И придет большой дождь…

Коршунов Евгений

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ПОСЛЕДНЯЯ МИССИЯ

 

 

ГЛАВА I

1

Человеку, не знакомому с политической жизнью Гвиании, могло показаться, что жизнь в стране, пережившей столь бурные потрясения, вошла в привычную колею. Во всяком случае, на первый взгляд Луис жил все той же размеренной и неторопливой жизнью, которую его обитатели вели уже многие десятилетия.

Однако тишина была обманчивой. Лишь четыре месяца прошло с того дня, когда молодые офицеры попытались, но так и не сумели захватить власть. В городском пресс-клубе, где собирались местные и иностранные журналисты, открыто говорили о том, что в стране зреет недовольство, что глава Военного правительства пытается усидеть между двух стульев. И оказавшиеся не у дел политиканы, служившие свергнутому режиму или бывшему к нему в оппозиции, и те, кто приветствовал переворот, ожидая, что в стране все пойдет по-другому, предсказывали новые потрясения.

Петр редко бывал в пресс-клубе, маленьком одноэтажном домике на окраине Луиса, насквозь прокуренном и пропахшем кислым пивом. Было много работы — материалы Информага вдруг стали привлекать редакторов, пытавшихся найти в событиях (особенно исторических), происходивших в далекой Стране Советов, какие-то аналогии с тем, над чем задумывалось теперь все большее число гвианийцев.

Но даже в самые напряженые часы работы Петр не выключал в своем кабинете радиоприемник, настроенный на волну «Голоса Гвиании»: чувство тревоги не оставляло его ни на минуту. Оно буквально давило, преследовало.

«Нервы расшалились», — пытался успокоить себя Петр.

Он действительно устал: слишком много событий обрушилось на него за последнее время.

Анджей Войтович уехал в соседнюю Богану — ему надо было заняться делами своего постоянного бюро. Жак опять колесил по Северной провинции: фирма отправила его в Каруну, как только страсти немного поостыли. Даже Глаголев, на которого, казалось, не действовали ни усталость, ни ужасный климат Гвиании, вдруг слег с традиционной для тропиков «болезнью белого человека» — радикулитом.

Начинался сезон дождей. По ночам на город обрушивались грозы. Короткие, но свирепые ливни затопляли улицы, ветер рвал провода — и то один, то другой район Луиса вдруг оказывался без электричества, прекращал работать телефон.

В один из таких вечеров, когда Дикойи погрузился во мрак, взрывающийся с гнетущей последовательностью ослепительно белыми разрядами молний, в здание «Радио Гвиании» вошел человек в надвинутой на лоб широкополой шляпе. На нем были большие выпуклые очки зеленого цвета, низ лица прикрывала густая борода.

Просторная белая одежда висела на нем саваном. Служитель, дремавший на жестком стуле у входа, не обратил на него внимания: мало ли чудаков бродит по коридорам радиодома!

Человек в очках уверенно прошел на второй этаж, туда, где размещались дикторские студии.

У двери в одну из них, над которой светилась надпись: «Тихо! Идет передача!» — он остановился, быстро огляделся, и решительно вынул пистолет.

Было ровно восемь часов вечера — время последних известий. Диктор, дородный мужчина средних лет с великолепным басом, уже произнес в микрофон привычную фразу «Внимание! Слушайте голос Гвиании…», когда позади него отворилась дверь и сдавленный голос глухо приказал:

— Поднять руки!

Диктор обернулся, еще не понимая, что происходит, и в этот момент на его голову обрушился тяжелый удар рукояткой пистолета.

От резкого движения шляпа и очки нападавшего соскочили, и диктор, уже теряя сознание, увидел хорошо знакомое ему лицо. Человек с пистолетом яростно выругался. Быстрыми движениями надел очки и нахлобучил шляпу. Затем вытащил из кармана брюк кассету с магнитофонной пленкой.

2

«Говорит „Голос Гвиании“…»

Петр сидел за письменным столом и вырезал из накопившихся за неделю местных газет публикации материалов Информага. Вдруг голос диктора как-то странно оборвался… «Поднять руки!» — прозвучало глухо и отдаленно, потом шум, — словно что-то упало, ругательство…

Щелчок — и глухой, нарочито искажаемый и в то же время знакомый Петру голос принялся зачитывать неожиданный текст.

— «Граждане Гвиании! — неслось в эфир. — Люди, чьи надежды растоптаны, чьи ожидания обмануты, я обращаюсь к вам. Ветер свободы смел продажных политиканов, но плодами нашей победы воспользовался узурпатор. Он окружил себя подонками вроде Джеймса Аджайи, он правит вами с помощью тайных агентов полковника Роджерса, он ведет страну в пучину раскола и кровопролития. Феодалы Севера собирают войска и готовят кровавую баню всем тем, кто приветствовал свержение прежнего ненавистного режима, а истинные патриоты томятся в застенках. Лишь майор Даджума на свободе — собирает в лесах отряды борцов за свободу.

Граждане Гвиании! Готовьтесь к борьбе! Готовьтесь подняться с оружием в руках и довести до конца дело, начатое патриотами четыре месяца назад. Час пробьет и…»

Голос оборвался. Несколько мгновений не было слышно ничего. Затем зазвучала музыка… Потом и она внезапно оборвалась.

«…Говорит „Голос Гвиании!“, „Говорит «Голос Гвиании!“

Взволнованная женщина-диктор говорила торопливо, глотая окончания слов:

«На моего коллегу совершено нападение. Злоумышленники включили пленку, принесенную с собою, и скрылись. Каждого, кто может сообщить какие-нибудь сведения о случившемся, просим явиться в штаб полиции».

Снова зазвучала музыка. Петр встал из-за стола. И вдруг ему в голову пришла шальная мысль — а что, если… Он снял телефонную трубку.

Аджайи, с которым он не виделся с момента ареста Нначи, отозвался немедленно, как будто бы ожидал этого звонка.

— Джеймс?

— Хэлло, Питер!

Голос Аджайи был усталым.

— Вы слышали радио?

На том конце провода помедлили.

— Не-ет. Но мне только что звонили. Похоже, что у вашего друга Огуде опять будут неприятности.

— А все же… кто бы это мог сделать? Аджайи хмыкнул:

— Диктор узнал преступника. Завтра мы сообщим его имя. Кстати (в голосе Аджайи зазвучала его обычная самоуверенность), я только что хотел позвонить тебе, сынок. Послезавтра, в десять утра, мы приглашаем журналистов в тюрьму Кири-Кири. Пусть посмотрят сами… на «патриотов, томящихся в застенках».

— Ого! — невольно вырвалось у Петра.

— И попробуй не приехать! — довольный произведенным эффектом продолжал Аджайи. — Тебя лично приглашает советник главы Военного правительства Гвиании!

Следующим утром газеты Луиса были полностью посвящены вечернему происшествию. Репортеры немедленно побывали в радиодоме, опросили вахтера, проинтервьюировали пострадавшего диктора. Они прорвались в резиденцию Джеймса Аджайи и в кабинет начальника полиции. Истории, написанные ими, были захватывающи и драматичны. Но в заголовках упоминалось одно и то же имя: полиция объявила розыск… принца Сэма Нванкво! По описанию диктора, человеком в очках и шляпе был именно он.

Петр почему-то не удивился, прочитав обо всем этом на следующее утро в газетах — от сумасбродного Сэма можно было ожидать всего.

Он был из огромной и влиятельной семьи местных князей Нванкво, у его отца было тридцать шесть жен и множество детей. И члены клана Нванкво занимали важные посты по всей стране, помогая друг другу пробиваться и поддерживая родственников в трудные минуты.

Сэм, избравший своей профессией журналистику, не связал себя ни с какой определенной газетой. Зато он много сил и энергии отдавал званым вечерам и приемам, на которых блистательно представлял Союз журналистов Гвиании. Именно он и провел в союзе решение о том, что все журналисты Луиса должны были поехать встречать Нначи на военный аэродром и своим присутствием помешать его аресту. Генерал Дунгас, которому Аджайи доложил о затее Сэма, лишь устало вздохнул:

— Ох уж мне эти Нванкво!

3

Зато хозяин половины прессы Гвиании принц Дудасиме, с которым Аджайи поговорил со всей серьезностью, уже на следующий день после событий на аэродроме приехал на стареньком «фольксвагене» в редакцию своей газеты «Ляйт» и скромно попросил секретаршу Эдуна доложить редактору о своем приезде.

Это был высокий человек лет сорока с печальными глазами, чуть припадающий на левую ногу. Одевался он всегда в европейское платье: костюмы его были обычно сильно поношены, брюки пузырились на острых коленях длинных и тощих ног.

Разговаривая, он имел привычку по-птичьи склонять голову набок, словно искоса рассматривая собеседника.

Он гордился тем, что редакторы его газет располагали полной свободой мнений: в газетной империи принца были издания всех оттенков — от крайне левых до крайне правых. И если бы редактор «Ляйта» послушался его совета дружеского! — упаси боже — не больше! — может быть, ничего бы и не произошло. Но теперь…

Эдун поспешил в приемную.

— Я не помешал? — застенчиво спросил принц, входя в кабинет редактора, в святая святых редакции, куда Эдун вежливо пропустил его первым.

Он склонил голову набок и оглядел неуютное крохотное помещение.

Лампа под плоским железным абажуром спускалась на длинном, почерневшем от пыли шнуре. Стол, заваленный гранками, оттисками газетных полос, прижатых старыми клише, был грубо сколочен из плохо оструганных досок, натертых воском. Два таких же стула под грудами бумаг у окна и один — пустой — у стола, да старый вентилятор на массивной высокой ножке — вот и все, что составляло обстановку кабинета редактора «Ляйта».

— Можно?

Дудасиме, не дожидаясь ответа, обошел стол редактора и уселся на его стул.

— Мы должны с вами расстаться, дорогой Эдун, — застенчиво сказал он и склонил голову набок.

…Эдун ушел. Одна из газет, писавших об этом, заявила, что «такие люди, как Эдун Огуде, являются гордостью Гвиании, символизируют все лучшее, все честное, что в ней осталось…»

Общественное мнение было возмущено, и Военное правительство, чтобы успокоить разгоравшиеся страсти, поспешило предложить известному журналисту высокий и хорошо оплачиваемый пост на государственном радио.

4

Принца Сэма Нванкво арестовали только к вечеру. Весь день агенты полиции рыскали по городу, пытаясь напасть на его след, а часов в девять секретарь Союза журналистов явился сам — с газетой в руках в канцелярию главы Военного правительства.

Несмотря на поздний час, генерал работал. Толстая кожаная папка с проектом новой конституции лежала на его столе, украшенная надписью «Совершенно секретно».

Генерал внимательно читал страницу за страницей, делая на полях пометки ровным, аккуратным почерком. Но пометок было не слишком много — Джеймс Аджайи, глава комиссии по выработке новой конституции, знал свое дело.

Когда дежурный офицер доложил, что доставлен арестованный Нванкво, Дунгас закрыл папку, убрал ее в стол и запер ящик.

Сэм вошел с широкой улыбкой на лице и поднял приветственно руку:

— Здравствуйте, ваше превосходительство! Рад видеть вас в добром здравии.

Они много раз встречались в высшем обществе Луиса, и Сэм вел себя так, будто явился на званый вечер. Генерал кашлянул и нахмурился, потом встал, оперся рукою о стол, грозно уставился на молодого оболтуса (так генерал окрестил про себя Сэма):

— Так что же все это значит, молодой человек? Сэм кивнул на газету, которую держал в руках.

— Я сам бы хотел узнать, почему полиция вдруг решила обвинить в этой шутке именно меня.

— Шутке? Да знаете ли вы, что по законам военного времени вас за это полагается расстрелять на месте! — Дунгас перевел дыхание. — В молодости я знал вашего отца и сохранил к нему глубочайшее уважение. Но если бы его величество король Охойе VII был жив, он приказал бы сварить вас живьем в пальмовом масле!

— Спасибо за заботы, ваше превосходительство!

Сэм галантно поклонился. Генерал не выдержал и добродушно улыбнулся: грозного разговора, которым он хотел припугнуть принца Нванкво, никак не получалось.

— Садитесь! — изо всех сил стараясь сохранить на лице строгое выражение, приказал Дунгас и уселся в свое кресло. Сэм отрицательно мотнул головой и остался на ногах. — Вы совершили тяжкое преступление, призвав к мятежу против военных властей. Вы понимаете, что вам грозит? — вздохнув, продолжал генерал.

— Меня привели сюда, чтобы вы мне это объяснили? Голос Сэма стал жестким, теперь уже он не дурачился. Генерал задумчиво покачал головой.

— Первый раз я замял ваше дело, принц Нванкво. Помните это дурацкое решение, которое вы навязали Союзу журналистов? Вы пытались остановить колесо государственной машины, вы действовали во вред Гвиании! И теперь… Вас будут судить, Сэм Нванкво. И поверьте, если бы это сделали не вы, а другой человек, его бы расстреляли без всякого суда.

— Да, человека из семьи Нванкво убрать не так-то просто, ваше превосходительство. Это не то что офицеры без роду, без племени, которых вы обманули и заперли в Кири-Кири. Почему же вы не судите их, генерал Дунгас?

— Вы слишком молоды, принц. И если вам удастся дожить до моих лет, вы поймете, что судьба страны куда важнее, чем слово старого генерала.

Дунгас встал, нажал кнопку звонка.

— Я позвал вас сюда в надежде, что вы поймете вред, нанесенный вами Гвиании. Нет, мне не нужны имена ваших сообщников, заблуждающихся и вводящих в заблуждение других. Но если в них столько же злобы, сколько в вас, разговора между нами не получится. Идите!

Дежурный офицер вытянулся на пороге кабинета.

— Арестованного в тюрьму Кири-Кири.

— Прощайте, ваше превосходительство!

Генерал сухо кивнул. Ему показалось, что на лице арестованного мелькнула довольная улыбка. И глава Военного правительства вдруг понял, что делает что-то не то, что нужно, что все идет не так…

Поколебавшись, он снял трубку внутреннего телефона.

— Разыщите Джеймса Аджайи и немедленно доставьте его ко мне, — услышал дежурный офицер твердый голос генерала.

5

На следующее утро на тщательно выстриженной лужайке во дворе тюрьмы Кири-Кири собрался весь журналистский Луис. На новеньких стульях, доставленных по этому случаю из здания парламента, расселась шумная газетная братия всех цветов и оттенков кожи. Радиокорреспонденты устроились в первом ряду» установив микрофоны прямо на небольшом столике, позади которого была высокая серая стена; часть ее украшали широкие белые полосы, идущие параллельно земле на разной высоте одна над другой.

У столика стояло два кресла, одно — позади, другое — сбоку.

Собравшиеся тихо разговаривали, с любопытством ожидая открытия пресс-конференции. Слух об аресте секретаря Союза журналистов уже пронесся по городу, и друзья Сэма предвкушали удовольствие от вида ненавистного ловкача Аджайи, который будет загнан в угол их ехидными вопросами.

Петр сидел рядом с Эдуном, мрачным и неразговорчивым.

— Они считают, что я помогал Сэму в этой авантюре, — сказал он Петру, кивнув в сторону пустого столика. — А пресс-конференцию решили провести в тюрьме, чтобы нас всех припугнуть.

Петр улыбнулся: эта мысль приходила и ему.

— Что же будет с Сэмом? — вслух подумал Петр. Эдун покачал головой.

— А ведь он решил жениться… Вечно его куда-нибудь заносит! — сказал он с горячью.

— Жениться?

Петр не поверил своим ушам.

— Сэм такой убежденный холостяк — и вдруг! Когда же свадьба?

— Должна была быть через две недели, — мрачно ответил Эдун. — Я — шафер, ты — почетный гость. В Луис уже съезжаются все Нванкво, которые только есть в Гвиании.

— Нда-а… — протянул Петр. — А тут… Как все неудачно!

— Или наоборот — удачно! — Эдун впервые за все утро улыбнулся. — Аджайи будет дураком, если поссорится с таким могущественным кланом. Да и генерал Дунгас знает, что в Гвиании кое-что не прощается.

Вдруг все зашумели, заскрипели стульями, оборачиваясь назад, к тюремным воротам. Оттуда легким, уверенным шагом шел Джеймс Аджайи, окруженный высшими тюремными чинами в парадных мундирах салатового цвета.

Советник Военного правительства даже приобрел нечто вроде выправки. Полувоенная форма делала его почти стройным, и Петр в который раз подивился, как умел меняться этот человек!

— Хэлло! — весело бросил советник журналистам и без всяких церемоний уселся за столик.

— Джентльмены, — начал он сразу же, и к нему потянулись со своими микрофонами радиожурналисты. — Не будем терять время. Прежде всего о Сэме Нванкво.

— Сразу перешел в наступление, — хмыкнул Эдун и толкнул Петра локтем. — Эта лиса что-то уже придумала.

— Вы знаете, в чем обвиняют нашего общего друга, — весело продолжал Аджайи. — И правительство не хочет, чтобы вы решили, будто с Сэмом кто-то желает свести счеты. Хотя (он опять весело улыбнулся) сделать это, может быть, и стоило!

