Ради безопасности страны

Козлов Вильям

Семенов Юлиан

Принцев Юзеф

Родионов Станислав

Кренев Павел

Никольский Борис

ПАВЕЛ КРЕНЕВ

ЗНАК НА ШОССЕ

Повесть

 

 

1

Сержу Ростоцки непривычно так вот запросто общаться с ведущими работниками, «мозгом радиостанции», как называет их шеф, но он не подает вида.

— Я сегодня в машине пошевелил мозгами над твоей идеей, Макс. Мне она по душе.

Тот принял глубокомысленную позу, наморщил переносицу, длинно сглотнул пиво из высокого чешского стакана, будто ничего не припомнив, растянул рот в крупнозубой улыбке, постучал костяшками пальцев о лысое темя.

— Мы вчера сверх меры приняли, Серж, а после выпивки в этом котелке вертятся лишь гениальные мысли. Попробуй вспомнить, какая могла тебе понравиться.

«Куражится», — думает Ростоцки. Но это не злой кураж, а традиционное для американцев желание даже в легкой издевке над самим собой побольше высунуться, показать, что он все же подальше, чем ты, оторвался от дерьма. Это уже совсем не тот кураж, когда такие высокопоставленные американцы, как Макс Стюарт, держали тебя за низший сорт. Теперь времена переменились. Судьбе угодно было поравнять их в табели о рангах. Серж Ростоцки, бывший власовец, человек без родины, презираемый всеми, как бездомный пес, к пятидесяти годам стал наконец тем, кем мечтал быть полжизни, — руководителем отдела перехвата одной из радиостанций мира, которая, выражаясь словами шефа, «держит руку на горле высшей политики», — радиостанции «Свобода». И пусть Макс Стюарт стопроцентный американец, пусть он кадровый сотрудник Центрального разведывательного управления, теперь это мало что значит. В конце концов он и сам с начала пятидесятых без роздыху ишачит на это чертово шпионское логово. Нелегко после долгой скотской жизни начать поднимать голову. В душе, как незаживающий фурункул, свербит и ноет комплекс неполноценности изгоя. Эту болячку долгие годы расковыривали такие вот Максы...

Они сидят в уютном маленьком холле, куда обычно собирается на ленч привилегированная часть сотрудников обеих радиостанций — «Свобода» и «Свободная Европа», и мощные озонаторы с еле слышным урчанием беспрестанно перерабатывают для них горячий и пыльный воздух июльской улицы в охлажденный кислород.

— Я имею в виду твое предложение использовать как крышу прогоревший фонд этого неудавшегося новоявленного Льва Толстого.

— А-а, ха-ха! Ну и скромный парень ты, Серж. Ведь идея-то зародилась у кого-то в твоем отделе.

— Но ведь ты ее развил. И по-моему, удачно.

— Сочтемся славой, как сказал какой-то пиит в Советах. Тут дело действительно стоящее. — Стюарт прижал к животу стакан, закатил глаза, с хрустом вытянул под столиком длинные ноги, расслабился. — Новичок из твоего отдела вылез со своей инициативой как нельзя кстати и пульнул прямо в «яблочко». Я не мог не прислушаться к его дилетантскому лепету и не развить удачную идейку. — Макс Стюарт дернулся в коротком хохотке, отчего пиво в стакане булькнуло и зашипело. — Уж ты-то, Серж, знаешь, как нас постоянно лупит Центр за отсутствие перспективных инициатив. А эту идейку можно положить в их царственный ротик, естественно припорошив ароматной приправой. Слопают за милую душу!

И Макс Стюарт опять неожиданно хохотнул, будто вздрогнул. Он всегда так вел себя, когда был особенно доволен собой.

Сержу понятны радость и заботы Стюарта, хотя он в отличие от Макса — руководителя отдела исследований и анализа радиостанции — не занимается «чистой разведкой». Работая почти всю жизнь на перехвате передач советских радиостанций, он рутинно, потихоньку, ковыряясь, как курица в песке, выискивает крупицы шпионской информации. Но и поиск этот для него не главное. Основное — пропаганда. И результаты коллектива отдела перехватов — это, прежде всего, посланная в сторону Советов информация, полученная из эфира и обработанная им. А Макс Стюарт — это шпион-профессионал. С него и спрос...

Вот уже долгие годы идет на радиостанции обкатка новых и новых способов и методов системной добычи разведданных. Метод «мозаики» осточертел всем. Какая тут система, когда все на случайностях! Патрициев из ЦРУ можно понять: все ведущие отделы возглавляются кадровыми сотрудниками, прошедшими блестящую школу политической разведки, а объем и ценность поступающей из радиостанции информации явно недостаточны...

— Ты подошли ко мне этого парня, Серж. Как его, кстати?..

— Горелов, Довлат Горелов.

— Горьелоф, м-м, Горелофф, тьфу, черт! Как можно выговаривать такие твердые звуки! Сколько лет с вами, русскими, а не привыкну. Язык сломаю, точно сломаю! — Макс снова вздрогнул в коротком хохотке и сглотнул остатки теплого пива.

 

2

Нет ничего опаснее и неприятнее, чем пробираться через пограничную зону. КПП на входе в нее обогнул, кажется, удачно, но путь до границы — сплошная мука. За каждой елкой мерещится человек в зеленой фуражке. Хотя особенно бояться и нечего. Погранзона — территория далеко не безлюдная. Кругом деревни, а в них жители. Если даже кто-нибудь остановит и спросит, как он тут оказался, всегда можно сослаться на то, что забрел сюда случайно, заблудился, собирал грибы и заблудился, теперь ищет путь домой. Поди докажи, что это не так. Как главное доказательство тому — с ним лукошко, а в нем грибы.

С погодой сегодня повезло. Дождь, мокрище, ветер. Пограничники тоже люди, сидят, наверное, греются. В такую сырость по лесу не разгуляешься. Да кто их знает, этих пограничников, выйдут сейчас из вон тех кустов, наставят автоматы... Но с погодой действительно повезло. Давно он ждал такой погоды.

Скоро должна быть граница. Успеть бы до нее до рассвета: августовская ночь коротка. Спешить тоже надо осторожно — под ногами капканами щелкают сучья, и хоть сырость, ватой повисшая в воздухе, смягчает звуки, скоро граница, а там дозоры...

Фосфорная, тускло-зеленая стрелка компаса наконец вывела Горелова из леса на широкую поперечную просеку, и он понял: впереди КСП — контрольно-следовая полоса. Лег под дерево, чтобы отдышаться и успокоиться, несколько минут вдыхал полной грудью густой ночной воздух, широко раскрыв рот и раскинув по хвойным колючкам руки.

Вот и пришел его, Довлата Горелова, час, долгожданный и выстраданный. Довлат постиг давно, что жизнь человека — как гигантские соревнования по ориентированию в потемках. Бежит каждый в одиночку по ночному лесу, вооруженный лишь компасом и выделенными ему природой силами и возможностями! Бежит, спотыкаясь о кочерыжник, царапая тело и душу, спешит от ориентира к ориентиру, к которым стремятся все бегущие по жизни люди. Называются эти ориентиры — Благополучие, Достаток, Свобода, Власть, Слава... Некоторые легко находят эти ориентиры, потому что у них надежные компасы и сильные ноги. Большинство путается в сумрачных дебрях, долго пробирается от пункта к пункту, ругает свой компас и выбранный им путь. Кто-то совсем сбивается с дороги, плетется куда-то в сторону, а кое-кто ломает ноги о бурелом или вязнет в болотах, погибает.

Путь Горелова хоть и не из простых, но он прям и продуман и ведет точно к очередному ориентиру. Нет в нем и полградусного отклонения от взятого давно уж азимута. Путь этот пролег сегодня через границу...

Ну, кажется, все в порядке. Кругом только вязкая сырость, легкий стук капели с вымокшей хвои и шуршание ветра о верхушки осин. Пора трогать. Ох и спорт сейчас начнется! Не один километр бегом отмахать придется. Сначала пулей через эту чертову КСП, потом нейтральная полоса, где, как утверждал знаменитый бард, растут цветы необычайной красоты. Хрен с ними, с цветами. Век бы их не нюхать, взять бы лучше крылья какие-нибудь да перелететь через все эти проклятые хитрые рогатки, именуемые государственной границей, и оказаться прямехонько на западной стороне.

Неужели через несколько минут позади останется все, что методично топтало и коверкало его, Горелова, душу и литературный талант: Союз писателей, издательства, долги, завистники, работа, жена Рита, которая не смогла понять его и оценить... Неужели через какие-то тысячи шагов спадет с него обрыдлый груз прошлой пустой, мелкой и ничтожной жизни. Господи, скорей бы!

Зябко поеживаясь, стуча от промозглости и волнения зубами, Горелов высунулся из-под елки. За шиворот с хвои потекла вода, он съежился, затряс головой и оттого уколол щеки об иголки и сучки. Поскорее бы кончалась вся эта мерзость! Он выполз из укрытия на четвереньках, будто зверь из берлоги, разбуженный ранней весенней водой, весь промокший и озябший, настороженно и-чутко огляделся. Все спокойно. Только темень, дождь и ветер. Нигде ни луча фонарика, ни человеческого шепота. С богом!

Горелов первые метры крался, стараясь не слишком шуметь о кусты, потом, когда открылись на обе стороны широкие и чистые прогалы, сделал несколько глубоких вдохов, как раньше в школе и институте перед стартами на средние дистанции, и побежал...

Дальше все произошло, как в страшном кино, которое запомнилось на всю жизнь. Сначала он запнулся о какую-то проволоку, потом, летя лицом вниз, вдруг ослеп от болезненно яркой вспышки. И уже лежа лицом в какой-то жиже, ничего еще не поняв, услышал:

— Не двигаться! Буду стрелять!

Запомнилось еще, как в голове тогда вильнули вялыми хвостами и исчезли в безысходности две мысли: «Не получилось...» — и еще: «Хорошо работают зеленые фуражки...»

 

...Над прекрасным и вечным городом опять распластал сиреневые крылья сентябрь, зажег утренниками первые осины, пахнул зрелой рябиной, ароматом вянущей травы. Молодой в своей свежести и прохладе заливный ветер погулял уж по деревьям в парках, вытряс из них первые листья и теперь баловался, кидая листья на прохожих, кружил их по тротуарам, заставлял порхать и виться в сумасшедшем танце.

По вечернему городу, расшвыривая ногами кучки листьев, шел человек в отличном настроении. Звали этого человека Довлат Горелов. Приподнятое настроение пришло к нему по нескольким причинам. Во-первых, потому, что он был попросту навеселе, а во-вторых, всего лишь неделю назад исполнилась его старая, еще со времен пребывания в местах не столь отдаленных, мечта — он женился-таки на гражданке Запада, а именно — Федеративной Республики Германии, и приобрел тем самым все вытекающие, как говорится, права.

Все! Теперь уж можно без всяких там скандалов и палок, которые в колеса, легально оформить выездные документы, спокойно покидать пожитки в чемодан и под ручку с вновь приобретенной благоверной на законных основаниях пересечь проклятую границу, которая, увы, и впрямь на замке. И никакая овчарка не бросится на спину. Чудеса! На той самой черте, которая разграничивает, которая столько времени была недоступна, он обязательно обернется и скажет: «Прощай, немытая...» Да, немного банально, наивно и старо. Зато от души.

