В Нагонии, одном из молодых государств, сбросившем иго колониализма, ЦРУ США готовит контрреволюционный переворот. Штаб-квартира ЦРУ в Лэнгли торопит своего агента в Москве Дубова, требуя все новой и новой информации, касающейся отношений Советского Союза с Нагонией, вопросов экономической помощи СССР этой стране.

Завербованный американской разведкой во время пребывания в заграничной командировке, Дубов, имея доступ к интересующим ЦРУ материалам, стремится выполнить задание своих хозяев. При этом, опасаясь разоблачения, он не останавливается даже перед убийством своей близкой знакомой Ольги Винтер, которая начинает догадываться о его втором, истинном лице.

Путем сложнейших поисков и проверки ряда лиц, располагавших интересующими американскую разведку сведениями, органы КГБ сосредоточили внимание на Дубове. Проверкой версии о связи Дубова с ЦРУ занята большая группа чекистов во главе с генерал-майором Константиновым.

Проанализировав результаты наблюдения за Дубовым, а также все имеющиеся материалы по делу, чекисты принимают решение об аресте шпиона. Однако при обыске Дубов сумел воспользоваться ядом, которым заранее снабдили его хозяева, и покончил с собой.

Казалось бы, тщательно продуманной, в деталях разработанной операции чекистов грозит неизбежный провал: для захвата с поличным американского разведчика-дипломата во время закладки им тайника нужен живой Дубов, ибо, как приходят к выводу советские контрразведчики, сложная система его связи с ЦРУ предусматривала строго определенные действия, поездки на собственной машине в определенное время, по определенным маршрутам и т. п. Чтобы безошибочно разгадать всю систему связи, не допустить малейшей оплошности и с успехом завершить операцию, времени — в обрез. О том, как завершилась эта операция, и рассказывается в публикуемых заключительных главах романа «ТАСС уполномочен заявить...».

 

Сергей Дмитриевич Дубов зашел в кабинет начальника отдела в двенадцать.

— Здравствуйте, Федор Андреевич, я к вам с просьбой.

— Пожалуйста.

— Вы меня сегодня с двух до трех не отпустите?

— Вы уже закончили обработку материалов по Нагонии?

— К часу закончу. Посижу без обеда, но закончу. Хочу съездить в загс...

— Ах вот так, да?! Поздравляю, от всей души поздравляю. Кто пассия?

— Милый, славный человечек из рабочей семьи — Оля Вронская, так что с оформлением, думаю, никаких сложностей не будет. Визу на меня уже запросили?

— Ждем.

— Время есть, конечно. Так, значит, вы позволите, да?

— Конечно, конечно, Сергей Дмитриевич.

Дубов вернулся на свое место, заглянув предварительно в секретный отдел, разложил на столе папки с материалами по Нагонии и, достав ручку, начал вчитываться в строки; ручку теперь он держал строго вертикально — замечание ЦРУ учел; кадры получались со срезанным верхом, а в Лэнгли ценили не то что строку — запятую.

В два часа он спустился на стоянку, сел в «Волгу» и поехал к Ольге.

— Здравствуй, лапа, — сказал он. — Паспорт с собой?

— Да. А что?

— Ничего, Я хочу сделать тебе сюрприз.

Около загса он остановил машину, поднялся с девушкой на второй этаж; Ольга повисла у него на руке, прижалась, поцеловала в ухо.

— Не надо привлекать внимание, — шепнул Дубов. — Сдерживай эмоции, пожалуйста.

— А если они не сдерживаются?

— Так не бывает. Выдержка — прежде всего. Очень хочешь быть женой?

— Очень.

— Почему вы все так замуж стремитесь, а?

— Потому что любим, наверное.

Дубов усмехнулся:

— А что такое любовь? Можешь определить? Ладно, это философия, заполняй бланк, лапа. Через пару месяцев поедешь со мною на Запад, там мы с тобою выясним эту философскую проблему. Хочешь со мною уехать, а? На работу, на работу, бить буржуев в их берлоге, хочешь?

— Какой же ты сильный и умный, Сережа! Как мне радостно быть с тобой!

Дубов заполнил бланк быстро, помог Ольге, выслушал рассеянно слова загсовского работника:

— От всего сердца поздравляем с вашим решением. Ждем вас через три месяца, машину можно заказать на первом этаже, по поводу обручальных колец обратитесь в комнату номер восемь — там все объяснят.

— Про кольца и машину — спасибо, — сказал Дубов, — а вот три месяца нас никак не устроят. Мы вот-вот уезжаем за границу, по делам, может, посодействуете ускорить оформление брака? Необходимые ходатайства я подготовлю, ладно?

...Потом Дубов отвез Ольгу на работу, дал ей поцеловать себя:

— Только в ухо не надо — мне щекотно.

В пять часов он сдал все папки в отдел, проверил, как точно секретчица отметила время, и пошел на профсоюзное собрание.

Трухин и Проскурин, наблюдавшие за ним с двух разных точек, обратили внимание на то, что Дубов, в отличие от других, был подчеркнуто внимателен; когда кто-то из выступавших поднимал острый вопрос, он переглядывался с теми, кто сидел в президиуме, в зависимости от реакции там соответствующим образом вел себя: лицо его менялось, словно человек примерял маски античных актеров — недоумение, радость, возмущение, снисходительность, интерес...

После собрания Дубов поехал домой. Он поднялся в лифте на четвертый этаж, открыл дверь и почувствовал на плечах руки: рядом с ним стояли Проскурин и Гмыря; около двери — три чекиста; понятые — две женщины и мужчина со странной бородой, она показалась Дубову отчетливо клетчатой: седина — внизу, потом клочья черных волос и рыжий отлив возле ушей.

— В чем дело, товарищи? — спросил Дубов, чувствуя, как лицо его сделалось багровым, горло перехватило — тяжелый комок мешал дыханию.

— Мы пойдем к вам и там все объясним, — сказал Гмыря. — Открывайте дверь своим ключом.

Дубов не мог сдержать дрожь в руке, ключ никак не попадал в скважину.

— У меня кто-то уже был-ыл, — сказал он себе самому, — я чувствую, тут уже был кто-то...

В комнате ему предложили сесть, обыскав предварительно, — лицо его сделалось бледным, сразу же обозначились синяки под глазами.

— Ознакомьтесь с постановлением на обыск, — сказал Гмыря.

Дубов никак не мог прочитать: строчки двоились.

— Вы можете искать, но что только? — сказал он. — Мне сдается, что случилась-ась какая-то ошибка. Или нарушаются нормы социалистической законности-ти.

Следователь, капитан Агибалов, подвинул себе стул, сел напротив Дубова:

— Вы не хотите признаться во всем чистосердечно?

— В чем?

— Подумайте. Чистосердечное признание всегда учитывается.

— В чем-ем я должен признаться-аться? — тяжело заикаясь, спросил Дубов.

— Умели напачкать, сумейте и отвечать, Дубов, — сказал Гмыря.

— Мне признаваться-аться не в чем. И напрасно ваши люди угоняют мою машину.

Проскурин глянул на Гмырю — машину действительно отгоняли: надо было срочно проверить, нет ли в ней тайника.

— Что же, приступайте к обыску, — сказал следователь Агибалов, — а мы пока посидим...

Наблюдая за тем, как чекисты приступили к обыску, Агибалов рассеянно взял фонарь, стоявший на столе, вытащил батарейки, две отодвинул, а третью начал сосредоточенно вертеть в руках.

Дубов неотрывно следил за его пальцами — лицо его снова покраснело, язык сделался сухим; он казался ему невероятно тяжелым.

Следователь отложил батарейку, закурил, подвинул к себе пепельницу, аккуратно положил обгоревшую спичку, посмотрел на Дубова; тот сидел напряженный, чуть откинув голову, губы его тряслись, побелели.

Агибалов снова взял батарейку, отвернул дно, выложил на стол капсулу с пленкой, глянул на Дубова.

— Значит, знаете-аете...

— Знаем, — ответил Агибалов и достал из портфеля камень: булыжник как булыжник, только легкий, нажми невидимую кнопку — откроется; этот тайник только что обнаружили в гараже...

Дубов посмотрел на Гмырю и Проскурина, которые сидели рядом с ним, на ручках кресла, так, чтоб он не мог встать, потом перевел взгляд на Агибалова:

— Если вы хотите использовать меня для работы, прикажите вашим людям немедленно вернуть машину на место: каждая парковка контролируется людьми из посольства, можете сорвать следующую встречу...

Проскурин поднялся, вышел из комнаты, на его место сел Трухин.

— Но машиной  м ы  не отделаемся, — продолжал Дубов. — Я также являюсь объектом постоянного наблюдения людьми из посольства, следовательно, моя жизнь имеет товарную ценность. Гарантируете жизнь? Тогда проведем все в лучшем виде.

— По поводу жизни суд будет определять, Дубов, — ответил Гмыря.

— А без суда нельзя?

— Нет, — сказал Агибалов. — Нельзя.

— Напрасно-асно... Я могу  д а т ь  очень много; то, что я могу дать, никто не сможет...