Журналисты загудели, но Аджайи успокаивающе поднял руку:

— Есть только один человек, который может опознать… э… э… человека, проникшего в радиодом. Это диктор Крис Омо. И мы решили, что этот эксперимент будет проведен в вашем присутствии здесь, сейчас!

Он победно оглядел собравшихся, наслаждаясь наступившей вдруг мертвой тишиной. Да, это был ловкий ход, достойный Джеймса Аджайи!

— А если его не опознают? — вскочил с места Эдун. — Что тогда?

— Тогда… — Аджайи весело развел руки. — Тогда принц Нванкво будет немедленно освобожден, и через две недели мы придем к нему на свадьбу!

Все ахнули: одна сенсация следовала за другой!

— Итак…

Аджайи обернулся к стоящему за его спиной начальнику тюрьмы — пожилому майору с пышными седыми усами и бородкой-эспаньолкой.

— Давайте начнем…

Майор извлек из бокового кармана мундира тщательно выглаженный белоснежной платок и взмахнул им. Запахло дорогими мужскими духами, и Петру вдруг вспомнился Жак. Где-то он теперь? Кому продает свою парфюмерию?

Охранники привели Криса Омо, голова его была перевязана. Его, видимо, заранее проинструктировали, и он спокойно уселся в кресло, что стояло сбоку от столика. На журналистов Крис старался не смотреть.

И сразу же за ним появилось пять странных фигур — все в простых белых одеждах, в которых на улицах Луиса ходят каждые четыре мужчины из пяти, в широкополых шляпах и выпуклых зеленых очках, с густыми бородами. Они были разного роста и разной комплекции. Это было особенно заметно, когда их выстроили у серой стены, расчерченной белыми параллельными полосами.

— Прошу! — сухо кивнул начальник тюрьмы Крису Омо, и тот беспокойно заерзал в своем кресле.

— Того человека здесь нет, — глухо сказал он через минуту.

— Но вы говорили, что с него свалилась шляпа и очки? Аджайи пристально смотрел в лицо вдруг вспотевшего свидетеля. Тот молча кивнул.

— Снимите шляпы и очки! — приказал Аджайи охран никам.

И опять Крис принялся вглядываться в стоящих у стены На поляне стояла такая тишина, что было слышно его тяжелое дыхание.

— Нет, — наконец сказал он неуверенно. И повторил уже тверже: — Его здесь нет!

— Сэм Нванкво свободен! — торжественно объявил Аджайи и, обернувшись к людям в белом, широко улыбнулся: — Кончайте с маскарадом, Сэм!

Человек, стоявший самым крайним слева, шагнул вперед, сдирая фальшивую бороду. Он сорвал с себя белые тряпки — и оказался Сэмом Нванкво, таким, каким его привыкли видеть в Луисе: в расшитой деревенскими умельцами дорогой рубахе без воротничка и в легких теннисных брюках.

— А вот и я, джентльмены! — галантно поклонился он.

И сейчас же загремели отбрасываемые стулья: журналисты кинулись к нему, принялись обнимать, тискать, хлопать по спине.

Сэм с трудом выбрался из окружившей его толпы, почти подбежал к стоящему в одиночестве растерянному Крису Омо и протянул ему руку.

— Спасибо, брат. И извини, если я стукнул тебя слишком сильно! — возбужденно сказал он так, что слышали все: и Аджайи, и тюремное начальство.

Петр даже испугался за Сэма, но Аджайи сделал вид, будто ничего не слышал.

— Джентльмены, — стараясь перекричать шум, объявил он. — Мы хотим теперь познакомить вас с условиями, в которых содержатся…

6

Глава Военного правительства, когда Джеймс Аджайи доложил ему о невиновности Сэма Нванкво, облегченно вздохнул. Он был явно доволен тем, как обернулось дело с нападением на радиодом.

— Вы умный человек, Джеймс, — с уважением сказал он своему советнику, уверенно развалившемуся в кресле кабинета главы правительства.

Аджайи почтительно склонил голову.

— Я рад, что сумел доказать вам свою преданность, ваше превосходительство. И если позволите, я хотел бы просить вас…

Дунгас благодушно улыбнулся:

— Это ваша первая просьба, Джеймс, и я с удовольствием ее выполню.

Аджайи встал и подошел к столу, за которым сидел генерал, перегнулся через зеленое сукно, заваленное бумагами, и почти прошептал:

— Освободите майора Нначи!

— Что?

Дунгас отшатнулся.

— Но… после того как мы арестовали его за нарушение присяги, после того как я нарушил свое слово, данное ему и Даджуме, и все ради нашей страны, вы осмеливаетесь…

Генерал встал, заложил руки за спину, лицо его стало жестким:

— Вы забываетесь, мистер Аджайи!

— Это надо для Гвиании! И для того, чтобы все, что мы здесь подготовили (Аджайи сделал жест в сторону письменного стола), не осталось лишь на бумаге. Поверьте мне, ваше превосходительство! Его нужно освободить всего на один-два дня… Ну хотя бы на свадьбу Сэма Нванкво!

 

ГЛАВА II

1

И вот наступил день свадьбы принца Нванкво.

Николаевы подъехали к дому Сэма около девяти часов вечера.

Странно было вдруг вырваться из темной и пустой аллеи парка, где расположились маленькие уютные домики служащих государственных корпораций, на залитую электрическим светом лужайку, полную людей.

Машины ставились в темноте поодаль — под деревьями манго, казавшимися мрачными, угрюмыми великанами, раскинувшими мощные руки над лужайкой.

Веселье было уже в самом разгаре. Гостей встречал небольшой оркестр барабанщиков с «говорящими барабанами»; по бокам инструментов были натянуты жилы, при помощи которых барабанщик мог менять тональность барабана, поэтому-то эти барабаны и назывались «говорящими».

Здесь же Николаевых встретила толпа пляшущих старух. Судя по тому, что они были одеты в один и тот же цвет, они приехали из провинции, может быть из-за самой Бамуанги.

Старухи, завидев гостей, принялись плясать еще энергичнее, громко отбивая ритм ладонями и распевая заунывную песню.

Гости вынуждены были остановиться: старухи не пускали их. Минуты через три хоровод распался — и гости увидели прямо перед собой кусок яркой ткани, на котором валялись деньги.

Здесь были и кредитные билеты — по пять фунтов, по одному, мелкие бумажки по десять и пять шиллингов и, наконец, монеты — шиллинги, шестипенсовики, пенсы — медные, с дыркой…

Вокруг расставленных по полянке столиков сидели гости: мужчины — в национальной одежде и европейских костюмах, женщины — неподвижные, закутанные в твердую, переливающуюся, искрящуюся парчу.

Приехавшие остановились в нерешительности: жениха и невесту отыскать в этой шумной толпе было просто невозможно.

— Хэлло!

Тихий и удивительно знакомый голос прозвучал позади Петра. И хотя этот голос Петр слыхал не так уж часто, он запомнился на всю жизнь: это был голос майора Нначи.

Майор стоял рядом с широко улыбающимся Сэмом. Он был в строгом черном костюме, с белым галстуком и казался в этой одежде удивительно юным, чуть ли не старшеклассником или студентом младших курсов.

Петр растерялся от неожиданной встречи и, чтобы скрыть это, поспешил представить майора Вере. Нначи мягко улыбнулся:

— Я впервые знакомлюсь с русской, мадам. И если все русские женщины так красивы, как вы…

Вера рассмеялась.

— А я представляла вас себе совсем не таким!

— Каким же? — с искренним интересом спросил майор.

— Если полагаться на то, что писали газеты, вы должны были бы быть широкоплечим великаном со свирепым взглядом.

— Именно таким я всю жизнь и мечтал быть, — стараясь казаться серьезным, ответил Нначи. — Да все как-то не получалось.

— А он уже ухаживает за дамами!

Томас Энебели, раздвигая толпу гостей, подошел к ним со стаканом апельсинового сока в пухлой руке. Прищуренные глаза его весело искрились.

— Или майор Нначи уже сложил оружие, за что и получил свободу? — добродушно пробасил Томас. — Иначе как объяснить то, что вы снова с нами?

Нначи нарочито удивленно развел руки.

— Если бы я мог сам понять, что происходит! Сегодня утром начальник тюрьмы зачитал мне приказ, в котором говорится, что для восстановления здоровья мне дается отпуск на три дня. Через три дня мне надлежит снова явиться в тюрьму.

— Для прохождения дальнейшей службы? — хохотнул Томас.

— Но официально считается, что они там, в Кири-Кири, находятся на службе, — ответил за Нначи Сэм.

— Просто посажены не на гауптвахту, и… теперь-то наконец мы получили возможность почитать не торопясь книги из магазина дядюшки Томаса, — закончил фразу Нначи.

Томас Энебели шутливо нахмурился.

— Уж не хотите ли вы сказать, что я подбиваю вас к бунту? Кстати, почему здесь Аджайи?

Петр взглянул в сторону, куда кивнул Томас, и увидел Джеймса Аджайи с супругой, весело болтавших с начальником тюрьмы Кири-Кири.

«Ну и дела, — удивленно подумал Петр. — Что же это: всепрощение или вызов?»

— На моей свадьбе должен быть весь Луис! — вызывающе вскинул голову Сэм. — Мы, Нванкво, всегда славились широтой души! И пусть Джеймс Аджайи попытается это опровергнуть!

Услышав свое имя, Аджайи обернулся, приветственно поднял руку. Извинившись, он оставил свою супругу с начальником тюрьмы и направился к Сэму.

— Ого! Все заговорщики в сборе!

Он шутливо погрозил пальцем Сэму и поклонился Вере.

— Мадам… Я очень недоволен поведением вашего мужа! С тех пор как вы когда-то побывали у нас в гостях, он забыл даже номер моего телефона! Разве так поступают со старыми друзьями?

— Но ведь вы же стали таким большим человеком, мистер Аджайи, — парировала Вера.

— Джеймс… Только Джеймс. Никаких «мистеров Аджайи»! — Он ткнул пальцем в живот Томаса. — А ты, старик, все копишь жиры. И как ты можешь бороться за мир с таким брюхом? А помнишь, когда мы с тобою учились в Лондоне, какими мы были стройными, а? Фигуры у нас были не хуже, чем у майора Нначи!

Нначи с серьезным видом поклонился.

— Глава Военного правительства нашел, что мое здоровье требует поправки…

— Но не в буше, где скрывается от тягот военной службы майор Даджума, надеюсь…

Голос Аджайи был беспечен, но Петр заметил напряжение в его глазах.

— Оставь его в покое, Джеймс, — вмешался в разговор Томас. — Если уж наши с тобою пути разошлись, хотя у нас и есть еще о чем поговорить, Нначи и Даджума никогда не имели с нами ничего общего.

— И все же у всех нас есть нечто общее, — вдруг очень серьезно сказал Аджайи. — Мы все хотим служить своей стране…

— Неправда, Джеймс, ты-то всегда хотел, чтобы страна служила тебе, — вздохнул Томас. — И давай не портить настроения молодежи хоть сегодня.

Неожиданно из полумрака вынырнул Жак со стаканом в руке. Он был уже изрядно навеселе, без пиджака, узел галстука распущен, ворот белой рубахи распахнут.

— Ты знаком с Сэмом? — почему-то удивился Петр. — И, позволь, ты же был все это время на Севере!

— Каждый, кто прожил в Луисе больше трех дней, знает Сэма, — рассмеялся Жак. — Как я мог оставаться в саванне, когда барабаны уж с неделю зовут всех на свадьбу принца Нванкво? Шучу, конечно. Просто мне, видно уж написано на роду появляться всегда там, где пахнет жареным. Ваше здоровье!

Гремел джаз, свадьба продолжалась. Душная тропическая ночь давила. Оранжевые светильники, расставленные на лужайке перед домом, казались раскаленными кусками металла, вокруг которых, словно большие ночные бабочки, тяжело топтались темные фигуры гостей.

Петру казалось, что низкие звезды вот-вот опустятся прямо на лужайку, не удержавшись в вязкой черноте неба.

Они сидели за столиком втроем: Вера, Жак и он. Жак что-то рассказывал Вере о своей последней поездке на Север. Он был умелым рассказчиком и немало повидал за свою бурную бродячую жизнь. Сейчас он описывал далекую полупустыню где-то у озера Чад, по которой были разбросаны гигантские глиняные кувшины, а на сотни километров вокруг не было ни одного селения. Жак привез осколок кувшина и собирался отослать его в Париж — в Музей Человека.

Петр слушал, полузакрыв глаза. Пестрая толпа крутилась перед ним, как медленная карусель. И вдруг… Петр даже чуть подался вперед: плотный крепыш с побитым оспою лицом в распахнутой черной куртке из тонкой кожи прошел мимо, почти задев столик, и скрылся в толпе. Петр узнал его — это был тот, напавший на майора Нначи на пляже. А потом… Потом Петр видел его в Каруне, в отеле «Сентрал»…

Не отдавая себе отчета в дальнейшем, Петр вскочил. Вера удивленно подняла на него взгляд:

— Что с тобою?

— Ничего… Просто… здесь душно!

Петр вышел из-за стола и решительно вошел в толпу, вытягивая шею и вертя головою во все стороны. Вот он! Рябой уходил к дальнему краю поляны. Петр оглянулся туда, где оставил Веру. Жак что-то говорил ей, вставая из-за стола, и она слушала улыбаясь.

Парень в черной куртке был уже на краю светового круга, обведеннего развешанными на ветвях гирляндами. Вот он сделал еще один шаг — и растворился в темноте.

Петр знал, что дом Сэма на самом краю парка Дикойи. Дальше начинались густые кусты, буйно зеленеющие между дренажными канавами, разрезавшими на ровные квадраты большое болото, вернее — заболоченный берег гнилой лагуны. Искать там кого-нибудь в темноте бессмысленно.

И сейчас же Петр увидел Нначи. Какой-то молодой человек в национальной одежде что-то говорил майору, и тот внимательно его слушал, согласно кивая. Нначи пожал руку молодого человека, быстро оглянулся и решительным шагом направился в темноту, туда, где минуту назад скрылся рябой.

Петр кинулся следом, энергично пробиваясь локтями сквозь толпу гостей. На него удивленно оглядывались, но он не обращал на это внимания: только бы успеть, только бы задержать Нначи! Лишь эта мысль владела сейчас всем его существом.

Петр нырнул в узкий коридор, прорезающий чащу кустов, вплотную подступающую к поляне, прислушался. Шаги Нначи звучали впереди, совсем рядом. Петр рванулся, побежал.

— Господин майор, подождите! — крикнул он, задыхаясь.

— Мистер Николаев?

Голос Нначи прозвучал из темноты совсем рядом, Петр почти налетел на майора, толкнул его, и они оба повалились на землю, вытянув вперед руки.

— Извините ме… — начал было Петр, помогая Нначи подняться из жидкой болотной грязи, покрывающей тропинку. И не договорил: впереди что-то негромко ухнуло, вспыхнул оранжевый венчик пламени, и майор, охнув, схватился за левое плечо, одновременно прыгая в сторону, в кусты. Почти в то же мгновение ночь разорвал короткий свист, оборванный хриплым стоном. Впереди что-то шмякнулось в грязь.

Петр бросился в темноту: метрах в трех впереди, уткнувшись лицом в землю, лежал человек в черной кожаной куртке. Нначи, подбежавший следом, щелкнул зажигалкой.

— Посветите! — он передал зажигалку Петру, опустился на колено, перевернул убитого…

— Ему пришлось хуже, чем мне, — медленно сказал он, показывая на кусок железного стержня, торчащего в горле рябого. — Беднягу уложили наповал…

— Но вы…

Петр хотел спросить, куда попал рябой, — пистолет с навинченным на ствол глушителем валялся в грязи рядом с убитым.

— Все в ту же руку. Зато легче будет лечить… Нначи скрипнул зубами, стараясь не выдать боли.

— А его чем?

— Европейская штучка — трубка, стальная пружина и стрела. Немногие в нашей стране знакомы с этим оружием!

Нначи положил здоровую руку на плечо Петру.

— Вы опять спасли мне жизнь, мистер Николаев. И опять заработаете на этом неприятности. Я вас очень прошу — возвращайтесь скорее к Сэму. Но не говорите о случившемся даже ему. Он хороший парень, но язык его страшнее пожара в саванне.

— А вы?

Петр медлил. Он не думал сейчас о себе, ему было страшно за Нначи.

— Обо мне не беспокойтесь, — поняв это, мягко сказал майор. Он помолчал и медленно продолжал: — А ведь мне сказали, что меня ждет у болота майор Даджума…

Когда несколько минут спустя Петр вернулся к столику, за которым Жак продолжал любезничать с Верой, он вдруг заметил, что француз сидит, спрятав ноги под стул. На одной из ножек стула была грязь — такая же, как на обуви Петра.

«Неужели же он не шутил, когда сказал, что появляется везде, где пахнет жареным? — подумал Петр. — Да, он отличный стрелок, хорошо ориентируется в темноте… И сейчас он спасал жизнь… Кому? Нначи.. или ему, Петру?»

Он внимательно посмотрел на Жака и, ничего не сказав, подсел к столику.

2

Генерал Дунгас тяжело вздохнул и аккуратно подписал документ в папке с толстым кожаным переплетом. Затем закрыл папку и усталым движением отодвинул ее от себя.

