком-нибудь одном доме были сразу освещены все окна. Он ускорил шаги и пошел прямо на них, а затем у него не хватило больше терпения, и он побежал. И вдруг что-то остановило его, сердце у него замерло, и к горлу подкатил ком, так что он не мог даже дышать.

До него донесся мужской голос, который в темноте кого-то громко звал:

– Маретта! Маретта! Маретта!..

Кент хотел крикнуть и не мог. У него захватило дух. Он весь задрожал. Он протянул руки вперед, и какое-то безумие, точно огонь, вдруг охватило его всего.

И опять послышался голос:

– Маретта! Маретта! Маретта!..

Эхо повторило это имя.

– Маретта! Маретта!.. – закричал он как безумный и побежал далее со всех ног.

Колени у него дрожали, ноги подкашивались от усталости. Он выкрикивал это имя опять и опять, тогда как тот, другой голос давно уже смолк. Между Кентом и освещенными окнами обрисовались во мраке предметы. Кто-то шел к нему навстречу, какие-то два человека; по-видимому, они были очень удивлены. Кент едва держался на ногах, но все еще звал Маретту.

И вдруг ему ответил женский голос, и мужчина со всех ног бросился к нему навстречу.

В трех шагах они остановились, и, несмотря на мрак, глаза их встретились и засверкали. Кент почувствовал, что он воскресает.

Да, он воскрес из мертвых! Он опустился на колени и едва имел сил протянуть вперед руки, и над ним склонилась сама Маретта. Когда подошел и мужчина, то он нашел их обоих на земле, на коленях, они прижимались друг к другу, как маленькие дети. А когда Кент поднял голову, то увидел над собою Мак-Триггера, того самого человека, жизнь которого он спас на пристани Атабаске.

Мак-Триггер смотрел на него и не верил своим глазам.

 

Глава XXIII

Все жизненные силы Кента, точно в фокусе, сконцентрировались в одном сознании, что смерть превратилась в жизнь, что перед ним действительно Маретта, что именно ее он держит в своих объятиях. Точно мелькнувшее на экране кинематографическое изображение, он увидел перед собой Мак-Триггера, а затем его голова вдруг повалилась, в ушах загремела канонада, точно по всей долине застреляли пушки, и за их грохотом он слышал только один звук: кто-то плакал над ним и повторял:

– Джимс… Джимс… Неужели это ты?..

Когда высыпали на небе звезды, то Мак-Триггер дал себе первым ясный отчет о том чуде, которое случилось. Немного спустя Кент услышал и его голос и почувствовал, что он хлопал его по плечу и что его голос был в одно и то же время и ласковый и настойчивый. Кент поднялся на ноги, все еще держась за Маретту, а она обхватила его шею руками. Она плакала навзрыд. Кенту казалось, что он не шел, а ковылял по пространству, отделявшему их от освещенных окон дома, причем его, точно пьяного, поддерживали с одной стороны Маретта, а с другой – Мак-Триггер. Дойдя до дома, Мак-Триггер отворил дверь, и они вошли в большую, несколько странно обставленную комнату, ярко освещенную лампой. На пороге Маретта выпустила Кента из объятий, и он сделал шаг назад, так что теперь они уже могли посмотреть друг на друга при освещении. Теперь они уже точно знали, что это был не сон, а настоящая, осязаемая действительность.

И опять Кент стал так же ясно мыслить, как тогда, у порогов. Точно стрела вонзилась ему в сердце, когда глаза их встретились. Она ужасно изменилась. Ее бледность поразила его. Она была худа как щепка. Большие глаза, сверкавшие раньше как фиалки, ввалились и при свете лампы казались почти черными; волосы, собранные на голове в один сплошной узел, как это было тогда, когда он увидел ее в первый раз у Кардигана, придали ей еще больше бледности. Она держала руку у горла, и рука ее была так тонка, что это его испугало. Некоторое время и она смотрела на него, точно боялась, что это не он, не Джимс Кент, а кто-то другой; затем вдруг протянула к нему руки и стала его ощупывать. Она не улыбалась, не плакала и больше уже не повторяла его имени; но когда он снова привлек ее к себе, она крепко обхватила его за шею и прижалась к его груди. Он посмотрел потом на Мак-Триггера. Позади него стояла какая-то женщина, черноволосая и черноглазая. Кент оглядел их обоих и понял.