Но как не даром, с каким трудом все досталось и пришло! Сколько огней и медных труб осталось позади! Полтора года минуло с того дня, когда вернулся он из мест заключения, где отбывал срок за попытку незаконного перехода государственной границы. Что изменилось за это время? Ничего. Все так же журналы и издательства открещиваются от его произведений, его несомненно блестящий литературный талант чахнет в рамках здешних творческих законов, не разгореться ему в этой затхлой атмосфере, среди рутинеров, завистников и бездарностей. Давно уже Горелов осознал, что только Запад по достоинству сможет оценить всю глубину его писательского дарования, свежесть и новаторство творческих поисков.

Все же есть кто-то высоко сидящий, мудрый и справедливый, распределяющий добро и зло, одаривающий кого-то удачей, а кому-то ломающий судьбы. По непонятной Горелову причине он долго не был к нему благосклонен, может быть, просто не замечал его среди обилия людей, копошащихся в сутолоке сует, из которых и состоят вся эта жизнь и весь этот мир.

Справедливость восторжествовала. Горелов, впрочем, уверен, что так бывает всегда, когда долго и последовательно долбишь в одну точку. Пускай эта точка из гранита, стали или каких-то там суперпрочных пород. Все равно она поддастся, если ты терпелив и уверен в необходимости достижения своей цели.

Судьба подарила Горелову Марту Гроссман.

Все, как и обычно, решил «его превосходительство Случай». Как-то летом Довлату позвонил его приятель, «коллега» по мытарствам и несостоявшимся творческим исканиям, художник-неудачник Семен Солоник и, таинственно намекнув, что «по телефону не все расскажешь», пригласил «забежать на огонек». Этот «огонек» у Солоника, как правило, обходился боком Горелову, и идти туда совсем не хотелось. В пустых Семеновых карманах деньги никогда не водились, стены его голой квартиры украшали только «шедевры» неслыханного даже для модернизма направления, поэтому гостям его посиделок приходилось нести все с собой, вплоть до табуреток. В общем, если бы он не заскочил на тот «огонек», все бы осталось по-прежнему — безысходно и серо.

«Гвоздь» посиделок, причина таинственного телефонного шепота Солоника — молодая иностранка сидела в углу маленького, залитого кофе столика и чувствовала себя у Семена, как это свойственно некоторым жителям Запада, по-хозяйски непринужденно. На прибывшего гостя не обратила и малейшего внимания, так как в тот момент громко смеялась и что-то рассказывала на ломаном, но сносном русском языке, размахивая руками и выпучивая маленькие глазки, искаженные вогнутыми линзами очков. «Страшненькая» — первое, что пришло в голову Горелова.

Правда, потом, когда выпил и побеседовал с иностранкой, мнение это немного переменилось. «Ничего, потрепаться можно». Гостья рассказала о себе, что живет в Мюнхене, занимается славистикой, пишет диссертацию. В СССР стажируется на курсах русского языка при университете. Как-то так получилось, что Горелову досталось провожать Марту в общежитие после вечеринки. Она была под заметной «мухой» (неудивительно после солониковского постного «хлебосолья») и несла всякую чушь. Кроме прочего поведала, что не замужем. Горелов лишь хмыкнул про себя: чего тут странного, с такой-то внешностью!

Ночью его будто током ударило! Он вскочил с кровати, убежал на кухню и скрипел там половицами до утра, глотая табачный дым и снова все обдумывая. А что, если это и есть путь  т у д а! Потом он вложил в Марту Гроссман все: деньги, время, обаяние, надежды. Будто азартный игрок, бросающий на самую высокую ставку последние купюры.

И судьба отблагодарила его. Он — муж Марты, а значит, без пяти минут гражданин Федеративной Республики Германии, как и его законная супруга.

...Через неделю Довлат и Марта суетливо сновали туда и сюда в международном зале аэропорта. Декларации, справки, таможенный досмотр, хлопоты с вещами... Горелов не успел оглянуться и сказать что-нибудь торжественно-патетическое на прощание, как мечталось раньше. Суета проглотила минуты, а самолет уже набрал высоту, расправил крылья и лег на воздушную дорогу к Франкфурту-на-Майне.

 

3

По телевизору крутили рекламный ролик. На экране умирал молодой четырехглавый змей из-за аллергии ко всякой пище. Его спас малыш, который накормил подыхающее чудовище печеньем «Гутен таг». Съев пачку печенья, змей ожил и пополнел. Потом показали рыцарей, глотающих какие-то консервы и оттого становящихся непобедимыми. Чушь!

Довлат выключил телевизор, лег на тахту, вытянул ноги и закрыл глаза. Спать тоже не хотелось. Осточертело все!

Вот уже больше двух месяцев живет он в Европе, куда так стремился в последние годы. Итоги подводить, конечно, рано, паниковать тоже, но постылость, разочарование и скука такие, что не хочется больше ничего: опять идти куда-то, чего-то клянчить, унижаться, стараться понравиться. Где они, обещанные передачами радио «из-за бугра», броскими западными журналами, цветастыми проспектами, письмами уехавших, которые жадно читал и слушал, живя в России, — литературная слава, удача, свобода? Да, ты здесь свободен, в том смысле, что можешь выйти на любую площадь и крикнуть: «Наш канцлер — дурак!» Возможно, тебя и не потащат в участок (хотя гарантии в этом нет), но эта свобода означает лишь, что всем и вся на тебя наплевать!

Вчера с Мартой ездили на стареньком своем «мерседесе» за город. Остановились на речке Ампер. Горелову захотелось искупаться. Когда залезли в воду, их обоих чуть не убил пожилой бюргер. Оказалось, что этот кусок реки принадлежит ему. Довлат не обратил внимания, по неопытности просто не заметил таблички с надписью «Частная собственность». Бюргер махал руками, брызгал слюной и глядел на Довлата как на умалишенного. Еще бы, влезть без спросу в чужие владения здесь все равно, что попросить у этого бюргера задарма его машину или дом.

Мюнхен встретил Горелова равнодушно. Здесь никто его не ждал. Все здешние люди: и богатые и нищие, разноязыкие, роскошно одетые и в грязных лохмотьях, миллионеры в сногсшибательных бронированных «кадиллаках» и велосипедный плебс — все глядели сквозь него, мимо него, глядели никак. Для них не существовал Довлат Горелов с его внутренним миром и нереализованным талантом. Для них существовали лишь они сами с их собственной свободой.

В чужом городе всегда ищешь своих, близких по духу людей. Довлат их искал среди эмигрантов из России. Некоторых из них знал еще по Советскому Союзу. Встретил их всех, но лучше бы не встречал, потому что увидел совсем других людей — надорванных, отчужденных, сломанных. Первое время он часто приходил на Райзингерштрассе, в кафе «Цум шарфен риттер» — место сборища эмигрантов из СССР. Здесь немного отдыхал поначалу и душой и чисто физически, — устаешь коверкать язык на плохо знакомом чужом наречии, — но потом начал уставать и там от постоянных сплетен, от неприкрытой зависти к соплеменнику, урвавшему какие-то деньги, от ненависти ко всему советскому. Одного «собрата» объявили «красным» и крепко отлупили только за то, что тот назвал Шукшина «толковым писателем». Как-то однажды за кружкой баварского пива визави Горелова, бывший ленинградский портной, а ныне корреспондент эмигрантской газеты «Русская мысль» Кирилл Панкин разоткровенничался: «Надо иметь коэффициент моральной неустойчивости, волком надо быть — и все у тебя получится...»

У Довлата долго не получалось... Не сработался с редактором одной газетенки, выгнали на днях из другой «за профнепригодность». Писал он, конечно, не хуже других, и дело не в этом...

Прав тот бывший портной. Надо отбросить иллюзии и стать волком. Иначе раздавит его этот чужой, безразличный к нему город.

С работой тяжело. Спасибо Марте — через каких-то влиятельных родственников нашла, кажется, возможность устроиться ему туда, куда мечтают попасть многие, покинувшие Россию. Завтра он идет на смотрины... Надо быть волком...

Довлат рывком поднялся с тахты и снова включил телевизор.

 

4

— История и традиции — это стержень любого крепкого дела, парень, если, конечно, дело хочет расти, так сказать, во времени и в пространстве. — Серж Ростоцки важно вытянул из кармана огромный белоснежный платок, с достоинством окутал свой набрякший, рыхлый нос и со свистом высморкался. — Твои и мои шефы понимают это не хуже нас с тобой, парень, и история нашего заведения блестит почище рынды у толкового боцмана.

Довлат и Серж медленно бредут по бесконечному коридору второго этажа длиннющего приземистого здания радиостанций «Свобода» и «Свободная Европа», где Горелову придется работать, и Ростоцки, его новый шеф, вводит Довлата в курс дела.

— Всего, парень, знать тебе не надо. Заруби это на носу. Куда не следует, не лезь, не то вылетишь... на всякий случай, — Ростоцки ухмыльнулся собственной остроте, — ушастых тут не жалуют. Но есть вещи, которые должны от зубов отскакивать.

Нашу фирму создавали не какие-то проходимцы от политики, а солидные господа, вроде братьев Даллесов и самого президента Соединенных Штатов. Надо полагать, что они кумекали как надо, когда пустили в ход Американский комитет освобождения от большевизма. Время, брат, было горячее, начались пятидесятые годы, Советы помахивали из-за океана своим атомным грибком. Правда, название каким-то олухам из конгресса показалось чересчур вызывающим, и его пришлось переименовать в Комитет радио «Либерти», то бишь «Свобода». Эти политиканы из Белого дома все время путаются под ногами.

Ростоцки снова поднял за края платок и затрещал носом. Потом уставился на Довлата покрасневшими, выпученными, будто в страхе, глазами.

— Радиостанция «Свобода» начала системную работу против большевиков в пятьдесят третьем году и закончит ее, когда режим коммунистов в России перестанет существовать. А теперь, парень, слушай главное. — Серж остановился, поднял руку в оракульском жесте и оттопырил большой палец и мизинец. Горелов не удержался и улыбнулся, увидев знаменитую комбинацию из пальцев, понятную всем выпивохам. Но Ростоцки, видимо, столь был преисполнен многозначительности момента и собственной важности, что не обратил на его ухмылку никакого внимания. — Сейчас любому идиоту в мире, который пусть даже плюет на политику, известно, что вся наша контора — от уборщицы до директора — работает на одного богатого господина, имя которому Си-ай-эй, Сентрал интеллидженс эйдженси, читай — Центральное разведывательное управление. Так уж получилось, парень, что раньше об этом многие даже работающие здесь только догадывались и боялись подумать о том, что кто-то может догадаться, что они догадываются. Тьфу, язык заплетается. — Ростоцки и впрямь мрачно сплюнул в угол и воровато оглянулся. — Это было страшной тайной, и за болтливый язык кое-кого даже посадили. Потом наша служба безопасности все же проворонила, и на радиостанцию проникли большевистские агенты. Они-то и растрезвонили по всему миру, что мы — всего лишь филиал ЦРУ. Так что тайны больше нет.