День только начинался, голова была тяжелой, ныл затылок.

Дунгас пошевелил пальцами ног, он был в полной форме, но в мягких домашних туфлях — мучила подагра.

В рабочем кабинете бывшего президента Гвиании, умершего три года назад, генерал чувствовал себя чужим — хотя провел здесь вот уже почти шесть месяцев. Чего бы только он не отдал, чтобы вырваться отсюда, забыть обо всех этих проблемах, так неожиданно свалившихся на его голову!

Взять хотя бы историю с нефтью. В Поречье вступали в строй одна скважина за другой. Англичане явно не хотели пускать в эти края конкурентов, но французские и итальянские компании тоже не собирались отказываться от лакомого кусочка, не говоря уже об американцах.

Военный губернатор Поречья подполковник Эбахон охотно принимал представителей нефтяных компаний, зачастивших в его края. Эбахон требовал пустить на нефтяные поля всех желающих. Пусть пока ведут разведку, начинают разработку, а там будет видно.

Генерал усмехнулся. В Поречье поговаривали, что губернатор лично заинтересован в делах американцев. Ну да бог с ним! В конце концов, англичане слишком уж зарываются.

Взгляд генерала остановился на кожаной папке: это было поважнее нефти — указ о введении новой административной системы.

Специальный комитет во главе с Аджайи работал над его проектом почти пять месяцев. И отныне в Гвиании не будет отдельных провинций с собственными парламентами и правительствами, министрами и министерствами. С сегодняшнего дня Гвиания — одна страна, одна нация.

В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, в кабинет вошел секретарь генерала — лейтенант Эрахоро.

— Полковник Спифф явился, — доложил он.

— Пусть войдет, — кивнул генерал.

Спифф, новый начальник военной разведки, был родом из небольшого племени, живущего в центральной части Гвиании, и после переворота генерал назначил его на этот пост: по крайней мере, никто не мог хоть теперь обвинить генерала в том, что он покровительствует своим землякам из Поречья.

Да, генералу были чужды племенные симпатии. Сам он родился в Поречье, мать у него была северянка, да и прожил он большую часть своей жизни на Севере.

Но теперь, когда оказалось, что большинство молодых офицеров из группы «Золотой лев» были выходцами из Поречья, кое-кто принялся распускать упорные слухи, будто бы и генерал Дунгас был причастен к заговору, главной целью которого было поставить жителей Поречья во главе всей страны.

Об этом генералу уже не раз докладывал полковник Спифф. Он вошел в кабинет мелкими, семенящими шагами и остановился у стены.

Много раз генерал пытался заставить его докладывать сидя, но полковник наотрез отказывался сидеть в присутствии главы правительства.

— Итак… Генерал помедлил.

— Я подписал декрет.

Он кивнул на кожаную папку.

— Нам следует ожидать в связи с этим волнений, — заметил Спифф, преданно глядя в глаза генералу.

— Кто-то распускает слухи, что люди Поречья захватили власть… Обстановка на Севере накаляется все больше. Особенно в связи с тем, что против заговорщиков не принимается никаких мер.

— Среди офицеров-северян, — продолжал докладывать полковник Спифф, — идут разговоры о том, что нужно самим свершить правосудие над убийцами северного премьера. Кроме того, говорят, что вас, ваше превосходительство, офицеры из Поречья держат в плену. Это, мол, поручено вашей личной охране, целиком состоящей из жителей Поречья.

— Глупости! — отрезал генерал. — Моя личная охрана была при мне, когда я был еще только командующим армией.

Дунгас на минуту задумался, потом вскинул голову:

— Вот что. Отдайте приказ о переводе арестованных офицеров из тюрьмы Кири-Кири в тюрьмы Поречья. Да не в одну, а в разные. Их надо рассредоточить.

— Северяне опять будут утверждать, что вы покровительствуете преступникам, — осторожно заметил начальник военной разведки.

Генерал вскочил, вышел из-за стола и яростно зашагал по кабинету.

— В конце-то концов…

Неожиданно он остановил взгляд на своих ногах в мягких домашних туфлях.

— Гм…

Дунгас смутился, поспешно вернулся к столу и сел, стараясь не смотреть на Спиффа.

Тот сделал вид, будто ничего не заметил.

— Вот что, — сказал генерал. — Отправьте для сопровождения арестованных мою личную охрану, я не хочу, чтобы они были убиты по дороге «при попытке к бегству».

— Но…

— Новую мою охрану пусть возглавит…

Он поискал в памяти имена знакомых ему офицеров. И вдруг ему вспомнилось — капитан Нагахан. Да, да! Роджерс говорил, что он доказал свою лояльность еще во время переворота. Конечно, англичанам не стоит верить до конца, но уж кто, как не они, заинтересованы в стабильности в стране!

— …капитан Нагахан. И позаботьтесь о том, чтобы в охране были не только люди из Поречья.

Полковник молча кивнул.

— Можете идти, — вздохнул Дунгас. Он все еще досадовал на самого себя за появление перед подчиненным в домашних туфлях.

Спифф взялся было уже за ручку двери, когда генерал его остановил:

— Да, кстати… Я приказал дать майору Нначи отпуск на три дня. Он…

Генерал не договорил, вопросительно глядя в непроницаемое лицо полковника.

— Майор Нначи явился в тюрьму точно в назначенный час.

В голосе Спиффа генералу почудилась необычная натянутость.

— Вы что-то скрываете от меня, полковник! — резко бросил он.

— На майора Нначи было совершено покушение! Полковник опустил глаза.

— Что? — генерал не поверил своим ушам. — Вы говорите, что…

Спифф коротко кивнул, и до Дунгаса наконец дошел смысл сказанного.

— Что с Нначи?

Генерал подскочил к Спиффу и тряс его за плечи.

— Отвечайте! Ну? Отвечайте!

Полковник молчал. Внезапно Дунгас понял, что думает Спифф. Он резко оттолкнул полковника, руки его опустились.

— Вы… — генерал не сразу подобрал нужное слово — …полагаете, что я выпустил Нначи из тюрьмы для того, чтобы убрать его?

Последние слова он произнес чуть слышно, упавшим, полным ужаса голосом. Спифф молчал.

— Но это же низость! Как вы смеете так думать обо мне, кадровом военном! Вы же тоже офицер, вы знаете, что такое честь мундира!

— Так говорят в армии, — наконец тихо ответил Спифф, не поднимая головы. — Речь идет именно о чести мундира. Вашего мундира, господин генерал. Покушение на Нначи…

— Довольно!

Генерал тяжело вздохнул и вернулся к столу. Несколько мгновений он бесцельно перебирал бумаги. Руки его дрожали. Да, его загнали в угол: армия больше не верила в него. С ним был только Джеймс Аджайи. С ним? С ним ли? Ведь это он настаивал на том, что Нначи надо выпустить из тюрьмы — это, мол, успокоит мятежников, поможет выиграть время и не медля провозгласить новую конституцию, которая объединит страну.

3

Джеймс Аджайи вошел без предупреждения: эта привилегия досталась ему со временем как-то незаметно, само собою. Ему было достаточно одного взгляда на растерянного генерала и понурившегося начальника разведки, чтобы понять, что происходит.

— Идите, полковник, — решительно приказал он Спиффу. — Мне надо поговорить с его превосходительством наедине.

Спифф растерянно взглянул на Дунгаса, и тот молча кивнул в ответ. Потом вдруг поднял руку, останавливая выходящего Спиффа:

— Подождите в приемной, полковник. Вы мне еще понадобитесь!

Спифф сухо кивнул и вышел, тщательно прикрыв за собой дверь.

— Ну? — резко обернулся Дунгас к Аджайи.

Тот твердо смотрел в лицо главы Военного правительства.

— Я действовал во имя спасения родины! — отчеканил Аджайи.

— Именно так вы объясняете покушение на майора Нначи, которого вы хотели убить подло, из за угла, прикрывшись моим именем?

Генерал с трудом сдерживал ярость.

— Ваше превосходительство, — подчеркнуто спокойно заговорил Аджайи. — Наоборот, я не хотел вас впутывать в эту историю, не хотел отвлекать вас от работы, — он кивнул на кожаную папку на столе, — которая определит будущее нашей страны.

Генерал горько усмехнулся.

— Вы всегда все умели объяснять, Джеймс Аджайи. У вас хороший опыт природного политикана.

— Благодарю вас, ваше превосходительство, — чуть усмехнулся советник. — Но Нначи нужно было убрать, и немедленно. Заговорщики решили добиваться своего. Даджума собрал в лесах целую армию. Сэм Нванкво его связной. Вот почему он так хотел очутиться в тюрьме Кири-Кири среди главарей «Золотого льва».

— А что бы изменилось, если бы Нначи… погиб?

— Это вызвало бы замешательство и дало нам время провозгласить новую конституцию. А потом, пока бы заговорщики определяли к ней своей отношение, среди них начался бы раскол… и «Золотой лев» погиб естественной смертью!

— Гм…

Генерал задумчиво потер подбородок. Все было логично! Этот Аджайи, конечно, прохвост, но…

— Прикажите полковнику Спиффу быть свободным. Надеюсь, вы раздумали меня арестовывать, — смиренно подсказал Аджайи.

 

ГЛАВА III

1

Вечером, перед объективами телекамер, генерал выглядел уверенным в себе и полным сил. Твердым голосом он зачитал декрет, подписанный утром, и выразил надежду, что народ Гвиании поймет и поддержит этот шаг.

Гарри Блейк был в этот вечер в гостях у полковника Роджерса. Выслушав заявление главы Военного правительства Гвиании, Роджерс в волнении пригладил волосы и поймал себя на этом. Он, еще недавно столь уверенный в себе, чувствовал в присутствии Блейка нечто вроде комплекса неполноценности. И Блейк отлично понимал это. Вот и сейчас, заметив волнение Роджерса, он покровительственно похлопал полковника по плечу:

— Ну что, коллега? Дела идут как надо!

Полковник кивнул. Если бы генерал Дунгас знал, чего стоила Роджерсу подготовка этого декрета! В Лондоне тщательно продумали каждое слово в этом документе. Даже люди, куда более тонкие, чем генерал Дунгас, не избежали бы этой ловушки. Декрет был хитроумной «бомбой», заложенной под уже полуразрушенное здание государственной машины Гвиании. Феодалы Севера, конец власти которых был объявлен генералом Дунгасом несколько минут назад, знали содержание декрета вот уже с месяц: в северных городах агентура Роджерса накаляла страсти.

Наконец-то Блейк был доволен полковником. Сам он в Луисе очень скоро стал своим человеком. Оказалось, что он может быть приятным собеседником. И никто не мог заподозрить в маленьком человечке, поселившемся на вилле, принадлежащей компании «Шелл», матерого специалиста по подрывной деятельности.

Блейк много ездил по Гвиании. Он не знал устали, встречаясь с самыми разными людьми. Память его была профессионально цепкой, суждения логичны и точны.

Роджерс отдавал должное уму, напористости и профессионализму Блейка: впервые в жизни он вынужден был признать чье-то превосходство над его собственным «я». И это отнюдь не доставляло ему радости.

Когда неделю назад агентура донесла, что деятельностью Блейка заинтересовалась армейская разведка, — организация, в которой Роджерс тоже имел своих людей, полковник втайне даже обрадовался, все опять становилось на свои места.

Но лишь сегодня он сообщил Блейку, что полковник Спифф требует от генерала Дунгаса его высылки.

Блейк искренне рассмеялся: ход мыслей этого провинциала, этого выходящего в тираж разведчика, потерявшего квалификацию в африканской глуши, разгадать было нетрудно.

— Успокойтесь, дорогой полковник, — снисходительно процедил он. — Я улетаю сегодня вечером (Роджерс не сумел скрыть своего удивления). И если все пойдет как задумано, все лавры достанутся вам. А меня ждет еще небольшое дельце. Ну, скажем, в Азии.

2

Радио «Голос Гвиании» передало содержание декрета и на языке северян. В Каруне владельцы приемников выносили их на улицы, во дворы, устанавливали на подоконниках настежь распахнутых окон.

Город затих и напрягся. После убийства могущественного премьера Севера это был второй удар по чувствам жителей саванны.

Люди слушали передачу, затем ее повторение, еще одно, еще… И лица их суровели. И почти в каждой группе хмурых людей, старых и молодых, находился кто-нибудь, кто начинал вдруг выкрикивать то, что было на уме у остальных.

— Эти христианские собаки из Поречья хотят осесть на нашей земле! Посмотрите — они захватили здесь все: у них — лавки, у них — рынки. Они богатеют, разоряя нас.

— Раньше у нас был премьер, который защищал нас, — вступал в разговор другой. — Они убили его, и теперь нами будет править этот развратный, погрязший в грехах Луис.

Толпа роптала.

Ночью город не спал. Осторожные тени скользили вдоль глухих стен, бесшумно отворялись и затворялись двери: за глиняными стенами дворов-крепостей происходили какие-то приготовления.

Взрыв произошел на следующее утро.

Майор Мохамед, оставшийся в Каруне вместо майора Нначи командовать первой бригадой и затем утвержденный на этом посту генералом Дунгасом, получил рано утром сведения, что из университета, расположенного в нескольких милях от Каруны, вышли и двинулись на город колонны студентов.

Выслушав по телефону рапорт офицера, патрулировавшего университет и примчавшегося на «джипе» в городские казармы, Мохамед — он был еще в ночной пижаме — прежде всего сладко потянулся. Он не привык вставать в такую рань, и уж совсем не стоило просыпаться из-за того, что ему было известно заранее.

— Сейчас приеду, — сказал он по телефону офицеру, дежурному по бригаде, и не спеша принялся собираться. По его расчетам колонны должны были подойти к городу не раньше чем через час.

Их следовало впустить в старый город, дать им пройти по улицам около рынка, где к ним должно было присоединиться еще множество народу, и остановить у входа в новый город. На этом полковник Роджерс настаивал категорически — страсти должны быть направлены против Военного правительства, а не против иностранных компаний и банков.

Вспомнив об этом, майор улыбнулся: в данном случае он ничего не имел против — студентов он не любил за их всезнайство и претензии на роль будущих лидеров страны и, самое главное, за иронически пренебрежительное отношение к военным, в частности к нему самому.

И сейчас Мохамед предвкушал удовольствие от возможности хорошенько проучить этих бесштанных умников. Его отец, владыка одного из эмиратов почти у самых песков Сахары, одобрит его действия.

Мохамед спокойно позавтракал. Выпил кофе.

Оставалось еще полчаса. Он немного подумал, вернулся в свою спальню и открыл небольшой сейф, вделанный в стенку и искусно замаскированный деревянной панелью. Переложил несколько пачек денег (полковник Роджерс никогда не был скупым!) и достал из-под пакета акций «Шелл» — «Би Пи» из пластикового свертка сигарету с марихуаной.

Собственно, на наркотиках его и накрыли в Сандхерсте, военной школе в Англии, после чего у него началась «дружба» с Интеллидженс сервис.

Он подъехал к казармам вовремя. Солдаты как раз собирались рассаживаться по грузовикам, и сержанты придирчиво проверяли свои отделения, выстроившиеся перед машинами на пыльном плацу.

Майор остановил свой спортивный «мерседес» у здания штаба и подошел к группе офицеров, стоявших в стороне. Он чувствовал себя удивительно легко и радостно — обычное состояние после одной сигареты с марихуаной.

Офицеры вытянулись, щелкнули каблуками, отдали честь. Они были мрачны, и Мохамед обратил на это внимание.

— Плохое настроение, джентльмены? — спросил он весело. — А зря. Вы посмотрите, какой сегодня день!

День был действительно чудесным. Небо казалось бездонным и удивительно голубым. Солнце ярко светило, но лучи его не несли жары. Наступал «сухой сезон» — прохладный и здоровый.

— Или солдаты обленились? — продолжал Мохамед, проигрывая стеком.

— Не солдатское это дело — стрелять по безоружным, — хмуро сказал один из офицеров, метис, капитан Браун. Он был единственный северянин, кроме Мохамеда, в первой бригаде. Остальные поддержали его глухим ропотом.

— Разве в городе нет полиции по борьбе с мятежниками? — спросил майор Эйдема, типичный выходец из Поречья.

Мохамед нахмурился: чего доброго, эти идиоты откажутся выступать!

— С каких пор вы стали обсуждать приказы главы Военного правительства, джентльмены? — сухо спросил Мохамед. — Или после определенных событий… — Он паузой подчеркнул значение последних слов — …в армии Гвиании нет больше дисциплины? — Он обвел взглядом офицеров. Все промолчали. — Итак, — продолжал Мохамед, — наша задача не позволить мятежникам проникнуть из старого города в новый. По моим сведениям, они пойдут мимо рынка к воротам Нассарава. Здесь вы должны их остановить любыми средствами. Слышите, любыми!

Офицеры угрюмо молчали.

— Шесть машин с пулеметами и базуками пойдут к воротам Нассарава под командованием майора Нзеку. Еще шесть останутся здесь в резерве, на случай, если мятежники вдруг изменят маршрут. Я буду в штабе бригады.

