Трансформация войны

Кревельд Мартин ван

В книге предпринят пересмотр парадигмы военно-теоретической мысли, господствующей со времен Клаузевица. Мартин ван Кревельд предлагает новое видение войны как культурно обусловленного вида человеческой деятельности. Современная ситуация связана с фундаментальными сдвигами в социокультурных характеристиках вооруженных конфликтов. Этими изменениями в первую очередь объясняется неспособность традиционных армий вести успешную борьбу с иррегулярными формированиями в локальных конфликтах. Отсутствие адаптации к этим изменениям может дорого стоить современным государствам и угрожать им полной дезинтеграцией.

Книга, вышедшая в 1991 году, оказала большое влияние на современную мировую военную мысль и до сих пор остается предметом активных дискуссий. Русское издание рассчитано на профессиональных военных, экспертов в области национальной безопасности, политиков, дипломатов и государственных деятелей, политологов и социологов, а также на всех интересующихся проблемами войны, мира, безопасности и международной политики.

 

Мартин ван Кревельд

Трансформация войны

 

Предисловие издателя

В нашей стране на протяжении последних полутора десятилетий в центре общественного внимания постоянно находятся реформа вооруженных сил, судьбы оборонной промышленности в новых хозяйственных условиях и другие аналогичные темы. К сожалению, нередко дискуссии по ним оказываются в значительной степени контрпродуктивными. Реформа армии сводится либо к изменению принципа комплектования, либо к увеличению бюджетного финансирования. Обсуждение будущего оборонной промышленности зачастую ограничивается вопросами конверсии, экспорта и величины государственных расходов на оборону.

Однако не нужно быть великим стратегом, чтобы понимать, что на вопросы комплектования, вооружения, материально-технического снабжения, конверсии и т. д. невозможно дать разумных ответов, если прежде не прояснить для себя некоторые другие, более фундаментальные проблемы. Какого рода будут конфликты, в которых примут участие российские военнослужащие в последующие годы и десятилетия? Какие цели будут (или не будут) ставить перед собой участники этих войн? Каков будет набор средств, применяемых (или не применяемых) противоборствующими сторонами? Какие ограничения будут действовать в отношении организованного насилия? И многое, многое другое.

Книга, которую вы держите в руках, посвящена исследованию именно этих предметов. Мы решили издать ее именно для того, чтобы активизировать общественную дискуссию в данной сфере.

Кроме того, нами двигал еще один мотив. Наверное, не будет большим преувеличением сказать, что идущие в международном профессиональном сообществе дискуссии о природе войн будущего находятся в силовом поле, создаваемом двумя концепциями, во многом полярно противоположными друг другу. Первая олицетворяется работами Элвина Тоффлера. С основной книгой, в которой изложена эта концепция, русскоязычный читатель уже имел возможность ознакомиться. Исходной точкой в ней является тезис о том, что война представляет собой в некотором смысле разновидность производственной деятельности и в своем развитии повторяет стадии, свойственные развитию экономики, причем в значительной степени под действием тех же самых факторов. В данной концепции акцент делается на развитии технологии и на изменениях в военном искусстве, вызванных этим развитием.

На противоположном полюсе находится концепция Мартина ван Кревельда, наиболее полным изложением которой является изданная в 1991 году книга «Трансформация войны». В соответствии с ней война рассматривается как культурно обусловленный вид человеческой деятельности, радикально отличный от производственной или экономической сферы. Будучи явлением культуры, война, в отличие от неорганизованного насилия, характеризуется определенными правилами (по крайней мере, в норме), ограничивающими применение силы. Современная ситуация, согласно этой концепции, связана с фундаментальными сдвигами в социокультурных особенностях вооруженных конфликтов.

Книга ван Кревельда, вышедшая в 1991 году, оказала большое влияние на современную мировую военную мысль и до сих пор остается предметом активных дискуссий. Издавая ее, мы тем самым стремимся заполнить своего рода пробел в военно-теоретической литературе на русском языке. Мы полагаем, что это поможет избавиться от некоторого «технократического» перекоса в дискуссиях о будущем военного дела в нашей стране и продемонстрирует богатые возможности более «гуманитарных» подходов.

Переходя к особенностям представляемого вашему вниманию издания, считаю необходимым сделать два замечания.

Первое замечание касается английских терминов state и government. Хотя принято переводить их соответственно как «государство» и «правительство», общеизвестно, что такой перевод не вполне отражает содержание этих понятий. Под «правительством» носители русского языка обычно понимают исполнительную ветвь власти, по крайней мере, если речь идет о государстве современного типа. В английских текстах термин government гораздо шире, и им обозначается аппарат власти и управления в целом, т. е. включая другие ветви; поэтому зачастую government следует переводить как «государство» (например, в таких словосочетаниях, как «governmental regulation» — «государственное регулирование» и т. д.), а также «власть, властный аппарат, правление» и т. п. наоборот, английское state обозначает сущность, гораздо более абстрактную, чем та, что обозначается русским словом «государство».

Ситуация еще более усложнилась при переводе данной книги, т. к. автор использует слово state в гораздо более узком смысле, а именно для обозначения конкретной исторической разновидности политической организации общества, возникшей в Европе лишь в Новое время (само слово state, а также его французский эквивалент etat, до XVI века означало либо «сословие», либо «состояние»). Государство — state представляет собой абстрактную корпорацию, обладающую юридическим лицом (отличным от личности правителя), которая включает в себя правителей и управляемых, но не совпадает с ними ни в совокупности, ни с каждым из них по отдельности.

В силу вышеуказанных причин и во избежание недоразумений на протяжении всего текста перевода русское слово «государство» означает только абстрактное государство-корпорацию Нового времени.

Другое замечание касается употребления слова «стратегия». С одной стороны, в традиционном понимании, принятом в военной литературе, стратегия, это — «искусство комбинировать подготовку к войне и группировку операций для достижения цели, выдвигаемой войной для вооруженных сил. Стратегия решает вопросы, связанные с использованием как вооруженных сил, так и всех ресурсов страны для достижения конечной военной цели». В этом смысле стратегия противопоставляется тактике и оперативному искусству.

С другой стороны, в последние десятилетия этот термин получил и иное значение. Под стратегией стали понимать общую «логику» конфликта между сознательными и целенаправленно действующими субъектами, а также возможный способ действия субъекта в таком конфликте. Понимаемая таким образом стратегия присутствует не только в рамках стратегии в традиционном понимании, но и на уровне тактики и оперативного искусства.

Автор употребляет термин «стратегия» в обоих указанных смыслах в зависимости от контекста, что обязательно следует иметь в виду читателю данной работы.

В заключение позвольте мне выразить надежду, что книга окажется интересной и полезной не только профессиональным военным, дипломатам и экспертам в области национальной безопасности, но и широкому кругу политиков и государственных деятелей, политологов и социологов, а также всем, кто интересуется проблемами войны, мира, безопасности и международной политики.

В. Завадников

Председатель Редакционного совета Декабрь 2005 г.

 

Предисловие к русскому изданию

В 1989–90 годах, когда была написана книга «Трансформация войны», Советский Союз еще оставался сверхдержавой. Продолжала бушевать холодная война, а гонка вооружений приняла беспрецедентный размах. От Арктики до северных берегов Адриатического моря, по обе стороны «железного занавеса», многотысячные войска, принадлежавшие самым могущественным вооруженным силам в истории человечества, находились в состоянии боевой готовности и внимательно наблюдали друг за другом. В нескольких тысячах миль, в Корее, сложилась такая же ситуация, которая временами казалась даже более угрожающей, поскольку пограничные инциденты вели к росту военной напряженности, а она, в свою очередь, становилась причиной очередных пограничных инцидентов. В Вашингтоне, Лондоне, Париже, Бонне, Москве, Пхеньяне, Сеуле и Тайбэе, не говоря уже о Пекине, политические деятели, стратеги и военачальники бессонными ночами задавались вопросом, как эти силы будут сражаться друг с другом, если до этого дойдет дело.

Сегодня, полтора десятилетия спустя, многое изменилось. Варшавского договора больше не существует. Ушли в прошлое холодная война и связанные с нею страхи. Как и ожидалось, быстрыми темпами произошло сокращение обычных вооруженных сил во всем мире. Так, силы США сократились на 35 процентов — с 2 118 000 до 1 366 000 человек. От армии бывшего СССР, насчитывавшей 4 000 000 человек, осталось 1 004 000 человек в российских вооруженных силах плюс кое-какие войска сомнительной боеспособности, которые могли бы быть развернуты некоторыми из государств-преемников — от Балтики до Средней Азии. Численность армии объединенной Германии составляет теперь меньше одной трети того, чем располагали вооруженные силы обоих немецких государств в 1989 году. Ситуация с французскими, британскими, итальянскими и испанскими силами ничем не лучше. Некоторые из «младших» членов НАТО, в первую очередь новые его члены из бывшего восточного блока, приближаются к тому состоянию, когда уже вряд ли смогут иметь собственные вооруженные силы. Правда, напряженность на Корейском полуострове и вокруг Тайваня сохраняется. Такая же ситуация наблюдается и в другой части мира — в отношениях между Индией и Пакистаном. Однако все эти государства либо уже имеют ядерное оружие, либо способны очень быстро его создать. Конечно, это оружие никогда не приводило к внезапной вспышке братской любви, тем не менее оно действительно помогало избегать полномасштабных войн между государствами. Как это ни парадоксально, самое мощное орудие ведения войны из когда-либо изобретенных в наибольшей степени способствовало предотвращению или, по крайней мере, ограничению военных конфликтов между его обладателями.