Серж Ростоцки, раздосадованный и взволнованный, будто разговор касался лично его, взял Горелова под локоть, и они вновь медленно пошли по коридору.

— Но это почти ничего не изменило. Если быть точнее, то совсем ничего, запомни, парень, и это. Да, вуаль сброшена, но под ней строгое лицо, которое смотрит противнику в глаза. Мы открыто и честно заявляем, что будем бороться до конца с коммунистической идеологией, и оставляем за собой право называться радиостанцией эмигрантов, а значит, выходить в эфир от имени соотечественников...

Ростоцки, видно, не на шутку распалился и, зло глядя на Горелова, словно тот был виноват в бедах радиостанции, завыговаривал:

— И нам плевать на этих недоносков-либералов, которые в своих газетишках гундят, что мы, мол, пережитки «холодной войны» и нас надо вышвырнуть из Европы. Черта с два! Скорее вылетят отсюда сами! В мире крепко пахнет порохом, пора слюнявчики снять и надеть латы!..

 

С того запомнившегося Довлату разговора прошло месяца три, а работа в отделе перехватов уже наскучила. Каждое утро он проходил неширокой аллеей, обсаженной розовыми кустами, к длинному белому зданию, укрытому со всех сторон высокими и развесистыми липами мюнхенского Английского сада. В киоске, что напротив стеклянного вестибюля радиостанции, покупал свежие газеты и входил в дверь. В проходной его встречал осточертевший всем хмурый и сосредоточенный немец-вахтер, ветеран прошлой войны, хромой и злой, как цербер, — доверенное лицо отдела безопасности. На Довлата, как и на всех сотрудников — выходцев из Советского Союза, смотрел с почти неприкрытым презрением:

С утра Горелов надевал наушники и прослушивал передачи советских радиостанций, выбирал из сообщений цифры и факты, которые потом можно было бы соответствующим образом «обработать» и передать в русскую или другие национальные редакции. Радости от этой нудной работы было мало, но Довлат понимал, что проявлять инициативу в попытках переменить работу на «Свободе» не только не разумно, но и просто опасно. Такие инициативы тут наказуемы вдвойне — могут организовать такую тотальную проверку, что в постели с женой будешь чувствовать себя, как мышь под колпаком, или, того хуже, объявят «красным агентом» и вышвырнут с работы. Наоборот, он старался как мог и ни на что не жаловался.

Мало-помалу Ростоцки начал привлекать его к более тонкой работе — подслушиванию межведомственных переговоров на территории стран Восточной Европы и Советского Союза. Теперь наушники Горелова улавливали перехваченные мощными, высокочувствительными антеннами переговоры польских, чешских, советских диспетчерских служб, аэродромов, радиообмен судов дальнего плавания... Львиная доля такой информации от Горелова уходила уже не в службы пропаганды, а в отдел исследований и анализа, продукция которого — материалы для американской разведки.

Особенно Довлат старался, когда СССР начал работы по закладке нефтегазопровода в Западную Европу. Перехваченная Гореловым информация оказалась полезной при заключении контрактов с русскими на поставку технологического оборудования. Тогда коллектив отдела поблагодарил сам европейский директор радиостанций «Свобода» и «Свободная Европа» мистер Уолтер Скотт, он же вице-президент «Совета международного радиовещания», он же, естественно, и кадровый сотрудник ЦРУ.

Серж Ростоцки на радостях прибавил Горелову жалованье и стал доверять наиболее ответственную работу, как, например, подмену ушедших в отпуск сотрудников «сикрет мониторинг» — службы перехвата телефонных переговоров, ведущихся между иностранными посольствами, которые расположены на территории ФРГ, и торговыми судами социалистических стран, стоящими в западных портах. Такое доверие оказывается не каждому, и Горелов не жалел ни сил, ни времени, чтобы показать всем, а в особенности руководству, что он из тех надежных парней, на которых можно делать ставку. Наверное, это у него получалось — Ростоцки теперь не пропускал ни одной «летучки» или крупного совещания, чтобы не похвалить молодого сотрудника, не поставить его в пример.

Оставаясь с Гореловым наедине, он выказывал свою расположенность к нему тем, что дружелюбно оттягивал у него кожу на скуле, трепал ее и заговорщически приговаривал:

— Ох и лиса же ты, парень! Чую, толковый шпион из тебя получится!

В такие минуты Горелов чувствовал себя волчонком, которого ободряюще полизал матерый вожак, и слово «шпион» звучало как самая большая похвала.

Довлат знал, что ему завидуют. Зачастую, болтая с сотрудниками своего отдела о футболе, о налогах или открывшемся новом кафе, видел, как из-за беспечной и легкой улыбки, что в глазах собеседника, пучится на него белая, ядовитая ненависть... Но моральные аспекты волновали Горелова меньше всего. Среди волков жить — по-волчьи выть. Еще понравился ему афоризм шефа, сформулированный, не исключено, им самим: «Работать в доме терпимости и сохранять целомудрие невозможно». Не дурак он, Серж Ростоцки, старый бабник и садист. Не верит никому, и бесконечно в этом прав.

Верить здесь нельзя никому. В этом Горелов начал убеждаться с первого дня работы на радиостанции. Буквально с первого, потому что именно в тот день его поразили два обстоятельства.

Когда в отделе безопасности он получил новенький, оформленный по всем правилам пропуск и был представлен сотрудникам, первая сплетня, которую Довлат услышал, сразила его наповал.

Ральф Петерсон, руководитель отдела безопасности, матерый разведчик из ЦРУ, опростоволосился. На ленче он сидел за чашечкой кофе и по старой привычке проглядывал полученные им свежие материалы. Кофе кончился, и он побежал за второй чашкой, а документы забыл на столе. В это время за столик случайно присели два сотрудника радиостанции, и перед носом одного из них оказался донос на него самого. Причем автором доноса оказался его напарник по столу. Разразился скандал, и Петерсону пришлось срочно покинуть занимаемую должность.

Второй факт тоже заставил Горелова сразу трезво оценить обстановку в заведении, куда он попал работать. Разбирая свои стол, он обнаружил потайную полочку, на которой была ловко смонтирована, подставка для портативного магнитофона. Предшественник Довлата, престарелый Вихельсон, выходец из семьи бывших российских промышленных магнатов, видно, не брезговал подрабатывать на записи разговоров своих коллег.

Ближе узнавая людей, которые в разное время попали работать на радиостанцию, Горелов все больше убеждался в том, что людей с чистым прошлым тут почти нет. Строгая засекреченность каждого, псевдонимы вместо подлинных имен скрывали, конечно, многое, но люди есть люди — кто-то с кем-то поделился, тот перепил и сболтнул лишнее, и маски постепенно сползали. А за ними открывались порочные лица, гнилые души. Один — бывший уголовник, другой — вор и враль, третий — патологический доносчик, четвертый — пьяница, растленный тип, от пятого жди провокации... У Горелова сложилось впечатление, что вокруг него паноптикум из болезненно ущербных людей — алкоголиков, скрытых шизофреников, жуликов, корыстолюбцев. Особый интерес среди них представляли старички. Их осталось не так уж много, но зато за плечами примерно каждого второго служба в полиции, гестапо, расстрелы, кровь. Ведут они себя подчеркнуто тихо, рассказывают о себе мало, усердно скрипят перышками — пишут доносы в службу безопасности, чем резервируют для себя возможность получения более высокой, нежели у другого, пенсии. Иногда, правда, и с ними получаются недоразумения, как, например, с редактором отдела по имени Андрей Зарубик. Этот беленький, сухонький старикашечка недавно буквально взорвался, когда два молодых эмигранта из СССР начали изъясняться меж собой на иврите.

— Заткнитесь! — закричал вдруг Зарубик почему-то на немецком языке: — Я все-таки гауптштурмфюрер СС!

Но подобное случается крайне редко. Года два назад тихое болотце мирка ветеранов слегка взболтнулось, когда Роберт Редлих, бывший руководитель отдела печати и работы с общественностью, офицер ЦРУ, заявил в интервью корреспонденту одной из влиятельных газет, что на радиостанции «Свобода» нет военных преступников, а если таковые проникнут в ее штат, то будут привлечены к уголовной ответственности. Дернуло его ляпнуть такую очевидную даже для людей, не изощренных в политике, чушь. Ведь прицепись «красные» к этому, расковыряй чью-нибудь не совсем прикрытую биографию и пойдет по цепочке, полетят головы... Обошлось.

Довлату Горелову обстановка на радиостанции представлялась теплой, но грязной лагуной, мутную воду которой населяют разные по размерам хищные рыбы. Все они стремятся проглотить друг друга, а если не могут, то кусаются исподтишка.

Такая обстановка Горелову нравилась, потому что он с детства постиг для себя главное: в жизни людей, как и в джунглях, где водятся сильные и слабые звери, выживают всегда сильнейшие. А к слабым он себя не относил.

 

5

— Что было, то было. Да, я совершил много ошибок, я не приложил всех сил в борьбе с коммунистами, не отдал всего себя делу освобождения от этой всемирной угрозы! Но тогда я был слаб, потому что не знал бога. А теперь бог вошел в меня, он вдохнул в меня могучие силы.

Агап Егорович Ярыгин прокричал это на едином выдохе и сделал шаг назад. Трясущейся рукой он вытащил из кармана отсыревший уже платок и растер по мокрому лицу струйки пота — давало о себе знать не в меру выпитое пиво. Потом Ярыгин затолкал платок в брючный карман, но руку обратно не вытащил (по его мнению, это подчеркивало непринужденность поведения и умение держаться перед солидной аудиторией) и, выпучив глаза, приоткрыв рот, несколько секунд молча глядел на микрофон, будто школьник, не знающий ответа, ждал от него подсказки. Но это был лишь актерский прием — Агап Егорович таким образом держал публику, присутствующую в круглом зале Баварского пресс-центра. Он старался говорить хлестко, выкрикивал заученные высокопарные фразы с явным стремлением завоевать общественное мнение. Ему крайне важно было упрочить свою крепко пошатнувшуюся в последнее время популярность именно здесь, в Баварии, традиционном оплоте истинных борцов с «большевистской угрозой». Именно за этим он и приехал сюда из Южной Америки.

— В Союзе продолжают царствовать тирания и насилие. Так будет, пока там правят коммунисты. Когда мы их оттуда вышвырнем, Россия должна вернуться в старые границы.

— Какие именно? — задал вопрос один из корреспондентов.

— В границы царствования Иоанна Грозного. И руководить ею будет НТС — Народно-трудовой союз — наиболее совершенное и прогрессивное политическое формирование, достойными и последовательными представителями которого являются члены баварского отделения. Будущее за нами!

Редкие рукоплескания. Кто-то зевает, кто-то посмеивается, а кто-то слушает серьезно, будто и впрямь в микрофон вещает посланник всевышнего.

Идет пресс-конференция. Блицы сверкают все реже, потому что продолжается она уже сорок минут. Многие устали, особенно седовласые ветераны эмигрантского движения, пришедшие поглазеть на одного из руководителей энтээсовцев. Те откровенно дремлют, только вздрагивают иногда от выкриков Ярыгина. По обе стороны от интервьюируемого, шагах в четырех-пяти сидят в непринужденных позах в креслах-качалках два его телохранителя — профессиональные борцы каратэ. Ради безопасности шефа они готовы переломать кости любому.