Офицеры молча козырнули. И через несколько минут из распахнутых ворот лагеря первой бригады тяжело выползли мощные грузовики с солдатами в стальных касках. На крышах кабин были установлены безоткатные орудия, те самые, которые еще несколько месяцев назад разнесли белоснежный купол дворца премьера Севера.

Майор удобно расположился в кабинете командующего бригадой. Здесь сохранилось все, что было во время, когда бригаду возглавлял майор Нначи: книги на полках, кипы газетных вырезок.

— Дочитался! — усмехнулся Мохамед.

Сам он во время штурма дворца шел впереди нападавших — рядом с Нначи. И сейчас майор не испытывал по этому поводу никаких угрызений совести: покойный премьер был крут, и эмиры недолюбливали его за властность. Слишком часто в последнее время он вмешивался в их дела, и многие из них вздохнули с облегчением, узнав о смерти этого деспотичного политика. Но, освободившись от одного, они не испытывали совершенно никакого желания, чтобы ими помыкал какой-то безродный выскочка да еще и христианин.

В кабинет без стука вошли два солдата-радиста с ящиком мощной полевой радиостанции и батареями. Один из них молча размотал дополнительную антенну и выбросил ее конец за окно — на раскидистый куст, усыпанный крупными желтыми цветами. Второй надел наушники, занялся настройкой.

— Есть! — наконец сказал он и щелкнул переключателем. И сейчас же Мохамед услышал голос майора Нзеку:

— Говорит «Лев», говорит «Лев». «Акула», отзовитесь! «Акула» — это был сам Мохамед.

Солдат протянул ему стальное полукольцо, на концах которого были укреплены два маленьких микрофона. Мохамед привычно надел его себе на шею.

— «Акула» слушает. Докладывайте!

— Я — «Лев».

Голос майора был бесстрастен.

— Улица у ворот Нассарава нами перекрыта. Вперед выслано отделение под командованием лейтенанта Ония. Лейтенант предложит демонстрантам разойтись.

— Мятежникам, — поправил Мохамед. — Хорошо. В случае неповиновения — стреляйте. Жду дальнейших донесений.

3

Если из университета студенческие колонны вышли организованно, то по мере приближения к Каруне демонстрация все больше и больше стала походить на беспорядочную толпу. С каждой милей в нее вливались все новые и новые сотни людей, возбужденных, жаждущих крови и разрушений.

И вот в первые лавчонки южан полетели камни — в стены, в вывески, в поспешно закрываемые ставни. Потом, когда эти толпы ворвались в город, в ход пошли мачете, ломы, дубины. Жидкие двери срывали с петель, и толпа жадно хватала все, что попадалось под руку, — рулоны пестрых тканей, коробки с рубашками, обувь, посуду.

Владельцы в ужасе прятались во внутренних двориках. До них пока дело не доходило.

Студенты пытались еще придать толпе организованность. Кое-где даже удавалось не допустить или прекратить грабежи. Да и сама толпа все еще не осознала своей силы. Многие в ужасе отворачивались при виде начинающегося погрома: ведь такое случалось» в Каруне не впервые, и каждый раз дело кончалось кровопролитием.

— В центр города! Ко дворцу эмира! — кричали студенты. — Не останавливаться! Скорее, скорее!

Но люди, подосланные эмирами, вели дело к погрому. И какой-нибудь мирный ремесленник, вдруг оказавшийся владельцем даровой штуки яркого ситца, терял голову. «Да и разве не следует отомстить этим собакам-южанам за смерть премьера? — думал он. — Разве не хотят они захватить нашу землю и разве все, что у них в лавках, не наше?»

И он крошил своим мачете деревянные двери, выворачивая засовы и болты, и с глазами, налитыми кровью, хватал все, что попадалось под руку в убогой лавке, где и всего-то товару было, может быть, не больше чем на сотню фунтов.

У ворот Нассарава робкая цепочка солдат замерла поперек пустой, залитой солнечным светом улицы, выставив автоматические винтовки с примкнутыми штыками.

Лейтенант Ония, в щегольски подогнанной форме, стоял впереди солдат, выставив ногу, выпятив грудь и вызывающе помахивая стеком.

— Стой! — тихо сказал он и поднял руку.

Передние ряды толпы заколебались, все еще медленно подаваясь вперед под напором идущих сзади. Люди растерянно оглядывались назад, не зная, что делать дальше. Но тех, кто вывел их на улицы, кто ходил этой ночью из дома в дом, призывая покончить с засилием южан, среди них уже не было. Теперь впереди были подростки, жители предместий — простые ремесленники, мелкие торговцы и крестьяне, пришедшие в город на рынок и увлеченные общим настроением. Они-то меньше, чем кто-либо, задумывались о том, что ожидало их у ворот Нассарава. Встретив солдат, они остановились, не зная, что предпринять, тем более что пути назад — сквозь узкую улицу стиснутую глиняными стенами без окон, — не было. Толпа тревожно гудела и становилась все плотнее и плотнее.

— Солдаты… Солдаты… Солдаты… — глухо катилось по ее рядам.

— Я приказываю вам разойтись, — сказал лейтенант Ония в мегафон. Металлический голос с характерным акцентом южанина казался громом, раздавшимся с удивительно чистого и мирного неба.

Идущие впереди чуть попятились, толпа слегка колыхнулась назад. По морю голов словно покатилась легкая зыбь.

Так казалось человеку, удобно устроившемуся на плоской крыше одного из домов — примерно в полумиле от ворот Нассарава. Человек поудобнее приладил приклад винтовки и прильнул к оптическому прицелу.

Раздался почти бесшумно выстрел: сухой, резкий щелчок, которого не слышали ни лейтенант Ония, ни солдаты, стоящие за его спиной, ни толпа.

Лейтенант пошатнулся. Темное пятно расползлось по его салатовой куртке там, где сердце, и он медленно опустился на землю, так и не поняв, что произошло.

Но люди, стоящие в толпе, поняли это. В ужасе они отшатнулись и кинулись в плотную, упругую человеческую массу, что-то крича и воздевая руки. Толпа откинула их обратно, на растерявшихся солдат и…

Недружный залп скосил сразу человек пятнадцать. Рухнули убитые, дико закричали раненые. И толпа, обезумев, ринулась вперед, топча и давя упавших. Солдаты отпрянули — и заработали пулеметы. Ахнула базука — термитный снаряд врезался в человеческое месиво.

Люди кинулись назад, стали отступать — сначала медленно, потом быстрее и быстрее. Вопли раненых смешались с проклятиями сбитых с ног, и все это покрывалось гулким стуком пулеметов.

Потом наступила тишина.

4

Весть о разгроме демонстрантов в Каруне появилась на первых полосах луисских газет на следующий день. Правительство запретило публиковать подробности, но в газете «Голос Севера», выходящей в Каруне, все же было напечатано десятка два фотографий — убитые у ворот Нассарава, плакаты демонстрантов и портреты майора Нзеку и лейтенанта Ония. И весь Север смотрел на эти фотографии, стискивая кулаки.

Генерал Дунгас в специальном заявлении для печати объявил, что майор Мохамед превысил свои полномочия, арестован и будет отдан под суд. Одновременно он отдал приказ о немедленной высылке из страны английского подданного, представителя компании «Шелл» в Луисе Гарри Блейка, за вмешательство во внутренние дела Гвиании.

Блейк узнал об этом решении уже далеко за пределами Африки.

А через неделю Петр получил пакет из министерства информации. Его приглашали принять участие в поездке, организуемой министерством для иностранных корреспондентов, чтобы они могли присутствовать в Каруне на открытом суде над майором Мохамедом.

В другой раз Петр встретил бы это приглашение с радостью, но теперь он лишь равнодушно прочел письмо и сунул его куда-то в стол.

Все эти дни после свадьбы Сэма он не находил себе места. Покушение на майора Нначи, стальная стрела в горле рябого, грязь на обуви Жака…

Тогда, в тот вечер, он не решился спросить Жака… Да и о чем он мог спросить француза? Мол, не убил ли он человека? Петр даже не стал расспрашивать Веру — уходил ли Жак из-за стола или нет.

Да, Жак был не тот, за кого его принимал Петр. Но он был не враг, ведь это он, именно он, спас Петру жизнь, Петру и… майору Нначи.

Через несколько дней Жак позвонил и сказал, что фирма опять срочно посылает его на Север.

 

ГЛАВА IV

1

Войтович, уехавший из Гвиании «на денек», появился уже после всех этих событий.

— А у вас тут действительно не соскучишься, — с веселой завистью объявил он, едва переступил порог дома Николаевых. — Феодальчики-то верны себе!

Он сбросил строгий серый пиджак, который надевал для респектабельности всегда, когда пересекал границу и имел дело с чиновниками, и озорно прищурился.

— Так! Неплохо бы опять побывать в Каруне. Кстати, как дела у Жака? В прошлый раз он устроил нам целую бочку приключений.

Петр тяжело вздохнул: мысли о Жаке преследовали его с той самой ночи на свадьбе у Сэма.

Еще вчера, играя в шахматы с Глаголевым, он поймал на себе внимательный взгляд консула: в этом взгляде было ожидание… Ожидание чего? Неужели он знает о том, что произошло на свадьбе? Нет, просто консул видит, что ему не по себе, и ждет, что Петр попросит какой-то помощи. Что и говорить, консул разбирается в настроениях людей. Такая уж у него работа.

Но Петру почему-то не хотелось говорить с Глаголевым о Жаке. И он заговорил о том, что волновало сегодня всю Гвианию, о событиях в Каруне.

Некоторые газеты Луиса вдруг усмотрели в них мусульманский фанатизм. Слово «погром» в латинской транскрипции не сходило с их первых полос.

— А не кажется ли вам, Николай Николаевич, — спросил Петр Глаголева, — что кто-то словно подливает масла в огонь?

— Если пальмового, то пахнуть будет довольно сильно, — пошутил консул. — И все же ты, пожалуй, прав, — добавил он уже серьезно. — Кто-то накаляет страсти. И религия здесь только один из видов оружия. Всю новейшую историю Гвиании колонизаторы ловко стравливали мусульман и христиан. И дело здесь совсем не в фанатизме. Крестьянин-мусульманин и его сосед-христианин будут мирно ходить друг к другу в гости, пока кому-то не понадобится вызвать вражду хотя бы на религиозной почве.

Сейчас, когда Войтович заговорил о Каруне, Петру вспомнились слова Глаголева.

— Так что же, коллега? Как насчет поездки на Север? Петр знал, что, если Войтович загорелся какой-нибудь идеей, его не остановит ничто. И тут он вспомнил о пакете из министерства информации, вот уже несколько дней валявшемся у него на столе.

Войтович с интересом прочел приглашение.

— Едем, коллега, — весело решил он. — Я к тебе присоединяюсь!

— Но нужно договориться насчет тебя с министерством, — слабо возразил Петр.

— Вот и займись, развейся. А то вид у тебя что-то… — Он сделал кислую гримасу и хлопнул Петра по плечу.

Петр подумал и согласно кивнул. В общем-то приглашение от министерства информации пришло даже кстати. Петру давно уже хотелось по-настоящему завязать деловые контакты с главной газетой Каруны — «Голос Севера». Кроме того, в Каруне издавалась и небольшая газетка «Черная звезда», выходившая с непонятными перерывами. И та, и другая изредка публиковали материалы Информага.

2

В Каруну самолет прибыл в полдень — от Луиса сюда было четыре часа лету на стареньком, периода второй мировой войны «Дугласе». И первый, кого Петр с удивлением увидел, спускаясь по трапу самолета, был Жак. Он стоял в толпе встречающих — чиновников министерства информации, одетых в безупречные темные костюмы, и агентов службы безопасности, носящих по традиции национальную одежду. Рядом с ним возвышался огромный белобрысый европеец. На густо усыпанном желтыми веснушками лице синели спокойные, удивительно детские глаза.

Жак радостно замахал рукой Петру и Анджею и что-то сказал своему массивному соседу, указывая на них. Тот тоже поднял свою тяжелую руку и качнул несколько раз кистью.

— Джентльмены!

Степенный представитель министерства информации, сопровождавший иностранных журналистов в их полете из Луиса в Каруну, махал руками, требуя внимания.

— Джентльмены! Для каждого из вас забронирован номер в отеле «Сентрал». Напоминаю: завтра в десять утра в конференц-зале «Сентрала» состоится встреча с представителями военных властей города. В четыре часа вечера во Дворце вождей начнется суд, ради которого мы, собственно, и приехали. Сегодня вы свободны. Надеюсь, что вы с пользой проведете сегодняшний день, чтобы объективно поведать миру о том, что у нас происходит. До завтра, джентльмены!

Чиновник сдержанно поклонился.

Жак очутился рядом с Петром и Анджеем, как только они сошли с трапа.

— Хэлло! — приветствовал их Жак, как будто они расстались лишь вчера. — А я ведь сразу подумал, когда узнал, что сюда летит целая банда газетных пиратов, что среди них будете и вы, а? Знакомьтесь!

Он подмигнул Петру, смущенному неожиданной встречей, и дружески положил ему руку на плечо.

Великан-блондин, стоявший вместе с Жаком, протянул руку Петру.

— Ларсен, — представился он. — Из редакции газеты «Голос Севера». Очень рад познакомиться с коллегами. Впрочем, кто из вас представитель Информага в Луисе?

Петр молча кивнул.

— Вы?

Он перевел взгляд на Войтовича.

— Польское телеграфное агентство.

— О, — Ларсен вежливо улыбнулся, добродушно пожал плечами.

— Время ленча, джентльмены. И мы бы хотели пригласить вас, если вы, конечно, не возражаете.

— Святое дело! — согласился Войтович. — На этом старом пылесосе, бывшем в далекой юности «Дугласом», нас изрядно протрясло!

— Вот и отлично!

Жак обернулся к Ларсену, прищелкнул пальцем и сказал по-русски:

— Дернем?

— Что? — не понял редактор «Голоса Севера».

— Это значит «выпьем», — объяснил по-английски довольный Жак и снова подмигнул Петру.

Они вышли с территории аэродрома, и «мерседес» Ларсе-на, казавшийся рядом со своим владельцем детским педальным автомобильчиком, быстро помчал их по улицам, уже хорошо знакомым Петру. Жак сидел рядом с Ларсеном и сосредоточенно молчал.

Это было так необычно, что Войтович поинтересовался, не болен ли он. Жак обернулся. Лицо его было, как всегда, беззаботным, и лишь Петр заметил, или это ему только показалось, как в глазах француза мелькнули тревожные огоньки.

— Дела, — сказал Жак извиняющимся тоном.

Ларсен остановил машину в квартале новых двухэтажных домов — у белоснежного, окруженного густой зеленью здания с огромной вывеской, состоящей из сплетения чугунных готических букв — «Голос Севера».

— Извините, — сказал швед. — Мы с Жаком заказали ленч в «Сентрале», но бизнес есть бизнес.

Он разве руками.

— Это Гвиания. Не присмотришь сам — все остановится. Мы недолго.

Ларсен быстро взбежал по бетонным ступенькам крыльца, с которых еще не была снята опалубка.

Они шли по широкому, пахнущему свежей краской коридору.

— «Комната новостей», «Комната статей и очерков», «Фотосекция», «Помощник редактора», — читал вслух Петр надписи на дверях.

3

Ларсен уверенно распахнул дверь с табличкой «Главный редактор». За ней оказалась небольшая комната без окон, освещенная лишь лампами дневного света.

Швед кивнул пожилому гвианийцу в очках, сидевшему за столом, заваленным бумагами и фотографиями, и чуть привставшему при появлении гостей, и распахнул дверь в другую комнату — просторную, освещенную двумя большими окнами, затененными прозрачными белыми шторами.

— А вот и мой кабинет, — просто сказал он и прошел к большому, матово поблескивающему столу, крытому серым пластиком.

Стол был в образцовом порядке. Бумаги аккуратно сложены в ящиках, стоявших по краям.

С десяток книг лежало аккуратной стопкой. Бронзовая рука-защепка держала несколько исписанных листков разносортной бумаги, судя по всему, счетов.

— Садитесь, — предложил Ларсен гостям, делая жест в сторону низких металлических кресел, тоже крытых серым пластиком.

Он уселся за свой стол и нажал кнопку звонка, вделанную в крышку. Звонок тенькнул совсем рядом — за стеной, и в кабинет поспешно вошел пожилой гвианиец, сидевший перед редакторским кабинетом.

— Фото готовы, мистер Данбата?

Вошедший раскрыл папку, которую он принес, и выложил на стол несколько отпечатков.

Ларсен внимательно просмотрел их, подумал и отобрал один.

— На первую полосу. — Он обернулся к гостям: — Снимок на аэродроме.

Данбата убрал снимок в папку.

— Еще что? — спросил Ларсен.

— Эванс просит оплатить счета по командировке. У вас на столе. — Данбата кивнул на бронзовую руку.

— О'кэй!

Ларсен быстро просмотрел документы, подписал все, кроме одного.

— А этот верните ему, — строго приказал он. — Обед на десять шиллингов! Никогда не поверю, что он их действительно израсходовал на обед. Наверняка ел где-нибудь шиллинга на два, а потом взял у кого-то счет из ресторана. Все?

Данбата молча собрал документы, кивнул и направился к дверям.