Эта женщина подошла к нему.

– Ей пора успокоиться, месье, – обратилась она к нему. – Я уведу ее. Малькольм расскажет вам все. А потом, немного попозже, вы повидаетесь с ней.

Она сказала это тихо и ласково. Услышав ее слова, Маретта подняла голову и, как прежде, прошептала:

– Поцелуй меня, Джимс… Ты мой Джимс, милый, хороший…

 

Глава XXIV

Немного спустя Кент и Санди Мак-Триггер остались в ярко освещенной комнате одни и пожали друг другу руки. Оба они понимали, что такое смерть за другого. Эта общая мысль выразилась помимо их воли в простом прикосновении их рук и в глубоком, пристальном взгляде, которым они посмотрели друг другу в глаза.

Кенту не терпелось как можно скорее знать все о Маретте. С опаской посмотрев на дверь, за которой скрылись Маретта со старушкой, Мак-Триггер улыбнулся ему доброй, но опасливой улыбкой.

– Вы пришли как раз вовремя, Кент! – сказал он, все еще держа его за руку. – Она была уверена, что вы погибли. А я знаю, Кент, что это убило бы ее. Каждую ночь мы должны были следить за ней и не упускать ее из виду. Несколько раз она уже убегала. Когда мы находили ее, она говорила, что ходила искать вас. Так было и сегодня вечером, когда вы нашлись.

Кент глубоко вздохнул.

– Теперь я понимаю, – ответил он. – Это она притянула меня сюда путем внушения. И вот я здесь…

Он снял с плеч ранец с его драгоценным содержимым и стал слушать Мак-Триггера. То, что Мак-Триггер говорил ему, казалось пустяком по сравнению с тем, что здесь вот за этой самой дверью, живая и осязаемая, находилась Маретта, и что он, Кент, скоро опять ее увидит. Мак-Триггеру вовсе и не нужно было упоминать, что старушка – его жена. Кент догадался об этом и сам. Даже тот факт, что Маретта благодаря счастливому случаю натолкнулась на застрявшее поперек порогов бревно и оно соскочило под ее тяжестью и вынесло ее на противоположный берег милей ниже, казался ему тривиальным при мысли, что сейчас его отделяла от нее всего одна дверь. Но он все-таки слушал. А Мак-Триггер рассказывал ему, как все те дни, пока он лежал в бреду у Андре Буало, Маретта разыскивала его в тех местах; как она решила, что он погиб, и как через несколько дней ее догнал караван Лазелля и взял ее с собой. На нем она поплыла на Север. Позднее Кент пришел бы от всего этого в удивление, а теперь только слушал и то и дело поглядывал на дверь. Тогда Мак-Триггер сообщил ему то, что действительно заставило его изумиться. Мак-Триггер спокойно сообщил ему об О’Конноре. Он сказал ему:

– Вы, вероятно, пришли сюда со стороны Форт-Симпсона, Кент, и О’Коннор уже успел вам обо всем этом рассказать? Ведь это он доставил сюда Маретту! Он провел ее и через Серную страну.

– О’Коннор?!

Кент вскочил на ноги. В один момент Мак-Триггер прочитал по его лицу все.

– Да что с вами, Кент? – удивился он, глядя с недоумением в широко раскрытые глаза своего собеседника. – Точно вы и на самом деле этого не знаете. Разве вы не встретились с О’Коннором? Вы действительно этого не знали?

– Мне неизвестно ровно ничего, – чуть дыша ответил Кент.

Мак-Триггер с удивлением уставился на Кента.

– Я все время скрывался, – продолжал Кент. – Все это время я прятался от полиции.