— Что же, давайте, — сказал Гмыря. — Послушаем.

— Я лучше напишу-шу... х-хотите?

Он поднялся, легко взял ручку из кармана пиджака, который висел на другом стуле, потянулся к бумаге, что лежала стопкой возле лампы, размашисто написал:

«Я, Дубов Сергей Дмитриевич, считаю своим долгом заявить следующее по вопросам, связанным с моей работой в ЦРУ...»

На мгновение он задумался, м о т и в и р о в а н н о  поднес ручку ко рту, потом стремительно мотнул головой, укусил кончик ручки. Гмыря не успел ничего сделать. Дубов свалился на пол, лицо его стало синеть. «Скорая помощь», вызванная из Склифосовского, констатировала отек легких; три часа Дубова пытались спасти. В десять часов он умер; вскрытие показало идентичность яда, от которого погибли Ольга Винтер и он, агент ЦРУ, «Умный». Доктор, проводивший вскрытие Дубова, потерял сознание, вдохнув пары яда; вторая бригада работала в противогазах.

 

...Константинов оглядел собравшихся, откашлялся, но говорить не начал; долго раскуривал сигару, даже после того, как пустил струю голубого легкого дыма прямо перед собою, словно отгонял на осенней охоте последних комаров, самых злых и надоедливых.

— Нуте-с, — наконец выкашлянул он, — с чем пойдем к руководству?

— С трупом, — выдохнул Гмыря. — Провал полнейший, что и говорить.

— Я бы так резко вопроса не ставил, — заметил Проскурин. — В конечном счете агент выявлен, утечка информации остановлена, инструкции ЦРУ у нас на руках. Разве этого мало?

— Зачем себя успокаивать? — Коновалов пожал плечами, прислушался к бою курантов: отзвонило два раза — два часа ночи. — То, что сказал подполковник, само собою разумеющееся, но главного мы не выполнили: мы не имеем изобличенных с поличным разведчиков.

— Верно, — согласился Константинов. — Снова провал. Но мы должны их изобличить.

— Как же без Дубова мы их теперь возьмем? — спросил Проскурин. — Не следует обольщаться, надо довольствоваться тем, что есть.

— Давайте проанализируем, что мы имеем, — сказал Константинов. — Начинайте, товарищ Гмыря.

Тот поднялся:

— Мало что имеем. В наших руках инструкция: послезавтра Дубов должен встретиться с неизвестным дипломатом, скорее всего с Лунсом или Карповичем. Место сигнального пароля для машины Дубова — стоянка на «Паркплатц». Где эта стоянка, нам неизвестно. Неизвестно и точное место встречи в парке, а он громаден. Чтобы вывести работников ЦРУ на встречу с Дубовым у объекта «Парк», мы должны  в ы с ч и т а т ь, где находится «Паркплатц». Пока — все.

— Вы? — обратился Константинов к Проскурину.

— Согласен с Гмырей.

— Товарищ Коновалов...

— Если мы хотим выйти послезавтра в «Парк», надо продумать легенду для исчезновения Дубова, столь внезапного: посольские смотрят не только за машиной, но и за ним самим.

— Все? — спросил Константинов. — Спасибо. Итак, первое: подразделение товарища Гмыри разрабатывает и обеспечивает легенду «срочной командировки» Дубова на Дальний Восток, на конференцию по проблемам, связанным с зоною Тихого океана. Второе: подразделение Проскурина продолжает работу по аккуратному опросу всех знакомых Дубова — маршруты поездок, время, привычные места парковок. Третье: подразделение Коновалова готовит все материалы о маршрутах выявленных сотрудников ЦРУ — не было ли пересечений, снятия сигналов с дубовских мест стоянок, вроде той, у МГИМО, — это, видимо, парольный сигнал, полученный им в прежней инструкции, очень похоже: он оставил там машину чуть более чем на полчаса, встретил Ольгу, а на следующий день пошел на контакт в Парк Победы.

— А как же мы  в ы ч и с л и м  «Паркплатц»? — вздохнул Проскурин. — Никаких зацепок...

— Вызывайте Ольгу Вронскую к девяти утра, — сказал Константинов. — Попробуем с ней побеседовать.

...В девять утра Ольга Вронская вошла в кабинет Константинова, улыбнулась ему, ни тени недоумения не было на ее лице, совершенно спокойна.

— Здравствуйте, мне сказали, чтобы я приехала к четвертому подъезду...

— Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста. Успели позавтракать?

— А я сегодня вообще не буду есть — только холодная вода.

— Держите разгрузочные дни?

— Третий раз в жизни.

— С врачом посоветовались? Это, говорят, не всем показано.

— Мой друг прекрасно знает йогу, он убежден, что голодный день необходим. — Ольга глянула на часы.

— Уже захотелось поесть? — спросил Константинов. — Ждете вечера?

— Нет, я должна позвонить на работу.

— Как вы думаете, почему вас пригласили ко мне?

— Наверное, в связи с выездом за границу...

— Вы собираетесь за границу?

— Да. С Сережей... С моим будущим мужем, — пояснила она.

— Понятно. Нет, я пригласил не в связи с этим, хотя... Я хочу вас спросить: как бы вы отнеслись к человеку, которого мы подозреваем в шпионаже?

— Так же, как и вы, — легко ответила Ольга. — Шпион — это отвратительно.

— Почему? — поинтересовался Константинов. — Тоже все-таки работа... Есть плотники, есть летчики, есть шпионы...

Ольга рассмеялась:

— Хорошенькая работа!

— Высокооплачиваемая. По нынешним временам шпиону «за вредность» хорошо платят.

— Я помню, мама читала стихи в детстве: «Наемник вражьих банд, переходил границу враг, шпион и диверсант». Я после этого с бабушкой по лесу боялась гулять, за каждым кустом шпион и диверсант виделся.

— Любите бабушку?

— Обожаю.

— Больше, чем маму?

— Так нельзя спрашивать...

— Почему?

— Потому что обидно придется отвечать или лживо, а я ни того, ни другого не хочу.

— Понятно. Оля, простите за прямоту вопроса: вы Сергея Дмитриевича любите?

— Очень-очень.

— Не просто, а «очень-очень»?

— Да.

— Работа ваша нравится вам?

— Нет.

— Отчего?

— Скучно. Я знаю, что могу больше дать, а никому вроде бы этого не надо.

— Вы предлагали?

— Что?

— Дать больше и лучше?

— Это неудобно... Как будто навязываешься.

— Навязываются — это когда просят. Когда предлагают — совсем другое... Кого из писателей любите?

— Ну.. Многих... Горького... Маяковского, конечно...

— А что у Маяковского более всего нравится?

— Как — что? «Стихи о советском паспорте».

— А у Горького?

— «Песня о Буревестнике».

Константинов, легко усмехнувшись, вздохнул.

— Сергей Дмитриевич к медицинской литературе вкус вам не привил еще?

— Он мне рассказывал про йогов. Очень интересно.

— Про голодный день — это он?

— Конечно.

— Ну я понимаю, ему надо, а вам-то с вашей фигуркой зачем? Рано еще.

— Сережа считает, что уже с юности следует готовиться к старости. Распустишь себя сейчас, а потом трудно войти в форму.

— Вообще-то верно. Еще один вопрос: за что вы полюбили Сергея Дмитриевича?

— Он очень умный. Сильный. Наше поколение тянется к сорокалетним мужчинам, сверстники — какие-то дебилы, маменькины сынки. А почему вы спрашиваете об этом?

— Вы же сами определили, почему я вас вызвал. Вы давно с ним знакомы?

— Нет. Хотя теперь кажется, что вечность, я и на работе все время в окно смотрю, чтобы не мешали мне представлять его лицо, а то сослуживцы мелькают перед глазами, мелькают...

— Когда вы с ним встретились?

— Совершенно случайно. Я потеряла подругу, договорились вместе отдыхать, а она не прилетела. А он пригласил меня провести с ним день, мы так красиво завтракали, я не знала, что завтрак может быть таким же интересным, как ужин, — торжественным, со значением...

— Вы его за завтраком и полюбили?

— Вам этого не понять, хотя я знаю, отчего вы так спрашиваете... Ну и потом море, солнце...

— Море и солнце — одно дело, любовь — другое.

— Может быть...

— А почему сверстники кажутся вам дебилами?

— Ну не знаю... Это трудно объяснить. Они какие-то ленивые, цветы никогда не подарят, не умеют интересно говорить, объясняются как-то робко, а по глазам сразу видно, чего хотят.

— Неужели ленивы?

— О, еще как! Спросите, кто из них умеет себе брюки погладить или рубашку постирать, спросите! Скажут: «А мать для чего?»

— Наверное, вам просто не везло, Оля.

— Ничего подобного, я пыталась найти хорошего парня...

— Смотря где искать. Хорошо, времени у меня в обрез: вы бы согласились помочь нам в нашем деле?

— Конечно.

— Вы не хотите спросить — в каком именно?

— А я вам верю, в плохое же вы меня не пригласите.