— Да, скажите, чтобы ко мне никто не входил. Я занят, — бросил ему в спину Ларсен.

— Секретарь? — спросил Петр, когда за гвианийцем закрылась дверь.

— Главный редактор газеты, — спокойно ответил Ларсен.

— А вы?

— Я? Официально — главный советник. Итак… Наступило неловкое молчание.

Ларсен поднял на Петра свои большие и чистые голубые глаза.

— Я знаю, о чем вы хотели бы со мною поговорить. О публикациях материалов вашего агентства, не так ли?

— Это нетрудно было отгадать, — согласился Петр и обернулся к Анджею. Тот рассеянно набрасывал что-то в блокноте, но, судя по острому взгляду, который Войтович бросил на Ларсена, Петр понял, что происходящее глубоко интересовало его друга.

Петр про себя усмехнулся: еще бы! Тема своебразная — свободная гвианийская пресса в прихожей у иностранного советника!

Он перевел взгляд на Жака. Думая, что за ним никто не наблюдает, француз сидел в кресле, скрестив руки на груди, и задумчиво смотрел в окно. Он был далеко отсюда, в своих мыслях, в своих делах.

Почувствовав на себе взгляд Петра, Жак встрепенулся.

— А во Франции осень, — сказал он неожиданно. — Давно я уже не ел винограда! — Он опять взглянул в окно и поспешно встал. — Извините, приехал Дарамола. Вы ведь помните Дарамолу? Все время хочу его уволить, да никак не соберусь…

Шутка прозвучала неуаеренно.

— Я съезжу в «Сентрал». Пока вы здесь разговариваете, проверю, заказан ли нам столик.

Он быстро пошел к двери, и Петр вновь подумал, что это уже не тот веселый парень, с которым они метались по Каруне несколько месяцев назад.

4

Все события того утра особенно четко вспомнились Петру два дня спустя в пыльном салоне самолета, на котором журналисты возвращались из Каруны в Луис.

Старенький «дуглас» кружил над Луисом уже почти двадцать минут. И каждая из этих минут пассажирам — двадцати трем журналистам, представляющим в Луисе иностранные газеты и информационные агентства — казалась вечностью. Петр был почти уверен в этом.

Вот через проход между креслами сидит англичанин из «Обсервера» — полный крепыш в пестрой рубахе. Он то и дело прикладывается к солидной армейской фляге, обтянутой защитного цвета грубой материей, и глаза его блестят все больше и больше. Рядом с ним — немец из «Ди вельт». Он обхватил тяжелыми ладонями потный красный лоб. Губы беззвучно шевелятся — он молится.

Дальше, в другом ряду, наискосок от Петра, — усатый француз из «Фигаро», похожий на Мопассана. Взгляд его неподвижен. Петр видит, как побелела рука, впившаяся в ручку кресла. На волосатом пальце светится широкое золотое кольцо.

Петр краешком глаза взглянул на Войтовича, сидящего рядом с ним у мутного иллюминатора. Анджей сидел, повернувшись к стеклу, и внимательно смотрел вниз. На виске у него стекленели крупные горошины пота.

«Как, интересно, выгляжу я?» — подумал Петр. Он словно не чувствовал своего тела — оно было чужим и удивительно легким. Зато горели щеки. Их жгло, и голова гудела, болело в затылке.

…Тридцать минут назад, уже над Луисом, командир самолета — высокий пожилой индус в розоватом тюрбане — вышел из своей кабины и бесстрастным голосом объявил, что самолет не может выпустить шасси. Горючего хватит на тридцать пять минут.

— Если за это время, — сказал индус, — шасси не удастся выпустить, придется сажать машину на брюхо.

Пассажиры встретили это объявление молчанием. В общем, это были люди, привыкшие и не к таким переделкам — куда только не забрасывала их журналистская судьба. И каждый сейчас был занят тем, что старался сохранить контроль над собой до последней минуты, до последнего момента, до тех пор, пока это было возможно.

Они уже достаточно нашутились над этой своей неудачной поездкой в столицу Севера за время трехчасового полета из Каруны в Луис. Конечно, и сейчас можно было бы острить: например, заявить, что редакциям придется, кроме напрасных расходов на эту поездку, раскошелиться еще и на приличные похороны.

Петр был уверен, что подобная острота уже сидела на кончике языка у кого-нибудь из самых бывалых, но в последний момент так и не была произнесена.

«Все будет хорошо, все утрясется», — попытался было убеждать он сам себя, но сразу же понял, что думает о другом, о том, что, возможно, он — он единственный и больше никто — является виновником грядущей гибели двадцати двух пассажиров и команды старенького «Дугласа».

5

Они заговорили с Ларсеном о делах Информага сразу же, как только за Жаком закрылась дверь. Ларсен на этот раз пригласил и редактора Данбату, попросив его принести журнал поступлений из Информага. Журнал оказался толстой канцелярской книгой, куда, к немалому удивлению Петра, были занесены все (или, по крайней мере, большинство) статей, заметок, фотографий, направленных им из Луиса в Каруну.

— Итак, — сказал швед, когда Петр положил тяжелую книгу ему на стол, — мы регулярно получаем ваши материалы. К слову сказать, они довольно, интересны. И статьи, и фотографии. Насколько я понимаю, ваше агентство гораздо патриотичнее Рейтера или Юнайтед Пресс.

Он улыбнулся.

— Что ж, это похвально. Это мне нравится. И… — он сделал паузу, — вы вправе задать мне вопрос: почему же мы публикуем вас так редко?

Ларсен перевел взгляд на Данбату. Тот сидел не шевелясь, лицо его было каменным.

— Я думаю, что выскажу общее мнение — и мое, и мистера Данбаты. Мы — газета не политическая, а чисто информационная. Нас волнуют внутренние проблемы этой страны, этого района, то есть то, что волнует сегодня наших читателей. Что же касается событий во внешнем мире, то информацию о них нам поставляет Рейтер. Мы связаны договором, у нас стоят их телетайпы…

— Простите, мистер Ларсен, — вмешался Войтович, — кто финансирует газету?

— Здесь нечего скрывать — пятьдесят один процент акций газеты находится в Лондоне. Двадцать пять были в руках правительства Севера, остальные — у частных лиц.

Ларсен весело махнул рукой.

— Вы же сами все понимаете!

— Итак… Вы считаете, что более тесное сотрудничество между нами невозможно? — Петр решил немного нажать.

— Почему же! Нас по-прежнему интересуют ваши фотографии, материалы по культуре, спорту. Мы готовы платить за информацию, если она нас устраивает. Но опять же не забывайте… — Он указал пальцем вверх.

— Лондон? — спросил Петр.

— Держатели акций, — поправил его Ларсен.

«Дуглас» тряхнуло. Еще раз и еще. Петр невольно вцепился руками в поручни кресла.

— Пробуем вытряхнуть шасси, — хрипло сказал Войтович. Он был бледен, но пытался улыбаться. — Ничего, коллега, бог не выдаст, свинья не съест!

Он отвернулся к иллюминатору и замурлыкал какую-то веселую песенку.

Петр посмотрел на часы. Они кружили над Луисом уже пятнадцать минут. Оставалось еще пятнадцать. Затем горючее должно было кончиться, и…

Ларсен удивился, когда Петр попросил его по пути в «Сентрал» заехать в редакцию «Черной звезды», но согласно кивнул и свернул в пыльный лабиринт узких улочек старого города.

— У них сейчас финансовые неприятности, — только и сказал он.

— Трудности? — переспросил Петр.

— Трудности у них постоянно, а неприятности периодически, — усмехнулся Ларсен.

— Это что же — газета левая? Независимая?

— Левая? — переспросил Войтовича Ларсен, внимательно вглядываясь в узкую улицу, бегущую перед радиатором «мерседеса». — Я бы сказал — националистическая.

Он затормозил и остановил машину.

— Я вас подожду здесь. Редакция «Черной звезды» за углом, а мне не хотелось бы там показываться. Если я пойду с вами, у вас там разговора не получится. Кстати, редактор «Черной звезды» тоже Данбата. Распространенная фамилия, ничего не поделаешь! Но… — он улыбнулся, — самое забавное, что он младший брат моего Данбаты. Ларсен подчеркнул слово «моего».

— Желаю успеха, — крикнул он, когда Петр и Анджей уже отошли от машины.

Редакция «Черной звезды» помещалась в старом здании, служившем раньше то ли гаражом, то ли складом. Фасад его выходил на небольшую, заваленную всяческим хламом и заросшую густой и высокой травой площадь. Собственно, и состоял-то он из четырех высоких и массивных двустворчатых ворот, трое из которых были заперты могучими тяжелыми замками. Четвертые ворота, над которыми висела выцветшая фанерная вывеска с надписью: «Черная звезда», были тоже закрыты, но наружного замка на них не было.

Петр и Анджей переглянулись.

— Пусто! — с сожалением сказал Петр. — «Черная звезда» публиковала материалы Информага куда чаще, чем «Голос Севера».

— А это мы еще посмотрим!

Войтович решительно забарабанил в ворота.

Минуты три прошло в тишине. Затем послышался шорох, ворота приоткрылись и наконец медленно распахнулись.

На пороге стоял худой человек в длинной белой рубахе. На большой голове красовалась потертая феска из красного фетра. Из-за круглых стальных очков с толстыми линзами смотрели умные глаза. Человек был бос.

За его спиной в полутьме гаража, не имевшего окон, виднелся стол грубой кустарной работы, заваленный бумагами. Бумаги были на полу, на открытых полках, служивших, видимо, когда-то верстаками, на двух-трех колченогих стульях.

— Чем могу быть полезен, джентльмены? — с достоинством спросил босоногий.

— Мы хотели бы видеть редактора, — сказал Петр, с интересом разглядывая нехитрое убранство помещения. Он уже успел заметить на столе пачку бюллетеней с материалами Информага, которые он печатал в Луисе для редакций гвианийских газет, и стопку своих пластиковых клише.

— Я редактор, — все так же с достоинством сказал босоногий. — С кем имею честь?

— Я — представитель Информага в Луисе, а мой друг — корреспондент Польского телеграфного агентства по Западной Африке.

— О! — Глаза редактора округлились. — Большая честь, джентльмены, большая честь!

Он поспешно отступил с порога и сделал жест, приглашающий гостей войти. Затем небрежно сбросил бумаги с двух стульев, поставил их у стола, а сам уселся за него так, как, видимо, сидел до прихода гостей. Потом он схватил медный колокольчик, прижимавший пачку бумаг на столе, и судорожно позвонил.

В дальнем углу послышались шаги откуда-то сверху, и Петр различил в полумраке крутую лестницу, ведущую наверх. По ней спустился пожилой гвианиец в рваном черном свитере и шортах, с зеленым конторским козырьком на глазах.

— Хасан, это товарищи, — сказал ему редактор. — Вот видишь? А ты говорил…

— Здравствуйте, — сказал по-русски Хасан.

— Вы говорите по-русски? — удивился Петр.

— Только «здравствуйте», — продолжал по-английски Хасан. — А вообще у нас при редакции есть клуб слушателей Московского радио.

— Какой же у вас тираж? Войтович приготовил блокнот.

— Три тысячи, — ответил за редактора Петр.

— Сейчас три тысячи двести, — поправил его Данбата. — Но учтите, что каждый наш номер читают до тысячи человек. То есть, конечно, не читают, у нас мало кто умеет читать. Но тот, кто умеет, читает газету очень многим: друзьям, друзьям друзей… Ее читают в школах, на рынке, в мечети. У наших читателей нет денег, чтобы давать нам платные объявления, но пенсы, на которые они покупают нашу газету, нам дороже.

Помолчали. Редактор с нескрываемым интересом рассматривал гостей. Наконец он улыбнулся Петру:

— Я ведь вас знаю, мистер Николаев. — Он лукаво подмигнул. — У газетчиков хорошая память. Я был фоторепортером «Голоса Севера» и снимал, когда комиссар Прайс арестовал вас в «Сентрале». Помните дело «Хамелеон»? — Он покрутил головой. — Как быстро летит время! А вот теперь я редактор «Черной звезды». Камеру держу в руках, только чтобы подзаработать на жизнь — снимаю на вечеринках, похоронах, свадьбах. Газета ведь ничего не дает!

— А почему бы вам ее не закрыть? — спросил Войтович.

— Как? — Редактор даже подскочил на стуле. — А кто же тогда будет говорить людям правду? Уж не мой ли братец в «Голосе Севера», а вернее — в «Голосе Лондона»? «Звезда» существует уже двадцать лет. Мы выходили даже при колонизаторах. Семь редакторов сидели в эмирских тюрьмах. Пять раз редакцию сжигали со всеми машинами, а мы выходим. И все-таки порой тяжело! Особенно сейчас! Вы ведь, наверное, знаете, что эмиры готовят «День Икс». Об этом сейчас не знают разве что власти в Луисе, разумеется. Здешние-то все заодно с феодалами, а за теми — англичане. Ох и крови прольется!

 

ГЛАВА V

1

…Да, вчерашний денек выдался на редкость бурным! Утром они с Анджеем встали с тяжелыми головами: ленчем, на который они были приглашены Жаком и Ларсеном, дело не ограничилось, и накануне вечером им пришлось ужинать в доме у шведа.

Жена Ларсена Ингрид, хрупкая, болезненная женщина лет сорока пяти, искренне обрадовалась гостям. Она не скрывала, что в Гвиании ей было тоскливо, жаловалась на африканский климат. Она много курила, но не пила. Зато Ларсен щедро подливал «смирновской», с маркой «Сделано в США», и себе и гостям.

Ингрид с интересом рассматривала их и задавала вопросы — робкие и наивные. С «красными», по ее словам, она встречалась впервые. Ларсен похохатывал, но, когда он смотрел на жену, его глаза были полны нежности.

Выпив, Жак снова стал тем веселым и жизнерадостным пар нем, к которому Петр привык в Луисе. Он сыпал шутками и то и дело вспоминал о своих приключениях в саванне. Истории были фантастические.

Ларсен серьезно кивал: чем больше он пил, тем становился молчаливее, лицо его каменело. Зато Петр чувствовал, как с каждым глотком мрачное напряжение, державшее его с той тревожной ночи, слабеет, отпускает и дерзкая смелость закипает там, где гулко бьется сердце.

Он выждал момент, когда вниманием четы Ларсенов целиком завладел Войтович, и, неожиданно наклонившись через низкий столик к сидевшему напротив Жаку, вдруг спросил, глядя прямо в глаза французу:

— Это ты стрелял… тогда… на свадьбе у Сэма? Кто он, тот парень, убитый тобою? Кто ты?

Жак расслабленно откинулся на спинку кресла.

— Во всей этой игре…

Он не договорил, миссис Ларсен обратилась к Петру:

— А правда ли, что вашим женщинам запрещают одеваться по моде?

И пока Петр терпеливо отвечал, Жак налил себе «смирновской». Выпил, потом решительно встал и пошел к двери.

— Извините, — сказал он, прислоняясь к косяку. — Мне плохо.

Хозяйка сразу же вскочила и пошла за ним. Минуты через три она вернулась, смущенно улыбаясь:

— Спит. Я уложила его на диване в кабинете.

Ларсен серьезно кивнул. А Петр, все больше чувствуя себя во власти легкой, дурманящей теплоты, твердо решил, что завтра он продолжит разговор и выяснит у француза все начистоту.

…Жак появился в гостиной вновь лишь минут за десять до того, как гости собрались уходить. Он был почти трезв, лишь глаза его были красными, как от бессонницы. Семейство Ларсенов настояло, чтобы он остался ночевать у них. Гостей отвез в «Сентрал» сам Ларсен.

На следующее утро их разбудил стюард, который вместе с утренним чаем принес пакет из министерства информации Севера. Господам иностранным журналистам напоминали, что военные власти устраивают сегодня в девять часов утра пресс-конференцию.

И хотя бумага была составлена в самых обычных казенных выражениях, Петру почудилось в ней нечто тревожное: не в местных обычаях было напоминать журналистам о подобных мероприятиях.

Наскоро позавтракав, они поспешили в конференц-зал «Сент-рала».

Небольшое помещение, отделанное резными панелями красного дерева, было забитр до отказа. И опять Петр почувствовал смутную тревогу: как-то все здесь было необычно. Собравшиеся хмуро молчали, лишь кое-кто перебрасывался редкими, скупыми фразами.

Представители западных информационных агентств сидели в окружении своих «стрингеров», гвианийцев, работавших на эти агентства на Севере страны. Кое у кого на коленях стояли портативные пишущие машинки с заправленными в них бланками телеграмм.

На небольшую эстраду, фоном которой служил развернутый флаг Гвиании, откуда-то сбоку один за другим легко поднялись три солдата с автоматами наизготовку. Двое стали по краям, направив оружие в зал, третий быстро осмотрел низенький столик с микрофоном, одинокое кресло, стоящее перед ним, и отошел. Затем на эстраду упругим шагом поднялся молодой офицер с листком бумаги в руке. Вид у него был мрачный и озабоченный.

— Майор Нзеку, — пронесся шепот по залу. — Новый командир первой бригады, арестовавший майора Мохамеда.

Майор положил листок на столик, разгладил его ладонью, помедлил, опустив глаза, потом резко вскинул голову.