За прошедшее время в мире имело место несколько межгосударственных войн, в том числе действия США и их союзников против Ирака (в 1991 и 2003 годах) и Сербии (в 1999 году). Во всех трех случаях, но в последних двух в особенности, соотношение сил составляло сто, а возможно, и тысячу к одному. Во всех трех случаях результатом стало то, что регулярные вооруженные силы, противостоявшие США, либо были быстро разбиты, как это случилось в 1991 и в 2003 годах, либо даже не пытались оказывать сопротивление, как в 1999 году. Общим для всех трех кампаний было прежде всего то, что они проводились против стран, не обладавших ядерным оружием и средствами его доставки. Чтобы лучше осознать значение этого фактора, представим себе, что Слободан Милошевич или Саддам Хусейн обладали таким оружием, допустим, в количестве не больше двух, трех или четырех единиц. В этом случае (если исходить из подобного прецедента с Ким Чен Иром) войны, в результате которых оба они были свергнуты, почти наверняка не состоялись бы.

Таким образом, решающим фактором эволюции войны остается наличие ядерного оружия и средств его доставки. Более двадцати лет прошло с тех пор, как американский президент Рональд Рейган в своей речи о «звездных войнах» обещал сделать это оружие «бессильным и устаревшим», потратив порядка ста миллиардов долларов на научно-исследовательские разработки, но сегодня американские вооруженные силы едва ли ближе к реализации данной цели, чем тогда. Только одна страна, Израиль, разработала, испытала и развернула противоракетную систему. Однако даже израильские силы обороны не могут гарантировать, что, если вспыхнет война и будет произведен пуск ракет с ядерными боеголовками, каждая из них будет сбита. И вообще, учитывая, что одна-единственная ракета способна стереть Тель-Авив с лица земли, подобные гарантии вряд ли могут вызывать доверие. Поэтому реальная ценность системы — фактически нулевая, и это подтверждается тем фактом, что до сих пор ни одна страна не закупила ничего подобного.

В то время как количество крупномасштабных межгосударственных войн с применением обычных вооружений сокращается, войны против негосударственных организаций или между ними получают все большее распространение. К числу разгоревшихся, но в большей или меньшей степени завершенных относятся войны в Алжире, Восточном Тиморе, Ливане, Мозамбике, Северной Ирландии, Руанде, Сомали, турецком Курдистане и бывшей Югославии. К числу тех, которые, по всей видимости, не поддаются контролю, относятся войны в Афганистане, Анголе, Чечне, Колумбии, Конго, Египте, Ираке, на оккупированных Израилем территориях, в Кашмире, Либерии, на Филиппинах, в Саудовской Аравии, Сьерра-Леоне, Западной Сахаре и Судане. Как и предсказывалось, насилие не ограничивается развивающимися странами, а распространяется и на развитые государства, включая Испанию, Великобританию и США, которые 11 сентября 2001 года стали мишенью беспрецедентной атаки.

Таким образом, один из двух главных тезисов, представленных в данной книге, как мы видим, подтверждается. К октябрю 2003 года даже такой выдающийся апологет современных военных технологий, как министр обороны США Дональд Рамсфелд, начал прозревать. В меморандуме, адресованном своим ближайшим помощникам, он ставит вопрос о том, готовы ли американские вооруженные силы, созданные для борьбы с себе подобными, противостоять новому «мировому беспорядку». В самом деле, на каждый миллион долларов из казны «Аль-Каиды» США тратят миллиард. Тем не менее Усама бен Ладен, Абу Мусаб аз-Заркави и большинство их главных помощников остаются на свободе. США, со всей своей военной мощью, не способны обеспечить безопасность даже на 15-мильном участке шоссе, ведущем из багдадского аэропорта в город.

В конечном счете, осуществилось ли предсказание или нет, должно волновать только самого автора. Значительно более важно другое: спустя пятнадцать лет после того, как книга «Трансформация войны» увидела свет, все больше признаков указывает на то, что некоторые критики начали всерьез принимать ее второй основополагающий тезис. Этот тезис сводится к следующему.

Поражения, которые терпят многие регулярные силы в попытке вести войны низкой интенсивности (или нетринитарные войны, или войны четвертого поколения, или асимметричные — все эти слова на самом деле обозначают одно и то же явление), не случайны. В целом их нельзя объяснить ни теми или иными сложившимися обстоятельствами, ни ошибками, допущенными отдельными военными, политиками, военачальниками, и тому подобным. Скорее длинный ряд поражений указывает на значительно более тревожный факт. В большей части нашей так называемой «передовой» цивилизации и, зачастую, на самом верху, где принимаются ключевые решения, существовало и существует неправильное понимание самой природы войны. Если это непонимание (а вместе с ним поражения) будет сохраняться, сама жизнеспособность этой цивилизации окажется под вопросом.

В книге прослеживаются истоки этого непонимания, а следовательно и поражений, до самого выдающегося западного теоретика войны всех времен — Карла фон Клаузевица. В ней предприняты попытки найти ответы на самые фундаментальные вопросы: что такое война; кем и как она ведется; ради чего она ведется и почему. Таким образом, я стараюсь прийти к новому пониманию войны, более согласующемуся с фактами, какими мы видим их через два столетия после Клаузевица.

Многим читателям, военным и невоенным, вопрос об истинной природе войны может показаться академическим.

В этом случае им лучше читать «поваренные книги», в которых говорится, что делать, какими инструментами и в каких обстоятельствах. В таких «поваренных книгах» нет недостатка; их так много, что, если бы их погрузили на борт «Титаника», он пошел бы ко дну и без помощи айсберга. Если читатель ищет именно это, данная книга не для него, впрочем, так же как и сам Клаузевиц. Я же ориентируюсь на читателя, который хочет взглянуть немного дальше и глубже и который готов совершить интеллектуальное усилие и прийти к пониманию войны, весьма отличному от бытующего.

Разумеется, война — это прежде всего практическая деятельность. Нельзя стать хорошим водителем, лишь сидя в библиотеке и изучая учебники, так же как нельзя научиться играть на скрипке, только читая партитуры. Точно так же никакие книги или теории, какими бы глубокими они ни были, сами по себе не приведут к победе в конфликте низкой интенсивности, в нетринитарной войне, конфликте четвертого поколения или асимметричного характера. Однако, как говорил Председатель Мао, «даже путь длиною в десять тысяч ли начинается с первого шага».

Мартин ван Кревельд Потсдам, Германия, август 2005 г.

 

Введение

Что, почему и как

Настоящая книга имеет своей целью обратиться к наиболее фундаментальным вопросам, которые война ставит перед человеком на протяжении всей истории: кто ведет войны, что такое война, как, из-за чего и почему ее затевают. Эти вопросы отнюдь не новы, и лишь ответы на них, в соответствии с мнениями людей разных эпох и представителей разных наций, были бы равномасштабны изложению истории цивилизаций. Многие читатели, несомненно, отнесутся к некоторым из данных вопросов как к чисто философским, возможно, даже сочтут их не связанными с «практикой» ведения боевых действий. Однако очевидно, что ни один вид человеческой деятельности не может фактически существовать, тем более успешно развиваться, без четкого понимания принципов, лежащих в основе противостояний и ведения войны как такового. Вот почему чрезвычайно важно найти верные ответы на перечисленные вопросы.

Автор также хотел бы донести до читателя мысль о том, что ответы, даваемые на эти вопросы современной теорией военной стратегии, в корне неверны; вдобавок они следуют из картины мира «по Клаузевицу», которая либо устарела, либо не соответствует действительности. Мы находимся скорее на пороге эпохи войн между этническими и религиозными группами, нежели мирного экономического соперничества международных экономических блоков. По мере того как традиционные формы вооруженных конфликтов уходят в прошлое, появляются совершенно новые, которые готовы прийти им на смену. Уже сегодня военная мощь, развернутая основными индустриально развитыми обществами как Запада, так и Востока, едва ли адекватна стоящим перед ними задачам; иными словами, нынешняя оборона — это скорее иллюзия силы, чем реальное средство к решению проблем. Если эти общества не проявят готовности привести стратегическую теорию в соответствие с практикой нынешней стремительно меняющейся действительности, впредь они, вероятно, будут вообще неспособны прибегать к организованному применению силы, задействуя в этом массы. Как только возникнет такая ситуация, их дальнейшее существование в качестве единых политических образований также будет быстро поставлено под сомнение.

В данной книге ставится задача описать новую систему взглядов на теорию войны, отличную от системы Клаузевица, и в то же время — попытка заглянуть в будущее войн. Отсюда проистекает структура книги. Глава первая «Война сегодня» объясняет, почему современная военная мощь является мифом и почему наши представления о войне на поверку оказались тупиковыми. Во второй главе «Кто затевает войны» рассматриваются взаимосвязи между военными доктринами, самими государствами и их армиями, а также между различными воюющими организациями, не являющимися в собственном смысле ни армиями, ни государствами. Глава третья «Что такое война» рассматривает вооруженный конфликт с точки зрения взаимодействия силы и правоты. В главе четвертой «Как ведутся войны» дается характеристика стратегии и приводятся рекомендации по ее применению в ситуациях разного рода и значимости. В главе пятой «Во имя чего люди воюют» исследуются различные цели, для достижения которых может применяться и применяется коллективное насилие. Глава шестая «Почему люди участвуют в войнах» представляет собой исследование причин войн на глубинном, личностном уровне. В главе седьмой «Войны будущего» рассматриваются возможные формы будущих войн под всеми упомянутыми углами зрения и выдвигаются некоторые идеи того, как они могут вестись. Наконец, краткое заключение, озаглавленное «Контуры будущего», связывает все эти вопросы в единое концептуальное целое и дает гипотетическую характеристику войнам, которые могут произойти через десять, двадцать пять и даже пятьдесят лет.

Книга написана одним автором, но отражает вклад многих людей. В их числе — Моше Бен-Давид, Мэтс Бергквист, Менахем Блондхайм, Марианна и Стив Кэнби, Сэтт Кэрус, Оз Фрэнкель, Азар Гатт, Стив Глик, Паула и Ирвинг Глик, Эдо Хехт, Ора и Габи Герман, Кай Юниман, Бенджамин Кедар, Грета и Стюарт Кёль, Мордехаи Леви, Далия и Эдвард Луттвак, Ронни Макс, Лесли и Габриэль Пантуччи, Яффа Рэйзин, Стефани Розенберг, Джойс Зельтцер, Дарси и Дэйвид Томас. Благодарю всех этих людей за теплое отношение к моим опытам, поддержку и дружбу.