— Мы хотим, чтобы вы помогли нам разоблачить шпиона.

— Я согласна.

— Подумали?

— И думать нечего, это мой дол?! Что я должна буду делать?

— Сначала вы должны будете вспомнить все те места, куда ездили с Сергеем Дмитриевичем, где останавливались, куда ходили гулять...

— Так вы его спросите, он же лучше меня все знает...

— Обязательно. Но сначала вы постараетесь все припомнить, ладно?

— Хорошо. Значит, так... Мы ездили на Ленинские горы, там мы останавливались и гуляли с Сережей... Потом в Парк Победы.

— Часа два, не больше, да?

— Нет, полчаса от силы.

— Он жаловался, что у него машина стала барахлить, что-то с проводкой, да?

— Да, иногда. Но он выйдет, подергает провода и все наладит.

— Это часто бывает. Я тоже с проводкой мучаюсь. Слушайте, Оля, а что, если мы сейчас с вами сядем в машину и вы мне покажете те места, где вы гуляете, а?

— Я не совсем понимаю вас. Почему об этом не спросить Сережу?

— После того как мы с вами отметим все места, Оля, вас отвезут на аэродром, и вместе с нашим товарищем вы полетите в Адлер. Поживете в Пицунде: отдыхайте, грейтесь на солнце, купайтесь...

— Ой как интересно! Только я должна позвонить Сереже и маме, предупредить их. Да, а как же с работой?

— С работой мы уже уладили, вам туда и звонить не надо. Что вы скажете маме?

— А ей что бы ни сказать — только б предупредить. — Ольга вздохнула. — Необходимая проформа — всего лишь.

Константинов подвинул ей городской телефон:

— Звоните.

Ольга набрала номер; Константинов отметил, что сначала она позвонила на работу к Дубову.

— Можно Сергея Дмитриевича? Его знакомая. Ольга Вронская. Как улетел? — Она растерянно посмотрела на Константинова. — Куда? А когда вернется? Спасибо...

Она удивленно сказала Константинову:

— Он улетел в срочную командировку... Наверное, звонил мне, а я у вас. Как плохо, он еще что подумает, — Она быстро набрала домашний номер. — Ма, Сережа не звонил? Ой, звонил, да?! Что он сказал? Ага... А когда обещал вернуться?

«Молодец Гмыря, — отметил Константинов, — даже это предусмотрел, молодец».

— Ма, знаешь, я срочно улетаю... Нет, не к нему. Я тебе позже объясню...

Константинов подсказал шепотом:

— Когда вернусь...

— Когда вернусь, — повторила Ольга, — это служебная командировка. Да, нет... мы... что ты, ну как можно так думать?! Ну до свиданья, бабу поцелуй.

Она положила трубку, Посмотрела на Константинова — так ли сказала?

Какое-то мгновение он взвешивал, стоит ли открыть ей все, но потом решил повременить, хотя теперь он был до конца убежден, что Оля ничего не знала об истинном Дубове, врала матери неумело; отвечала на вопросы открыто, без раздумий; глубиною мысли не отличалась; думала наивно, штампами, х р е с т о м а т и й н о, но что-то подсказывало ему: «Жди, надо ждать».

Усадив рядом с собою Ольгу, Константинов вспомнил третью инструкцию ЦРУ, найденную у Дубова: «Пришлите данные на вашу новую подругу, включая девичью фамилию матери и бабушки». А почему не попросили прислать ее фотографию? Сами сняли? Где? Когда?

— Оля, а что, у мамы другая фамилия?

— Да. Она взяла фамилию отчима, а девичья у нее — Швецова.

— Понятно. Ну давайте вспоминать... Куда двинем? У нас на все про все два часа. К мосту через Москву-реку не ездили? Около Лужников?

— Нет, ни разу. Хотите покажу, где в Парке Победы катались? Там и начнем.

— И покажите место, где он вас одну оставлял, а дядьки и тетки, любуясь вами, вас фотографировали.

Она рассмеялась:

— Откуда вы знаете? Меня только мужчина фотографировал, когда Сережа пошел за билетами в цирк.

— Это когда было? В день, когда вернулись?

— Нет, утром следующего...

 

В три часа пополудни Константинов спустился в зал, где собрались все участники предстоящей операции. Посредине, на большом столе, Гмыря установил макет Парка Победы.

— Товарищи, — сказал Константинов, — операция, которую мы проводим, необычна. От успеха сегодняшней операции зависит в какой-то мере будущее дружественного государства. Я хочу, чтобы вы постоянно имели это в виду.

Поднялся Гмыря:

— Прошу к макету, товарищи. Нам представляется, что американский разведчик поедет со стороны Ленинского проспекта, из дома посольства, мимо университета; перед выездом на Можайское шоссе он свернет направо, на узенькую дорогу, которая ведет через парк; возле места, где будет сооружен памятник, притормозит, на долю минуты остановится и выбросит — а может быть, положит, это вообще было бы идеально — тайник, контейнер, выполненный в виде ветки. Брать мы его будем на улике. Поэтому должна соблюдаться величайшая осторожность, рациями мы пользоваться не будем: весьма вероятно, что вторая, страхующая машина посольства, оборудована аппаратурой электронного прослушивания. Через час мы начнем блокировать район. Дистанция между вами должна быть не более чем двадцать метров, ночью в парке темно, фонари установлены только вдоль дороги, поэтому внимание и еще раз внимание.

— Дело заключается в том, — заметил Константинов, — что точное место обмена тайниками мы не установили, товарищи. Существуют две версии, каждая имеет свою логику: эту самую «ветку» удобно бросить при повороте на узкое шоссе, там машину ЦРУ какое-то мгновение не будет видно, лощина; можно притормозить и возле обелиска — вполне мотивированная задержка: человек любуется видом на московские новостройки. Поэтому-то мы и должны блокировать такой громадный район, чтобы не было случайностей, поэтому-то полковник Гмыря и призывает вас к максимальной осторожности. Какие будут вопросы?

— Товарищ генерал, сегодняшняя ночь — единственный наш шанс? — спросила лейтенант Жохова.

Константинов полез за сигарой, ответил  т я ж е л о:

— Да, насколько нам известно, последний.

В шесть часов на связь вышел Коновалов:

— Товарищ Иванов, из посольства вышли пять машин, Лунса среди них нет, идут по Садовому в направлении Крымского моста.

— Кто из ЦРУ?

— Джекобс и Карпович.

— Как себя ведут?

— Спокойно... Нет, Джекобс резко перестроился в левый ряд, видимо, хочет снимать пароль с «Волги».

— Карпович его страхует?

— Нет, спокойно идет в третьем ряду... По сторонам не смотрит... Джекобс снял пароль, резко ушел в правый ряд, делает круг, спускается на набережную, выехал на набережную... Проехал мимо дома Дубова... Смотрит на место его обычной парковки...

— А может быть, пароль «Паркплатц» — парковка у дома? — задумчиво спросил Константинов Гмырю и Проскурина, сидевших рядом. — Почему он проехал мимо дома, а?

— Поднимается по переулку наверх, — докладывал между тем Коновалов. — Остановился возле посольства... Не запирая машину, вбежал во двор... Вышел... в руке пачка журналов... Сел в машину... Выехал на кольцо... Едет во втором ряду. Резко берет в крайний левый ряд, проверяется.

— Видит вас?

— Не знаю.

— Снимите наблюдение, — сказал Константинов.

— Есть. Снова ушел во второй ряд, взял направление, к Крымскому.

— Вы что, повели его второй машиной?

— Нет, сообщают из первой, он еще в поле видения.

— Возьмите его на Зубовской.

— Есть.

В шесть сорок пять Джекобс запарковал машину около дома, где живут сотрудники посольства, и поднялся к себе.

В семь часов Константинов выехал в Парк Победы.

В час ночи сотрудников Коновалова сняли; лил дождь — промокли все до нитки, ЦРУ на встречу не вышло. Провал.

 

...Режиссер Ухов звонил Константинову каждый день: кончились актерские пробы, а консультант до сих пор не посмотрел, художественный совет не хочет принимать решения, пока не будет высказано мнение специалиста.

— Хорошо, а если я приеду к вам часов в десять? — спросил Константинов. — Такое допустимо?

— Да хоть в двенадцать! — взыграл Ухов. — Будете вы, режиссер Женя Карлов — он говорил, что знаком с вами, — и я! Нет проблем, хоть в час ночи!

— Можно пригласить жену? — спросил Константинов.

— Милости прошу, очень буду рад.

...Константинов оставил помощнику телефон съемочной группы и монтажной, сказал, что в случае срочной надобности ехать от «Мосфильма» десять — пятнадцать минут, позвонил Лиде и предупредил ее, что ждать будет у проходной в девять пятьдесят пять.

— А «без пяти десять» ты не можешь сказать? — улыбнулась Лида.

— Могу, но в этом будет некая сослагательность. И потом я не люблю слова «без» — в нем какая-то унылость сокрыта, — ответил Константинов.