Мак-Триггер глубоко вздохнул. Он опять схватил Кента за руку и сказал ему:

– И вы все-таки пришли сюда, в ее родной дом, будучи уверены, что именно она убила Кедсти. Трудно этому поверить, Кент… И все-таки…

На его лице появилось вдруг выражение сожаления, даже горя, и, проследив за его взглядом, Кент увидел, что он смотрит на большой камин, находившийся у противоположной стены комнаты.

– Еще прошлой зимой эту печь сложил нам О’Коннор, – продолжал Мак-Триггер с усилием. – Я все-таки должен рассказать вам все, прежде чем вы повидаетесь с Мареттой снова. Вы должны понять и отнестись ко всему как джентльмен. Я не хотел бы, чтобы она рассказывала вам об этом сама. Вот в чем дело…

Они оба подошли к камину. С его карниза Мак-Триггер снял фотографию и подал ее Кенту. Это был портрет человека, того самого, которого Кент видел когда-то перед домом Кедсти в грозовую ночь.

Кент вскрикнул от удивления. Да-да, это был тот самый призрак, которого осветила молния на дворе Кедсти, когда он, Кент, глядел из своего слухового окна!

– Это мой брат, – конфузливо сказал Мак-Триггер. – Я очень любил его. Сорок лет мы прожили вместе. Маретта была наша общая дочь – его и моя. Джона Баркли убил именно он. Он же, вот этот мой брат, убил и Кедсти.

Некоторое время оба они молчали. Мак-Триггер смотрел не на Кента, а на камин. Затем он продолжал:

– Он убил обоих этих людей, но его нельзя считать их убийцей, Кент. Его нельзя назвать преступником. Это был приговор, самосуд, без участия закона. Если бы не Маретта, я не стал бы затруднять ваше внимание своим ужасным рассказом. Я не люблю вспоминать обо всем этом. Это случилось уже давно. Тогда я еще не был женат, но мой брат был на десять лет старше меня и уже имел жену. Звали ее Марией, а его – Дональдом. Я уверен, что Маретта очень вас любит, Кент. Так же любила Дональда и Мария. Но Дональд не только любил ее – он ее обожал, он дрожал над ней. Мы пришли в горную страну первыми, только втроем, и еще раньше, чем начались разработки золота в Доусоне и Бонанзе. Тогда это была страшно дикая страна. Женщин там не было ни одной, но Мария последовала за Дональдом. Она была красива, с волосами и глазами, как у Маретты. Но все это окончилось трагедией.

Я не буду посвящать вас в подробности. Они ужасны. Случилось так, что Дональд и я отправились на охоту. Три человека, при этом белых, – заметьте это, Кент, – пришли с севера и остановились в нашей хижине. Когда мы вернулись, то нашли дома то, от чего чуть не сошли с ума. Мария скончалась на руках у Дональда. Оставив ее одну на столе, мы бросились вдогонку за этими белыми чудовищами, которые изнасиловали ее по очереди. Только метель спасла их, Кент. Она занесла их следы. Вернись мы домой двумя часами раньше, мы разделались бы с ними по-своему.

С этого дня Дональд и я превратились в сыщиков. Мы бросились за ними, обшарили все углы, долго искали, и наконец нам удалось обнаружить, кто были эти три зверя. Через два года Дональд настиг одного из них на берегах реки Юкон, и прежде чем убить его, он выпытал от него, кто были два других. Долго еще после этого мы искали. На это потребовалось целых тридцать лет! Дональд был физически крепче меня, но под конец он не выдержал и сошел с ума. Целые месяцы он проводил под открытым небом, все еще отыскивая своих врагов. Прошло десять лет, и однажды в самую глухую зиму мы зашли с ним в какую-то избушку, зараженную черной оспой. Она оказалась домом Пьера Радисона и жены его Андре. Оба они были уже мертвы. Около них по холодному полу ползала маленькая грудная девочка и плакала. Мы взяли ее, Дональд и я. Из этого ребеночка выросла затем Маретта.

Мак-Триггер рассказывал и не отрывал глаз от огня в камине. Но в эту минуту он вдруг поднял голову и посмотрел на Кента.