Иерусалим, апрель 1990 г.

 

Глава I

Война сегодня

 

Военный баланс

 

Призрак бродит по коридорам генеральных штабов и министерств обороны «высокоразвитых» стран — боязнь собственного военного бессилия и даже бесполезности.

Сегодня, как и всегда, начиная со времен Второй мировой войны, вероятно, 80 % мировой военной мощи находится в руках горстки промышленно развитых государств, а именно — Соединенных Штатов Америки, Советского Союза и их союзников по НАТО и Варшавскому Договору. Свыше четырех пятых общемировых военных расходов приходится именно на долю этих стран. Они также разрабатывают, производят и принимают на вооружение соответствующую часть современной высокотехнологичной военной техники — от танков до самолетов и от межконтинентальных баллистических ракет (МБР) до подводных лодок. Вооруженные силы этих государств, особенно двух сверхдержав, долгое время служили остальному миру примером и даже стандартом, по критериям которого те или иные страны себя оценивали.

Кроме того, основным военным государствам «принадлежат» 95 % всех военных знаний и опыта, если судить по числу публикаций по этому вопросу. Им даже удалось превратить собственные военные способности и навыки своих кадровых военнослужащих в своеобразный экспортный товар. Офицеры из стран, не относящихся к числу великих военных держав, регулярно отправляются на учебу в штабные и военные учебные заведения в Вашингтоне, Москве, Лондоне и Париже, и чтобы получить такую привилегию, эти страны обычно не скупятся на средства. С другой стороны, главные военные государства сами отправляют тысячи военных «экспертов» в десятки слаборазвитых стран Латинской Америки, Африки и Азии.

Несмотря на все это, существуют серьезные сомнения насчет способности развитых государств — и тех, которые сейчас «освобождаются» от коммунистического господства, и тех, которые «свободны» от него, — использовать вооруженные силы в качестве инструмента для достижения значимых политических целей. И такое положение дел не внове. Многочисленные эпизоды, имевшие место за последние двадцать лет, вновь и вновь демонстрируют неспособность промышленно развитых держав отстаивать свои интересы и даже защитить жизнь своих граждан перед лицом даже незначительных угроз. В результате политики и ученые стали постоянно держать в своем речевом обиходе такие фразы, как «закат военной мощи», «убывающая полезность войны» и, применительно к Соединенным Штатам, «соломенный гигант».

Пока «девоенизировалось» только западное общество, за этим явлением следили с беспокойством. Однако неудача Советского Союза в Афганистане продемонстрировала односторонность такого подхода, и сейчас СССР стал почетным членом клуба. По этой причине появились спекуляции и просто мнения о том, что, вероятно, у войны как таковой нет будущего и ей на смену вот-вот придет экономическая конкуренция крупных «торговых блоков», формирующихся в Европе, Северной Америке и на Дальнем Востоке. В данной книге такой взгляд опровергается. Крупномасштабная война с применением обычных вооружений, т. е. война, как она понимается главными современными военными державами, — пожалуй, действительно изживает себя; однако сама война, война как таковая — жива, активна и не сегодня-завтра переступит порог новой эпохи. Задача этой главы — показать, что это действительно так, и объяснить почему.

 

Ядерная война

Наиболее важное оружие в арсенале главных военных держав — конечно же, ядерное, а также его носители. С тех пор как была сброшена первая бомба на Японию, мощь этого оружия очевидна для всех. С того же момента началась гонка ядерных вооружений, которая длится и по сей день.

Несмотря на то, что первые две атомные бомбы представляли собой сравнительно примитивные устройства, каждая из них на несколько порядков превосходила по мощности что-либо ранее применявшееся в войне. Не прошло и десяти лет с тех пор, как на Хиросиму была сброшена бомба, а уже стало возможным создавать оружие, каждая единица которого превосходила по мощности все устройства, когда-либо использовавшиеся в войне человеком с начала истории. В 1961 г. СССР взорвал чудовищную бомбу, мощность которой по оценкам составляла 58 мегатонн, т. е. 58 миллионов тонн тротила; цифра эта явилась результатом ошибки в расчетах ученых, так впоследствии заявили Советы. К тому моменту исследование и разработки еще более мощных устройств фактически прекратились, не потому, что это было невозможно, а из-за того, что, говоря словами Уинстона Черчилля, этим устройствам осталось бы в мире «лишь докрамсывать руины».

Соединенным Штатам первым удалось получить атомную бомбу и четыре года сохранять на нее монополию. В сентябре 1949 г. последняя была нарушена сталинским СССР. Испытания водородных бомб, проведенные сверхдержавами в 1952 и 1953 г., представляли собой важный результат, хотя значение их было несравнимо со значимостью применения первых двух бомб. С тех пор число стран, имеющих в своем распоряжении ядерные арсеналы, продолжало расти. Великобритания, Франция, Китай и Индия присоединились к клубу. Каждая из них (за исключением, насколько нам известно, последней) производила сначала устройство, основанное на делении ядра, а затем — на термоядерном синтезе. Согласно общему мнению, ряд других стран, хотя те в открытую и не испытывали ядерных зарядов, обладают их запасами или же могут при необходимости быстро их собрать. Еще больше стран при желании могли бы легко создать бомбу, но не намерены так поступать; это, пожалуй, первый пример в истории, когда некоторые правительства добровольно решили отказаться от разработки оружия, которое они с технической и экономической точек зрения способны достаточно легко создать.

Нежелание столь многих государств прилагать усилия к тому, чтобы обзавестись ядерным оружием, становится легко понятным, если принять во внимание политические преимущества, которые проистекают от его наличия или отсутствия. Разработка программы ядерного оружия привела к огромному напряжению технических и финансовых ресурсов таких бедных стран, как Китай, Индия и, вероятно, Пакистан. Все три либо уже имеют бомбу, либо близки к ее созданию, однако ни одной не удалось конвертировать обладание бомбой в существенное политическое преимущество. Так, например, Китай не смог вернуть себе потерянную провинцию Формоза и даже не смог «наказать» соседний Вьетнам, государство, несравнимое с ним по военной мощи. Ядерная бомба не помогла Индии ни в решении проблемы тамильского сепаратизма в Шри-Ланке, ни в решении проблемы мусульманского ирредентизма в Кашмире. Наконец, власти Пакистана в неофициальной беседе любят оправдывать свою ядерную программу боязнью быть завоеванными Индией. Они говорят о том, что до настоящего момента ни одна страна, обладающая ядерным оружием, не исчезла с политической карты мира. Это, конечно, верно, но не учитывается тот факт, что число неядерных государств, которые исчезли с карты мира после 1945 г., также очень мало.

Политические выгоды, которые дает обладание ядерным оружием таким средним по значимости державам, как Великобритания и Франция, еще незначительнее, если они вообще существуют. Наличие ядерной бомбы не помогло ни одной из этих стран вернуть себе былое положение и даже сохранить что-либо подобное их прежнему статусу великих держав. (На самом деле одной из причин, по которой движение в поддержку ядерного разоружения в Великобритании потеряло первоначальную силу, было то, что сие по большому счету никого не волновало.) Бомба появилась у них слишком поздно, чтобы предотвратить потерю ими своих колониальных владений; хотя, появись она у них раньше, вряд ли это оружие помогло бы замедлить, а тем более остановить процесс распада этих империй. Сегодня имеющийся у этих стран ядерный арсенал почти наверняка не поможет им оградить свои заморские территории от оккупации решительным агрессором, даже в том случае, если у самого агрессора нет ядерного оружия. Десятилетиями обе эти страны приводили в обоснование своих расходов на ядерное вооружение необходимость предотвратить нападение Советского Союза, в случае если американцы не смогут выполнить своих гарантий. Такой ход рассуждений выглядел вполне убедительно, но если бы он был реализован на практике, это неминуемо привело бы эти страны к быстрому, неизбежному и окончательному национальному самоубийству.

Сверхдержавы же, безусловно, в значительной степени обязаны своим статусом необычайно мощным ядерным арсеналам. Однако даже в их случае получение на основе этого статуса ощутимых политических выгод оказалось проблематичным. Это стало очевидно уже в 1945 г., когда во время Потсдамской конференции на Сталина не произвело особого впечатления заявление президента Трумэна об имеющейся у него атомной бомбе. В последующие четыре года американская монополия на ядерное оружие не помешала СССР укрепить свою восточноевропейскую империю. Западные наблюдатели того времени отмечали, что министр иностранных дел СССР Молотов ухитрялся действовать так, будто у Соединенных Штатов не было бомбы, или же так, как будто у СССР она была. Ядерное оружие не спасло Чехословакию от прихода коммунистов в 1948 г. Не помогло оно и предотвратить приход в Китае к власти Мао Цзэдуна, — события, десятилетиями считавшегося единственным крупным поражением Запада в борьбе с мировым коммунизмом.

Так как к тому времени у Советского Союза уже тоже было ядерное оружие, год за годом вероятность его применения становилась все меньше и меньше. Во время войны в Корее Дуглас Макартур хотел применить бомбу против Китая, но потерял свою должность, когда публично заявил об этом. В 1954–1958 гг. Соединенные Штаты неоднократно угрожали Китаю ядерным оружием, однако дало ли это какие-то результаты, остается неизвестным. Затем пришла очередь Хрущева бряцать межконтинентальными ракетами, которых, как выяснилось позже, у него не было. Пожалуй, последний раз серьезные угрозы применения ядерного оружия звучали во время Карибского кризиса в октябре 1962 г. Даже тогда способ, каким американский президент Кеннеди справился с кризисом, — установив блокаду, предложив Хрущеву разрешить ситуацию путем вывода американской ракетной базы из Турции и т. д., — был специально разработан таким образом, чтобы гарантировать, насколько это в человеческих силах, что ядерное оружие не будет применено. По словам советника по национальной безопасности Макджорджа Банди, шансы того, что президент на самом деле прикажет нажать на кнопку, составляли один к ста. И все же даже такой вероятности хватило для того, чтобы внушить миру страх, который не проходит по сей день. Кризис открыл дорогу подписанию ряда соглашений, как международных, так и двусторонних, заключенных между сверхдержавами, целью каждого из которых было ограничение количества оружия, его средств доставки, или того и другого вместе.