— А правда, что лично перед вами сейчас остро встали финансовые проблемы?

Этот вопрос задал вертлявый корреспонденток с хватким взглядом. «Наверно, из какой-нибудь красной газетенки», — подумал Агап Егорович и спутался, смешался на мгновение. Он бы с удовольствием отдал этого лысого человечка своим скучающим телохранителям. Они бы сделали из него отбивную котлету. Но тут, к сожалению, пресс-конференция, рамки, этикеты... Ярыгин собрался.

— Все эти слухи — козни моих врагов, — сказал он бодро и с усилием усмехнулся.

Раздался чей-то откровенный смешок. Пресс-конференция продолжалась.

Во втором ряду круглого зала сидел Довлат Горелов и внимательно следил за ее ходом. Перед ним кривлялся жалкий и злой человек. Горелова передернуло от мысли, что этот фигляр смог бы когда-нибудь прийти к власти. Как бы тогда он, возомнивший себя божьим пророком, топтал косточки своих врагов, какие жуткие диктатуры установил бы! Не зря же сейчас его политическая серость, умопомрачительная ненависть к Советскому Союзу и агрессивность отпугивают многих даже рьяных реакционеров.

Начинал он, с точки зрения Довлата, путанно, но совсем неплохо. Будучи советским специалистом на стройке целлюлозно-бумажного комбината в одной из южноамериканских стран, влез в финансовые махинации, спекулятивные сделки и, окончательно погрязнув, понял, что в СССР придется за это отвечать. Тогда он попросил политического убежища в посольстве США, которое и получил.

Другой бы потерялся, — мало ли заблудших преступников, матерых и худосочных, зачахло в эмигрантском болоте. Этот — нет. Выкарабкался вот. Зацепился за НТС, походил там в низших чинах, попресмыкался, потом умудрился написать одну за другой две книжки о бывшей родине, да настолько злобных, что заслужил милости от лидеров НТС, получил в редакторство эмигрантскую газету, обрел какую-никакую известность, а теперь вот и сам, как говорится, при сане — возглавляет НТС всей Южной Америки.

Довлат ушел бы отсюда, из этого душного, прокуренного зала, чтобы не слышать истеричных выкриков новоявленного лидера НТС, не лицезреть этого бездарно оформленного фарса. Но уйти Горелов не может. Ярыгин нужен ему, нужен для дела, которое задумал он сам и которое осуществит во что бы то ни стало. На Агапа Егоровича ему тысячу раз наплевать. Для Довлата он всего лишь проходная пешка, ступенька, которая приподнимет Горелова над всем этим затхлым и прогнившим миром, который именуется эмиграцией. Ему наплевать на Ярыгина, как и на всех остальных...

Ну наконец-то угасли блицы, щелкнули выключатели телекамер, пресс-конференция закончилась. Ярыгин глотнул минеральной воды, и в сопровождении телохранителей пошел к выходу.

«Вдруг откажет? Как не хочется к нему подходить. Да и опасно, черт...»

Покатые плечи каратистов напряженно зашевелились под легкими пиджаками, когда какой-то парень окликнул их хозяина, и стал приближаться, — чего ему надо?

— Я вас слушаю. — Ярыгин приподнял голову.

— У меня к вам конфиденциальный разговор, Агап Егорович. — Горелов подошел как-то боком, крадущейся походкой. Он опасался этих истуканистых ребят с непроницаемыми лицами: «Треснут, и боли не успеешь почувствовать...»

— Для начала представься, — пробасил один из телохранителей и стал между Гореловым и Ярыгиным.

— Подожди, Смит, — небрежно отодвинул его Агап Егорович и, обращаясь к Довлату, важно изрек: — У меня нет секретов от помощников.

Они сели вчетвером в уютной комнатке отдыха, расположенной рядом с круглым залом, где было прохладно и нежно урчали кондиционеры.

Дабы рассеять подозрение Ярыгина, Горелов сразу вытащил свою замурованную в целлофан идентификационную карту сотрудника радиостанции «Свобода». Агап Егорович и «помощники» проштудировали ее от первой буквы до последней.

— Речь пойдет о вашем фонде. «Фонде освобождения России» — он ведь так именуется?

Русским незнакомец владел в совершенстве. «Наверно, из новеньких. Но настырный... Да и держится неплохо. Трусит, но держится... Такие ребята иногда выкидывают неожиданные фортели. Иногда и неглупые. Ну посмотрим, посмотрим. Так чего тебе, мальчик?»

— Интересно, какая же связь между вашей уважаемой радиостанцией и моим фондом? — натянуто заулыбался Агап Егорович.

Упоминание о ФОРе, его мертворожденном детище, ударило прямо в поддых самолюбия Ярыгина. Когда он создавался, все было так красиво обставлено и так умело преподнесено прессой, что факт его появления был расценен общественным мнением как важное политическое событие. Кое-кто понимал, конечно, что главной целью Агапа Егоровича было спастись от преследования налоговых ведомств — этих ненасытных троглодитов западного мира. От них не было никакого спасения. Идея создания фонда была поначалу манной небесной. Деньги Ярыгина сразу превратились как бы в общественные, а они, как известно, налогами не облагаются. Ну и потом — существуют же, как их там, фонды Льва Толстого, Герцена и прочие всякие. А разве он, Агап Ярыгин, не имеет права быть столь же известным? Решение было, принято. Некоторое время ушло на придумывание названия. «Фонд Ярыгина» звучал бы не очень призывно — это Агап Егорович признал с сожалением и сам. Кроме того, надо было размахиваться так размахиваться, и после некоторого раздумья фонд приобрел подходящее название — «Фонд освобождения России». Агап Егорович сформулировал и устав своего детища:

«...для материальной поддержки всех угнетенных и обиженных Советской властью...»

Поначалу все шло как полагается: Ярыгин выслал в несколько старых адресов кое-какие деньги. Но потом с ужасом понял, что так долго продолжаться не может. Это были его личные деньги! И посылать их за здорово живешь малоприятным людям, пусть даже для святой цели, было выше всяких сил Агапа Егоровича. Да и где гарантии, что пойдут заработанные его потом и нервами доллары именно на борьбу с большевиками, а, например, не на пьянку? Тем более что с падением популярности среди западных читателей катастрофически падали и гонорары. Налоговые же клерки теперь начали требовать постоянных отчислений от сумм, лежащих в фонде, причем именно на цели, оговоренные в уставе. Все это было хлопотно и в конечном итоге грозило разорением. Получался замкнутый круг.

— Прямой связи между ними действительно нет, — улыбнулся в ответ Горелов, — но у нашей конторы есть добрый и богатый шеф, которого ваш фонд весьма заинтересовал.

— ЦРУ? — догадался Агап Егорович.

— Точно, — сказал Довлат, не снимая с лица улыбки.

Парень начал Ярыгину нравиться. «Хват! Далеко пойдешь!» Выступать от имени столь солидной и богатой организации доверено не каждому.

— Но я и здесь не усматриваю, чем бы мог помочь вашему доброму шефу, — деланно сконфузился Ярыгин и втянул голову в плечи. «Ну, валяй же конкретику, мальчик. Запах денег появляется, но только запах...»

— Все же я настаиваю на конфиденциальном разговоре, простите уж...

— Покиньте нас на минутку, ребята, — тихо попросил Агап Егорович. Телохранители разом встали, почтительно поклонились Ярыгину и быстро вышли.

— Мы знаем состояние ваших дел, я имею в виду ФОР... Мы могли бы помочь вам утрясти неприятности...

— Каким же образом? — Агап Егорович даже вспотел. «Теплее, теплее...»

— Пользуясь официальным статусом вашего фонда, ЦРУ хотело бы время от времени переправлять некоторые денежные суммы в Россию.

— Понимаю, но специфика этой организации... не хотелось бы международных скандалов. И потом мое честное имя...

— Вашей репутации ничего не грозит. Связи с ЦРУ никто не усмотрит. Посудите сами: деньги будут инвестироваться на ваши счета, формально они будут ваши. Другое дело, что распределяться эти деньги будут по усмотрению ЦРУ... Но мы гарантируем, что в конечном итоге они будут служить святому делу борьбы с коммунизмом. Кроме того, Агап Егорович, — Горелов чуть потянулся к Ярыгину и лукаво сощурился, — фонд заработает на всю катушку, а это положительно скажется и на вашей доброй репутации.

— Я подумаю. — Агап Егорович смиренно потупил глаза, чтобы Горелов не увидел в них азартного, вожделенного блеска.

Через час Довлат вернулся на радиостанцию, в отдел анализа и исследований, и, зайдя к своему новому шефу Максу Стюарту, доложил:

— Сделка состоялась!

 

6

С некоторых пор квартира Семена Солоника превратилась в проходной двор. Так ее называет жена Семена — Наташа, вкладывая, впрочем, в это определение своеобразную любовь и даже гордость. Ведь получается, что она хозяйка этого самого проходного двора, а женщины, как известно, адаптируются быстро в любой обстановке.

Кто только у них не перебывал! И полысевшие, но все еще ходящие в «молодых», непризнанные читателями и оттого недоброжелательные литераторы, хмурые и грязнобородые представители авангардной живописи, страдающие от отсутствия спроса на свою экстравагантную продукцию, брошенные мужья и много другого разношерстного люда. У каждого в глубокомысленно сморщенном лбу пряталась печать богемности, и это создавало некоторую отрешенность от остального общества и кастовость. На «посиделках» у Семена и Наташи вся эта публика в паклевидных волосьях, потертых штанах, несвежо пахнущая, прихлебывала пустой чай и вела шумные беседы о творческих надрывах, о чужих удачах, об уехавших... «Навару» от таких гостей не было никакого, кроме редких и убогих подарков, и это обстоятельство хозяев жилища удручало. Но главное было не в этом, все неудобства перекрывались славой, которой пользовалась их квартира среди определенной части города. Ведь она слыла «салоном», и имена Семена и Натальи были популярны.

Гости из зарубежья изредка появлялись тоже, но в их появлениях не было системы. Так, заскакивали иногда, заодно с очередным гостем отечественным, хлебали жидкий чаек, произносили какие-то ломаные слова и улетучивались... навсегда.

Все изменилось, когда в квартиру впорхнула Сюзанн Найтингейл. Это было форменным чудом.

Она заявилась однажды прямо с утра, Семен только проснулся после вчерашнего тяжелого застолья и бродил по квартире с набрякшей за ночь головой, вяло и болезненно осмысливая суть вращающейся вокруг жизни. Сюзанн с порога затараторила что-то воздушное, кокетливо-непринужденное и притягательно-обаятельное. Семен первым ощутил, что сейчас должно произойти нечто необычное, хотя в голову ему вчерашним вечером кто-то будто вколотил громадный утюг, и тот сидел там, тупой и горячий.

Гостья, не закрывая рта, не ожидая приглашений, сняла пальто, надела шлепанцы и, пройдя в комнату, плюхнулась на стул.

— Здравствуйте, — сказала она на ломаном языке, — меня зовут Сюзанн Найтингейл.