– С первой же минуты мы оба обожали этого ребенка, – продолжал он уже нежным трогательным голосом. – Я надеялся, что любовь к этой девочке спасет Дональда. И он действительно стал поправляться. Но она не спасла его от безумной жажды мести. Мы отправились далее на восток. Нам удалось набрести на удивительные места, на целые горы золота, еще не тронутые руками человека. Мы основались здесь, и я стал еще больше надеяться на то, что этот новый мир, который мы открыли вместе с Дональдом, поможет ему успокоиться и забыться. Я женился, и моя жена крепко привязалась к Маретте. У нас родился ребенок, потом другой, но оба они вскоре умерли. После этого мы полюбили Маретту еще больше. Моя жена Анна – дочь миссионера, женщина образованная, и она сумела кое-чему, в известных пределах, научить и Маретту. Здесь вы найдете массу самых разнообразных книг – и для чтения, и учебников. Она же преподавала ей и музыку. Денег хватало на все, потому что все здешнее золото было наше. Но затем мы решили, что Маретта должна закончить свое образование по-настоящему, и я отвез ее в Монреаль и отдал там в институт. Это разбило ей сердце. А затем, еще через некоторое время…

Мак-Триггер помолчал немного и посмотрел Кенту в глаза.

– Затем, – продолжал Мак-Триггер, – Дональд возвратился однажды из Доусона в ужасном виде и сообщил нам, что нашел наконец тех двух людей. Одним из них оказался Джон Баркли, богатый лесопромышленник, а другим – инспектор пограничной стражи Кедсти с пристани Атабаски.

Кент хотел заговорить и не смог. Удивление от этого сообщения Мак-Триггера лишило его дара речи. Он без того уже был поражен в этот вечер тем, что неожиданно узнал, что Маретта жива и находится здесь, а тут еще эти новости про Баркли и Кедсти и про то, что О’Коннор, его старый товарищ, тоже знал всю правду.

И, ничего не ответив, он кивком головы попросил Мак-Триггера продолжать.

– Я знал, что могло случиться, – начал Мак-Триггер опять, – если бы Дональд отправился разыскивать Баркли и Кедсти; но в то же время нельзя было удержать его дома. Он был сумасшедший, настоящий сумасшедший. Мне оставалось только одно. Я решил на время задержаться дома с намерением предупредить этих двух негодяев, погубивших жену Дональда. Я знал, что все доказательства были у нас в руках и что поэтому им ничего не оставалось бы делать, кроме как бежать. Что за дело, что они были богаты и влиятельны! У нас были собраны все улики и свидетельские показания – недаром же мы столько лет потратили на поиски! Я попробовал было объяснить Дональду, что мы могли бы просто упечь их в тюрьму, но он, бедняга, совсем уже тронувшись умом, заладил только одно и то же: убить их да убить! Тогда, чтобы отвлечь его от такого намерения, я посоветовал ему отправиться к Маретте в Монреаль, и в этом-то и состояла моя роковая ошибка. Он исчез, так и не сказав нам, куда именно он едет – к Маретте или на пристань Атабаску. Тогда я сообразил, что если доберусь до ближайшей железной дороги, то успею еще предупредить негодяев и вернуться к себе раньше, чем он туда попадет. А на случай, если бы он отправился в Монреаль, я полагал, что его любовь к Маретте задержит его там, если он действительно к ней придет. Между тем она уже окончила курс и собиралась к нам сюда, и я боялся, как бы они не разминулись в дороге. Поэтому я написал ей откровенно обо всем и приказал ей оставаться в Монреале и ждать. Вы знаете, как она исполнила это приказание. Как только она получила мое письмо, она тотчас же отправилась на Север, потому что Дональд даже вовсе и не думал к ней заезжать. Она встревожилась и, зная из моего письма о том, где жили Баркли и Кедсти, пустилась туда сама, чтобы предупредить этих двух подлецов, так как даже и не предполагала, что я сам отправляюсь к ним на пристань Атабаску.

Мак-Триггер пожал плечами и сгорбился еще более.