Успешно нейтрализовав друг друга, сверхдержавы открыли для себя, что наличие ядерного оружия не такое уж большое преимущество даже в их отношениях со странами, им не обладающими. После 1945 г. и США, и СССР многократно становились очевидцами нестабильности своего влияния, особенно в странах «третьего мира», где Соединенные Штаты сначала «потеряли», а затем «вернули» целый ряд стран от Египта до Индонезии и от Сомали до Ирака. Для СССР на протяжении полутора десятилетий, начиная с 1973 г., процесс шел в обратном направлении: имеется в виду утрата им Чили и временное обретение Эфиопии (если вообще можно считать приобретением получение в качестве союзника одной из беднейших стран мира). Нет смысла приводить тут многочисленные случаи, когда, как правило, в результате внутреннего переворота слаборазвитое государство переходило от западных союзников к восточным, и наоборот. Судя по всему, на все эти перемены никак не влиял вопрос о том, которая из держав, СССР или США, обладала более мощным ядерным арсеналом.

Объяснение того, почему ядерное оружие имело столь несущественное политическое значение, заключалось, конечно же, в том, что никто еще убедительно не объяснил, как можно вести ядерную войну, не взорвав при этом весь мир. И нельзя сказать, что никто не пытался придумать такой способ. В 1950-х гг. были предприняты попытки создать «доктрины ведения ядерной войны». Если бы действительность, скрывавшаяся за ними, не была столь ужасна, сегодня они были бы увлекательным чтением. Это было время, когда школьникам, живущим в больших городах и вблизи военных баз в западных странах, приходилось проходить обучение действиям по сигналу ядерной тревоги, методы которого были позаимствованы, естественно, из опыта Второй мировой войны. По звуку сирены их заставляли строем выходить из класса и спускаться в подвал или же залезать под стол, обхватывать голову руками и закрывать глаза. Тем временем владельцам домов предлагалось устраивать убежища в своих садах. В них должен был находиться запас продовольствия, которого хватило бы на несколько дней или недель, до тех пор, пока не снизится уровень радиации. Рекламировались также комфортабельные убежища: порой на картинках они выглядели как среднестатистическая американская гостиная, перенесенная под землю и снабженная защитой от радиоактивного излучения. Людям, которые во время атаки могли остаться без укрытия, рекомендовали заранее изучить расположение ближайших доступных убежищ. Им также советовали на всякий случай носить светлую одежду, широкополые шляпы и солнцезащитные очки.

Кроме того, предлагаемые меры не ограничивались лишь рекомендациями на период фактической атаки. Солидные стратеги тратили уйму времени на расчеты, доказывая, что если население сверхдержав вовремя эвакуировать и равномерно распределить по соответствующим континентам (один человек на какое-то количество квадратных метров), большинство смогли бы пережить ядерную атаку. Если бы у людей также были неглубокие убежища, они, возможно, даже смогли бы пережить начальный период излучения, хотя при этом не обсуждался вопрос о том, как пережить ядерную зиму, если допустить, что таковая — не просто плод воображения каких-то ученых, а реальная угроза. Было много разговоров о запасах продовольствия, медикаментов, топлива и землеройных машин в расчете на период после ядерной войны. Большинство стран, за исключением Швейцарии и некоторых других, проявили благоразумие и не стали воплощать эти идеи в жизнь, да и сами швейцарцы едва ли воспринимали эти меры всерьез. Тем не менее эти дискуссии дали основание для осторожного оптимизма. В частности, в начале 1960-х бытовало мнение, что при должной подготовке цивилизация не будет отброшена слишком далеко назад. Конечно, ядерная атака опустошит сверхдержаву, и значительная доля всего ее населения погибнет. Однако, согласно этой точке зрения, при наличии решимости и основательной подготовки сверхдержава восстановит большую часть своих прежних жизненных сил не позднее чем через десять (двадцать или пятьдесят) лет после окончания войны. Можно было надеяться, что в соответствии с этой концепцией к тому времени единственным признаком имевшей место ядерной атаки будут увеличившееся число случаев заболеваний раком и генетические изменения.

Пока стратеги размышляли, а учителя проводили тренировки, политические и военные лидеры занимались тем, что изобретали способы ведения ядерной войны. Как и следовало ожидать, первым делом они старались обеспечить достаточный минимум безопасности себе самим. Годами тратились миллиарды на создание систем раннего предупреждения, бункеров, защищающих от ударной волны и радиации, воздушных центров управления для высшего командования и коммуникационных сетей, связывающих их друг с другом и с ядерными базами. Естественно, что ход подготовки был прикрыт завесой секретности. И все же, судя по относительно хорошо известной американской программе, современное оборудование способно предупреждать о ядерной угрозе примерно за двадцать минут до того, как первые боеголовки достигнут своей цели. Однако если первая атака будет осуществлена с подводных лодок по так называемой настильной траектории, то время сократится до шести-семи минут.

Теоретически американскому президенту должно хватить пятнадцати минут для того, чтобы вспорхнуть на борт специального самолета, находящегося в состоянии постоянной готовности на базе военно-воздушных сил «Боллинг» недалеко от Вашингтона, за рекой Потомак. Местонахождение остальных сорока шести ключевых должностных лиц также круглосуточно отслеживается, и, по сообщениям, все готово к их эвакуации. Еще около 200 государственных чиновников имеют право на то, чтобы быть вывезенными из столицы, но лишь в том случае, если агрессор соблаговолит нанести удар в рабочее время. Несмотря на эти приготовления, факт остается фактом: невозможно гарантировать, что при тщательно спланированном первом ядерном ударе жизнь президента удастся спасти. И даже если он выживет, остается большой вопрос, сможет ли он установить связь с теми силами возмездия, которые благополучно перенесли атаку, особенно с подводными лодками и с ракетами в стартовых шахтах.

Эти проблемы понудили теоретиков предпринять многочисленные попытки найти способ «сделать мир безопасным для ядерной войны» посредством введения ограничений на применение ядерного оружия. Одно из первых предложений, сделанное доктором Генри Киссинджером, состояло в том, чтобы ядерные державы договорились отказаться от применения бомб мощностью свыше 150, или 500, или еще скольких-нибудь килотонн (этого вполне достаточно для того, чтобы уничтожить любую цель, учитывая, что Хиросима и Нагасаки были стерты с лица земли бомбами мощностью всего 14 и 20 килотонн соответственно). Согласно еще одной блестящей идее, страны должны договориться применять их только для удара по определенным объектам, например по расположениям вооруженных сил, военным базам и сооружениям. Попытка наложить запрет на применение самого мощного оружия и не бить по городам, которые тогда мыслились важнейшей целью, безусловно, похвальна. Однако напрашивается вопрос: зачем воюющим сторонам, способным достичь таких соглашений, вообще развязывать войну, особенно если она чревата гибелью обеих сторон? Обращаясь к прошлому, сегодня можно успокаивать себя тем, что эти плодотворные результаты «мозговых трестов», по-видимому, так и не были восприняты всерьез ни военными, ни стоящими над ними политическими руководителями. Да и сами сверхдержавы не вели никаких официальных переговоров по осуществлению этих планов, что еще более явно свидетельствует об их чисто спекулятивном характере.

Однако как вести войну с помощью ядерного оружия — не единственный вопрос, на который искали ответ органы военного планирования. Столь же важно было продумать способы и средства, с помощью которых обычные войска могли бы действовать в рамках такой войны и при этом выжить, не говоря уже о том, чтобы сохранить свою боеспособность. Во всяком случае, в Соединенных Штатах создание в 1950-х гг. тактического ядерного оружия положило начало так называемой «пентомической эре». Начиная с середины 1950-х традиционные дивизии, состоящие из трех бригад или полков, были разбиты на пять более мелких и мобильных единиц. Такие подразделения поддерживали связь с помощью входивших как раз в то время в практику транзисторных раций и должны были действовать децентрализованно и рассредоточенно, что не имело исторического прецедента. Им приходилось быстро перемещаться из одного места в другое, разворачиваясь и сворачиваясь, как какая-нибудь огромная гармонь. Для этой цели им понадобилась бы совершенно оригинальная техника, начиная с гигантских вездеходов и заканчивая летающими джипами. Некоторые предсказатели даже изображали танки со съемными башнями, взмывающими в воздух и стреляющими друг в друга.

Ввиду того что двигатель внутреннего сгорания был признан слишком неэффективным и ненадежным для таких целей, возникла необходимость придумать ему замену. В случае блокирования стандартных коммуникационных линий один из планов предусматривал поставку припасов с помощью грузовых управляемых ракет, падающих из стратосферы и впивающихся носами в землю подобно огромным дротикам. Организационные структуры тоже должны были измениться. Особенно мрачной была идея разделить войска по «классам радиации» в соответствии с полученной ими дозой облучения. В зависимости от того, сколько они могли прожить, каждый класс мог быть использован для выполнения соответствующего боевого задания. В статье «Влияние атомного оружия на функции военнослужащих», опубликованной в журнале Military Review, предлагалось значительно увеличить похоронную службу Армии США.

В 1970-х гг. вновь были предприняты многочисленные попытки разработать «стратегию ведения ядерной войны», которые оказались еще более нерешительными, чем предшествующие им меры, но из-за доступности технических средств «минимизации» ущерба они стали и более опасными. Во главе команды стоял доктор Джеймс Шлезингер, министр обороны в кабинете президента Ричарда Никсона, человек, заслуженно прославившийся способностью «четко формулировать стратегии». Он вместе с другими менее яркими «светилами» исписал тонны чернил, изобретая новые способы применения, новой техники, принятой к тому времени на вооружение, такой, как крылатые ракеты и MIRV (Multiple Independent Reentry Vehicles), — разделяющиеся головные части с боеголовками индивидуального наведения. Считалось, что основной характеристикой, отличающей крылатые ракеты и MIRV от обычных баллистических ракет, является их очень высокая точность (несмотря на то, что экспериментальные устройства, которые во время испытаний наводились на испытательные же полигоны в южной части Тихого океана, иногда могли обнаружиться в Северной Канаде). Способность произвести точное попадание по защищенным целям столь мелким, как шахтная пусковая установка ракеты, позволяла сократить мощность боеголовки на порядок, при этом совершенно не снижая ее разрушительную силу, вплоть до того, что стала казаться осуществимой идея нанести прямой удар по Кремлю.