— Здравствуйте, — ответил Солоник, вздрагивая от того, что каждое слово больно стучало в затылок, — крайне рад, а меня — Семен Никитич.

— Я уже знаю это, — сказала Сюзанн.

Хмель у Солоника стал улетучиваться. «С какой стати?»

— Я привезла привет от Горелоффа.

Нельзя сказать, что Семен и Наташа впали в восторг от этого визита. Но Сюзанн кроме аморфного привета привезла от Довлата и кое-что более материальное. С очаровательной небрежностью вывалила она содержимое принесенного баула: зонты, джинсы, какие-то пакетики — все цветное, броское, упакованное покатилось, рассыпалось...

Честно признаться, Семен подзабыл уже своего давнего приятеля. Чего теперь, разошлись и разошлись... Каждому свое... Не всем так везет — жениться на иностранках... Но такое напоминание о себе — это надо вам сказать...

— Ну и как он там, Довлат-то?

— Об этом говорят презенты. — Сюзанн просто светилась в улыбке.

— Да-а-а. — Наташины глаза искрились. Она просто влюбилась в Найтингейл.

— Вам понравилось, да?

— Конечно, а как же, еще бы, — зачастили, засуетились хозяева, и в голове у Семена прояснилось.

— Тогда я буду вас навещать и опять привезу чуть-чуть подарков, хорошо?

— Хорошо, хорошо! — разом крикнули Семен и Наташа.

Привета Горелову Семен не передал, не сообразил из-за охватившего волнения.

Найтингейл оказалась экскурсоводом. Довольно часто приезжала она потом в СССР с западногерманскими туристами и всякий раз заходила в гости, неизменно приносила подарки. Наташа и Семен ждали ее с нетерпением. Им нравилось, что в их доме появились необычные для других вещи. Придет кто-нибудь из знакомых, а в прихожей — причудливый светильник, на тахте в очаровательном беспорядке разбросаны журналы с броскими обложками, а на хозяйке — джинсовый передник с драконами. Умора, когда кто-нибудь возьмет со стола бутерброд с сыром, сунет в рот, а ничего не откусывается — гуттаперчевый! Все хохочут...

Фред Нуллерман вошел в их дом как-то буднично, просто и естественно. Сюзанн привела его однажды и объяснила Солоникам:

— Это мой дружок. Прошу его привечать. Он тоже немец, но живет в другой стране.

Ну еще бы не привечать такого парня. Он стал приходить в гости часто, потому что стажировался на курсах русского языка при университете и, в отличие от Сюзанн, жил теперь в городе не наездами, а целых несколько месяцев. Наташе Фред не мог не понравиться. Этот голубоглазый и светловолосый «стопроцентный» немец был куда щедрее Сюзанн. Даже если торопился и заскакивал на минутку, обязательно подсядет к хозяйке с широкой и простой улыбкой, протянет сжатую ладонь, приоткроет таинственно, а там японская зажигалка или доллар, к примеру. Безделица, конечно, сущий пустяк, но кому не приятна такая чуткость?

Наташа — мастерица давать домашние прозвища — нарекла Фреда Нуллермана Федей, так теперь его и величала. Тот не обижался. Было сложнее с Наитингеил. Назвать ее Сюзей было как-то неловко. Наташа опробовала несколько имен — на русский ее имя перевести не удавалось. В конце концов Сюзанна стала Заной. Кроме удобства это было и безопаснее. В пестрых компаниях, собирающихся у Солоников, иностранцы были просто Федей и Заной. Поди разберись, что они из Западной Германии, а, например, не из Чехословакии. Самого по себе факта, что у них бывают западные гости, Солоники не пугались, но зачем самим создавать пересуды и кривотолки? Вдруг кто-нибудь неправильно поймет?..

С Федей никогда не было скучно. Он был превосходным собеседником. Отхлебывая чай, он в полемическом задоре встряхивал свисающей на лоб прядью и рассуждал необычайно свежо и живо:

— Консерватизм во взглядах на методологию искусства порождает регресс всего общества. К примеру, не может быть никаких разновидностей реализма, кроме реализма вообще. При чем тут социалистический, капиталистический?

Эта «широта» эстетических взглядов Феди немного смешила Семена. «Но ему необходима языковая практика. Ведь он готовится к защите диссертации по искусствоведению. Пусть развлекается», — снисходительно думал Семен.

Что касается языковой практики, то Наташа изумлялась: он же великолепно владеет русским, к чему ему это стажерство?

А Фред улыбался и объяснял:

— Надо соблюсти некоторые формальности.

Для Семена тут тоже не все было понятным, но себе и Наташе он объяснял это так: наверняка и у них, на Западе, полно бюрократов и, чтобы защитить диссертацию, надо в учебном процессе поставить требуемые «галки»...

Нередко вместе с Фредом заглядывали его знакомые, другие иностранцы. Наталья их делила на категории «порядочных» и «непорядочных», исходя из кредитоспособности того или иного гостя. Но в глаза ведь этого не скажешь, и Наталью это мучило. Как-то зашел даже сотрудник американского консульства (так он представился), элегантный и странный. Принес такие щедрые сувениры, что Наташа потом вспоминала его каждый день и все просила Федю, чтобы привел того дипломата как-нибудь еще. Странным тот американец показался Семену потому, что, придя на квартиру, как-то настороженно все высматривал, выглянул во все окна, в разговоре почти не участвовал, а только все слушал, слушал. Но это не в счет. Главное, что принес целую сумку подарков. Так их и оставил вместе с сумкой, когда уходил.

С некоторых пор Семен Солоник стал замечать перемены в настроении жены. С лица Натальи не сходило теперь выражение глубокой удовлетворенности и внутренней успокоенности. Он как-то спросил у нее о причине душевного подъема.

— Ты знаешь, — ответила Наташа, шепча заговорщически, — теперь у нас даже соль только американская.

 

7

Сделанным предложением Семен Солоник был обескуражен и ошеломлен. Ему страшно не хотелось продолжать этот разговор, опутывающий его липкими и крепкими нитями. Впечатление было такое, что ему связали руки и теперь толкали во что-то жуткое и вязкое. Но американец настаивал:

— Это не разговор деловых людей. Вы уходите от прямого обсуждения. В конце концов, это просто не по-джентльменски, мы на вас потратили солидные деньги...

С другого бока от Семена сидел Фред и доброжелательно улыбался:

— Странно, что вы этого вдруг испугались. Ситуация ведь самая безобидная. Вам абсолютно ничего не грозит.

— Ну что я, маленький и ничего не понимаю? — вяло сопротивлялся Семен, — тут пахнет политикой, а мы с ней разнополюсные. Тут можно крепко схлопотать...

— Опасность вам лишь грезится, — додавливал его на лопатки дипломат, — дело совершенно безопасное и надежное. Кроме того, не пора ли вам, солидному и авторитетному человеку, перестать ходить в вечно голодных и смешных модернистиках? Мы предлагаем серьезный бизнес, который вас обеспечит и приподнимет над этой бездарной и оборванной шантрапой.

— Ваш друг Довлат Горелов такого же мнения, а он-то не стал бы вас обманывать, — вторил американцу Фред Нуллерман.

— Ему хорошо из-за бугра указывать, ему-то действительно бояться нечего, — сопротивлялся из последних сил Солоник. А в душе, в самой дальней, потаенной ее глубине, родился уже кто-то маленький, цепкий и настойчивый. Он скребся мелкими острыми коготками, отвоевывал себе пространство и пульсировал: «Надо решаться! Надо решаться!»

Они сидели на скамейке меж высоких старых лип, по кронам которых скользил несильный ветер, шуршал листьями, постукивал ветками. Прямо перед ними рябился мутноватый запущенный длинный пруд. В нем плавали обнаглелые дикие утки, ковырялись в тине и занудно крякали — выклянчивали у прохожих корм.

Солоник вытащил из кармана письмо от Довлата, которое полчаса назад передал ему дипломат, и вновь в него вчитался.

После немного хвастливого рассказа о себе и своей нынешней работе на радиостанции «Свобода» Горелов очень лестно высказался и о самом Семене. Солоника приятно щекотнуло давно не слыханное: «бесконечно талантливый», «самобытный»... А дальше шло то самое предложение, которое и ошеломило и взволновало.

Семену предлагалось не более не менее как быть распорядителем в городе «Фонда освобождения России», учрежденного в Южной Америке каким-то писателем Ярыгиным. В сугубо тактичной форме Горелов писал далее, что деньги фонда Семен будет выплачивать тем, кто «пострадал за политические убеждения», а также их семьям. Довлат сообщал, что деньги будут выдаваться Солонику тем, «кто передаст письмо», а распределять их он будет сам. Выплачиваемые суммы в каждом конкретном случае должны назначаться самим Семеном, «исходя из целесообразности», как оговаривал Довлат. Еще Горелов просил Семена «доверять людям, передавшим письмо, как ему самому». Этот момент Солоника покоробил. «Если бы я тебе самому так уж сильно доверял», — тоскливо кольнула мысль.

В самом конце письма была маленькая приписка, но в ней-то и заключалась вся соль.

«Жизнь здесь, как и везде, нелегка, — откровенничал перед Семеном Довлат, — тебя постоянно хотят сделать аутсайдером, поэтому приходится накачивать мышцы и работать локтями. Старый дружище, ты должен понять, что я не зря взялся за этот фонд. Тебе он должен принести деньги, а меня укрепить в статус-кво и поселить под крышей, под которой не каплет. Поэтому этот фонд — мое детище — должен работать на меня. От тебя требуется малое: деньги, затрачиваемые на помощь политзаключенным, должны идти в обмен на любую информацию, которая хоть как-то пахнет политикой. Ну, там преследования, аресты и прочее, тебе объяснят. Все это нужно для радиоточки, где мне сподобилось трудиться...»

Ничего себе приписочка... От нее опять стало не по себе, и к ногам полез холод.

— Вы что, не понимаете, как это все будет называться, если привлекут?.. Это же шпионажем пахнет... — надсадно выговаривал Солоник.

Но, несмотря на сидевший еще в груди страх, сам он вдруг осознал: он пойдет на это! Он согласится! Черт возьми, ведь болвану ясно, что он сам, бесконтрольно, будет распоряжаться деньгами, и, скорее всего, немалыми. Тут простор-то какой!.. Те, кто сейчас его вербует (Солоник знал, что это именно так и называется), прекрасно это понимают, но, связанные условиями игры, не могут ему сказать об этом прямо. Хм, занятная ситуация. Тогда, как говорится, не слишком ли быстро я бегу?.. Только теперь бы не выскочить из роли. А то вызовет недоумение... Надо отыскать верные аргументы. Ну помогайте, вербовщики!

— Вы совершенно не рискуете, — убеждал с открытой широкой улыбкой Нуллерман, — этот фонд — организация сугубо официальная, ее деятельность зарегистрирована и разрешена государственными органами, поэтому фонд может совершенно открыто выплачивать свои деньги любому человеку, проживающему в любой точке земного шара. Вы же всего лишь будете помогать ему в этом. Какие к вам могут быть претензии? — Фред просто расцвел в ясной улыбке.