...В просмотровом зале было душно, вентилятор не работал; Лида осторожно разглядывала лицо мужа — похудел. Он весело говорил с Уховым и Карловым, шутил с монтажницей Машей, сетовал на сумасшествие погоды — совершенно нет лета, сплошные дожди; рассказал смешной анекдот, попросил разрешения снять пиджак и заключил:

— Если не возражаете — начнем, а?

Над сценарием фильма о чекистах он просидел — в самом еще начале работы — чуть не две недели; страницы были испещрены пометками; когда Ухов увидал это.

то застонал даже:

— Константин Иванович, но ведь сценарий утвержден!

— Тогда зачем я вам?

— Как зачем?! Вы должны просмотреть его по линии достоверности, с профессиональной точки зрения.

— Я этим и занимался. Но коли автор пишет «озадачьте себя вопросом», то как же мне не обратить ваше внимание на такой ляп?

— Это не ляп. Это распространенное выражение, оно бытует у нас.

— И плохо. Бархударов трактует слово «озадачить» как «поставить в тупик». А я не хочу, чтобы чекист говорил на плохом русском языке.

— Неужели «поставить в тупик»? — удивился Ухов. — Черт, спасибо, это надо перелопатить.

— Перелопатить, — повторил, усмехнувшись, Константинов. — Пойдем дальше. Главное соображение: в сценарии много вранья. Причем автор исходит из самых лучших побуждений, он хочет утеплить образы чекистов. И снова появляется жена, которая ждет мужа ночами, и снова молодой капитан влюбляется в певицу из ресторана, которая связана с фарцовщиками, и снова генерал знает все наперед о противнике... Правду надо писать, а коли она автору неведома, стоит посидеть с нами, поговорить — мы с радостью поможем. И вот еще что: у вас шпионов пачками ловят, а ведь это неправда. Шпион — редкость в наши дни; серьезный шпион — это сложнейшая  в н е ш н е п о л и т и ч е с к а я  акция противника. Завербовать советского человека в наши дни — задача невероятно сложная: самая суть нашего общества противоречит этому. Человек, который бы добровольно или даже под давлением отказался от того, что ему дает наша жизнь, — это аномалия.

Ухов ломал руки, клялся, что менять в сценарии ничего больше нельзя, вещь отлилась, конструкцию ломать невозможно.

— Я ведь ни на чем не настаиваю, — заметил Константинов. — Я говорю вам то, что обязан сказать. А вы вправе со мною не согласиться и попросить другого консультанта.

(В мире кино режиссеры делятся на две категории: «стоики», которые отвергают любую поправку, даже своего коллеги, и «стратеги», которые бесстрашно разрушают конструкцию, если видят в доводах товарищей разумные соображения. Ухов хотя и был «стратегом», но попугивал всех «стоицизмом», особенно на первых порах, до того, как был подписан приказ о запуске фильма в производство; в это время он был готов на все и принимал любые дельные замечания благодарственно. Потом, когда включался счетчик и деньги на ленту были уже отпущены, появлялся новый Ухов, диктатор и трибун, отвергавший любое слово критики; на все замечания отвечал: «А я так вижу». И все тут, хоть тресни.

Когда Константинов сказал о приглашении нового консультанта, Ухов осел, начал рассуждать о ранимости художника, произнес речь во славу чекистов и в конце концов соображения Константинова принял.

Первый ролик был видовым: актер шел по берегу реки, потом бежал; сиганул с берега — красиво, ласточкой, и Константинов вдруг явственно ощутил вкус воды, темной, теплой, мягкой.

— Хочу посмотреть, как он движется, — пояснил Ухов, — это очень важно — пластика актера.

«Попробуй теперь восстанови, как двигался Дубов, — машинально подумал Константинов. — Избегал камеры. Почему? Проинструктировали? Но ведь это неумно: человек, который постоянно опасается чего-то, — уже отклонение от нормы, и мы сразу же включим это отклонение в „сумму признаков“».

— А сейчас поглядите внимательно, мы взяли на главную положительную роль Броневого, предстоит драка с худсоветом, — шепнул Ухов.

— Отчего? — удивился Константинов.

— Стереотип мышления: боятся, что в нем проглянет Мюллер.

— Что за чушь?! Актер — лицедей; чем большим даром перевоплощения он наделен, тем выше его талант.

— Ах, если бы вы были членом художественного совета, — сказал режиссер Евгений Карлов, — нам бы тогда легче жилось.

Броневой был хорош, достоверен, но что-то мешало ему, ощущалась какая-то робкая скованность. Константинов понял: актеру не нравятся слова. Действительно, есть три измерения: сначала сценарий, потом режиссерская разработка, а уж третья ипостась кино — это когда появляется Его Величество Актер. Броневой говорил текст, который ему не нравился, словно бы какой-то незримый фильтр мешал ему; там, где в сценарии был восклицательный знак, он переходил на шепот, многозначительный вопрос задавал со смешком, пытался, словом, помочь сценаристу, но не очень-то получалось; первооснова кинематографа — диалог: коли есть хорошие реплики, несущие стержневую мысль, — выйдет лента; нет — ничего не поможет, никакие режиссерские приспособления.

В следующем ролике актер пробовался на роль шпиона. Константинову сразу же не понравилась его затравленность: он с первого же кадра играл страх и ненависть.

— Такого и ловить-то неинтересно, — заметил Константинов, — его за версту видно.

— Что же, идти на героизацию врага? — удивился Ухов. — Мне это зарубят.

— Кто? — спросила Лида, положив свою руку на холодные пальцы мужа. — Кто будет рубить?

— Боюсь, что ваш муж — первым.

— Ерунда, — поморщился Константинов. — Если помните, я все время обращал ваше внимание на то, что в сценарии противник — прямолинеен и глуп. А он хитер и талантлив, именно талантлив.

— Можно сослаться на вас, когда я буду говорить с худсоветом?

— Зачем? Я сам готов все это сказать. Обидно не столько за зрителя — за талантливого актера обидно. Унизительно, когда человека заставляют говорить ложь, выдавая ее за правду.

Остальные сцены Константинов смотрел молча; он чувствовал, как его с двух сторон рассматривали: Ухов — напряженно, ожидающе, Лида — ласково, с грустью.

За мгновение перед тем, как включился свет, Лида убрала руку с его ладони и чуть отодвинулась.

Ухов закурил, потер руки и с плохо наигранной веселостью сказал:

— Ну, а теперь давайте начистоту.

— Вправду хотите начистоту? — спросил Константинов.

Карлов усмехнулся:

— Совсем — не надо, оставляйте шанс режиссеру, Константин Иванович.

— Мне не очень все это понравилось, — сказал Константинов. — Не сердитесь, пожалуйста.

— У вас есть любимое слово, Константин Иванович, — «мотивировка». Ваша мотивировка?

— Понимаете, как-то жидковато все это. Нет мысли. А работа чекиста — это в первую очередь мысль. А мысли противен штамп. Вот в чем штука. Мой шеф, генерал Федоров, во время войны возглавлял отдел, который выманивал немецких шпионов. Он мне рассказал поразительный эпизод: перевербованный агент отправил в абвер, Канарису, нашу телеграмму, просил прислать ему помощников, оружие, вторую радиостанцию. А дело-то было аналогично той истории, которую великолепно написал Богомолов в «Августе сорок четвертого». Так что, понимаете, поражение было  н е в о з м о ж н о  просто-напросто, была необходима победа. А перевербованный агент, отправив нашу телеграмму, возьми да умри от разрыва сердца. А тут от службы Канариса приходит шифровка, просят уточнить детали. А каждый агент имеет свой радиопочерк, обмануть противника в этом смысле трудно, почти невозможно. Как быть? Послали ответ: «Передачу веду левой рукой, потому что во время бомбежки правая была ранена». Немедленный вопрос: «Как здоровье Игоря?» А это сигнал тревоги, агент нам все рассказал. Отвечаем успокоительно: «Игорь уехал из лазарета в Харьков к тете Люде». Но и это не устроило Канариса. Они послали шифровку другому своему агенту с требованием перейти линию фронта, встретившись предварительно с тем, который помер, удостовериться, что у того действительно ранена рука. Что делать? Как бы вы поступили?

— Я не знаю, — ответил Ухов.

— Подумайте. Не торопитесь. Кстати, агент, которого они вызывали к себе, тоже сидел у Федорова. Как бы вы поступили?

— Сообщил бы, что нет возможности перейти линию фронта.

— Не ответ для Канариса.

Карлов сказал:

— Если не ответ — значит, операция провалена.

— Тоже не ответ. Операция — мы ж уговорились — н е  и м е л а  права быть проваленной; провались тогда эта операция — не быть ныне Федорову моим начальником.

— Ну не мучьте, — сказал Карлов.