В это время акцент в рассуждениях стратегов переместился с ядерного пата на так называемые доктрины «ведения войны». Компактные точные боеголовки теперь могли быть использованы для того, чтобы дать в руки президенту «гибкий набор возможностей». Их можно было использовать для «предупредительных ядерных ударов», когда одна из сторон делает предупреждение другой, подорвав ядерный боеприпас в таком месте, например посреди моря, где он нанесет минимальный ущерб или не нанесет вообще никакого ущерба. Вместо того чтобы развязывать полномасштабную войну, Соединенные Штаты могут уничтожить какую-нибудь военную базу или, возможно, даже небольшой городок, действуя осмотрительно и постоянно наблюдая за реакцией другой стороны. Целью, к которой следовало стремиться, было «доминирование путем эскалации», другими словами, заставить противника подчиниться, нагнав на него страху. Некоторые доморощенные стратеги пошли еще дальше, утверждая, что Соединенные Штаты могут «обезглавить» Советский Союз, нанеся удар по определенным центрам управления и связи правительства, партии или КГБ. При этом использовались формулировки, непонятные простому смертному, и кто-то удачно сравнил их с богословскими схоластическими дискуссиями Средневековья. Однако все эти термины были просто эвфемизмами, означавшими такое применение ядерного оружия, чтобы в результате не настал конец света, или, по крайней мере, он не был бы гарантированным.

Шлезингер полагал, что проблема состоит в том, как использовать уже доступные ядерные боеголовки высокой точности для нанесения «хирургического удара» по СССР. Его преемники в правление администрации Картера были обеспокоены ровно противоположным вопросом: что будет, если СССР применит свои ракеты MIRV (наводящие ужас СС-18 «Сатана»), чтобы уничтожить американские ракеты наземного базирования и тем самым оставить Соединенные Штаты полностью беззащитными, вынудив их рассчитывать лишь на свои пилотируемые бомбардировщики и ракетные подводные лодки. В течение нескольких лет выдвигалось множество различных идей, как не позволить СССР пробраться («влезть») в так называемое «окно уязвимости». Одна из них состояла в том, чтобы разместить американские ракеты на дне моря или на передвижных платформах, способных ползать по дну озер. По другой предлагалось поместить их на гигантские вагоны и перемещать между различными стартовыми позициями по подземному туннелю, охватывающему территорию, вдвое большую американского Среднего Запада. Третья «школа мысли» предложила вырыть ямы глубиной в тысячи футов, герметически закрыть их и создать специальное оборудование, благодаря которому ракета будет выходить на поверхность после атаки противника.

К счастью для государственного бюджета, ни одна из этих идей так и не была воплощена на практике. «По самым лучшим из имеющихся оценок» (представлявшими собой всего лишь догадки, основанные на предположениях, каждое из которых может быть оспорено), даже «чистый» удар СССР по американским районам базирования МБР унес бы жизни двадцати миллионов человек. Это произошло бы и в том случае, если каждая из его двух-трех с лишним тысяч боеголовок достигла бы своей цели и не упала, скажем, в таком крупном населенном пункте, как Чикаго или Лос-Анджелес. При столь огромном «сопутствующем» ущербе вопрос о возможном возмездии со стороны США — особенно ограниченном возмездии — принял бы чисто академический характер. Когда на смену семидесятым годам пришли восьмидесятые, эта волна доктрин ведения войны с применением ядерного оружия была уже неактуальна, как в свое время предшествующая ей. Причина подобного исхода была та же: идеи эти захлебнулись в собственной же абсурдности. Однако некоторые возразят, что вышеупомянутые доктрины вовсе и не умерли. При Рейгане они взмыли в звездное небо и волшебным образом превратились в доктрину стратегической оборонной инициативы (СОИ). Так и есть, однако эта концепция оказалась еще абсурднее прежних.

За последние сорок пять лет сложно найти хотя бы один исторический пример того, что государству, располагающему запасами ядерного оружия, удалось изменить статус-кво с помощью угрозы применения этого вида оружия, не говоря уже о его фактическом применении. Иными словами, его основной политический результат если в чем-то и состоял, так это в вынужденной осмотрительности политиков и в замораживании существующих государственных границ. Безусловно, главнейшая причина такого положения дел состояла в том, что никто еще не смог додуматься, как можно вести ядерную войну и при этом избежать глобального суицида. Очевиднейшая истина состоит в том, что ядерное оружие является орудием массового убийства. Притом, что защиты от него нет, единственное, для чего оно годится, — это для бойни, беспрецедентной по своей кровожадности и, вполне вероятно, последней в истории человечества. Но оно не может быть использовано для ведения войны в собственном смысле этого слова. Пропасть, разделяющая апокалиптические последствия ядерного оружия и незначительные попытки «использовать» его для «разумных» целей, ужасающе, почти непостижимо огромная. Она настолько велика, что, пожалуй, самой естественной реакцией на вопрос о соотношении этих явлений был безудержный истерический смех одной юной студентки, когда мы стали обсуждать на семинаре эти предметы, война без применения ядерного оружия.

Изначально ядерное оружие создавалось для того, чтобы обеспечить военных и их политических руководителей беспрецедентным по своей мощи средством, позволяющим успешно вести и выигрывать войны. Однако не прошло и десяти лет, как оно стало угрожать положить конец войнам вообще. Некоторые аналитики на самом деле гораздо раньше предвидели такое развитие событий. К тому же проблема не сводилась лишь к ядерному оружию. К середине 1950-х обе сверхдержавы уже собрали атомные бомбы в количестве порядка нескольких сотен и приступили к энергичному производству термоядерных устройств. В таких обстоятельствах агрессия против любой из них с применением традиционных видов оружия становилась все менее вероятной. Теперь, когда каждая сверхдержава контролировала значительную часть своего полушария, неядерное нападение на любую из них могло закончиться победой над ними лишь в случае очень большого масштаба такого нападения. На такой мощный удар, особенно если существовала вероятность того, что он будет успешным, безусловно, можно было бы ответить лишь ядерным оружием. В 1950-х гг. госсекретарь США Джон Фостер Даллес активно поддерживал идею о том, что, для того чтобы вызвать такой ответ, достаточно и небольшой атаки. Эта доктрина, вошедшая в историю под названием «балансирование на грани войны» и «массированное возмездие», была создана специально для того, чтобы, насколько это возможно, предупредить малейшие попытки развязать войну.

Такая фактически полная защищенность сверхдержав от нападений, будь то обычная война или ядерный удар, заставила тех, в чьи обязанности входило разрабатывать военную стратегию, перенести свое внимание на союзников каждой из них. Однако вскоре стало ясно, что, как сказал британский маршал авиации лорд Теддер, «собака, которая способна расправиться с кошкой, сможет разделаться и с котятами». Ни на Западе, ни на Востоке не было никого, кто бы смог предложить способ напасть на союзников сверхдержавы, не рискуя вызвать Армагеддон. В течение полутора десятилетий — начиная с советской блокады Берлина в 1948 г. и до Берлинского кризиса 1961 г. — сверхдержавы совершали тактические маневры, как две собаки, проверяющие друг друга на решительность. Несмотря на некоторые напряженные моменты, проверка в конечном итоге не сработала, и обе стороны в конце концов признали свое поражение. Эта ситуация в буквальном смысле отлита в бетон Берлинской стены, воздвигнутой одной из сторон, и молчаливо принятой другой.

Фактическое разделение Европы на две зоны влияния, если не господства, привело к закрытию наиболее важного театра, на котором все еще могли бы вестись обычные войны, — недавнее падение Берлинской стены только подтвердило этот факт. Похожая ситуация сложилась на другом конце земного шара по окончании Корейской войны в 1953 г., и в этот раз она вскоре была закреплена долгосрочными бетонными укреплениями. По сути, в результате осталось лишь два места на земле, где было возможно ведение крупномасштабных войн без применения ядерного оружия, — индийско-пакистанская граница и Ближний Восток. Страны этих регионов также находились под каблуком у сверхдержав хотя бы по той простой причине, что они не могли себя полностью обеспечить необходимым им оружием. Однако отчасти в силу расового, отчасти в силу географического фактора они не считались близкими союзниками. Индия, Пакистан, Израиль, Египет, Сирия и прочие страны могли вести для сверхдержав войны «по доверенности». Кроме того, их территории служили полигоном для испытания новых видов оружия и проверки на практике новых доктрин.

Таким образом, непредвиденным и, возможно, непредсказуемым результатом возникновения ядерного оружия стало то, что войны с применением обычных видов оружия были задвинуты в дальний угол международной системы, или, образно выражаясь, втиснуты в разломы между основными тектоническими плитами, в которых доминировали сверхдержавы. Разломы, как правило, пролегали в тех местах, которые прежнее поколение называло «периферией». Периферия представляет собой широкий пояс земли, простирающийся с запада на восток и разделяющий Азию на северный и южный регионы. Что-то похожее на обычную войну периодически вспыхивало в других регионах, таких, например, как Африканский Рог, однако из-за недостаточно развитой инфраструктуры и как следствие отсутствия возможности использовать основные системы вооружения масштаб этих конфликтов был мал, по сравнению с теми, что происходят на периферийном поясе. Какими бы масштабными они ни были, всегда существовала угроза того, что в результате «хвост», образуемый какими-нибудь третьеразрядными или даже еще более захудалыми странами, начнет вилять «сверхдержавной собакой». Это хорошо почувствовал на себе президент Никсон во время Октябрьской войны 1973 г., приведя американские вооруженные силы в боевую готовность к ядерной войне для того, чтобы предотвратить вторжение СССР в Израиль. Опасность, если вообще таковая существовала, была успешно отвращена. Как бы то ни было, в итоге и Вашингтон, и Москва, по всей видимости, не желали больше повторять свой эксперимент.