— А названьице-то придумали, названьице-то, — постанывал Солоник. — Только за него засадить могут. Какое к черту освобождение? Дурацкое все, наивное...

— Это верно, — согласился иностранец, — но вы ведь не собираетесь записывать название фонда на транспарант и носить на груди по площадям. Кому оно известно, это название? Дело не в нем, а в действии.

— То-то и оно, что в действии вся опасность. Информация эта еще...

— Ну-у, это и вовсе сущий пустяк, — облегченно вздохнул Нуллерман, — она ведь будет устной. Сначала рассказали вам, вы — мне, а я — кому надо. И Горелов получит ее в готовеньком виде, тепленькую, на другой же день.

Дипломат добавил:

— На случай, если получите нечто более серьезное, продумаем бесконтактный вариант связи.

И тоже, впервые за весь разговор, натянуто и надменно улыбнулся.

Со встречи Солоник ушел усталый и разбитый, с чувством человека, попавшего в ледяной, бешеный водоворот и чудом спасшегося. Один нагрудный карман оттягивала увесистая пачка денег, в другом покоился список людей, сведения о которых интересовали Довлата Горелова и кого-то еще. Через неделю он передал Фреду Нуллерману первую информацию об одном из тех, кто был в списке, — о человеке, отбывающем наказание за совершение особо опасного государственного преступления.

Еще через неделю радиостанция «Свобода» передала сообщение о «гонениях» на этого «узника совести».

 

8

Половина девятого. Капитан Александр Павлович Васильевский, старший оперуполномоченный, шел по длинному коридору Управления госбезопасности. Впереди, в дальнем конце, разлился желтоватый свет. Там утренние солнечные лучи пробили неохватные угловые окна и раскидали по стенам яркие блики. Кое-где уже постукивали открывающиеся двери — это пришли на работу такие же, как и Васильевский, любители появиться на работе пораньше, посидеть в кабинетной тиши, сосредоточиться, составить план на день, а то и просто почитать свежую газету.

Александр Васильевский это утреннее время тратил по-своему. Он использовал его для приведения в надлежащий порядок всякого рода оформительских и прочих бумажных дел — разбора накопившихся документов, ответов на запросы, поступившие из других управлений, подготовку справочных материалов. Нельзя сказать, что все это безусловно нравилось капитану, однако работа с документами была неизбежной, неминуемой частью основы основ — оперативной работы, а ей он служил беззаветно.

Александр открыл сейф. На средней полке, на самом видном месте, лежала синяя папка с надписью «В первую очередь». В ней обычно хранились почта и наиболее срочные документы.

Васильевский взял ее, положил на рабочий стол и, когда удобно уселся в старое свое кресло с подлокотниками, раскрыл. В синей папке лежал один-единственный документ — обыкновенный почтовый конверт с видом Финского залива. По заливу бежала яхта с треугольником паруса набекрень, над парусом кружили чайки. Там, где должен был быть адрес, стояла лаконичная надпись, сделанная быстрым, ровным почерком: «Управление КГБ». Отправитель указан не был. Налицо все атрибуты анонимного письма. К конверту скрепочкой была прикреплена полоска бумаги с резолюцией начальника отдела:

«Т. Васильевский, прошу переговорить».

Текст самого письма оказался интересным.

«Сразу хочу подчеркнуть, что уважаю вашу организацию, а также дело, которому она служит. Именно поэтому и решился сесть за это письмо, хотя, честно говоря, ох как не хотелось. Всегда не хочется влезать в обстоятельства, которые могут принести дополнительные хлопоты. А посему — миль пардон за инкогнито. Но тут, по-моему, случай особый, и молчание с моей стороны будет неоправданным.

Теперь по сути.

Несколько лет назад судьба столкнула меня с довольно интересной (тут я имею в виду, конечно, внешние характеристики) молодой женщиной по имени Наталья Солоник. Некоторое время мы были с ней сослуживцами. Наши с ней приятельские отношения вскоре, как это иногда бывает, переросли в дружеские, а потом и... Прямо говоря, мы с ней до сих пор встречаемся. Не стану останавливаться на своем семейном положении, дабы, не вызывать у столь солидной и серьезной организации, как ваша, сомнений о моем моральном облике. Но вынужден признаться, что Наталья замужем, потому что все дело не в ней, а в ее муже.

На протяжении уже примерно года моя подруга рассказывает мне, что ее муж тесно общается с иностранцами. Самим по себе этим фактом Наталья довольна, потому что это приносит ее семье заметную выгоду. Но последнее время она весьма обеспокоена тем, что иностранцы втянули ее мужа в какие-то грязные дела, смысл которых она не совсем улавливает, хотя чувствует, что дело зашло слишком далеко и муж может, что называется, «загреметь». А пару дней назад она в большой тревоге сообщила мне, что муж собирается отдать американцам какой-то важный документ.

Вот и все, что я хотел вам рассказать. Теперь моя совесть не будет меня царапать по ночам. Честно говоря, знаю я немножко больше, но уверен в том, что столь авторитетная организация разберется во всем сама...

С уважением, гражданин города».

Занятное письмо, Васильевский откинулся на спинку кресла и задумался.

Непохоже, чтобы анонимный автор выдумал всю эту ситуацию для того, чтобы подурачить Управление госбезопасности. За беспечным и фривольным тоном письма скрываются, по всей видимости, долгие сомнения не очень сильного и не совсем порядочного, но не потерявшего еще совесть человека. Александру показалось даже, что неизвестный автор подспудно хочет, чтобы органы КГБ вышли на него сами и освободили от бремени информации, которая лежит на душе тяжким якорем и которая ему вовсе не нужна.

Когда идешь с какой-либо оперативной проблемой к начальнику отдела, надо заранее подготовить возможные варианты решения этой проблемы. У начальника и без того много вопросов, он просто не в силах думать за каждого. Тем более что оперативный работник обязан знать свой участок и задачи во всей широте деталей и нюансов. Это истина, которую всякий сотрудник постигает в органах с первых шагов работы.

Автора письма, безусловно, надо устанавливать в кратчайшие сроки и выходить с ним на беседу, но это задача номер два, потому что о нем совсем ничего не известно, кроме того, что он, видимо, средних лет, скорее всего, женат и имеет любовницу по имени Наталья Солоник. Начинать надо с нее, благо фамилия не очень распространенная. Можно попытаться получить ее данные прямо через ЦАБ. Васильевский набрал номер и услышал бодренький молодой голос дежурной, еще не издерганной с утра обилием справок.

— Чем могу быть вам полезной? — весело спросила девушка на другом конце провода. Видимо, у нее было хорошее настроение.

— У меня трудная задачка, не знаю, справитесь ли?

— Постараюсь, — не испугалась молоденькая дежурная.

Александр никогда не видел ее, но сейчас отчетливо представил ее лицо, несомненно симпатичное, с остреньким носиком и почему-то с косичками, которыми она решительно встряхнула. Такие в школе бывают пятерочницами.

Дежурная по ЦАБу назвала Васильевскому шесть Наташ по фамилии Солоник, которые по возрасту подпадали под то, что его интересовало.

Александр выписал на отдельный лист только трех. Остальные вряд ли походили на ту женщину, о которой говорилось в письме. Одна, по данным адресного бюро, работала в прокуратуре, другая была штурманом гражданской авиации, а третья проживала не в городе, а в одном из отдаленных районных центров области. Остались: преподаватель книготоргового техникума, манекенщица из Дома мод и продавец продовольственного магазина. Васильевский поставил вопросительный знак напротив фамилии продавца. Той, судя по дате рождения, было сорок шесть лет, а автор письма утверждает, что его любовница молода...

Пятнадцать минут десятого. Александр нажал кнопку селекторной связи:

— Михаил Александрович, разрешите зайти для доклада...

 

Преподаватель товароведения книготоргового техникума Солоник Наталья Николаевна, двадцати семи лет, абсолютно не может проходить по версии. Это Васильевский установил сразу, как только взял в руки ее личное дело в отделе кадров. С фотографии на него строго взглянула из-под сильных очков в толстой оправе худощавая, очень строгая женщина, которая, как свидетельствовала анкета, никогда не была замужем. В старом красивом здании техникума, расположенном в тихом уголке города, Александр пробыл всего двадцать пять минут и направился в Дом мод.

Старушка вахтер с удовлетворением восприняла высказанное Васильевским пожелание работать в Доме.

— Манекенщиком небось?

— Хотелось бы. А возьмут?

— Кто его знаеть. Возьмуть, наверно. Почему не взять? Возьму-у-ть! Кадровик у нас хороший, хоть строгай, а хороший. Приглянись токо ему.

— А как приглянуться-то? Насильно мил не будешь.

— А ты по-военному с им, по-военному. Он у нас с медалями, воевал, значит. Беги, милай, с богом. Третий этаж, комната сто двадцать семь.

— Как его зовут-то, бабушка?

— Антон Ипполитычем, ха-а-роший мужчина.

Знать имя человека при знакомстве с ним — это уже наполовину обеспечить доброе развитие знакомства. Людям всегда нравится, когда незнакомый человек оказался настолько тактичным, что, видя тебя впервые, уважительно произносит твое имя. Это поднимает человека в собственных глазах. Особенно это важно, когда приходится знакомиться с кем-либо от имени органов КГБ. Тогда у человека сразу зарождается уважение не только к тебе, но и к организации, которую ты представляешь.

На втором этаже Александр увидел дверь, на которой было написано: «Демонстрационный зал» — и не удержался, чтобы не заглянуть. В первых рядах просторного, обставленного рядами кресел зала сидели сосредоточенные люди и, глядя на сцену, негромко переговаривались. По сцене непринужденно ходили два стройных мужчины и демонстрировали присутствующим модели рабочей одежды. Один из них, с темной бородкой, на вид лет сорока, элегантно, как-то ненавязчиво показывал сидящим в зале достоинства своей модели. Второй — светлый и высокий — был помоложе. Он заметно суетился и излишне вертелся. Потом мужчины ушли, и на сцену выбежали длинноногие девицы...

Антон Ипполитыч, начальник отдела кадров, встретил Васильевского приветливо и проявил всяческую готовность оказать ему любую посильную помощь.

В маленьких коллективах, как в небольшой деревне, все знают друг о друге всё. Поэтому было бы куда проще спросить сейчас у Антона Ипполитовича напрямик о Солоник Наталье Матвеевне, манекенщице Дома мод, — как она и что. Есть ли у нее любовник из числа работников этого же Дома? Хороший кадровик (а Антон Ипполитович, несомненно, таким являлся) иногда о-очень много знает... К сожалению, даже у него Васильевский не вправе интересоваться конкретными лицами. Где гарантия, что это не повредит потом человеку?

Антон Ипполитович немного обиделся, когда Александр не проявил конкретного интереса (уж ему-то надо знать о непорядках в коллективе), но просьбу сотрудника госбезопасности показать все личные дела выполнил беспрекословно.

Наталья Солоник в числе работающих не значилась. Васильевский нашел ее дело среди недавно уволившихся. Она ушла десять месяцев назад «по собственному желанию», но в графе «Поощрения и взыскания» чернели тушью два выговора за прогулы, так что процесс увольнения из Дома мод сопровождался для нее, видимо, некоторыми осложнениями.