— Федоров провел неделю с агентом, которого вызывал Канарис. Русский, попал в плен, сломался, ушел к Власову, оттуда забрали в разведцентр абвера. Федоров с ним чуть не в одной комнате жил, р а с с м а т р и в а л  его, он убежден был, что и в противнике можно  о т ы с к а т ь  человека. А все это время чекисты искали — во взбаламученной эвакуацией стране — родных этого самого агента. И нашли его младшего брата. На фронте нашли. И привезли самолетом под Москву. И Федоров устроил братьям встречу, о т п у с т и в  их в Москву. Они вернулись вечером следующего дня, а через неделю агент улетел к Канарису, вернулся потом — операция была выиграна. Разве это не тема? Отпустить врага? Разве не интересно для художника — описать ощущения Федорова до того дня, пока шифровки от Канариса не пошли снова к тому, кто был «ранен в руку»?

— Сюжет для фильма, — сказал Карлов.

— Что ж мне с моим сценаристом делать? — вздохнул Ухов. — Задушить? Он не  с е ч е т, понимаете?

— Пригласите автора диалогов, — посоветовал Константинов. — На Западе в кино работают умные люди; заметьте, как часто они приглашают писателя прописать диалоги, хорошего причем писателя...

— Хорошему писателю и платят хорошо, — сказал Ухов.

— И еще: хотя фактура у вашего шпиона достоверна, однако он не тянет, право же.

Ухов обернулся к монтажнице Маше:

— Покажите нам фото других актеров. По фактуре очень похож Аверкин, у нас он есть на пленке?

— Есть.

— Просто-напросто двойник, но плохо с пластикой, — пояснил Ухов.

Зажужжала камера, и Константинов даже зажмурился: актер, которого ему сейчас показывали, был действительно как две капли воды похож на того, который так топорно играл шпиона.

— Вы что, гримировали его? — спросил Константинов.

— Да. Риммочка у нас гений, — ответил Карлов, — она умеет добиваться абсолютного сходства.

— Невероятно, — сказал Константинов, чувствуя странное, необъяснимое волнение, — совершенно невероятно.

— Кино — синтез невероятного, — рассмеялся вдруг Карлов. — У меня недавно умер актер, играл главного героя, а у нас осталось три сцены с ним, представляете? Переснимать весь фильм? Невозможно, никто на это денег не даст. Тогда я нашел дублера и со спины, а кое-где в профиль доснял эти три сцены — никто, даже профессионалы, не заметил подставы.

Константинов рассмеялся, потом вдруг поднялся, надел пиджак, рассеянно полез за сигарой.

— Товарищи, извините, я должен уехать.

 

Вернувшись в КГБ, Константинов лифта дожидаться не стал, взмахнул к себе на пятый этаж, вызвал Гмырю и Проскурина.

— Нужен двойник, сегодня же нам нужен двойник, завтра он сядет за руль дубовской машины. Мы обязаны найти такого человека, и он должен будет каждое утро выезжать на его машине из дома, с набережной, подъезжать к институту, входить в вестибюль, выходить через черный ход, возвращаться к нам, потом, в шесть, брать машину, сажать в нее Ольгу и ехать домой к Дубову. Только так. Ольгу подключим, когда найдем двойника.

— Она не пойдет на это, — возразил Проскурин. — Она ж влюблена.

— Я попробую ее уговорить, — ответил Константинов. — Сначала надобно отыскать двойника. Мне почему-то кажется, что, задействовав двойника, мы выманим ЦРУ на связь. Видимо, они молчат оттого, что не видят Дубова, — он же говорил, что за ним постоянно наблюдают...

— Двойника можно распознать, — заметил Гмыря. — Тогда провал будет окончательный, никого мы не выманим.

— Смотря как двойник будет работать, — сказал Константинов. — Мы найдем для, него ракурсы, отрепетируем манеру поведения. Теперь вот что... Я проанализировал те места контрольных сигналов, которые ЦРУ давало Дубову. И получается, что они вызывали его на следующие маршруты: Садовое кольцо, Парк культуры, Ленинский проспект. Это один маршрут. Второй: через Дорогомиловский мост, по набережной, мимо «Мосфильма», по Университетскому на Ленинский проспект. Так? Третий маршрут: Можайское шоссе, поворот на малую кольцевую, мимо Парка Победы, через Вернадского, Ленинский проспект.

— Верно, — пробасил Гмыря.

— Ольга мне сказала, что чаще всего они останавливались возле парка на Университетском проспекте; затем у колоннады Парка культуры Горького; сажал он ее в машину всегда в одном и том же месте, около института, предположительно, сигнал «Паркплатц». Приезжали в оба эти места всегда в одно и то же время — от шести тридцати до семи. Машины сотрудников ЦРУ проезжали именно там.

Гмыря и Проскурин напряженно следили за мыслью Константинова.

— Ольга вспоминает, что по вторникам они ездили к колоннаде, а по пятницам — парк на Университетском. Сегодня понедельник...

— А кого ж мы посадим за руль? — вздохнул Проскурин. — Нет ведь двойника, Константин Иванович, чего себя успокаивать-то?

Он посмотрел на сигару Константинова завороженно, рассчитывая, что можно будет закурить сразу же, как только генерал начнет пыхать голубым, сухим дымом.

— Да курите, — угадав Проскурина, сказал Константинов. — Вы злой без сигареты. Где, кстати, Гавриков?

Проскурин и Гмыря переглянулись.

— А что, — пробасил Гмыря, — действительно похож. Только двигается слишком быстро, резок, а Дубов наигрывал солидность: начальникам нравится, когда подчиненный солиден и выверен в словах и движении.

— Мне, между прочим, — заметил Проскурин, — тоже нравятся солидные подчиненные, но это совсем не значит, что все солидные — шпионы.

— Так же, как быстрота и резкость не есть главное определяющее качество таратора и балаболки, — ответил Гмыря. — Гавриков действительно похож, только он в больнице, товарищ генерал.

Константинов приехал в госпиталь, где умирал потомственный сталевар с «Серпа» Василий Феофанович Гавриков, отец старшего лейтенанта Дмитрия Гаврикова. Старик трудно шевелил натруженными, громадными руками, глаза открывал медленно, часто впадал в беспамятство, но, очнувшись, сразу же шептал:

— Димка, ты где?

— Я здесь, папа.

Старик брал руку сына своими ледяными пальцами и клал ее на грудь себе, и так замирал, и на лице его появлялась улыбка; раньше-то руки отца несли в себе постоянство  н а д е ж н о с т и, а что есть прекраснее отцовской надежности, сопутствующей тебе в жизни?! Теперь же старик искал руку сына и успокаивался лишь в тот миг, когда пальцы их чувствовали друг друга.

Когда отец забывался, Дима выходил в коридор, курил и плакал. Он запрещал себе плакать, чтобы не краснели глаза, — отец все заметит, на то он и отец, сразу спросит: «Почему плачешь, сын?» А что ответить? И так уж третью неделю он говорил старику, что операция прошла хорошо и что скоро выпишут его домой, и отец благодарно принимал ложь сына и только все время искал его пальцы.

Здесь, в коридоре, Константинов и увидел Гаврикова. Тот стоял возле окна, упершись лбом в холодную металлическую раму, смотрел на цветущий парк и с ужасом думал о том, как повезет он отсюда папу, сквозь цветение и зелень, бездыханного, огромного, повезет на Ваганьково и как похоронщики будут торопливо забивать гвозди, поглядывая на часы, — работы у них много. Как же они торопились, когда два года назад хоронили маму, как деловито торопились, и как от них несло водкой и луком, и как фальшиво было их напускное сострадание...

— Дима, здравствуйте, — тихо сказал Константинов, положив руку на плечо Гаврикова. — Простите, что я не вовремя.

Тот обернулся, узнал генерала, не очень-то удивился его приходу, вытер глаза и сказала

— Папа еще жив.

— Дима, я пришел к вам с просьбой. Мне совестно просить вас об этом, но больше просить некого. Если бы я мог не приходить к вам, если бы я имел хоть какое-то подобие запасного варианта, право, я бы не посмел.

— Что-нибудь случилось?

— Да. Можете меня выслушать?

— Могу.

 

...Константинов привез Гаврикова на «Мосфильм», в гримерную. Гмыря ждал их здесь сорок минут; в чемодане были два костюма Дубова, его рубашки и галстуки.

Режиссер Карлов (Ухов выехал на  н а т у р у)  познакомил Гаврикова с Риммой Неустроевой.

— Риммочка, — сказал он, — сделайте из этого красавца другого человека. Никогда еще не снимались, Дима? Бойтесь женщин из массовки, вам вскружат голову. Где фотография?

Гмыря достал из бумажника портрет Дубова.

— Я с ним отдыхала на Пицунде, — б а х н у л а  Римма. — Очень славный мужчина, забыла только, как зовут.

— Игорь, — сказал Гмыря, посмотрев на Константинова ужасающим взглядом: вся конспирация шла к чертовой матери. — Игорь Павлович.

— Нет, — ответила женщина. — Только не Игорь. Я вспомню. Я имена вспоминаю очень трудно, фамилию запоминаю легко. Дубов это.

— Вы ошибаетесь, — сказал Константинов. — Наверняка ошибаетесь, фамилия этого человека — Лесников. Игорь Лесников.