Пока небольшие государства, такие, как Израиль и его соседи, воевали друг с другом, сверхдержавы держались в стороне. В основном они выступали наблюдателями, но при этом не отказывались поучаствовать в процессе прекращения конфликта, если вдруг их благополучие оказывалось хоть в малейшей опасности. В военных кругах этих стран, вероятно, завидовали воюющим сторонам (особенно Израилю), которые, благодаря своей небольшой величине, все же могли играть в военные игры. Военный истеблишмент жертвовал огромными интеллектуальными ресурсами и миллионами долларов, чтобы найти способ ведения сверхдержавами крупномасштабной обычной войны в мире ядерного оружия. В конце 1950-х гг. армия США провела ряд полевых учений, включавших испытания ядерного оружия, в результате чего спустя десятилетия американское правительство было привлечено к суду за то, что намеренно подвергало своих военнослужащих и гражданских лиц радиоактивному облучению. По наиболее полной имеющейся информации, в 1954 г. Советский Союз провел испытание, в результате которого в последующие годы несколько тысяч военнослужащих преждевременно умерли от радиации, после чего его «ядерные» учения, по-видимому, уже ограничивались осторожным маневрированием вокруг большого количества подожженного обычного горючего. Ни один из этих экспериментов не стал убедительным доказательством того, что обычные войска смогут выжить на поле сражения с применением ядерного оружия, не говоря уже об их участии в боевых действиях. И, честно говоря, сложно представить, каким должен быть этот эксперимент.

В ретроспективе дилемма, которую предстояло решить при военном планировании, была проста. Чтобы обычные войска (например, «пентомическая» армия) имели хоть малейший шанс на выживание в ядерной войне, им надо рассредоточиваться и прятаться в укрытиях. Если же они рассредоточились и укрылись, избавившись по ходу дела от большей части тяжелого вооружения, они уже не смогли бы вести обычную войну. Таким образом, в результате появления ядерного оружия (особенно тактического) было поставлено под угрозу дальнейшее существование обычных вооруженных сил, в особенности сухопутных войск. И все же, если войне и суждено начаться, единственными войсками, которые могли бы ее вести, не угрожая при этом взорвать весь земной шар, были бы обычные вооруженные силы. Администрации президента Кеннеди во главе с министром обороны Робертом Макнамара и председателем Объединенного комитета начальников штабов генералом Максвеллом Тейлором пришлось взвалить на себя эту задачу квадратуры круга. Решение, которое они нашли, если такое слово уместно, заключалось в том, чтобы сделать ставку на обычную войну, и наплевать на ядерное оружие. Этот подход был представлен новой стратегической доктриной, получившей название «стратегия гибкого реагирования» и официально принятой НАТО в 1967 г. С этого момента приготовления к обычной войне в Европе и на других континентах должны были проходить так, как будто угрозы ядерной эскалации не существует.

Цель гибкого реагирования — а именно гарантия продолжения существования обычных вооруженных сил — была достигнута. Новая доктрина требовала огромных капиталовложений, по мере того как на смену одним поколениям надводных кораблей, подводных лодок, танков, бронетранспортеров, артиллерийских орудий, истребителей-бомбардировщиков и вертолетов огневой поддержки должны были приходить новые и более дорогие виды боевой техники. Каждая такая замена порождала поток как секретных, так и открытых исследований, пытающихся понять последствия появления нового оружия и разработать эзотерические концепции его практического применения. Год за годом войска НАТО, размещенные в Западной Германии, проводили учения, тщательно стараясь не нанести своей громоздкой техникой ущерб имуществу гражданского населения, за который впоследствии пришлось бы расплачиваться. Трудность, однако, заключалась в том, что при предполагаемом превосходстве Советского Союза в обычных вооруженных силах и отказе Западной Германии от укрепления собственных границ, по мнению большинства аналитиков, решительное наступление СССР могло быть остановлено только при помощи «тактического» ядерного оружия. В 1955 г. ряд военных игр, инициированных Верховным главнокомандующим объединенными вооруженными силами НАТО в Европе (SACEUR), продемонстрировал, что применение этого оружия приведет к таким огромным разрушениям в ФРГ, что уже нечего будет защищать. Однако НАТО — и прежде всего американцы, которые готовились, в конце концов, воевать на чужой территории, — неуклонно продвигалась вперед. Все это и послужило причиной того, что за последние четверть века все усилия Запада по защите себя от СССР вылились в гигантский сеанс самоуспокоения.

Сложно сказать, может быть в какие-то моменты американские и русские разработчики военных планов действительно верили в иллюзию длительной и крупномасштабной обычной войны в Европе. Существовавшая в Советском Союзе до Горбачева традиция секретности и обмана (маскировки) всегда имела следствием то, что официальная доктрина была неправдоподобной именно потому, что провозглашалась официально. Американцы не склонны к секретности, но они относятся к созданию военных доктрин как к профессиональной деятельности и как к развлечению. В результате столько людей предлагали такое огромное количество несовместимых друг с другом доктрин, отражающих настолько разные интересы, что порой сложно вообще воспринимать их всерьез. Ключом к пониманию позиции СССР может служить тот факт, что, несмотря на всю его временами агрессивную риторику, после 1945 г. он не вел ни одной обычной войны. В свою очередь, Соединенные Штаты только дважды вели такую войну — в Корее в 1950–1953 гг. и в Ираке в 1991 г., и уже пошли разговоры о том, что это «последний крик Американского Орла».

Одним из факторов, влияющих на ведение обычных войн сверхдержавами и все чаще остальными странами, является сдерживающее действие, оказываемое ядерным оружием, даже если никто не угрожает его применением. Из-за этого Соединенные Штаты, например, пользовались своими обычными вооруженными силами только в тех случаях, когда их жизненно важные интересы не затрагивались. Замечательным примером может служить война в Корее, представляющей собой небольшой азиатский полуостров, расположенный за тысячи километров от США. Даже в то время американский Комитет начальников штабов признавал это, подчеркивая тот факт, что действительно важными сферами в данном регионе являются Япония и Филиппины. То же самое относится к боевым действиям в Ливане (1958), Вьетнаме (1964–1972), Доминиканской Республике (1965), Камбодже (1972–1975), Ливане (1983), а также к кризису в Персидском заливе (1991). Во всех этих случаях, за исключением, наверное, последнего, ставки были настолько низки, что сложно было объяснить американскому народу, за что в очередной раз должны были погибать его солдаты. В 1975 г. в инциденте с судном «Маягуэс» и в 1983 г. на Гренаде силы противника, против которого были развернуты американские войска, были настолько ничтожны, что военные действия походили на инсценировку.

К тому же Соединенные Штаты были не единственной страной, столкнувшейся с этой проблемой. СССР развертывал свои военно-морские силы в Анголе в 1976 г. для прикрытия высадки кубинских войск, помогал Эфиопии одержать победу над Сомали в 1978 г., и посылал некоторое количество советников в Центральную Америку в 1980-х гг. Все это, однако, были несущественные конфликты, далекие от центра советской мощи. Несмотря на то что Мао Цзэдун однажды назвал ядерное оружие «бумажным тигром», неистовое стремление Китая получить бомбу свидетельствует о неискренности китайского вождя. Как бы то ни было, после того как Китаю удалось создать ядерный арсенал и ракетные силы для ответного удара, конфликты на советско-китайской границе, которые когда-то грозили перерасти в большую войну, прекратились. С тех пор единственным и крупнейшим военным предприятием китайцев было их вторжение на вьетнамскую территорию на глубину 15 миль в 1979 г. Взявшись «преподнести урок» Вьетнаму, китайцы в конечном итоге получили урок сами. В течение последних десяти лет поутихла революционная риторика, характерная для этой страны, точно так же, как прекратилось и ее участие в реальных военных действиях. Китай посылал оружие и иногда советников в такие страны, как Иран и Саудовская Аравия, а также помогал партизанским группировкам Камбоджи и Афганистана — вот, пожалуй, и все.

Что же касается бывших колониальных империй, то Франция после своего поражения в Алжире была довольно активна в Африке. Однако французы не имели случая применить силы, превышающие один полк, и французская общественность вряд ли допустила бы задействование мощи большего масштаба, если бы такие попытки были. После неудачи в Суэцком канале в 1956 г. карьера Великобритании как державы, участвующей в традиционных военных действиях, по-видимому, закатилась, о чем свидетельствует переход страны от призывной к профессиональной армии и как следствие сокращение потенциала ее вооруженных сил. Когда в 1982 г., к великому удивлению собственного правительства, Великобритания все же вступила в войну за Фолклендские острова, это стало возможным лишь потому, что немногие знали о том, где именно эти острова находятся. Суровый климат островов подходит только для выращивания овец. Это малонаселенные острова, лишенные каких-либо природных ресурсов, если не считать морских водорослей, отделенные от ближайшего материка сотнями миль соленой морской воды. В условиях энергетического кризиса видимая решимость Великобритании заставила наблюдателей предположить наличие подводных месторождений нефти вблизи островов. Несмотря на то (или, возможно, как раз по причине того), что эти запасы так и не были доказательно представлены, острова стали идеальной ареной для ведения маленькой победоносной войны, в которой даже сами участники военных действий не могли особенно ни выиграть, ни потерять. Теперь, когда война в Ираке закончилась, обе страны намереваются двигаться вперед и дальше сокращать свои вооруженные силы.