Искать «сослуживца» пришлось дольше. Александр всматривался в почерки мужской части работников Дома, пытаясь отыскать хоть некоторое сходство с почерком автора анонимного письма. Было очевидно, что тот изменил почерк. Об этом свидетельствовал наклон букв в левую сторону, явно искусственный, потому что буквы «прыгали» в наклоне и размере, чего не бывает в скорописи устоявшегося почерка. Автор пытался изменить форму и самих букв, но сделать это малотренированному человеку крайне трудно: когда стараешься писать быстро, твой индивидуальный почерк неминуемо «вылезает», особенно в написании наиболее сложных букв. У автора письма таких характерных букв было несколько. Александр приметил, прежде всего, «ж», «в» и «к» с повторяющимися особенностями.

Когда открыл заявление о приеме на работу Кунгурцева, сразу увидел: вот они, буковки, со знакомыми завитушками и хвостиками, как на ладошке, так и выделяются, ни с чем не спутаешь, хотя почерк на первый взгляд совершенно иной. Немного отдышался, проверил еще раз. Нет, нет ошибки! А с фотографии на Васильевского глянул тот мужчина с бородкой, который демонстрировал сейчас рабочую одежду в зале на втором этаже.

Итак, Кунгурцев Анатолий Константинович, тридцати девяти лет, манекенщик Дома мод.

— Во сколько у вас обед, Антон Ипполитович?

— Положено с часу, но, знаете, полутворческая среда...

— Огромное вам спасибо! Вы нам очень помогли.

— Да чем помог-то? И не спрашивали ни о чем.

Антон Ипполитович, похоже, был всерьез озабочен тем, что сотрудник госбезопасности не поговорил с ним о коллективе, никем не поинтересовался. Он суетливо проводил Васильевского до лифта, озадаченно и ждуще на него глядел. Александр в другой раз не оставил бы его, действительно настоящего и делового кадровика, в таком неведении — послушал бы его сетования о нынешних проблемах и сложностях, поддержал бы, поохал бы над чем-нибудь вместе: людям это нужно... Но сейчас он должен был перехватить Кунгурцева и торопился.

Манекенщик вышел минут через сорок и пошел мимо Васильевского, сидящего со скучающим видом на парапете подземного перехода и читающего новую книгу известного академика-международника. Александр догнал его когда они отошли подальше от места работы Кунгурцева, — меньше шансов, что увидят сослуживцы, — пошел рядом и сказал:

— Здравствуйте, гражданин города.

Кунгурцев остановился, будто с маху стукнулся о стену, и оторопело уставился на Васильевского.

— Удостоверение нужно показывать? — улыбнувшись, спросил Александр.

Бледный, вытянувшийся Кунгурцев тоже попытался улыбнуться в ответ, но губы у него задрожали, и улыбка потерялась, растворилась на растерянном лице.

— Я допускал возможность, что вы меня разыщете. Но чтобы так быстро...

— Это не так сложно, как кажется.

Руки манекенщика повисли, только глаза остались напряженными.

— Вы меня куда-нибудь сейчас поведете?

А Васильевский вдруг сказал:

— Давайте зайдем куда-нибудь. Вместе перекусим.

 

9

В кабинет подполковника Сергеева, начальника отдела, через открытую форточку долетал приглушенный лязг трамваев, отдаленный звон детских голосов — гомон шумного города. Знойный, немного пыльный, даже здесь, на высоте пятого этажа, июльский воздух медленно втекал в помещение душной массой, и работяга вентилятор ничего не мог с ним поделать.

Сергеев сидел за столом в расслабленной позе, теперь, к вечеру, заметно усталый. Пиджак висел на одном из стульев, рубашку из-за жары подполковник расстегнул, отчего из-за ворота багрово заотсвечивал крепкий загар. Начальник отдела нервничал. Ни в интонации разговора, ни в выражении лица это не ощущалось, но неразлучная старенькая «паркеровская» ручка, легонько зажатая между двух вытянутых пальцев, опять постукивала металлическим наконечником по столу. Васильевский, как и другие «старожилы» отдела, предостаточно знал слабости и привычки своего начальника. Нервничать Сергееву было отчего. Информация, полученная Васильевским от Кунгурцева, была слишком серьезной.

— А что нам известно о Нуллермане? — спросил подполковник у Александра.

— Стажируется русскому языку при университете и собирает материал для диссертации. Университетская администрация жалуется, что к занятиям относится наплевательски, пропускает лекционные часы. Имеет по этому поводу два предупреждения. В общем, на грани исключения с курса. В деканате говорят, что все время занят чем-то другим. Только и знает, что катается на своих «Жигулях» по городу.

— У него что, и машина есть?

— Да, приобрел с помощью своего диппредставительства, как только прибыл в город. В общем, спасает иностранца от исключения только совершенное знание русского языка и неплохое владение материалом по теме.

— Откуда он прибыл?

— Родом из Гамбурга. Отец по национальности украинец, в годы войны переметнулся к немцам, служил в армии Власова. После войны с помощью американцев обосновался на Западе. Женат на немке, поменял свою фамилию на ее. Сейчас владеет небольшой компьютерной фирмой. Один из активистов НТС, влиятельная фигура среди эмигрантов.

— Похоже, что и отпрыск его втянут в эти круги.

— Похоже. Думаю даже, что несомненно втянут. Наталья Солоник многое рассказала своему любовнику Кунгурцеву. В частности, по ее словам, Фред Нуллерман приводил на их квартиру американского дипломата, описание внешности которого совпадает с обликом Дэвида Брайта, выдворенного за шпионаж месяц назад.

— Седьмого июня. Помню этого наглеца цэреушника.

— Мне, Михаил Александрович, показалось, что сама по себе идея использовать ярыгинский фонд в целях добывания информации принадлежит не каким-то кустарям из НТС, а именно ЦРУ или какой-нибудь другой разведке. Уж больно тонко все организовано. Солоник — фактически резидент. Нуллерман — посредник между ним и американским консульством, консульство по диппочте передает полученную информацию за кордон.

— Но мы-то с тобой знаем, что НТС тесно связан с ЦРУ.

Васильевский улыбнулся: начальник отдела не изменяет своей привычке «прокатывать» на подчиненных все варианты той или иной версии, а заодно и потренировать их в оперативном мышлении.

— Все равно даже сильной эмигрантской организации не создать эффективной шпионской системы без помощи разведки. К тому же участие в этой акции Брайта... В общем, думаю, что Нуллерман — или кадровый сотрудник ЦРУ, или, как минимум, его агент.

— Ты не торопись, Саша, с выводами. Похоже, что так, но это надо проверить. — Сергеев задумчиво посмотрел на окно. — Все же очень интересны данные Кунгурцева о тайниковой операции. Эту ситуацию надо проработать в мелочах. Расскажи об этом поподробнее.

Васильевский волновался. В истории с ярыгинским фондом пахло чистым шпионажем, здесь нельзя было ошибиться, и, передавая начальнику свой разговор с Кунгурцевым, Александр боялся что-либо упустить, забыть или просто перепутать. Важна была каждая деталь.

— Первое время Семен Солоник «поставлял» Нуллерману мелочи. Ну там данные о судебных процессах над отщепенцами всякими, цифры и факты, потребные для радиостанции типа «Голос Америки», «Свободная Европа», «Свобода». Кстати, помните, Михаил Александрович, недавнее совещание у начальника управления, где было сказано, что в последние месяцы «Свобода» активизировала враждебные передачи на наш город?

— Помню. Возможно, что связь тут есть, ты не отвлекайся.

— Потом, когда круг информаторов у него расширился, Солоник стал получать данные более «солидные».

— Извини, что перебиваю, ты не интересовался подробнее у Кунгурцева, что за контингент подобрался этих информаторов?

— Наталью это беспокоило больше всего. Она жаловалась любовнику, что у мужа появились друзья — почти все с уголовным прошлым или уголовники потенциальные. Все они с соблюдением конспирации встречались с Семеном, передавали какие-то записи. Наталья говорила, что муж плевался и чертыхался после встреч с ними, даже руки каждый раз мыл. За принесенные сведения они требовали крупные суммы, и Семен шептал жене, что из-за денег эти люди и мать родную не пожалеют. Двух из них Наталья особенно боялась. По виду — преступники отпетые.

Сергеев покачал головой. Васильевский продолжал:

— Кто-то из этих информаторов нашел некоего подонка, якобы инженера, который добыл сведения, касающиеся судостроения и продал их Солонику.

— Сумма выданных денег не называлась?

— Кунгурцев не знает ее, потому что не знает и Наталья, известно лишь, что речь идет о тысячах рублей.

Васильевский невольно поерзал на стуле и вздохнул. Теперь заходила речь о главном.

— У Солоника и Нуллермана, со слов Натальи, есть договоренность, что в случае получения серьезных разведданных они не контактируют друг с другом непосредственно, во избежание неприятностей Солоник передает добытые шпионские сведения стажеру через заранее обусловленное место — тайник.

— Обычный шпионский прием, — кивнул Михаил Александрович.

— Кунгурцеву известно, что Солоник добытый материал уже заложил в тайник, чтобы не держать его дома и не подвергать себя опасности. Нуллерману сразу не дозвонился, потому что того нет сейчас в городе — выехал зачем-то в Москву. Но там Семен его все же по телефону разыскал и сообщил намеками, что «груз доставлен по адресу».

— Нуллерман обещал прибыть дня через два-три?

— Да.

— И разговор этот состоялся вчера вечером?

— Так точно.

— Да, Александр Павлович, со временем у нас с тобой не густо. — Сергеев встал, сунул обе руки в карманы и вышел из-за стола. В раздумье он прошел к окну, постоял, поглядел на шумный проспект, на реку, выглядывающую из-за красных крыш, потом развернулся и, не вынимая из карманов рук, присел на подоконник. — Главная задача — это, конечно, тайник. Его надо найти сейчас во что бы то ни стало. Даже если мы проконтролируем приезд Нуллермана из Москвы и в случае самого невероятного везения — подход к тайнику, осуществлять захват шпиона будет крайне сложно: мы не знаем места закладки — раз, не будет фактора внезапности — два, Нуллерман безусловно продумал все возможные легенды и линию поведения на случай захвата — три. Во всех случаях инициатива за ним, а не за нами.

Начальник отдела сосредоточенно помолчал, опустив голову, потом опять обратился к Васильевскому:

— Значит, Кунгурцев утверждает, что тайник где-то на одном из загородных шоссе?

— Не совсем так. Наталья лишь обмолвилась ему как-то, что Семен, жалуясь на связанные с делами фонда хлопоты, сетовал, что приходится «играть в шпиончиков», ездить за город, «рисовать крестики на придорожных столбах».

— Ну нам, Александр, не до жиру. Основную версию будем строить на этом.

Подполковник сел опять за стол, легонько прихлопнул о его полированную поверхность ладонями.

— Создаем оперативную группу. Ты, Александр Павлович, будешь старшим. Сотрудников подбери сам. Сбор завтра в восемь. Сразу доложишь предложения по всем аспектам.

Когда Васильевский был уже на пороге, Сергеев, улыбнувшись, сказал:

— Мне кажется, что это Прибрежное шоссе, но я не настаиваю...