– Вам известно, Кент, что потом случилось, – продолжал он. – Дональд все-таки опередил меня. Я попал на пристань Атабаску днем позже после убийства Баркли. И нужно же было случиться тому, что в самый день убийства, захотев есть, я убил тетерева и когда поднимал его с земли, то он еще бился и испачкал мне кровью рукава! Я был арестован. Сам Кедсти и все другие были убеждены, что я настоящий преступник. Но как я мог доказать им свою невиновность? Разве я мог указать на своего родного брата и направить закон против него?

А затем все покатилось точно по наклонной плоскости. Вы, мой друг, сделали ложное признание, чтобы спасти того, кто когда-то оказал вам скромную услугу. Почти одновременно неожиданно явилась туда же Маретта. Она явилась незаметно для всех, ночью, и прямо отправилась к Кедсти. Она рассказала ему все, показала мое письмо, сообщила ему, что все доказательства в наших руках и что мы используем их немедленно, как только в этом будет необходимость. Она владела им вполне. За свое молчание она потребовала от него моего освобождения, и в эту-то благоприятную минуту вы как раз и сознались. Это дало Кедсти лишний козырь.

Он знал, что вы солгали. Он точно знал, что Баркли убит именно Дональдом. Но он решил все-таки пожертвовать вами, чтобы выгородить себя. Тогда Маретта поселилась в его доме, чтобы не давать повода к лишним толкам на пристани Атабаске. Ведь ее появление там могло бы произвести целую сенсацию. Она стала из своей засады следить за всем происходящим и сторожить, как бы не явился Дональд, а я в это время, уже получив благодаря вам свободу, везде разыскивал Дональда. Вот почему она тайно проживала у Кедсти. Она была уверена, что рано или поздно Дональд все-таки явится, если мне не удастся перехватить его и увезти домой. К тому же ей было необходимо спасти и вас.

Она полюбила вас, Кент, с первой же минуты, как увидала вас в госпитале. Она потребовала от Кедсти в придачу и вашу свободу. Но Кедсти превратился в яростного тигра. Он знал, что если освободит и вас, то из-под его ног окончательно выскользнет почва. Мне кажется, что он тоже тогда помешался. Он ответил Маретте, что не освободит вас ни за что и повесит в первую же очередь. Тогда, Кент, последовало вечером ваше освобождение, а немного позже все-таки явился Дональд и вошел к Кедсти прямо в столовую. Это действительно был тот самый человек, которого вы увидели при вспышке молнии. Он вошел и покончил с Кедсти.

В ту ночь что-то потянуло Маретту вниз, к Кедсти. Кажется, она услышала внизу подозрительный шум. Она застала Кедсти в кресле уже мертвым. Дональд скрылся. Вот почему вы и нашли тогда ее около покойника. Кент, она любила вас, и вы так и не узнали, как обливалось кровью ее сердце, когда ей нужно было, чтобы вы заподозрили в убийстве Кедсти именно ее. Ведь она раскрыла мне все. Это она сделала потому, что боялась за Дональда, ей нужно было всеми средствами отвлечь внимание от Дональда, чтобы дать ему возможность спастись… В этом отношении она опасалась даже вас, и потому не сказала вам правды. Позднее, когда она узнала бы, что Дональд находится уже в безопасности, она поведала обо всем этом и вам. А затем вас разлучили пороги.

Мак-Триггер замолчал, и Кент увидел, что горе, точно острый нож, все еще пронизывало его сердце.

– Ну, а О’Коннор знал обо всем? – спросил он.

Мак-Триггер кивнул ему головой.

– Да, – ответил он. – Ведь он случайно наткнулся на Кедсти и Маретту, когда они впервые встретились в тополиной аллее. Кедсти невыгодно было, чтобы кто-нибудь знал на пристани Атабаске, что к нему приехала Маретта. Поэтому он и погнал О’Коннора тотчас же на Дальний Север, в Форт-Симпсон, с каким-то фантастическим поручением. О’Коннору это не понравилось, он решил ослушаться Кедсти и, предчувствуя недоброе, с полпути повернул обратно к пристани Атабаске. По пути он столкнулся с моим братом Дональдом, который шел уже оттуда. Как это все странно случилось, Кент! Какие случайности и сцепления! Происшедшие события надломили здоровье Дональда. Ему и так было уже немало лет. О’Коннор застал Дональда уже умиравшим. Умирая, мой брат вдруг почувствовал, что к нему на какой-то короткий промежуток времени возвратился рассудок. От него-то О’Коннор и узнал все. Теперь уж об этой истории известно всем. Странно, что вы о ней не слыхали.