По-видимому, ядерная угроза повлияла даже на страны, находящиеся по соседству с Израилем, в которых распространены ненависть и фанатизм, доведенные до полного презрения к смерти. Если верить опубликованным международным источникам, в конце 1950-х гг. Израиль при помощи Франции начал разрабатывать ядерную бомбу. Те же источники сообщают, что в 1967 г. решение президента Египта Насера о блокировании Тиранского залива было отчаянной попыткой не допустить начала производства Израилем ядерного оружия, подобной тому давлению, которое президент США Кеннеди оказал на Советский Союз во время Карибского кризиса. Вероятно, первое атомное устройство было готово в 1969 г., причем вероятность того, что Израиль создал бомбу, не ускользнула от арабов. Видимо, это одна из причин ограниченного масштаба войны в октябре 1973 г. Хотя у арабов и были ракеты, удары по территории Израиля практически не наносились, а несколько сирийских ракет, залетавших случайно в кибуцы на севере Израиля, скорее всего, предназначались соседним военным аэродромам. Ни Египет, ни Сирия не пытались продвинуться слишком далеко за линии прекращения огня на Синайском полуострове и Голанских высотах. Однако, по слухам, подхваченным журналом Time, на четвертый день войны правительство Израиля было на волоске от того, чтобы применить ядерную бомбу.

Имело ли все это под собой почву или нет — подобная информация призвана была привлечь внимание арабов, равно как и последующие сведения о ядерном потенциале Израиля, просочившиеся из правительственных кругов в Иерусалиме или же обнародованные против воли правительства и распространенные в международных средствах массовой информации. Несмотря на то, что никто не может с уверенностью сказать, какова была роль ядерного фактора по сравнению с иными соображениями, очевиден тот факт, что после 1973 г. на Ближнем Востоке не было больше крупномасштабных войн между государствами с использованием обычных вооружений. Конечно, было еще вторжение Израиля в Ливан в 1982 г. Советники премьер-министра Израиля Менахема Бегина, чьи военные познания в лучшем случае можно было назвать любительскими, обещали ему, что операция «Мир Галилее» будет иметь незначительный масштаб. Войска не должны были заходить дальше чем за 25 миль на ливанскую территорию, имели приказ избегать столкновений с сирийцами; операция должна была продлиться около трех дней, а потери — не превысить нескольких десятков человек. Знай премьер-министр в ту пору, что это обернется войной, он никогда не отдал бы такого приказа. Осознав, что операция переросла в войну, Менахем Бегин, пережив нервный срыв, ушел в отставку.

Последним по времени свидетельством того, сколь ограниченная роль уготована войнам с применением обычного вида оружия в ядерный век, является кризис в Персидском заливе. Этот регион долгое время считался одним из важнейших в мире. За полтора десятилетия до вторжения в Ирак высказывались опасения по поводу того, что будет, если здесь неожиданно разгорится вооруженный конфликт: это послужило сюжетом по меньшей мере для одного бестселлера («Крах-79» Пола Эрдмана). Как стало ясно впоследствии, все эти опасения были сильно преувеличены. У Соединенных Штатов, стоявших во главе коалиции из тридцати государств, ушло сорок дней на то, чтобы с очень небольшими потерями с их стороны одержать верх над противником, у которого численность населения меньше была в пятнадцать раз, а ВНП — примерно в семьдесят раз. По мере развития кризиса цены на нефть продолжили свое снижение, начавшееся в 1981 г., став доказательством того, что даже утрата нефтяных запасов Ирака и Кувейта больше не была критически важным фактором для мировой экономики.

Оглядываясь назад, хочется задать вопрос: как бы развивались события, будь у Ирака надежное ядерное средство устрашения? В этом случае, очевидно, многое зависело бы от толкования слова «надежное»; однако в то же время не будет большой ошибкой предположить, что едва ли президент Соединенных Штатов Джордж Буш отдал бы приказ о начале войны, если бы Ираку удалось создать сотню неуязвимых ракет с ядерной боевой частью, способных нанести удар по целям на территории США. Вероятно, достаточно было бы и менее мощного оружия. Двадцати ракет, способных достичь Лондона, а значит — Рима и Парижа, безусловно, хватило бы для того, чтобы не позволить бомбардировщикам B-52 взлетать с британских авиабаз для ударов по Ираку. И наконец, если бы Ирак мог снабдить десять из сотен имеющихся у него ракет «Скад» ядерными боеголовками, несомненно, правители Саудовской Аравии не спешили бы с предоставлением своей территории войскам для вторжения в Ирак, в противном случае, несмотря на неожиданно эффективное действие противоракетной системы «Пэтриот», Эр-Рияд мог бы прекратить свое существование.

В настоящее время пока еще слишком рано радоваться или горевать в зависимости от принятой точки зрения по поводу упадка обычных войн, которые ведутся между регулярными вооруженными силами, контролируемыми государством. Однако некоторые факты при анализе бросаются в глаза. После 1945 г. сверхдержавы не вели традиционных войн между собой. Практически во всех случаях малейшая угроза развязывания такой войны против любой из них была бы сущей нелепицей. Союзники сверхдержав, не обладающие собственным ядерным арсеналом, тоже, по сути были защищены от обычных войн, за исключением тех случаев, когда такую войну начинала сама сверхдержава, претендующая на «покровительство» (пример тому — действия советских войск в Восточной Германии, Венгрии и Чехословакии). Последним случаем в истории, когда сверхдержава вела полномасштабную войну без применения ядерного оружия против страны, не обладающей ядерным арсеналом, была война в Корее сорокалетней давности. Примеры участия государств с ядерным арсеналом, за исключением сверхдержав, в обычных войнах тоже можно пересчитать по пальцам. Несмотря на то что Великобритания обзавелась ядерным оружием в 1952 г., за четыре года до Суэцского кризиса, воспользоваться им она никак не могла. Пожалуй, можно привести еще только два примера участия ядерных держав в войнах традиционного типа — это арабо-израильская война 1973 г. и война на Фолклендских островах 1982 г.

Конечно, страны, не обладающие ядерным арсеналом, воевали между собой чаще. Самые важные конфликты происходили на Ближнем Востоке (1948–1949, 1967, 1973, 1982 и 1980–1988), между Китаем и Тайванем (1954, 1958), Индией и Китаем (1962) и на индийско-пакистанской границе (1947–1949, 1965, 1971). Однако в семидесятых годах, по-видимому, во всех этих регионах появилось ядерное оружие, иногда в открытую, иногда — нет. То ли по этой, то ли по какой-либо другой причине с тех пор частота возникновения обычных войн между этими государствами сократилась. Египет и Израиль заключили мирный договор. В настоящий момент Израиль и Иордания неофициально находятся в состоянии мира, и даже президент Сирии Хафез Асад время от времени отпускает миролюбивые намеки. Китай заявил о своем намерении использовать только мирные средства для достижения воссоединения с Тайванем — страной если не заполучившей уже бомбу тайком, то по крайней мере обладающей достаточным ядерным потенциалом, чтобы создать ядерное оружие. Несмотря на продолжающийся пограничный спор между Индией и Китаем, не может быть и речи о еще одной войне между этими двумя государствами, пока оба сохраняют свой ядерный арсенал и, что не менее важно, свое национальное единство. Между тем Индия и Пакистан продолжают свою ссору из-за Кашмира. И все же еще одна война между ними маловероятна, и в январе 1989 г. они согласились в случае войны не бомбить ядерные установки друг друга.

К тем же выводам можно прийти, если посмотреть не на количество проведенных за этот период межгосударственных войн с использованием обычных вооружений и не на то, кем велись эти войны, а на их исход. Из нескольких десятков подобных конфликтов лишь немногие завершились признанием территориальных изменений на международном уровне. Исключение составляет война на Ближнем Востоке 1948–1949 гг., в результате которой появилось государство Израиль. Но даже в этом случае аннексия Иорданией палестинских территорий на западном берегу реки Иордан в результате той же самой войны не была одобрена международным сообществом в целом и даже братскими арабскими государствами. Еще одним примером может служить война Индии с Пакистаном в 1971 г., в результате которой хоть и была основана республика Бангладеш, однако не произошло никакого изменения границ. Если рассматривать, например, Южный Вьетнам как независимое государство, то можно говорить еще об одном или двух исключениях, но в целом тенденция ясна. «Применение вооруженных сил с целью захвата территории» в конечном итоге было признано незаконным в официальном международном праве. Все признаки свидетельствуют о том, что, сталкиваясь с противником, имеющим ядерное оружие или способным быстро его произвести, государства стали очень осторожны не только в отношении территориальной экспансии, но и в отношении обычной войны как таковой. Будущее, конечно, невозможно предсказать, но с учетом всего сказанного можно предположить, что ирано-иракская война окажется одной из последних в истории.

 

Конфликты низкой интенсивности

Ядерное оружие обеспечивает стране, у которой оно имеется, абсолютную защиту. Его мощь настолько огромна, что по сравнению с ним обычные виды оружия выглядят просто игрушечными. Поэтому естественно было бы ожидать, что на протяжении десятилетий после Второй мировой войны обычные вооруженные силы и затраты на них будут сокращаться. В определенной степени именно это и происходило: личный состав вооруженных сил США сегодня насчитывает чуть более двух миллионов человек вместо 12 миллионов в 1945-м и трех миллионов в 1960 г. Хотя Советы всегда делали больший акцент на войне с использованием обычных вооружений, за тот же период их силы были сокращены на три четверти, и по сию пору их численность продолжает уменьшаться. Тем не менее процесс этот не был таким стремительным, как можно было ожидать. Во всех странах вместе взятых число военнослужащих, задействованных в обслуживании ядерного оружия, вероятно, не достигает и сотни тысяч. Между тем количество мужчин и женщин во всем мире, одетых в военную форму, составляет примерно от 15 до 20 миллионов. Война с применением традиционных видов оружия, может, и изживает себя, однако обычные вооруженные силы и их системы вооружения по-прежнему живы и здравствуют.