 

10

Александр остановил машину на обочине, выключил зажигание, положил руки на руль и прилег на него всей грудью. Не получается. С утра сегодня он на колесах, целый день обшаривает Прибрежное шоссе, глотает придорожную пыль, разглядывает стоящие тут и там большие и малые столбы — отрабатывает главную версию. Сколько же их, оказывается, на дороге! Никогда не предполагал, что так много... Неблагодарное дело — искать то, о чем не имеешь элементарного представления. Крестик на столбе. Он может быть разных размеров, выполнен может быть в любом цвете, карандашом, мелом, чернилами... Если вообще должен быть крестик, а не любая другая метка. Контейнер, куда заложена шпионская информация, это, возможно, и спичечный коробок, консервная банка, кусок дерева, огрызок метлы — то есть любая емкость, которая не бросается, в глаза. Подчиненные Васильевскому члены опергруппы заняты более конкретными делами. Один направлен в Москву, чтобы наблюдать за действиями Нуллермана, другой контролирует действия Солоника, третий... Александр же отрабатывает основную, самую сложную версию.

Время движется к вечеру, хорошо еще, что совсем недавно закончились белые ночи и долго не будет темнеть. Но это не успокаивает, потому что он ничего не нашел. Нет, надо еще раз проанализировать карту, сосредоточиться, подумать.

Достав из «бардачка» сложенную вчетверо карту шоссе, Васильевский вышел из машины, перепрыгнул через канаву и сел среди сосен на землю, расстелил карту.

Точка зрения Сергеева о том, что наиболее вероятным местом закладки тайника является Прибрежное шоссе, основывается на неоспоримом факте, что иностранец должен знать это шоссе лучше, чем другие загородные дороги. Именно это шоссе ведет к месту отдыха дипломатов и сотрудников консульств, по этому шоссе часто выезжали за город и Дэвид Брайт, и сам Нуллерман. Изведанное место, как и проверенные способы, всегда наиболее охотно выбираешь, когда сделаешь что-либо связанное с риском. Но даже и это не являлось главным. Главным было то, что в случае, грозящем провалом, Нуллерману было бы проще объяснить свое нахождение именно на этом шоссе, это выглядело бы естественным.

Когда сталкиваешься с плохо прогнозируемыми обстоятельствами, надежнее всего поставить себя на место того, кто тебя интересует.

Васильевский сегодня уже несколько раз, если можно так сказать, мыслил «а ля Нуллерман». Искал место закладки тайника и неподалеку от дач дипломатов, и на выезде из города, и в наиболее укромных местах шоссе.

Стоп! Почему именно укромных? Начнем сначала, без спешки и суеты.

Будет, наверно, логично, если искомое место (назовем его «икс») будет: а) открытым, то есть хорошо просматриваемым (господи, это же естественно!); б) без ограничительных знаков, тогда проходящие машины не смогут в этом месте притормаживать, что само по себе может обеспечить возможность захвата у тайника; в) недалеко от залива либо какой-нибудь достопримечательности. Для посторонних тогда объяснимы выход из машины и маленькая прогулка.

«Что же, попробуем поискать, исходя из таких возможных соображений Нуллермана». Васильевский долго смотрел на расстеленную на траве карту, потом достал из кармана карандаш и решительно поставил маленькую буквочку «икс» в районе сорок второго километра.

...Фломастерный крестик он заметил с обратной стороны шестого по счету осмотренного им осветительного железобетонного столба. Столб стоял метрах в двухстах от километрового столбика с цифрой 42. С дороги крестик не был виден, зато можно было отойти от дороги к заливу, погулять по берегу, а потом вернуться к машине, проходя мимо столба...

У основания столб был полый. Когда на дороге не было машин, Александр сунул руку в кабельную щель, торопясь и волнуясь, нащупал какой-то округлый предмет, не глядя сунул его в карман, сел в машину и заехал в лес. Контейнер оказался куском грязного резинового шланга, концы которого были заткнуты тряпкой. Встретишь такой по дороге и только пнешь... Спрятанные в контейнере свернутые трубочкой листы перефотографировал, не выходя из машины. Потом с колотящимся сердцем прошелся опять вдоль залива, непомерно волнуясь и ловя себя на этом («Ну как мальчишка!»), засунул контейнер за кабель. Несмотря на волнение и спешку, не удержался, чтобы не глянуть на знак. На темно-сером бетоне синел фломастерный маленький крестик, означающий: «Все в порядке».

 

Поезд прибыл по расписанию, когда город уже проснулся и, позванивая транспортом, развозил людей на работу. Фред Нуллерман выскочил из теплого вагона в утреннюю свежесть, и, поеживаясь, заторопился через вокзал на стоянку, где стояли его «Жигули».

Надо торопиться. Похоже, что этот жадный до денег трусишка на этот раз «зацепил» нечто серьезное. Об этом красноречиво говорил дрожащий телефонный голос Солоника, его просьба приехать поскорее. Нуллерман не мог выехать сразу: в Москве как раз находился под видом корреспондента одной из влиятельных газет крупный сотрудник ЦРУ, прямой начальник Фреда, — надо было получить от него детальные инструкции, обговорить порядок действий по фонду после выдворения Дэвида Брайта.

В американское консульство он не заезжал: перед тайниковой операцией только сумасброды контактируют с теми, за кем может быть «хвост», — рискуешь сам попасть в поле зрения КГБ. Лишь однажды выскочил на минуту и из телефонной будки позвонил прибывшему недавно вместо Брайта новому сотруднику, у которого был теперь на связи. Тот обрадовался и (идиот!) сразу стал болтать по телефону лишнее: «Какие новости в Москве? Когда увидимся?»

Стажеру из ФРГ совсем необязательно быть знакомым с американским дипломатом, Неужели этот оболтус не помнит об элементарной конспирации? Проклятая американская разболтанность! Фред сухо произнес обусловленную фразу, означающую, что сегодня доставит американцу важную информацию, и раздраженно бросил трубку на рычаг.

В общежитие, где проживали иностранные студенты и стажеры университета, Нуллерман тоже не поехал, не стал туда даже звонить. Пусть пока никто не знает о его приезде. Ничего особенного, что он опять опоздает на лекции. К этому вроде бы все привыкли!

За городом, за мостом через реку, началось Прибрежное шоссе. В этот ранний час буднего дня машин на дороге было мало. Только редкие, пустые грузовики пылили в город за каким-то грузом. «Хвоста» не было — ни спереди, ни сзади никаких легковушек. Все чисто.

После сорок первого километра Нуллерман сбросил скорость до шестидесяти и собрался. Перед сорок вторым залив приблизился к дороге, и синева, вся в солнечных блестках, заискрила, зарадужила.

В районе тайника никого не было. Фред проехал после столба еще метров пятьсот, остановил машину на обочине и выкурил сигарету. «Стрельнул» окурок в раскрытое окно, расстегнул ворот льняной рубашки и, вытянув за цепочку маленький амулетик с изображением скорпиона, прикоснулся к нему губами. Сейчас было бы грехом не поцеловать его: скорпион был гороскопным знаком Нуллермана и всегда приносил удачу.

Пора трогать. Фред развернул машину и на небольшой скорости поехал. Остановился чуть дальше столба, вышел, потянулся, пару раз гимнастически присел, оглянулся и вразвалку пошел к заливу. На берегу было красиво и вольготно, особенно после московской пыли, но Фреду было ох как не до лирики! Прогуливаясь по песку, он пристально всматривался в траву, в маленькие кустики, во всю довольно открытую, прилегающую к столбу местность. Ни души. Он несколько раз глубоко вдохнул морской воздух и лениво побрел к машине, к столбу. Синий крестик отчетливо был виден метров с семи. «Надо будет сказать Солонику, чтобы рисовал не такие яркие в следующий раз...»

Все в порядке...

Фреда Нуллермана задержали, когда он с контейнером в кармане сел в машину. Увидев подбегающих, взявшихся неизвестно откуда, в маскхалатах, людей, стажер явно оробел, засуетился и не смог быстро вставить в замок ключ зажигания. Ключ выпал из трясущихся рук. Скорее всего, рефлекторно он успел лишь нажать запирающую дверь кнопку, но спереди и сзади машину перекрыли другие машины...

Прибывший по просьбе Нуллермана западногерманский дипломат пытался протестовать, но ему были предъявлены неопровержимые доказательства того, что «стажер» работал на американскую разведку. В числе этих доказательств были показания арестованного Семена Солоника и фильм, отразивший всю сцену осуществленной Нуллерманом тайниковой операции.

 

11

Озонаторы с еле слышным урчанием перекачивают с душной улицы кислород. В маленьком уютном холле, куда собираются на ленч привилегированные сотрудники радиостанций «Свобода» и «Свободная Европа», сидят за маленьким пивным столиком два старых приятеля, втайне одинаково ненавидящие друг друга, Макс Стюарт и Серж Ростоцки. Длинными смакующими глоточками они потягивают из высоких фужеров прохладное чешское пиво и говорят о пустяках.

Макс Стюарт явно не в духе сегодня. Его то и дело покалывает какая-то подспудно сидящая в нем неприятная мысль, отчего сухое лицо американца время от времени раздраженно, словно в тике, подергивается. Стюарт умеет владеть собой (еще бы, столько лет в разведке), он с усилием загоняет неприятную мысль обратно, похохатывает время от времени, переключаясь на какие-нибудь сплетни.

Но Ростоцки совсем не хочется, чтобы раздражающие начальника отдела исследований и анализа мысли исчезали. Тем более что ему-то известна причина неудовольствия Стюарта.

— Все время хочу тебя спросить, Макс, да забываю. Как у тебя работает тот парень, которого ты год назад хапнул из моего отдела? Этот, как его, Горелов.

Лицо Стюарта побагровело.

— А-а, Горелофф. Лучше бы ты не спрашивал.

— Почему же? Почему? — притворно заволновался Ростоцки и даже отставил фужер.

— Из-за этого Горелоффа прогорело хорошее дело и несколько толковых разведчиков. — Стюарт все же не удержался, чтобы не хохотнуть от собственного каламбура, но тут же опять раздраженно нахмурился. — А я сам получил жуткий нагоняй от шефа. С Гореловым пришлось расстаться...

— По-моему, толковый был парень...

Стюарт вовсе рассвирепел:

— При чем тут толковый? Бестолковый! Если из-за его паршивой идейки русские взяли с поличным и арестовали отличного агента моего ведомства, скомпрометировали его и все ЦРУ в прессе, по Центральному телевидению, не говоря уж об этом недоноске из НТС Ярыгине. Ну он-то — черт бы с ним!

Глубоко вздохнув, будто сбросив вспышку ярости и взяв себя в руки, Стюарт добавил:

— И потом, ты ведь знаешь, как наше ведомство относится к провалам и провалившимся.

Серж Ростоцки знал это слишком хорошо. Он лишь кивнул.

Стюарт заметил совсем уже примирительно:

— Не будем портить себе настроение. Лучше поговорим о пиве. Как это чехи умудрились создать такой букет ароматов?

В маленьком зале колыхался дым. На ленч собралось много людей, коптили сигары и сигареты, и работяги кондиционеры не справлялись со своей задачей. И было душно.