Отворилась дверь, и на пороге появилась Анна Мак-Триггер. Она остановилась там, где в последний раз стояла с Мареттой, когда уводила ее в соседнюю комнату. На ее лице была светлая улыбка. Ее черные глаза сияли от радости. Сперва она посмотрела на Мак-Триггера, а затем перевела их на Кента.

– Маретте сейчас гораздо лучше, – тихо сказала она. – Она хочет видеть вас, месье Кент. Будьте любезны пройти к ней.

Точно в сладком сне вошел Кент к Маретте. Он взял с собой и сверток. Когда старушка повела его и он последовал за ней, Мак-Триггер не двинулся со своего места у камина. Через некоторое время Анна Мак-Триггер вернулась обратно. Она была возбуждена; глаза ее сверкали. Она тихо улыбалась и, положив мужу на плечи руки, прошептала:

– Я выглянула сейчас в окошко, Малькольм. Мне показалось, что звезды светят как-то ярче и стали крупнее, как было когда-то давным-давно!.. И Молчаливый Призрак стал глядеть в небо, точно живой. Выйдем на воздух.

Она взяла его за руку, и Малькольм с нею вышел. Над их головами засветилось бесчисленное множество миров, сверкавших во всей своей славе и торжестве. С долины тянул легкий ветерок, прохладный от свежести гор, пропитанный сладким медовым запахом цветов.

А там, в большом доме, который выстроили из прочного леса Малькольм Мак-Триггер и его брат Дональд, в комнате, окна которой выходили как раз в сторону Призраков, Маретта раскрывала перед Кентом свои последние тайны. Она торжествовала. Губы ее покраснели от поцелуев Кента, и по всему телу у нее разлилась теплота.

Лицо ее стало розовым, как те цветы шиповника, по которым Кент проходил весь день. В этот час ей принадлежал весь мир. Она раскладывала перед собою содержимое пакета, сидя в высоком кресле, в котором так долго прохворала. Но теперь уж она не была инвалидом. А потом и Маретта подала ему пакет, и когда Кент стал разворачивать его, то она подняла обе руки к голове и быстро распустила свои волосы, так что они рассыпались кругом блестящими, пышными волнами.

Развернув пакет, Кент нашел в нем длинную косу женских волос.

– Смотри, Джимс, – обратилась она к нему, – как эта коса выросла с тех пор, как я в тот ужасный вечер отрезала свою прядь волос!

Она немного склонилась к нему.

– Это не мои волосы, успокойся, – продолжала она, ласково похлопывая его по плечу. – Это сокровище дяди Дональда. Это все, что ему осталось от его жены Марии. И в ту ночь, когда Кедсти был убит…

– Теперь я понимаю! – воскликнул Кент, перебивая ее. – Не продолжай! Он задушил Кедсти петлей из этих самых волос! А когда я увидел ее у Кедсти на шее, то… почему ты меня не разубедила тогда же, что эти волосы вовсе не твои?

– Я хотела спасти Дональда…

Она опустила голову.

– Да, Джимс, – продолжала она. – Если бы тогда вошли полицейские, то у них сложилось бы впечатление, будто убийцей действительно была я. И я бы дурачила их до тех пор, пока не узнала, что дядя Дональд достиг безопасного места. Все время потом я держала этот дядин пакет при себе, чтобы доказать при удобном случае, что я вовсе не виновата. И этот случай теперь настал…

Она улыбнулась и протянула руки.

– Я чувствую себя сейчас так хорошо! – воскликнула она. – Мне так бы хотелось сейчас повести тебя гулять и показать тебе мою Долину, Джимс, то есть не мою, а нашу долину – мою и твою – при свете этих громадных звезд! Не завтра, Джимс, а именно сегодня.