— Странно, — заметила женщина и положила голову Гаврикова на спинку кресла. — Ну да бог с ним... Расслабьте лицо, пожалуйста, закройте глаза. Что вы такой напряженный?

Константинов умоляюще посмотрел на Карлова — тот понял, сказал Римме:

— Пташенька моя, нам бы поскорее.

— Если поскорее, тогда я из него не Лесникова сделаю, а Рину Зеленую. Что у вас глаза напухшие? — спросила она Гаврикова. — Пили вчера много?

— Он не пьет, — сказал Константинов. — У него горе, Риммочка.

— Как же тогда идти на площадку? Горе перед камерой не скроешь. Я помню, как-то делала Любовь Петровну...

— Орлову, — пояснил Карлов. — Любовь Орлову.

— Именно, — продолжала Римма, накладывая на лицо Гаврикова тон, — а у нее уже начались боли, последняя стадия рака, так она, великая женщина, настоящий художник, больше всего боялась, как бы зритель не почувствовал на экране ее страдание. Мы ведь, бабы, ужасные люди, мы не умеем скрывать свое настроение, не то что боль. А говорим: «Вы, мужики, боль терпеть не можете». Именно вы-то и можете терпеть боль и скрывать настроение. Ненавижу женщин, честное слово, ненавижу. Ну-ка, посмейтесь, — обратилась она к Гаврикову. — Посмейтесь, посмейтесь...

— А нельзя без смеха, Риммочка? — спросил Константинов.

— Нельзя. Смех обнажает лицо — мне тогда легче работать.

Гавриков засмеялся скрипуче.

Константинов раскурил сигару, пыхнул синим дымом, посмотрел в зеркало:

— По-моему, теперь мы не отличим Диму от Лесникова. Как думаете, Риммочка?

— Я еще не начала работать. Будем делать накладку или я подниму вашему Диме волосы феном?

— А что скорее?

— Скорее то, что лучше. Поспешишь — людей насмешишь. Вы что, новый ассистент по актерам у Евгения Павловича?

— Консультант, — ответил Карлов. — Это мой консультант.

— Вы не актер, — сказала Неустроева, нанося легкие серые тона на надбровья Димы Гаврикова. — Вы весь зажатый, трудно будет выходить на площадку.

«Будь ты неладна, — подумал с тоскою Константинов. — И сказать ничего нельзя. Рвет ведь парню сердце».

— Римчик, — снова, будто бы почувствовав состояние Константинова, сказал Карлов, — ты, будучи гением перевоплощения, постараешься все же сделать нам Диму минут за десять, да?

— Нет, Женя, десять минут — это утопия. Служенье муз не терпит суеты... Слушайте, как смешно, мне этот самый Дубов, который так похож на Лесникова, просто-таки нравился, хорошо организованное лицо, а сейчас, когда всматриваюсь, диву даюсь, какая-то червоточина в нем...

— Почему? — спросил Константинов.

— Необъяснимо. Физиогномистику мы считали, как и все непонятное, лженаукой. Да и сейчас... Я не могу объяснить, чувствование необъяснимо.

— У него рот рыхлый, — пробасил Гмыря, — рот у мужчины должен быть четким, а здесь рыхлость.

— Верно, — согласилась Римма. — И глаза странные... Когда близко всматриваешься в глаза человека, познаешь его суть. Надо только суметь всмотреться. Какая-то точка между зрачком и белком, там заключено  в с е, самая чертовина...

Константинов посмотрел на часы: Ольга уже в Москве, надо успеть ее подготовить; последние минуты; все начинает сыпаться из рук, это всегда так, только не надо паниковать, все идет путем, все будет сработано, мы их выманим, только бы она сейчас скорее закончила гримировать Диму, только бы перестала рвать парню сердце.

 

...Отставной подполковник Сидоренко вернулся из санатория на квартиру; открыв дверь, он увидал Гаврикова в костюме Дубова и Константинова с Гмырей.

— Здравствуйте, Сережа, — сказал он, — что вы так осунулись?

— Это не Сережа, — сказал Константинов. — Здравствуйте, подполковник, спасибо, что приехали ко времени. Это не Дубов, — повторил он ошеломленному Сидоренко, — это наш сотрудник, знакомьтесь.

Гавриков посмотрел на Константинова вопрошающе: называть ли свою фамилию?

— Старший лейтенант Гавриков, — помог ему Гмыря. — Из контрразведки.

— А где же... — начал было Сидоренко, потом отступил в коридор, пригласил в свою комнату, похожую больше на жилье женщины, — много красивой посуды и подушка укрыта тюлем.

— Нам бы хотелось, подполковник, — сказал Константинов, — чтобы вы помогли товарищу Гаврикову. Подсказали, как Дубов ходил, поднимался со стула, закуривал; быть может, вы помните какие-то его характерные движения... Характер, как и возраст, определяется не тем, как человек ест, ложится, идет, а тем, как садится на стул или поднимается с него.

— Возраст — да, характер — вряд ли... Сережа очень следил за движениями, за речью.

— Товарищ генерал, — тихо сказал Гавриков, — вы не позволите позвонить в госпиталь, а?

— Простите, Дима. Конечно.

Когда Гавриков вышел в коридор, Сидоренко спросил:

— Вы арестовали Дубова?

— Да.

— И вы не можете показать  о р и г и н а л  дублеру?

Константинов раскрутил сигару, пыхнул голубым дымом, ответил:

— Он покончил с собой при аресте, подполковник, и об этом, кроме нас, знаете только вы. Я не смею лгать вам, понимаете? Просто-напросто не смею.

— Сере... Дубов был толще. Вам надо подкормить дублера, — сказал Сидоренко. — Хотя — похож очень.

Гавриков вернулся, сел на краешек стула, спросил:

— Разрешите курить, товарищ генерал?

— Пожалуйста, Дима. Как папа?

— Спрашивает, где я...

— Через четыре часа вернетесь.

— Я готов, товарищ генерал.

— Что с отцом? — спросил Сидоренко.

— Рак поджелудочной... Я, пожалуй, начну ходить, вставать, закуривать, а вы меня корректируйте, — сказал Гавриков.

— Закуривал Сере... закуривал Дубов очень интересно, — сказал Сидоренко. — Он как-то ловко выбрасывал из пачки сигарету, придерживая ее пальцем, брал в рот — обязательно в левый угол рта и делал очень глубокую затяжку.

— Какие сигареты он курил? — спросил Гмыря.

— «Аполло — Союз».

— Поди их достань, — ответил Гмыря на вопросительный взгляд Константинова. — Только в «Березке».

— Значит, достаньте в «Березке», — сказал Константинов. — И сделать это надо срочно.

Гмыря уехал; Гавриков выбросил сигарету из своей пачки, зажал в левом углу рта, прикурил, сделал глубокую затяжку.

— Похоже, — сказал Сидоренко. — Очень похоже.

— Так курят шерифы, — сказал Гавриков. — Мы  и г р а л и  такую манеру, когда были школьниками. Он еще должен был, когда поднимался со стула, упираться ладонями в колени...

— Именно так, — сказал Сидоренко, — эк же вы вгрызлись в него...

— Оля, здравствуйте, — сказал Константинов, пропуская девушку в свой кабинет. — Знакомьтесь, пожалуйста.

Девушка смотрела на Гаврикова изумленно, но он был не в тени, как там, в коридоре у Сидоренко, а сидел на солнце, и она — женский глаз тренированный — сразу же увидала грим.

— Сережа? — как-то странно сказала она. — Нет, не Сережа. Он никогда не говорил, что у него есть близнец.

— У него близнеца нет, Оля... Где, в каком месте, на какой улице у Дубова в последний раз барахлил мотор — давайте-ка вспомним еще раз.

— Что? — Девушка, видимо, не поняла вопроса, она по-прежнему смотрела на Гаврикова. — О чем вы?

— Ну помните, вы говорили, что у него мотор барахлил, вы садились на его место, включали зажигание, он ковырялся с проводами, а потом вы шли гулять.

— Да, верно.

— Точно помните, что в прошлый вторник вы «заглохли» на колоннаде, около Парка культуры?

— Да, да, именно там! У него раза два там глох мотор. Он еще шутил: «Кажинный раз на том же самом месте». А где Сережа?

— Сережу мы арестовали.

— Что?! — Девушка даже зажмурилась, схватилась пальцами за виски.

— Он шпион, этот Сережа.

— Нет!

— Он вам про Ольгу Винтер говорил?

— Про кого?! Кто это?

— Это женщина, которую он убил, когда она догадалась. И через день после ее похорон пригласил вас в бар. Да, да, там, в Пицунде. Я думаю, вы понимаете, что такими словами не кидаются. Мы рассчитываем на вашу помощь, Оля.

— Значит, в тот раз вы на мою помощь не рассчитывали? В тот раз вы мне не верили, а сейчас решили поверить?

— Если бы не верили вам, если бы у нас были сомнения, я бы не стал с вами говорить.

— Это хорошо, что вы мне верите. — Девушка заговорила жестко, глаза ее сузились, сделались холодными. — Я вам очень благодарна за доверие. Но вот только я вам не верю.