— Джентльмены!

Голос его был глух. В зале все замерло.

— Джентльмены! Нзеку глубоко вздохнул.

— Мне приказано рассказать о причине событий, которые грозят ввергнуть нашу страну в пучину междоусобицы.

Он говорил, не заглядывая в бумажку.

— Реакционные силы плетут паутину заговора. В саванне формируются отряды мятежников. У нас есть доказательства, что демонстрация в Каруне и ее расстрел были провокацией. Майор Мохамед принимал в этом самое непосредственное участие. На допросе он назвал имена тех, кто направлял его. Успел назвать.

Голос майора сорвался, в нем чувствовалась ярость.

— Этой ночью майор Мохамед найден мертвым в своем кабинете в казармах 1-й бригады, где он содержался под охраной.

В зале стояла тишина.

— Следствие продолжается. Суд же над Мохамедом будет теперь твориться на небесах… — Нзеку криво усмехнулся. — Есть ли какие-нибудь вопросы?

— Корреспондент газеты «Санди телеграф», Лондон. Неопрятно одетый человек с густой гривой седых волос тяжело поднялся со своего места.

— Прошу, — сухо сказал майор.

— Нам нужны подробности гибели…

— В кабинете мы нашли пачку сигарет, которые майор обычно не курил. Сигареты уже отправлены в Луис на экспертизу.

— Когда наступила смерть?

— Примерно между десятью и двенадцатью часами ночи. Солдаты, стоявшие на посту в это время, дезертировали.

— Спасибо.

Корреспондент «Санди телеграф» сел, но сейчас же опять вскинул руку:

— Извините… В городе уже говорят об этом убийстве. Это правда, что убийца обронил на месте преступления значок заговорщиков «Симбы»?

— Значит, «Симба» действует? — выкрикнул кто-то из зала. Все напряженно ждали ответа.

Молчание затягивалось. Наконец майор тяжело вздохнул:

— Следствие выяснит это.

И сейчас же в зале затрещали портативные машинки. «Стрингеры» бросились к выходу, отталкивая друг друга, торопясь опередить конкурентов. Это была сенсация! В убийстве майора Мохамеда замешана организация «Золотой лев». Теперь генерал Дунгас будет вынужден заняться мятежными офицерами по-настоящему!

— Счастливо, джентльмены. Завтра в девять утра на аэродроме всех будет ждать самолет. Счастливо добраться до Луиса! — попытался перекричать шум Нзеку и спрыгнул с эстрады.

2

Петр и Анджей вышли из конференц-зала в молчании и, не сговариваясь, пошли к выходу из отеля.

Постояв немного на широкой, чисто выметенной каменной террасе, они спустились в сад, по-осеннему пахнущий сжигаемой в кучах листвой, и пошли в глубину тенистой глухой аллеи.

— Опять провокация? — сделав несколько шагов, недоуменно спросил Войтович.

Петр растерянно пожал плечами.

— Значок майора Нначи единственный, насколько мне известно, не попавший в руки властей, у меня в сейфе.

Войтович снял очки, подышал на стекла, протер их о свою выгоревшую клетчатую рубашку:

— Чудак! При желании ведь ничего не стоит наштамповать таких сколько хочешь.

— Но зачем?

Анджей посмотрел на Петра с иронией.

— Твой старый друг Роджерс хочет свалить генерала Дунгаса, вернуть, как говорится, «ветер на круги своя». Ты заметил, что майор Нзеку хотел умолчать об этом значке?

Петр кивнул.

— Учти — он из Поречья и понимает, что убийцам Мохамеда нужно было не только убрать опасного свидетеля, но и направить страсти против молодых офицеров — участников неудавшегося восстания.

— Так вот они где! — прервал их знакомый голос. Запыхавшийся Жак догонял их. Он взял Петра под руку и обернулся к Войтовичу: — Извините меня, Анджей. Мне нужно поговорить с Питером. Наедине.

Голос его был так непривычно серьезен, что Войтович даже растерялся.

— Если нужно…

Он отступил на шаг и поспешно принялся протирать стекла очков большим и указательным пальцами.

Жак оглянулся, тон его стал почти умоляющим:

— Скорей! Мы поговорим в машине! Это очень важно, Питер!

И он почти потащил Петра к воротам из сада, за которыми виднелся пыльный зеленый «пежо» и, облокотившись на крыло машины, стоял Дарамола.

Завидев Жака и Петра, он неторопливо оторвался от крыла и открыл заднюю дверцу. Жак пропустил Петра вперед и неожиданно, словно что-то вспомнил, хлопнул себя по лбу.

— Да, чтобы не забыть…

Он поспешно достал из кармана брюк длинный желтоватый конверт и протянул его Петру.

— Это для твоего друга Огуде, пусть пристроит в редакцию «Ляйта». Да смотри осторожней, здесь бомба, от которой в Гвиании кое-кому не поздоровится.

Он говорил возбужденным, громким голосом так, что Петр даже обернулся.

Но никого поблизости не было, кромей швейцара, молодого парня в сиреневой униформе и красной феске.

А уже через час Дарамола вновь оказался у входа в «Сентрал»: он выскочил из машины и распахнул дверцу, помогая Петру выйти.

— Прощай, — громко сказал Жак, не выходя из «пежо». Петр махнул рукою и стоял, провожая взглядом машину, уносящуюся по прямой пыльной улице.

…Бородатый пилот-индус вышел в салон.

— Джентльмены, — твердо сказал он. — Прошу пристегнуться. Обстоятельства заставляют нас сажать самолет на «брюхо»…

Петр помедлил, потом решительно достал желтый узкий конверт, оставленный ему Жаком. Вскрыть? Но Жак просил его ни в коем случае не вскрывать конверт. Что бы ни случилось. И Петр сунул хрустящую бумагу в карман.

3

Вот уже почти целых тридцать минут Вера была в напряжении, которого она никогда раньше не испытывала. Час назад приехал Николай Николаевич Глаголев. Он был, как всегда, весел, шутил, а потом, как бы невзначай, объявил, что сегодня утром к двенадцати часам из Каруны прилетают Петр и Анджей.

— Еду встречать, — сказал он и вопросительно посмотрел на Веру. — Между прочим, в машине есть место.

Сказано это было так, что она попросила захватить в аэропорт и ее.

Откровенно говоря, Вера не очень радовалась поездке. Еще в Москве, во время стажировки в Информаге, Петр приучил ее не встречать его и не провожать. А поездить по Союзу ему пришлось тогда немало.

Но теперь, сидя на веранде аэровокзала в неудобном кресле — алюминиевые трубки и пластиковые шнуры, она вдруг почувствовала, что обычно очень спокойный консул волнуется, и ей стало не по себе.

Глаголев не отрывал взгляда от старого «Дугласа» компании «Гвиания эрэйс», серебряной птицы, вот уже почти полчаса кружившей над аэродромом. Когда сегодня утром, рано утром, раздался телефонный звонок и телефонистка междугородной связи объявила, что на проводе Каруна, Глаголев решил было, что это звонит Петр.

Но Каруна заговорила по-английски с жестким скандинавским акцентом. Звонил редактор газеты «Голос Севера». Он сообщил, что Петр и его друг поляк вылетают сегодня из Каруны в девять, их необходимо встретить. «Необходимо», — повторил мистер Ларсен.

Самолет прибыл точно по расписанию, но вместо посадки принялся кружить над аэродромом, то набирая высоту, то снижаясь. А затем неизвестно как и каким способом по аэровокзалу распространилась весть, что машина не может выпустить шасси, а горючего у самолета еще на полчаса.

Когда босоногий стюард, принесший пиво и кока-колу, сказал об этом, Вера побледнела.

— Мадам кого-нибудь ждет?

Стюард печально закрыл глаза, потом открыл их, поднял к небу:

— Я буду молиться за них, мадам…

Глаголев сидел, закусив губу, его пальцы нервно выстукивали что-то по стеклу.

Вера отвернулась и застыла, погруженная в собственные мысли. А серебряная муха кружила и кружила над ними, то удаляясь куда-то, то вновь появляясь над пустынным полем аэродрома.

Вот на поле вырвались автомашины — жутко завывая и сверкая синими вспышками фонарей на крышах: две пожарные и четыре санитарные.

Через веранду пробежали санитары с носилками. Затем подъехали два черных грузовика с полицией. Полицейские плотной цепью отрезали здание аэровокзала от поля аэродрома.

Вера молча смотрела на все эти приготовления, и Глаголеву казалось, что глаза ее стекленели, как будто из них уходила жизнь. Он знал, что нужно что-то сказать, но слов не было.

«Ну, вот и все», — думала Вера.

Пустота и слабость, отчаяние и бессилие, горечь и печаль — все это находило одно на другое и превращалось в глухое оцепенение.

Вдруг ровный гул моторов в небе нарушился, наступила пауза, двигатели опять взревели, и наступила тишина…

Старый «дуглас» завалился на нос и начал стремительно падать. Неожиданно двигатели взревели опять, машина выпрямилась и понеслась за дальний край зеленого поля.

Глаголев вскочил и кинулся с веранды, расталкивая полицейских и крича по-русски: «Да пустите же… Пустите!»

«Пожарки», машины скорой помощи и полицейские грузовики устремились туда, куда падал самолет.

4

Когда двигатели чихнули в первый раз, Петр непроизвольно вцепился в ручки кресла. О чем он думал в этот миг? Он не помнил об этом потом. Он рухнул во внезапную тишину, в ушах заломило. Продолжалось ли это вечность или мгновение? Потом был удар, тяжелый удар, отдавшийся во всем теле.

Петр на мгновение потерял сознание, но сейчас же почувствовал резкий запах гари — так горит изоляция. Во рту было сухо.

«Вот и все», — подумал он со странным спокойствием.

— Ремни! — прохрипел рядом Войтович. Он ударился головой об обшивку, и теперь кровь заливала его лицо, ослепляла его.

— Ремни!

Петр расстегнул негнущимися пальцами алюминиевые пряжки сначала у ремней, которыми был пристегнут Анджей, потом — свою.

Бородатый летчик-индус пробежал по салону с большим гаечным ключом, за ним — пилот-гвианиец и стюард.

Удары металла о металл окончательно привели Петра в себя: сели! И дикая радость вдруг охватила его.

— Сели! — кричал он. — Сели! Но голоса не было.

— Очки! Где очки?

Войтович, ослепший от крови, беспомощно шарил руками у себя под ногами и наконец нащупал пустые золоченые дужки.

— Очки, — сказал он беспомощно. — Я носил их почти десять лет…

— Джентльмены!

Голос индуса был жесток.

— Прошу немедленно покинуть самолет и отойти как можно дальше. Дверь открыта.

Стюард и второй пилот забегали вдоль кресел, помогая пассажирам отстегнуться и встать, поддерживая их и направляя к выходу.

— Я сам…

Петр отстранил руку стюарта — молодого гвианийца с решительным лицом — и, приподняв Войтовича из кресла, потащил его, обнимая обеими руками. Кровь поляка заливала лицо Петра, руки, одежду… Летчик-индус помог им выйти, и Петр поволок удивительно легкое тело друга от самолета дальше, дальше, дальше…

Оттащив его метров на пятьдесят и уложив на спину, Петр побежал к самолету. Усатый француз, корреспондент «Фигаро», уже помогал команде вытаскивать раненых.

— Гуд! — крикнул индус, когда Петр вытащил из самолета тяжелого немца: тот был без сознания.

Потом Петр пытался объяснить что-то подоспевшим пожарникам. Но его не слушали. Санитары кинулись к нему и схватили. Он кричал им, что не ранен, а вот его друг… и указывал туда, где лежал Войтович. Но там уже были другие санитары. Они положили Анджея на носилки и бежали к белой машине с красными крестами.

Петра тоже уложили на носилки, он сопротивлялся, пытался вскочить. Его пристегнули зелеными брезентовыми ремнями, и вдруг над ним появилось лицо Глаголева.

— Жив! — крикнул Глаголев. — Жив!

И Петр увидел, что глаза консула блестят. Петр из последних сил улыбнулся.

5

Пришел в себя он уже ночью в собственной постели. Внизу, в холле, часы пробили два.

«Через пять часов рассвет», — подумал он и приподнял голову. В комнате был полумрак. Лампа-ночник — пиратский корабль, из-за пергаментных парусов которого выбивался тусклый рассеянный свет, — висела в углу под кондиционером, освещая усталое лицо Веры, спящей рядом в кресле.

Он перевел взгляд туда, где стояла ее кровать, — на подушке белела перебинтованная голова Войтовича. Неожиданно голова приподнялась:

— Не спишь? — свистящим шепотом спросил Анджей.

— А ты чего?

— Голова гудит, коллега, как барабан! Войтович, наверное, подмигнул:

— Я всегда говорил, что в Африке не соскучишься!

Петр про себя усмехнулся: неисправимый искатель приключений! И сейчас же вспомнил о Жаке. Он думал о нем как о живом — было просто невозможно поверить словам Ларсена, ворвавшегося в номер «Сентрала» буквально через два часа после того, как Дарамола высадил Петра у входа в отель.

Ларсен привел Дарамолу, и тот, размазывая скупые слезы по толстым щекам, рассказывал, что хозяин велел выехать за город на десятую милю, к недавно построенному мосту через полноводную в этих краях реку Каруну. Не доезжая с полмили до моста, он велел шоферу выйти из машины и сам сел за руль. А когда растерянный Дарамола очутился на горячем пустынном шоссе, вдруг погнал «пежо» прямо на мост. Потом над самой стремниной машина резко свернула и, разнеся перила, тяжело рухнула в быструю мутную воду.

Это было самоубийство.

Швед немедленно развил бурную деятельность. Он договорился с майором Нзеку, и к месту несчастья были посланы саперы с подъемным краном.

К вечеру «пежо» вытащили из воды, но тело Жака в машине не оказалось, его унесло стремительное течение — дверцы автомобиля распахнулись от удара о дно.

6

Петр устало вытянулся на постели.

Почему Жак покончил с собою? Петр никак не ожидал этого даже после всего, что француз рассказал ему тогда, в машине, не стесняясь сидевшего за рулем Дарамолы.

Они петляли по узким и грязным улочкам старого города в лабиринте глухих глиняных стен.

Жак говорил по-английски, иногда переходя на французский язык, который Петр понимал с трудом. Потом спохватывался и снова переходил на английский.

— У меня очень мало времени, Питер…

Этой фразой он начал свой рассказ, каждым словом врезавшийся в память Петра.

— Я знаю, ты давно хотел бы задать мне кое-какие вопросы, но лучше не перебивай.

Петр кивнул. Жак отвернулся, несколько минут молча смотрел в окно на разворачивающуюся за стеклом бесконечную глиняную ленту. Потом заговорил:

— Меня зовут не Жак. Фамилия, имя, документы — все у меня чужое. Мое — только прошлое, от которого мне никуда, видно, теперь уже не уйти. Меня разыскивает полиция, а точнее — Интерпол, полиция международная. В Алжире было золото, наркотики. Все это считалось обычным бизнесом. Наш связник был арестован, когда возвращался из Пакистана. Можешь мне поверить, я был виноват меньше всех, даю тебе слово офицера. Но ребята, оказавшись за решеткой, свалили все на меня. Что ж, я их не осуждаю. К тому времени я уже дезертировал, обзавелся новыми документами. Работа в Гвиании была по мне — ездить по стране, забираться в саванну. Фирма, нанявшая меня, продает парфюмерию, закупает шкуры и арахис. Мне нравится торговля.

Помнишь, зачем я пришел в ваше посольство? Я хотел выучить русский, чтобы поехать в Россию представителем какой-нибудь французской фирмы. Наши страны торгуют между собою все больше. Знай я русский язык — мне была бы совсем другая цена. — Он перевел дыхание и продолжал: — Мне не было никакого дела до твоих отношений с майором Нначи. Но ты и Анджей — вы были для меня людьми совсем из иного мира, куда я хотел поехать и который хотел понять. Называй это желание как хочешь — даже побегом от прошлого, от самого себя.

Но все пошло не так, прошлое настигло меня и здесь, в Гвиании.

Ты помнишь записку, ожидавшую меня дома, когда мы вернулись из Каруны? Это было письмо от полковника Роджерса. Он знал обо мне все и предложил выбор — или он выдаст меня Интерполу, или мне придется обделать для него одно дельце на Севере.

Люди Роджерса давно подбирались ко мне: полковник не верил черным, ему нужен был, как он мне сказал, белый человек без предрассудков, знающий нравы саванны и не боящийся никакой работы.

Жак перевел дыхание, криво улыбнулся.

— У меня не было выхода, Питер, поверь.

Петр молчал, опустив взгляд, и думал о том, что мудрый Глаголев, как всегда, оказался прав, а он мальчишка. Да и что мог он сказать теперь?

Жак продолжал:

— Демонстрация, слухи, погромы — все это делали люди Роджерса под моим руководством. В общем-то мне плевать на гвианийцев. Пусть они режут друг друга сколько захочется — меня лично это не касается.

На моей совести, я считаю, только двое убитых: офицер, пытавшийся остановить демонстрацию, и майор Мохамед. Майора, впрочем, мне не жалко — это был негодяй и мерзавец, один из людей Роджерса. Мне было приказано его убрать, он стал в игре лишним.