Немного позже Призрак смотрел на них. Звезды стали еще ярче и еще крупнее, и белая снежная шапка, точно корона, лежавшая на голове у Призрака, отражала на себе какой-то другой далекий свет; а затем и все другие снеговые горные вершины ярко и величественно засверкали. Это всходила луна. Точно великан, поднимался громадный, необъятный Призрак. Когда Маретта и Кент шли под руку вдоль Долины, она вдруг усадила его рядом с собой на камень и радостно засмеялась. Он крепко пожал ей руку.

– С самого раннего детства, – воскликнула она, – я просиживала целые часы на этом камне и играла, а этот страж смотрел на меня и был все такой же, как и сейчас! Я выросла, любя его, Кент. Мне всегда казалось, что он стережет меня неусыпно, день и ночь оберегая от того, что может надвинуться на нас с востока. Мне всегда казалось, что он ждет того, кто придет ко мне. Теперь я знаю. Этот кто-то – ты, Джимс. А когда меня отвезли туда, в большой город…

Ее пальцы по старой привычке вцепились в его большой палец. Кент ожидал, что она скажет далее.

– …то именно этот страж, – продолжала она с дрожью в голосе, – больше всего притягивал меня к себе, и я стремилась домой. Я тосковала без него, я видела его во сне по ночам. Джимс, ты видишь сейчас этот выступ на его левом плече, похожий на эполет?

– Да, вижу, – ответил Кент.

– За ним по прямой линии отсюда, за целые сотни миль от нас, находятся город Доусон, река Юкон, громадная золотоносная земля, мужчины, женщины, страсти, несправедливости и цивилизация. Только дяде Малькольму и покойному дяде Дональду и известна тропа, по которой можно пройти через эти горы. Я три раза проходила по ней и бывала в Доусоне. Этот страж стоит к ним спиной. Мне всегда казалось, что именно он загромоздил своими камнями этот проход, чтобы никто не мог проникнуть сюда. Он хочет, чтобы эта Долина всегда оставалась девственной. И я тоже. Я хочу, чтобы мы были здесь с тобой одни. С тобой и вот с этими стариками…

– А шумный город, бьющая ключом жизнь, движение на улицах, театры?.. – возразил Кент. – Ведь ты еще так молода!..

Она весело расхохоталась.

– Не надо мне этих суетящихся бледнолицых, поблекших людей с отвисшими углами ртов! – воскликнула она. – Этих мальчишек с яблоками и булками, которые они протягивают тебе грязными руками; этих заморенных, бледных детей со старческими, сморщенными личиками, которых возят на колясочках по мостовой и думают, что делают для них этим все; этих магазинов, полных разных вещей, и без которых в конце концов все-таки отлично можно обойтись; этих деловых людей, вечно спешащих куда-то с выпученными глазами и толкающих всех локтями! Ничто там не привлекает меня. Даже какое-то чувствую разочарование. Нет, Джимс, я безнадежно предана природе. Я ею больна хронически, и ничто не может меня от нее излечить! Разве можно все это променять на город?

Кент ближе прижал ее к себе.

– Когда ты поправишься, – сказал он, – мы пройдем с тобою по этой таинственной тропинке через горы, и ты проведешь меня в Доусон. Возможно, что нам удастся выполнить там все формальности и найти какого-нибудь миссионера…

Он смолк.

– И что же будет далее? – спросила она.

– Тогда ты будешь моей женой.

– Да-да, Джимс, на всю жизнь, до гробовой доски.

Она бросилась к нему на шею.

– Только зачем же нам туда идти? – спросила она. – Ведь скоро будет первое августа!

– Ну и что же?

– Раз в год, каждое первое августа, к тете Анне приезжают сюда гостить ее отец и мать.

– Ну?..

– А отец тети Анны – миссионер!

Кент чуть не подпрыгнул от радости, и ему показалось, что и на лице Призрака-стража в эту минуту появилась счастливая улыбка.

Ссылки

[1] Сумасшедший, сумасшедший – он сошел с ума! ( дат. )

Содержание