Константинов посмотрел на часы: до выезда к колоннаде оставался час, а Гаврикову еще надо было опробовать дубовскую машину: права у парня были, но ездил он только в автошколе, практики — никакой.

— Что может вас заставить поверить? — тихо спросил Гавриков.

— Пусть мне устроят встречу с Дубовым. И я сама задам ему вопрос, и пусть он мне ответит. И тогда я выполню любую вашу просьбу.

— Мне нравится ваша позиция, Оля, — сказал Константинов. — Вы правильно яритесь, вы ведь за себя сейчас сражаетесь, как мне сдается, за свое чувство?

— Это неважно, за что я сражаюсь. Это мое дело. Я сказала свое условие — и все.

— Пойдем в машину, — сказал Гавриков. — Вы убедитесь, что мы говорили правду. Через час вы получите доказательство.

— Что, в машину приведут Сережу? В кандалах? — спросила Ольга, и какое-то подобие жесткой улыбки промелькнуло на ее губах.

— Нет, просто увидите, зачем Дубов просил вас садиться на его место у колоннады, — сказал Гавриков.

— То есть?

— Вы убедитесь в этом через час. Мимо вас, очень медленно, от восемнадцати тридцати до девятнадцати проедет машина с дипломатическим номером, — сказал Константинов.

— Машины с дипломатическими номерами ездят по всей Москве.

— Но я вам назвал точное время, когда машина пройдет мимо вас, Оля. Это уже не совпадение, это — система. И вы были куклой, когда Дубов возил вас с собою.

— Я не была куклой!

— Оля, — сказал Константинов и полез за новой сигарой, — вам будет очень совестно смотреть в глаза людям, если вы откажете нашей просьбе — выехать сейчас с товарищем Гавриковым к колоннаде и вернуться обратно. Ни о чем другом мы вас не просим.

— Я не поеду.

— Какой вопрос вы хотели задать Дубову?

— Я бы посмотрела ему в глаза и спросила: «Это правда, Сережа?» И все. И он ответит мне, что все это ложь.

— И вы поверите его слову и не поверите нашим доказательствам?

— Смотря какие доказательства.

— Радиограммы из шпионского центра, например.

— Покажите.

Константинов достал из стола папку, нашел среди расшифрованных ту, в которой Дубова просили выслать данные на Ольгу, протянул ей лист бумаги:

— Это про вас. По-моему, вопрос о девичьей фамилии матери и бабушки не я задал вам первый, а Дубов. Только он это сделал ловчее — пригласил в загс.

 

В 18.30 мимо «Дубова», который ковырялся в моторе «Волги» возле колоннады Парка культуры, проехал Лунс. Оля медленно посмотрела на часы, потом на номер и заплакала; тело ее и лицо были неподвижны, только из глаз катились горошины слез, по-детски крупные.

 

Утром во вторник, в 7.15, разведцентр ЦРУ вышел на связь. Шифровка, адресованная Дубову, гласила:

«Дорогой друг, мы рады, что видели вас в условленном месте, значит, у вас все в порядке. Объясняем, что мы не вышли в объект „Парк“, потому что не видели вас в машине на „Паркплатце“, и к тому же нам показалось, что в „Парке“ были зрители. Обмен информацией в четверг я наметил в условленное время у объекта „Мост“. Мы хотели бы прочесть ваш сигнал, подтверждающий готовность к встрече, у контрольного объекта „Дети“ — полоса губной помадой на столбе, от 18.30 до 19.00.
Ваш друг „Д“».

Константинов поднял глаза на Гмырю:

— Выманить-то их мы выманили, а вот где же этот чертов объект «Дети»?

 

Ольга Вронская ответить на этот вопрос не смогла, сколько ни возил ее по Москве Гавриков.

— Если мы за сегодняшнюю ночь и завтрашний день не  в ы ч и с л и м  этот проклятый объект, — сказал Константинов, собрав у себя чекистов в полночь, — грош нам всем цена.

 

Уснуть Константинов так и не смог; снотворное принимать нельзя — положение таково, что каждую минуту могла возникнуть  с и т у а ц и я; вертелся на диване в кабинете до рассвета; поднялся в четыре часа, вышел на улицу.

Он шел по Лубянке, к бульварному кольцу; в воде, которой машины поливали асфальт, играла радуга. Почувствовав на лице капельки влаги, Константинов шагнул с тротуара на мостовую. Вторая машина проползла еще ближе к нему; Константинов зажмурился, зябко поежился — лицо обдало прохладой, капельки были игольчаты, будто душ «шарко».

«Ничего, — подумал вдруг Константинов, — ничего. Даже если я не доведу это дело до конца и мне придется уйти, останутся наши ребята... Останется Володя Гречаев, пришел из Бауманского, обрел себя у нас; останется Игорь Трухин, юнга Северного флота, а сейчас ас, истинный ас контрразведки; Стрельцов останется, сын Героя, настоящий человек, хоть и молод еще совсем; и Коновалов останется, начал войну десантником, весь пулями издырявлен, а работает, как юноша, увлеченно работает, диву только можно даваться; Гмыря останется, Никодимов, хорошие люди останутся. Страшно уходить тогда только, когда за тобою никого нет; художник — без школы, режиссер — без последователей... Вот тогда действительно страшно. А коли ты убежден, что есть люди, которые смогут  п р о д о л ж и т ь, — тогда не страшно, тогда ничего в жизни не страшно...»

— Товарищ! — окликнули его.

Константинов открыл глаза: на другой стороне улицы стояла милицейская «Волга», Лейтенант, вытерев лицо большим платком, покачал головой:

— Нельзя же на проезжей части стоять. Да еще с закрытыми глазами... Что за пешеходы у нас, а?! Как дети, честное слово. Тем хоть простительно, знаков еще не понимают, а вы?

Константинов поднялся на тротуар:

— Простите, пожалуйста.

— Собьют — кто виноват будет?

Константинов повторил еще раз:

— Простите...

И тут он заметил треугольный знак ГАИ, укрепленный на столбе, — мальчик и девочка бегут через улицу, взявшись за руки. «„Дети“ — подумал Константинов. — Этот знак называется „Дети“. Укреплен на столбе. Может быть, о б ъ е к т  „Дети“ и есть такой знак? Где?»

Константинов вернулся в КГБ, вызвал машину, проехал по трем маршрутам, где Ольга показывала ему места остановки Дубова. Он насчитал восемь дорожных знаков «Дети».

А на каком столбе надо провести черту губной помадой? Вдоль или поперек?

— Ну-ка быстренько назад, — попросил Константинов шофера и, сняв трубку телефона, набрал номер Коновалова.

Тот — по голосу слышно — тоже не спал.

— Надо поднять из архива фотографии, сделанные капитаном Гречаевым, — сказал Константинов.

Коновалов кашлянул удивленно, не понял, видно, о чем речь.

— Помните, два года назад вы распекли Гречаева за излишнюю подозрительность?

— Я его и потом распекал, — ответил Коновалов, — за излишнее благодушие в том числе. Напомните, пожалуйста, о чем речь.

— Он сопровождал Крагера и Вилсона... Ну они еще фотографировали много, транзитники из Токио, оба из отдела планирования ЦРУ, неужели запамятовали?

...Когда Константинов вернулся, фотографии уже были в его кабинете. Он разложил их на большом столе заседаний ровным, длинным рядом и начал медленно, изучающе, словно карточный игрок, перебирать: Красная площадь, Университет, гостиница «Россия», ГУМ, Манеж.

Потом он убрал в папку двадцать три фотографии и посмотрел на Коновалова:

— Какой же молодец наш Гречаев, а?! Повторил — в том же ракурсе — все планы кадров, сделанных гостями! Молодец. Значит, операцию по тайниковой связи с Дубовым они готовили два года назад. — И Константинов ткнул пальцами в фотографии моста через Москву-реку; башни смотрятся четко, и милиционер на набережной, который «обычно уходит после 22.30»; монумент в Парке Победы, куда Дубов ходил накануне, то именно место, где притормаживал Лунс, и, наконец, крупным планом дорожный знак ГАИ «Дети»: бегут мальчик с девочкой, шофер, внимание!

Константинов перевернул фотографию, прочитал:

— «Улица Крупской, переход у знака ГАИ». Это и есть, убежден, парольный сигнал «Дети». И мотивация хорошая — как раз по улице Крупской лежит путь в дом посольства на Ленинском.

Потянулся к телефону, набрал номер Проскурина:

— Вы со мной не хотите прокатиться, а?

 

...Он прошел мимо столба, на котором был установлен знак ГАИ «Дети», провел пальцем поперек.

«Немотивированно, — отметил он. — Такого рода движение заметят посторонние, надо пробовать иначе».

Он вернулся, сделал рукой другое движение, продольное, — получилось похоже: идет себе человек и балуется.

— Именно так, — сказал Проскурин, наблюдавший за Константиновым из машины.

Когда Константинов сел рядом с ним, Проскурин, вечно во всем сомневавшийся, покачал головой:

— Но почему вы убеждены, что цвет помады должен быть именно таким, какой мы нашли при обыске у Дубова?