— Ты забыл еще одного, — не сдержался Петр. Глаза Жака были холодны и решительны.

— Что же касается рябого… в черной куртке… то при его работе он мог бы погибнуть смертью куда более мучительной. Попадись он, к примеру, в руки людей майора Нначи.

Жак неожиданно положил Петру руку на колено.

— Питер… ты должен как можно скорее уехать из Гвиании. Ты слишком много знаешь. А этого никто не любит… Особенно полковник Роджерс.

— Что ты мне все твердишь «много знаешь», — опять не выдержал Петр. — Я знаю обо всем, что здесь происходит, например, гораздо меньше тебя!

— Охота на меня уже открыта, — просто, как о чем-то совсем пустяковом, заметил Жак. Он криво усмехнулся. — В конверте, который я тебе дал, мое письмо в газеты. Я рассказываю все, что знаю о делах полковника Роджерса. Помнишь операцию «Хамелеон»? Пресса тогда испортила Роджерсу всю его затею.

— Но если письмо будет опубликовано… тогда-то уж тебе несдобровать. Не Роджерс, так Интерпол…

— Это мы еще посмотрим! Подумай лучше о себе! Жак говорил с трудом, словно горло его сжималось.

— Ты чем-то нравишься мне, Пьер… — Он впервые произнес имя Петра по-французски. — Я старался помогать тебе как мог. Но я выхожу из игры. И последнее, что могу тебе сказать, — берегись!

— Но если люди Роджерса меня схватят… с твоим письмом?

Жак рассмеялся:

— После операции «Хамелеон» они не посмеют тебя арестовать. Опытный охотник не идет дважды по одному и тому же следу. А Роджерс — охотник умелый.

— Да, — кивнул Петр. — Но теперь-то я для него добыча куда более заманчивая, чем всего еще только час назад.

— У русских есть поговорка о двух зайцах. И охотник не поймает ни тебя, ни меня… К «Сентралу», Дарамола!

7

Осторожно, чтобы не разбудить Веру, Петр встал с постели, тихонько, на цыпочках вышел из спальни. Его тянуло на воздух.

Пройдя через холл, он распахнул дверь в ночь, жадно вдыхая ее влажную свежесть. Силы возвращались к нему, им овладело чувство блаженного покоя.

Окна молчаливых двухэтажных вилл, уходящих во тьму редкой и бесконечной цепочкой, были мертвы. В этот поздний час редкие уличные фонари были уже выключены — город экономил электроэнергию.

Гулко хлопая крыльями, метнулась мимо летучая мышь. Петр проводил ее взглядом, еще раз вдохнул полной грудью и взялся быдо за ручку двери, чтобы войти в холл, как вдруг чья-то рука опустилась ему на плечо.

Он отшатнулся и наткнулся на человека, вышедшего из темноты. Это был комиссар Прайс.

— Мистер Николаев? — спросил он официальным голосом. И сейчас же добавил: — Прошу вас не шуметь и следовать за нами.

— Я никуда не поеду с вами, — отрезал Петр. — Если это арест или…

Прайс покачал головой.

— Сынок, — голос его стал тише, — вы же однажды уже имели возможность убедиться в моем к вам отношении. Поверьте — я ваш друг.

— И вы решили, что это необходимо сказать мне именно сейчас? Ночью? — усмехнулся Петр.

— Не иронизируйте, сынок, — спокойно ответил комиссар. — Именно сейчас, именно ночью!

Он поднес левую руку почти к самому своему лицу, взглянул на часы.

— У вас есть ровно десять минут, чтобы переодеться и… захватить конверт, который вам передал ваш друг Жак Ювелен.

В голосе старика было что-то такое, что Петр растерялся.

— Какое вам дело до письма Жака! — почти выкрикнул он.

Прайс грустно усмехнулся:

— Я же сказал вам, я — ваш друг. Петр смутился.

— Хорошо! Я еду с вами.

— Только быстрее, сынок! — кивнул Прайс и опять посмотрел на часы. — Теперь у вас уже только пять минут. И не забудьте конверт!

Петр управился за три минуты. Уже выходя из дома, он на мгновение задержался. Предупредить, что он уезжает с Прайсом? Собственно, кого предупреждать? Веру? Нет, она будет переживать, волноваться. Поднимет на ноги все посольство. Петр сердцем чувствовал, что старый комиссар не готовит ему подвоха! Войтовича? Это в его-то нынешнем состоянии?

— Едем!

Петр шагнул к Прайсу.

— Где ваша машина?

Всю дорогу до дома Прайса они молчали. Старик иногда лишь тяжело вздыхал, и Петр думал — неужели же рядом с ним сидит тот самый подтянутый, лощеный офицер, который арестовал его несколько лет назад в Каруне?

 

ГЛАВА VI

1

За годы, прошедшие с того вечера, когда Прайс позволил Петру бежать из своего дома, где держал его под арестом в ходе всей той же операции «Хамелеон», в обители старого полицейского комиссара ничего не изменилось.

Но Петр отметил, что все здесь словно потускнело, поблекло. Кондишены в холле надрывно гудели, но их постаревшие легкие уже не могли бороться с упорной влажностью гвианийского климата.

Прайс наполнил стаканы: он был верен себе — побольше виски, поменьше соды.. Передвинул один из них к Петру, и Петр обратил внимание на его костлявые руки, обтянутые серым пергаментом в коричневых пятнах.

Прайс перехватил его взгляд.

— И вы тоже будете стариком…

Он отхлебнул виски, с интересом посмотрел на Петра:

— Но вы проживете дольше моего — вы родились под счастливой звездой. У вашего «Дугласа» обнаружена неисправность в гидравлической системе шасси, — продолжал комиссар. — Я думаю… — он многозначительно помедлил, — она возникла перед самым вылетом самолета из Каруны.

Петр отодвинул стакан, стоящий перед ним на столике, и больше ничем не выдал своего волнения. Прайс усмехнулся.

— Отлично, сынок! А теперь вскройте письмо, которое я попросил вас захватить с собою.

Петр вытащил из кармана брюк желтый узкий конверт, помедлил…

— Смелее!

В конверте лежали листки чистой бумаги.

Петр растерянно посмотрел их на свет, потом недоуменно на Прайса.

Прайс взял конверт из рук Петра, положил перед собою.

— Эта шутка мсье Ювелена чуть не стоила жизни всем, кто летел на вашем «Дугласе», — мрачно сказал комиссар. — Право же, я недооценил вашего друга, сынок!

— Я не понимаю… — начал было Петр, но Прайс перебил его.

— Жака Ювелена разыскивает Интерпол. Его настоящее имя — Жорж Шевалье. Розыск объявлен по крупному делу о наркотиках.

— Я знаю это, — почему-то начиная злиться, резко сказал Петр.

— Знаете?

Прайс и не старался скрыть своего удивления.

— Но ведь об этом знали и вы. И вы его не арестовывали! И лишь потому, что он нужен был полковнику Роджерсу для куда более грязных дел здесь, в Гвиании!

Прайс поднял, словно защищаясь, сухую, пергаментную руку. Но Петр был безжалостен.

— Так где же ваша знаменитая преданность закону, господин комиссар? Человек бежит от преступного прошлого, хочет начать новую жизнь, а вы помогаете полковнику Роджерсу толкать его назад?

Петр схватил бумагу, лежавшую перед Прайсом, и сжал ее в кулаке.

— Я понимаю, как вы изволили выразиться, эту «шутку мсье Ювелена». Он хотел обезопасить себя от Роджерса — пустить его людей по моему следу, за пакетом, в котором якобы было все, что он знал о роли полковника в событиях на Севере. Но даже он, преступник, разыскиваемый Интерполом, не мог вообразить, что для уничтожения этого пакета полковник решится организовать аварию «Дугласа», набитого ни в чем не повинными людьми!

Прайс вздохнул.

— Если бы самолет погиб, все устроилось бы для Роджерса как нельзя лучше.

Комиссар прикрыл глаза ладонью и заговорил вдруг совсем в ином, неожиданно мягком тоне.

— А вы не задумывались, сынок, почему вы симпатичны нам? То есть я хотел сказать — мне или тому же Жаку Ювелену? Не перебивайте меня. — Он поднял ладонь. — В вас, в красных, в советских, нет стремления строить будущее на костях других. А мы здесь — волки, иначе нам нельзя. Вы понимаете меня?

Петр вздохнул, не зная, что сказать: слишком уж неожиданным был поворот этого странного ночного разговора.

— Может быть, мы бессознательно ищем в вас идеалы, — продолжал Прайс, — которые в нашем обществе уже давно растоптаны. А может быть, это все от Достоевского, как понимают его в Европе: мистическая, широкая славянская душа, поняв которую, следуя за которой, можно найти себя. Во всяком случае, в этом страшном и жестоком мире вы… я говорю не только о вас лично, такие, как вы… нечто светлое и непонятное.

— Спасибо за комплименты, — смущенно поспешил сменить тему Петр. — Стремление, как вы говорите, к «светлому» не помешало Жаку совершать преступления на Севере. Впрочем, о мертвых или не говорят, или…

— А я не верю, что француз мертв, — твердо сказал Прайс. — Трюк, чтобы уйти от людей Роджерса.

— Значит, Жак… жив? Прайс нахмурил брови:

— Этому парню случалось бывать в переделках и похуже… Комиссар не договорил, оборвал фразу. Голос его стал ровным, бесцветным:

— Но я все же хочу объяснить вам, почему это вдруг я приехал за вами среди ночи. Помните, несколько лет назад вы спасли меня в горящей саванне? Так вот, сегодня ночью…

Вдруг глаза его широко открылись, он резко вскочил.

— Не шевелиться! — прогремела команда за спиною Петра. Он непроизвольно обернулся: в дверях с пистолетом в руках стоял майор Нначи в военной форме — тщательно отутюженной и вычищенной.

— Комиссар Прайс, садитесь и не двигайтесь! — решительно приказал Нначи и повел пистолетом.

— Вы все-таки решили выступить, — твердым голосом констатировал комиссар, опускаясь в кресло.

— Да, мы опередили Аджайи на день, — весело ответил ему голос, удивительно знакомый Петру. И Петр увидел, как из-за двери за спиной полицейского комиссара вышел… Сэм! В руках у него был автомат.

Прайс резко обернулся.

— Что это значит? Нначи мрачно улыбнулся.

— А вы хотели, чтобы я ждал, пока меня застрелят прямо в камере? Бросьте, господин комиссар! Вам-то уж было известно, что мистер Аджайи с помощью Роджерса готовил переворот. События в Каруне лишь искра большого пожара. Вы видели, как в саванне валят баобабы? Поясок огня у основания горит неделями, а потом баобаб падает, подрезанный медленным огнем. Так действовал против генерала Дунгаса и его так называемый политический советник!

Прайс покачал головой.

— Вы меня плохо знаете, майор. Я — полицейский и всю жизнь подчинялся закону. И что бы я ни знал, я не вмешиваюсь в полити…

Он вдруг смущенно кашлянул, быстро взглянул на Петра и опустил взгляд.

Сэм весело подмигнул Петру из-за спины полицейского комиссара. Было заметно, что происходящее ему нравилось: все было похоже на кинобоевик.

Нначи опустил пистолет.

— Мистер Прайс, у меня нет времени вести с вами разговоры о долге и законе. Может быть, вы и знаете, что это такое, но британские колонизаторы давно растоптали эти понятия: у них есть один закон — закон силы и подлости. И перед этим законом мы все равны, чернокожие африканцы, желтые малайцы — хуки или ваши соседи ирландцы.

Прайс презрительно прищурился.

— Если бы у вас не было в руках пистолета, я доказал бы вам, что, несмотря на возраст…

Нначи его уже не слушал.

— Мистер Николаев, — сказал он решительно. — Мне нужно письмо, которое вы привезли для нашего друга из Каруны. Оно у вас дома?

Петр растерянно молчал.

— У вас должно быть письмо! Из Каруны звонил этот… как его… швед, приятель вашего друга Жака. Он сказал Эдуну Огуде, что Жак послал с вами письмо для «Ляйта».

Прайс рассмеялся сухим старческим смехом.

— Значит, в это письмо поверили не только полковник Роджерс и я! Что ж, майор Нначи, берите эти листочки. Они чисты, как дыхание младенца! Вот они!

Комиссар сгреб со столика бумажки и протянул их Нначи. Но тот пристально смотрел на Петра. Петр неловко кивнул.

— Я знал, что сегодня ночью вы будете охотиться за этим письмом, майор, — продолжал насмешливо Прайс.

— Если бы мсье Ювелен, он же Шевалье, написал в них все, что знал, у вас в руках были бы доказательства против Роджерса и Аджайи, доказательства заговора. Ведь вы все еще верите в генерала Дунгаса, вы думаете, что он против вас лишь под влиянием Аджайи.

Комиссар перевел дыхание.

— Я хотел вывести из всей этой игры мистера Николаева и увез его к себе. Но вы нашли его и здесь. Что ж, ваши люди работают не хуже людей Роджерса!

— Они служат своей стране, — сухо отрезал Нначи. Глаза его блеснули.

— Что ж! Тогда вы, мистер Николаев, поедете сейчас со мною.

Он решительно вынул из нагрудного кармана мундира свисток и свистнул. Сейчас же в холл вошли солдаты — четверо. У каждого было по два автомата, подсумки для гранат зловеще оттопыривались.

Одного из них Петр узнал — это бы тот самый великан мулат в танковом подшлемнике, который так вовремя пришел к ним на помощь в саванне, в день восстания в Каруне. Тот тоже узнал Петра и незаметно ему кивнул.

Нначи критически осмотрел вошедших.

— Вы, вы и вы… — он ткнул пальцем в грудь каждого из трех солдат, — останетесь здесь. Командовать будет… — Он перевел взгляд на Сэма: — Сэм!

— Есть! — с готовностью выкрикнул Сэм, вытянулся и неумело попытался щелкнуть каблуками.

— Вы отвечаете за жизнь комиссара Прайса, — сказал Нначи Сэму и обернулся к Петру: — Едем!

Петр понял, что сопротивляться бесполезно.

— Извините, — сказал он Прайсу и встал.

— Очень жаль, сынок! — кивнул ему комиссар. — Я думал, что мне все уже удастся избавить вас от новых неприятностей!

Они вышли из дома: во дворе стоял военный «джип», возле которого уже хлопотал сержант.

— Вы что же, меня похищаете? — пошутил Петр, обращаясь к Нначи.

— Вы нам нужны, мистер Николаев. Сейчас от вас зависит очень многое!

Нначи распахнул перед Петром дверцу «джипа», дождался, пока тот усядется на заднее сиденье, а сам сел рядом с сержантом, занявшим место водителя.

Сержант молча ждал указаний.

— В резиденцию генерала Дунгаса! — приказал ему Нначи.

— Ого! — непроизвольно вырвалось у Петра. — У вас что же, назначена встреча?

Майор обернулся к нему, облокотился рукою на спинку сиденья.

— У нас нет другого выхода. Мы должны опередить Аджайи и Роджерса.

2

Они мчались по темным улицам Дикойи, и в синем свете военных фар серый асфальт казался фантастически зыбким, нереальностью, расстилающейся впереди и разрываемой крепкой грудью машины.

— Генерал Дунгас искренне думал, что, если он введет унитарную конституцию, если страна не будет больше поделена на провинции — на Север, Юг и Поречье, где политиканы диктуют свои законы и натравливают один народ на другой, в Гвиании воцарится мир, — вдруг задумчиво заговорил Нначи.

— А разве это не так? — удивленно спросил его Петр.

— Так, только время для этого не пришло. Политиканы и эмиры еще сильны, их влияние надо было сначала подорвать, а уж потом… На это и сделали ставку наши враги.

— Но чего же вы хотите от меня?

— Вы должны будете рассказать генералу Дунгасу все, что знаете…

Они уже выехали из города, проехали несколько миль по дороге на Игадан, потом вдруг свернули с нее на довольно хороший проселок. Машина нырнула в тоннель, образованный тесно смыкающимися кронами деревьев. Каких, Петр в темноте не разобрал.

Пахнуло сыростью. Темнота обступала их со всех сторон, и лишь синие лучи фар раздвигали ее. Они ехали теперь в молчании, молчал и лес вокруг них, молчала ночь: здесь даже не было слышно привычного треска цикад.

— Стой! — раздалось вдруг на дороге.

«Джип» резко затормозил — и в машину уперлись лучи мощных прожекторов.

Ослепленный, Петр закрыл глаза руками.

— Кто вы? — раздался голос, усиленный громкоговорителем.

— Майор Нначи!

Свет погас, машина плавно двинулась с места. Их останавливали еще у двух или трех шлагбаумов. Но как только часовые узнавали Нначи, их пропускали.

— Да, Нагахан неплохо поставил дело, — покачал головой Нначи, когда «джип» наконец въехал, миновав тяжелые железные ворота, на мощенный бетонными плитами двор, окруженный высокой стеной. — Аджайи убедил генерала заменить его прежнюю охрану людьми Нагахана. Правда, и мы не теряли даром время, мы готовились. Даджума сформировал в буше целый батальон. Сейчас он уже, наверное, вошел в город. Да из членов «Золотого льва» арестовали далеко не всех. Мы сохранили свои ячейки во многих частях — и в Луисе, и в Игадане. Не говоря уже о Каруне — первая бригада по-прежнему на нашей стороне. Не так ли?