— А почему другой?

— Может, этой помадой Ольга губы красила. А для условного знака он каждый раз покупал новую.

— Ольга губы красила, это верно, но они же у нее не цементные, — сказал Константинов, достав из кармана тюбик с помадой, обнаруженной при обыске: — а этот видите как стерт — явно им чертили.

— Не знаю, — по-прежнему мрачно возразил Проскурин, — я во все перестал верить.

— Нервы на пределе, — согласился Константинов, — но верить в успех все-таки мы обязаны.

 

В 17.30 Гавриков выехал из центра по направлению к улице Крупской. Он остановил машину возле магазина, открыл дверь, выбросил из пачки «Аполло» сигарету, закурил, с ужасом подумав о том, что отец, верно, не дождется его; плакал сегодня утром, наркотики перестали помогать, боль была постоянной, спрашивал шепотом: «Где Митька, Митька где, господи...»

Гавриков пошел к бочке с квасом; Константинов считал, что это лучше, чем случайный заход в магазин; последние часы сотрудники Коновалова постоянно смотрели за районом, где появился «Дубов», — опыт провала в парке научил особой осторожности; Константинов полагал, что  н е к т о  вполне может быть выведен ЦРУ на улицу Крупской в те минуты, когда Дубов должен поставить знак. Поэтому Гаврикову дали микрорацию — в случае, если люди Коновалова установят неизвестного, наблюдающего за ним, особенно если тот будет с фотоаппаратом, курить надо постоянно — сигарета во рту меняет лицо — и очень четко контролировать шерифскую походку Дубова.

Около столба Гавриков на секунду задержался, мазанул губной помадой черту и сразу услыхал за спиной скрипучий голос:

— А ну сотри!

Он обернулся. Рядом с ним стоял старик в соломенной шляпе; в руке у него была сумка, отец такую называл «авоськой».

— Сотри, говорю, краску, — повторил старик и полез в карман.

А в это время в маленькой рации, спрятанной в кармане, зашершавил далекий голос:

— «Первый», немедленно уходите с улицы, отгоняйте «Волгу», из хозяйства в вашем направлении идет машина.

«Хозяйство» — посольство. По неписаным законам разведки агент не имеет права видеть того, кто идет снимать пароль; если увиделись — сигнал тревоги, встреча отменяется, будь она трижды неладна, эта самая встреча, которую так ждут все!

— «Первый», вы слышите меня, ответьте немедленно!

Старик между тем вытащил из кармана свисток — заливистая трель огласила улицу. Любопытные, особенно те, кто толпился около бочки с квасом, обернулись.

— Дед, родной, я замер делаю, — отчего-то шепотом сказал Гавриков.

— Я те покажу замер! — крикнул старик и вцепился в рукав пиджака Гаврикова костистыми пальцами.

— «Первый», «первый», машина вышла на Университетский, вас идут снимать. Немедленно уезжайте!

— Отец, — сказал Гавриков, — я делаю замер для топографов, вон машина моя стоит, мотор не выключен...

— Частник! — крикнул старик. — Знаю я вас! Замеры частники не делают!

— Инженера нашего машина, не моя, отец. Пошли, я только мотор выключу!

— Нет, ты сначала краску со столба сотри, а потом будешь мотор выключать!

...Старик Гуськов проснулся сегодня в дурном расположении духа: вчера до позднего вечера сидел в совете ветеранов, утверждали планы, пересобачились все до хрипоты, Шубин нес какую-то ахинею про активизацию работы среди подростков, не хотел, подлец, утвердить выборы председателя секции культработы, бережет для Утина, а тот не вылазит из больницы, два инфаркта перенес и все б ему руководить культурой, он ее и понимать-то никогда не понимал, общепитом занимался, а все равно тянется к руководству, все б ему давать указания художнику Веньке. Поэтому сейчас старик Гуськов был настроен воинственно и сдаваться не был намерен. «Главное — линия, — говаривал он. — Если послабленье давать и до ума дело не доводить, потом молодежь не захомутаешь, больно пошли, понимаешь, смелые».

— «Первый», «первый», мы не понимаем, что происходит, «первый»!

— Едем в милицию, дед, — сказал Гавриков и потащил за собою старика. — Едем в милицию, пусть там разберутся!

— В милицию едем, — согласился старик, — но ты не очень-то гони.

Гавриков посадил старика в машину, бросился за руль, врубил скорость, пересек осевую линию, потому что в ушах бился негодующий голос офицера из группы Коновалова, въехал под «кирпич» во двор, завернул за угол, выскочил из машины, перегнулся пополам — вывернуло.

— Пьяный за рулем! — торжествующе кричал между тем старик и свистел в свой свисток. — Милиция! Пьяный за рулем!

Милиционер оказался рядом. Он подбежал к Гаврикову, взял его за руку, обернулся к старику:

— Спасибо тебе, Гуськов, экого нелюдя задержал, а?!

Машина вице-консула американского посольства проехала мимо столба со знаком «Дети», сбросив скорость, — пароль снят.

— Наблюдение за ней не ведите, — сказал Константинов. — Пусть ездит где хочет, мы будем ждать у моста.

В двадцать три часа двадцать пять минут сотрудник ЦРУ, работавший в посольстве под дипломатическим паспортом, был задержан при закладке тайника в башне моста через Москву-реку и доставлен в приемную КГБ на Кузнецкий мост. Во вскрытом контейнере помимо ампул с ядом лежали инструкции и вопросники, последние, р е ш а ю щ и е, перед началом вторжения в Нагонию.

 

...Утром посол Соединенных Штатов был вызван в МИД Советского Союза.

Рядом с советским дипломатом сидел Константинов — глаза запавшие, тусклые от бессонницы; был он, впрочем, как всегда, глянцево выбрит, галстук повязан каким-то особо элегантным узлом; за последнюю неделю похудел на пять кило, поэтому шея торчала из воротничка рубашки, казавшейся не по размеру большой.

Когда посол смог оторвать глаза от ампул с ядом, советский дипломат раскрыл папку, лежавшую перед ним.

— А здесь, господин посол, фотокопии вопросов, которые ЦРУ ставило перед своим агентом. Эти вопросы свидетельствуют о том, что в самые ближайшие дни начнется агрессия в Нагонию. Если мы опубликуем в прессе факт передачи ЦРУ ядов, если мы напечатаем вопросник ЦРУ по Нагонии, тогда...

— Мое правительство, — сказал посол, воспользовавшись паузой, — соответствующим образом оценило бы решение вашего правительства не предавать огласке это дело...

— Можно надеяться, что ваше правительство предпримет соответствующие шаги для предотвращения агрессии в Нагонию, господин посол?

 

...Из речи посла по особым поручениям:

— Шумная кампания, поднятая странами советского блока о якобы готовившейся агрессии в Нагонию, не подтвердилась. Прошли те сроки, которые назывались, но тишину не нарушили автоматные очереди. Группы леворадикального Огано передислоцировались ныне с границ Нагонии, и мистер Огано заявил, что его люди занимались здесь в сельскохозяйственных лагерях, а не в военных казармах, под руководством мифических инструкторов ЦРУ. Я хочу повторить с этой высокой трибуны еще раз: даже если нам не нравится образ правления в той или иной стране, мы не вмешивались и не намерены вмешиваться во внутреннюю жизнь других государств. Думаю, что этим моим заявлением я ставлю точку на той пропагандистской кампании, единственная цель которой состояла в желании опорочить мое правительство в глазах народа Нагонии, его правительства и его лидера.

 

...Подготовив проект письма с ходатайством о награждении Гмыри, Гречаева, Дронова, Коновалова, Панова, Проскурина медалями «За боевые заслуги», Константинов машину вызывать не стал, решил прогуляться, — напряжение последних дней все еще не проходило; на Калининском проспекте сел в автобус; молоденький паренек сидел у окна, читал вечерний выпуск «Известий»; на шее у него висел маленький транзистор — Алла Пугачева пела свою песню об Арлекине.

Константинов заглянул через плечо паренька на полосу — в нижнем правом углу было напечатано:

«ТАСС уполномочен заявить, что на днях советская контрразведка разоблачила и пресекла операцию ЦРУ, направленную как против Советского Союза, так и против Нагонии, с которой нашу страну связывает договор о дружбе и взаимной помощи. Вся ответственность за попытки продолжать такого рода операции, заимствованные из арсенала «холодной войны», ляжет на тех, кто намеренно мешает развитию и укреплению добрососедских отношений между советским и американским народами».

Константинов прочел заявление ТАСС и явственно увидел лица своих коллег.

«А все-таки безымянность, — подумал Константинов, — в чем-то даже приятна. Как высокое звание. Или как ощущение меры ответственности. Но мне все-таки очень хочется сесть рядом с этим пареньком и сказать ему: „Знаешь, а ведь мои товарищи и я сделали кое-что для этого заявления ТАСС. Ты почитай его повнимательнее, пожалуйста, почитай, ладно?“»