Нначи тронул плечо сержанта-мулата.

Мулат, не оборачиваясь, кивнул.

— К нам все время поступали сообщения о том, что делают наши люди, оставшиеся на свободе. Они установили связи с профсоюзами, с интеллигенцией. Они узнали обо всем, что замышляли Роджерс и Аджайи, и готовились к контрудару. И наконец, к нам в тюрьму прорвался Сэм Нванкво. Конечно, все можно было бы сделать без шума, который он поднял на всю страну, но Сэм иначе не может. Он провел в тюрьме одну лишь ночь, но этого было достаточно, чтобы согласовать наши действия. И сегодня охрана тюрьмы перешла на нашу сторону.

Пахло известкой, кое-где виднелись горки песка и щебня, валялись пакеты с цементом. Вокруг двух-трех жаровен, мерцающих багровыми углями, на корточках сидели солдаты.

Яркие лампочки светились на высокой стене, окружавшей резиденцию генерала Дунгаса.

— Это здание переоборудовали всего лишь месяц назад — подальше от города, — сказал Нначи. — Раньше здесь была школа.

Они поднялись по ступенькам, ведущим к большой двери в дом, хорошо освещенной и украшенной резьбой, изображавшей охоту на льва. Дверь отворилась. На пороге стоял Нагахан. — Вы к его превосходительству? — спросил он бесстрастным голосом. — Что ж, следуйте за мной!

 

ГЛАВА VII

1

Кабинет генерала Дунгаса был на втором этаже. Нагахан уверенно провел Петра и Нначи сквозь лабиринт узких коридоров и лестниц, остановился перед массивной дверью, решительно постучал.

— Войдите! — донесся из-за двери тихий голос.

Капитан толкнул дверь и отступил в сторону, пропуская вперед майора Нначи и Петра. Дверь отворилась, и они оказались на пороге большой комнаты, слабо освещенной зеленым светом настольной лампы, стоявшей на письменном столе в дальнем углу.

Нначи шагнул вперед и козырнул. Дверь сзади медленно закрылась: начальник охраны в кабинет не вошел.

— Входите же, — нетерпеливо повторил голос из полумрака: генерал сидел за столом, и свет лампы оставлял его лицо в глубокой тени.

Нначи твердым шагом пошел по ковру — туда, откуда доносился голос.

— И вы, молодой человек!

Это относилось уже к Петру, и он тоже сделал несколько шагов следом за Нначи.

— Ну вот…

Генерал встал из-за стола — тяжелая, грузная фигура, обтянутая мундиром. Лицо его было усталым, под глазами набрякли мешки.

— Ну вот, — повторил генерал, выходя из-за стола и идя им навстречу. — Оказывается, не одному мне не спится по ночам.

Он протянул руку лишь Петру, рука была рыхлая, вялая, сухо кивнул майору. Но это не смутило Нначи.

— Мистер Николаев, — как ни в чем не бывало назвал он фамилию Петра.

— Знаю, — буркнул генерал, внимательно вглядываясь в лицо Петра. — Тот самый, из-за которого у полковника Роджерса в свое время было немало неприятностей… — Он вдруг резко обернулся к майору: — А вот почему здесь вы? Почему вы бежали из заключения?

Нначи вытянулся.

— Ваше превосходительство! Сюда меня привела любовь к родине и желание служить ей.

Это прозвучало, на взгляд Петра, пожалуй, слишком театрально, но генерал смягчился.

— Сначала вы свергаете законное правительство, а потом клянетесь в любви к родине? Довольно оригинальное проявление патриотизма! — Он вздохнул и сделал жест в сторону кресел: — Прошу. А вас, майор, в конце концов я когда-нибудь отдам под суд за все сразу. Кстати (он чуть склонил голову), переведены ли ваши друзья из тюрьмы Кири-Кири в Поречье? Я приказал сделать это еще несколько дней назад.

Майор усмехнулся.

— Ваше превосходительство, разве вы слыхали когда-нибудь в наших краях о жрецах джу-джу, отказывающихся от тех, кого они наметили принести в жертву? Мои друзья сегодня ночью сами вышли из тюрьмы!

— Не говорите чепухи, майор! — Генерал тяжело опустился в кресло. — Вы шутник, Нначи! Мне доложили, что мой приказ уже давно выполнен.

— Однако я здесь, ваше превосходительство! — В голосе майора была настойчивость. — Мы хотим сорвать заговор, который…

— Знаю! — устало кивнул генерал. — Я все уже знаю.

— Знаете? — Нначи взглянул на Петра, потом перевел взгляд на генерала Дунгаса. — Нет, вы знаете не все, ваше превосходительство! Мистер Николаев может рассказать вам гораздо больше.

— Да?

Генерал поморщился и с любопытством посмотрел на Петра.

— Если вы так же хорошо вошли в курс наших дел, как наладили дружбу с нашей прессой, то вас действительно стоит послушать.

Петр пожал плечами.

— Я журналист, ваше превосходительство!

То были первые слова, произнесенные им в этом кабинете. И если сначала он чувствовал себя в присутствии главы Военного правительства Гвиании неловко, то теперь неловкость прошла. И Петр с любопытством изучал человека, волею судеб ставшего во главе большого и беспокойного африканского государства.

Генерал казался ему надломленным и безвольным. И Петру захотелось хоть чем-нибудь помочь ему. Но чем? Рассказать о заговоре полковника Роджерса? О том, что он узнал в Каруне от Жака?

— Ваше превосходительство…

Петр произнес эти слова, выигрывая время, чтобы собраться с мыслями.

Генерал смотрел на него с интересом и ожиданием.

«С чего же начать? — подумал Петр. — С „золотого льва“? Ведь все началось именно с него».

И в этот момент дверь с грохотом распахнулась. Солдаты с автоматами ворвались в кабинет генерала. Они кинулись к сидящим в креслах, кресла отлетели, отброшенные в сторону.

И Петр пришел в себя, лишь когда оказался стиснутым крепкими руками двух дюжих парашютистов. Трое других держали майора Нначи. Еще двое стояли в ожидании, направив автоматы на генерала Дунгаса, медленно поднимавшегося из кресла.

— Вы арестованы!

Это было сказано Нагаханом, быстро вошедшим в комнату в сопровождении еще нескольких парашютистов.

Генерал иронически улыбнулся. И Петр отметил про себя, что Дунгас умел владеть собою.

— Кто вам дал право арестовывать главу Военного правительства?

Нагахан смерил его высокомерным взглядом.

— Вы сами лишили себя права возглавлять Военное правительство. Вы связали свою судьбу с заговорщиками! Да! Да!

Он ткнул пальцем в сторону Нначи.

— Разве вы не знаете, что мятежники, которых вы один раз уже спасли от суда и виселицы, эти убийцы законного главы государства, скрывавшиеся вами от народного гнева, задумали довершить свое черное дело?

Нагахан распалялся от собственного крика, взвинчивал себя.

— Сегодня ночью мятежники напали и на лояльные части. В Луисе идет резня. Они осмелились даже арестовать британского подданного — полковника Роджерса! Но, слава богу, теперь-то уж мы наведем порядок!

Генерал опустил голову, потом обернулся к Нначи и тяжело вздохнул:

— Вы были правы, майор. Не во всем, но что касается этих… — Он презрительно кивнул в сторону Нагахана. — …бастардов!

— Молчать!

Нагахан подскочил к генералу и резким движением сорвал с его мундира золотые шнуры.

— Мерзавец! — спокойно сказал Дунгас.

Нагахан вскинул руку с пистолетом, но сейчас же опустил ее.

— Что ж, ваше превосходительство! Вы будете еще рыдать и лизать мои сапоги, умоляя о пощаде. И если вы их хорошенько вылижете, я, может быть, убью вас сразу, а не медленно, выпуская кровь каплю за каплей или привязав к термитнику.

Он обернулся к солдатам:

— Ведите их во двор, всех троих!

Двое солдат шагнули было к генералу, чтобы схватить его, но Дунгас так посмотрел на них, что они отступили. И генерал с высоко поднятой головой твердым шагом вышел из кабинета.

— Ну!

Солдат подтолкнул Петра, и Петр пошел между конвоирами к выходу. За себя страха не было. Он боялся за Дунгаса и за Нначи, особенно за Нначи. Майор уже успел сказать что-то на местном языке Нагахану. И по усмешке, которая вслед за этим появилась на лице Нагахана, Петр понял, что ждет майора.

Они, все трое, прошли по длинному коридору между солдат: здесь были и парашютисты охраны, и летчики, и даже саперы. Видно, мятежники перебросили в резиденцию главы Военного правительства ударные группы из разных частей. Солдаты молча смотрели на арестованных, и в их взглядах мешались любопытство, враждебность, настороженность. И вдруг Петр заметил среди мятежников того самого мулата-сержанта, который привез их сюда — сержанта из первой бригады.

Он стоял в общей толпе, выделяясь из нее ростом, и его автомат был тоже направлен на арестованных.

Двор гудел. Солдаты стояли черно-зеленой стеной. Но, когда арестованные, окруженные плотным кольцом парашютистов Нагахана, вышли из резиденции, во дворе воцарилась тишина, словно все разом затаили дыхание.

Нагахан острым взглядом окинул толпу. Ждал ли он чего-нибудь? Боялся?

— Дорогу! — крикнул он срывающимся голосом. — Дорогу армии!

И парашютисты разом вклинились в толпу, пробивая сквозь нее неширокий проход, сразу же смыкающийся за арестованными.

Завизжали железные ворота. Там стояла белая «скорая помощь». Парашютисты поспешно втолкнули своих пленников в фургон, щелкнул засов. И сейчас же взревел мотор. «Скорая помощь» судорожно дернулась и загромыхала по ухабам.

— К сожалению, мы все-таки опоздали, ваше превосходительство!

Майор Нначи сидел на жестком сиденье напротив генерала.

— В конце концов, все начали вы, майор! — раздраженно сказал Дунгас. — А я… я забыл, что змея кусает до тех пор, пока у нее не отрублена голова. Наш народ мудр, и те, кто не следует его мудрым советам, дорого платят за это.

— Платит за это Гвиания.

— И вы тоже тому виною. Вы нарушили присягу, вы забыли о своем долге — долге солдата защищать государство, а не вмешиваться в его политику! Вы видите, что делает армия, забывшая о дисциплине и законности! — В его голосе была горечь. — Что ж, я готов умереть. Но пусть моя смерть заставит опомниться тех, кто думает, будто оружие сильнее закона!

Нначи промолчал. А Петру вдруг стало жаль старого генерала — человека, волею случая ставшего во главе страны, искренне желавшего ей блага и вдруг понявшего, что все, что он делал, было сделано ей во вред и уже непоправимо.

Машина остановилась. Дверцы распахнулись, и в кабину ворвались лучи карманных фонариков.

— Выходите! — прогремел голос Нагахана.

Генерал первым тяжело спрыгнул на землю. Петр и Нначи стали рядом с Дунгасом, ослепленные белым светом фонарей.

Они были в лесу, и густая тьма окружала со всех сторон «скорую помощь», «джип», набитый солдатами, парашютистов, окруживших пленников.

Фонарик Нагахана пробежал по лицам арестованных словно для того, чтобы еще раз удостовериться в том, что они — это они.

— Связать? — спросил парашютист, стоявший за спиной капитана.

Тот мотнул головой.

— Незачем!

Луч фонарика прошелся по лицам пленников еще раз.

— Следуйте за мной, ваше превосходительство, — глухо сказал Нагахан. — А этих, — он кивнул на Петра и Нначи, — этих возьмет на себя… — Он обернулся к парашютистам.

— Разрешите мне! — раздался вдруг голос из «джипа». И оттуда с легкостью, удивительной для его роста, выпрыгнул мулат-сержант.

— Кто такой? — сурово спросил Нагахан.

— Сержант Эбахан из первой бригады! — отрапортовал тот.

— Из первой бригады?

В голосе Нагахана послышалось сомнение.

— У нас с майором старые счеты! — твердо сказал сержант. — Он мне еще должен кое за что ответить.

Нагахан осветил его фонариком, помедлил.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Да не тяните долго. Нечего с ними возиться.

И тут только до Петра дошел смысл происходящего. Это была его последняя ночь, последний час его должен был оборваться где-то здесь, в глухом тропическом лесу, за многие тысячи километров от Родины — в чужой стране.

— Вы не имеете права! — сказал он хриплым голосом, чувствуя, как слабеют его ноги, как медленно немеет все его тело.

— Ведите! — почти истерично крикнул Нагахан. — Ну!

И он с размаху ударил генерала в лицо, сбил его на землю, пнул со всей силой ногой — раз, другой.

Парашютисты подскочили к упавшему, подняли его, подхватили и почти волоком быстро поволокли в темноту.

— Сержант! — Нагахан махнул пистолетом в другую сторону. — Возьмите с собою людей — и туда!

— Есть!

Мулат медленно подошел к пленникам.

— Пошли, — сказал он просто.

— Бай-бай! — издевательски крикнул Нначи Нагахану. — Мы еще встретимся, господин капитан.

— На том свете, — последовал ответ из темноты.

Они вошли в чащу и пошли по довольно широкой тропинке. Впереди и сбоку — два солдата, потом — Петр и Нначи и, наконец, сержант и еще один солдат.

Было тихо, только сучья громко потрескивали под ногами. Лучи солдатских фонариков шарили в темноте и натыкались то на кусты, то на пни, похожие на сказочных чудовищ.

Они прошли в молчании около полумили, когда впереди послышался глухой шум.

— Река, — сказал один солдат. — Лучше места не найти.

И вдруг где-то неподалеку тишину разорвал треск автоматных очередей — одна, другая, третья. Все остановились. Один из солдат забормотал молитву.

— Собаки! — вполголоса сказал Нначи. — Грязные собаки!

— Арестованные, вперед! — скомандовал сержант.

Петр взглянул на небо. Оно было удивительно чистое, усыпанное огромными, раскаленными добела звездами. Глаза нашли Большую Медведицу — ковш ее был опрокинут, и Полярная звезда лежала почти на горизонте. Там была Родина.

Петр сделал несколько шагов вперед, рядом с ним, чуть позади, шел Нначи. И вдруг Петр почувствовал резкий толчок в плечо.

— Бегите! — крикнул мулат. — Я прикрою.

Нначи мгновенно присел, пригнулся и бросился в сторону. В его руках оказался пистолет, глухо хлопнул выстрел — и красная молния расколола темноту. И сейчас же ударил автомат позади, там, где были солдаты. Дикий вопль потряс лес, кто-то рухнул на землю. Стон, вой, треск сучьев — и очереди, очереди нескольких автоматов.

Правую руку Петра обожгло выше локтя. Он почувствовал резкую боль разрываемого тела, пошатнулся… Над головой просвистела очередь, сбивая сучья и листву.

Петр зажал рану левой рукой и кинулся в чащу. Стреляли уже в другой стороне. Сержант, обстрелявший солдат, отвлекал их на себя.

Петр бежал не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, путаясь в кустах, бежал туда, откуда все яснее слышался ровный гул реки. Там было спасение.

2

…Солнце застало его лежащим на поляне в нескольких милях от места ночного происшествия. Он очнулся от того, что кто-то брызгал на него водой.

Петр открыл лицо и увидел прямо над собой лицо комиссара Прайса.

— Ну, сынок, — сказал Прайс, как будто бы они и не расставались, — вы выпутались и на этот раз.

И когда Петр, все еще ничего не понимая, сел, он увидел весело улыбающегося Сэма и рядом с ним спокойного, невозмутимого мулата.

— Вы? — спросил Петр с таким видом, что Прайс дробно рассмеялся.

— А кто же? Этот парень (он кивнул на сержанта) примчался ко мне ночью, и мы вместе с Сэмом думали, что найдем тут лишь ваше бездыханное тело.

— Но как вы нашли меня?

Петр все еще не мог поверить собственным глазам.

— Охотники! Сержант из здешних краев, и во всех деревнях вокруг у него родня. Местные следопыты разыскали вас довольно быстро.

— А что…

Петр не договорил. Лицо Прайса помрачнело.

— В Луисе всю ночь шли бои.

— Ну а теперь? Кто у власти теперь? — нетерпеливо перебил его Петр.

— Совет национального освобождения! — восторженно выкрикнул Сэм. — И во главе — майор Нначи!

— Нагахан убит, Аджайи бежал, — все тем же неторопливым тоном продолжал Прайс. — А мне новые власти приказали отыскать ваши тела: ваше и генерала Дунгаса. Бедному генералу повезло куда меньше…

Петр глубоко вдохнул свежий утренний воздух.

Неяркое солнце скрылось за огромной иссиня-черной тучей, наползавшей с севера. Громыхнул гром.

И Петру вспомнились слова Дарамолы, сказанные несколько месяцев назад, когда они возвращались из объятой восстанием Каруны:

«И придет большой дождь»…

Что будет после этого дождя? Какие новые испытания уготовила судьба Гвиании?