Здесь важно понимать, что ядерное оружие, говоря экономическим языком, очень выгодное дело. Например, во время Второй мировой войны до 35 % общих расходов на вооружение западные союзники потратили на создание стратегических военно-воздушных сил, исчисляющихся десятками тысяч стратегических бомбардировщиков. Естественно, на этот процесс, требовавший согласованной работы миллионов людей, ушло много времени. Британская авиация смогла совершить первый «налет 1000 бомбардировщиков», принесший серьезные разрушения, только в январе 1942 г. Как только эти силы были созданы, им пришлось столкнуться с противником в лице Luftwaffe, в результате чего командование бомбардировочной авиацией Великобритании понесло сравнительно более серьезные потери, чем остальные рода войск. Понадобилось два с половиной года напряженных боевых действий и несколько миллионов тонн бомб, чтобы Германия в конце концов была поставлена на колени. И даже после этого результаты воздушной войны оставались неоднозначными. Под вопросом была эффективность затрат на эти действия (в сравнении с другими видами боевых действий), и более того, по сей день историки не перестают спорить о том, действительно ли именно бомбардировки поставили Германию на колени.

Если бы та же самая задача решалась при помощи современного ядерного оружия, то не осталось бы поводов для споров, да и от предмета споров мало что осталось бы. Не было бы необходимости создания огромной инфраструктуры промышленности и материально-технического обеспечения, развертывания мощных вооруженных сил для борьбы с противодействием противника. Одна атомная подводная лодка, оснащенная ракетами «Трайдент-11», экипаж которой насчитывает менее ста человек, заняла бы позицию где-нибудь под океанской поверхностью на расстоянии около пяти тысяч миль от своей цели. В зависимости от избранной дальности, пятнадцати — тридцати минут хватило бы для того, чтобы подвергнуть страну такому чудовищному опустошению, что вряд ли уже ей удалось бы когда-нибудь возродиться. После пуска нескольких боеголовок по каждому городу Германии у капитана подводной лодки в распоряжении осталось бы достаточно ракет, чтобы подвергнуть той же участи еще какую-нибудь страну сопоставимых размеров.

Таким образом, для ведения ядерной войны — если можно назвать этим словом массовое убийство, от которого нет спасения, — вероятно, нужно на два порядка меньше боевых платформ, чем для ведения обычной войны. То же самое можно сказать и о количестве людей, необходимом для работы с этим оружием, в результате чего численность вооруженных сил как таковая перестает быть существенным фактором ни с экономической, ни с военной точки зрения. С какой стороны ни посмотри, становится очевидным, что ядерные силы, в сравнении с обычными, чрезвычайно дешевы. Это справедливо и в абсолютном выражении, и тем более если оценивать их относительную разрушительную силу.

По официальной версии, основной причиной того, что военные державы в эпоху ядерного оружия много лет отдавали столько сил на подготовку к конфликтам с использованием обычных вооружений, было их настоятельное желание не допустить развязывания ядерной войны. Такая линия рассуждения, воплотившаяся в доктрине «гибкого реагирования», была официально принята НАТО в качестве краеугольного камня ее стратегии. Эта доктрина выглядела примерно следующим образом. Лица, принимающие решения в западных (и восточных) столицах, не имея в своем распоряжении обычных вооруженных сил, едва ли будут в состоянии дать ответ даже на незначительную кризисную ситуацию. Или же наоборот, достаточно мелкий кризис может заставить их прибегнуть к применению ядерного оружия, что еще менее заманчиво. Четверть века сохранение мощных обычных вооруженных сил объяснялось желанием избежать такой дилеммы. В случае ее возникновения начало боевых действий с помощью обычных видов оружия позволит выиграть время для переговоров, — это получило название «повышение ядерного порога».

Читателю остается решить, есть ли смысл в «гибком реагировании», если учесть все, что было сказано об эффективности как ядерных, так и обычных войн в настоящее время. Как бы то ни было, сегодня на содержание обычных вооруженных сил и необходимую им технику уходит около восьмидесяти процентов военного бюджета НАТО и еще большая доля человеческих ресурсов. То же самое можно сказать и о странах — участницах Варшавского договора и таких ядерных державах, как Китай и Индия, каждая из которых тоже содержит армию, исчисляемую миллионами солдат. Казалось бы, можно ожидать, что вооруженные силы, на которые щедро расходуются огромные ресурсы, должны представлять собой устрашающую боевую машину, способную быстро одолеть любого противника. Однако это весьма далеко от истины. Невзирая на бессчетные миллиарды, израсходованные и все еще расходуемые на них, военные организации главных держав, предназначенные для ведения обычных войн, едва ли вообще могут быть полезными в условиях наиболее распространенной формы современной войны.

Следующие факты свидетельствуют в пользу справедливости этого утверждения. После 1945 г. во всем мире произошло около 160 вооруженных конфликтов, а если считать такие внутренние конфликты, как, например, столкновение французов с корсиканскими сепаратистами, а также испанцев с баскскими сепаратистами, то даже больше. Примерно три четверти относятся к числу так называемых «конфликтов низкой интенсивности» (термин впервые возник в 1980-х гг., но относится и ко многим прежним войнам). Основные характеристики конфликтов низкой интенсивности таковы. Во-первых, они, как правило, разгораются в «менее развитых частях» мира; маломасштабные вооруженные столкновения, которые все же имеют место в «развитых» странах, обычно проходят под другими названиями — «терроризм», «полицейская работа» или, если речь идет о Северной Ирландии, — «волнения». Во-вторых, очень редко в таких конфликтах с обеих сторон принимает участие регулярная армия, хотя часто содержание конфликта состоит именно в том, что регулярные войска, с одной стороны, борются с партизанами, террористами и даже гражданским населением, включая женщин и детей — с другой. В-третьих, в большинстве конфликтов низкой интенсивности в первую очередь задействовано отнюдь не высокотехнологичное оружие, обслуживаемое группой людей, — радость и гордость всех современных вооруженных сил. Исключенными оказываются самолеты и танки, ракеты и тяжелая артиллерия и множество другой техники, которая настолько сложна, что известна только по аббревиатурам.

Кроме того, будучи численно преобладающими, конфликты низкой интенсивности обычно и более кровавы, чем прочие войны, имевшие место после 1945 г. В 1947–1949 гг. столкновения индусов и мусульман унесли, по оценкам, свыше миллиона человеческих жизней. Известно также, что во время гражданской войны в Нигерии (1966–1969) погибло до трех миллионов человек. Свыше миллиона людей погибли в ходе тридцатилетнего конфликта во Вьетнаме, и еще один миллион жизней унесли столкновения по всей территории Индокитая, включая Камбоджу и Лаос. Вероятно, около миллиона смертей приходится на Алжир, еще один миллион — на Афганистан, где к тому же было еще и пять миллионов беженцев. Конфликты, имевшие место в Центральной и Южной Америке, были не столь масштабными, однако их жертвами стали сотни тысяч людей. Мне осталось упомянуть еще войны, бывшие и все еще идущие на Филиппинах, в Тибете, Таиланде, Шри-Ланке, Курдистане, Судане, Эфиопии, Уганде, Анголе, Западной Сахаре и некоторых других местах. Общее число погибших составляет, по имеющимся оценкам, свыше 20 миллионов человек.

Поскольку в этих конфликтах и войнах страдали в основном сельские жители, не числившиеся ни в одной официальной организации, можно предположить, что приводящиеся цифры далеко не точны. В любом случае они во сто крат превышают число жертв традиционных межгосударственных конфликтов после 1945 г. Из этого правила есть только два исключения: война в Корее, в ходе которой большую часть погибших, вероятно, составляло гражданское население, и восьмилетняя ирано-иракская война. В остальном следующий пример может дать хорошее представление о порядке соответствующих величин. Считается, что в пятнадцатилетней гражданской войне в Ливане с населением приблизительно 2,5 миллиона погибло свыше 100 тысяч человек. Для сравнения: Израиль — страна, получившая заслуженную известность числом и масштабом войн, которые она вела, — в общей сложности за сорокалетнюю историю существования государства потерял убитыми 14 тысяч человек; из них от 2500 до 2000 пали в Октябрьской войне 1973 г., которая в то время была крупнейшим и самым современным из всех межгосударственных конфликтов с применением обычных средств ведения войны, имевших место в мире после 1945 г. Кампании 1956 и 1967 г. стоили 170 и 750 жизней соответственно. Если оценивать их масштаб по приведенным данным, это были просто мелкие стычки, едва ли заслуживающими названия «война». Шесть тысяч (43 %) израильских потерь приходятся на «Войну за независимость» 1948–1949 гг. С точки зрения задействованных сил и применявшейся военной техники эту войну во многом можно считать конфликтом низкой интенсивности.

Если считать, что смысл ведения войн сводится к политике, то конфликты низкой интенсивности с точки зрения политики являются самой важной разновидностью войн, ведшихся после 1945 г. Из нескольких десятков «обычных» конфликтов, имевших место после 1945 г., практически единственным, приведшим к созданию новых границ, был конфликт Израиля с соседними государствами в 1948 г., и даже он закончился не демаркацией государственной границы, а установлением линии прекращения огня. В тот же период конфликты низкой интенсивности, число которых было в три раза больше, имели огромные последствия. Во многих странах «третьего мира», от ЮАР до Лаоса, конфликты низкой интенсивности, по всей вероятности, были основным инструментом достижения политических перемен. Колониальные империи, контролировавшие приблизительно половину земного шара, потерпели поражение без единой межгосударственной войны с применением обычного вида оружия только посредством конфликтов низкой интенсивности, известных как «национально-освободительные войны». По ходу дела некоторым сильнейшим военным державам пришлось пережить унижение, которое положило конец самому понятию превосходства, изначально присущему представителям белой расы.

Вероятно, о политической значимости конфликтов «низкой интенсивности» лучше всего свидетельствует то, что их результаты, в отличие от результатов традиционных войн, как правило, признавались международным сообществом. Зачастую их признание происходило даже до, а не после победы какой-то стороны в конфликте, что проливает неожиданный свет на взаимодействие права и силы в современном мире. С этой точки зрения — «по плодам их узнаете их» — сам термин «конфликт низкой интенсивности» дает неверное представление о своей сущности. То же можно сказать и о терминах, близких по семантике первому, таких, как «терроризм», «повстанческое движение», «локальный конфликт», а также «партизанская война». По правде говоря, то, с чем мы здесь имеем дело, не является ни войной низкой интенсивности, ни какой-то «ненастоящей» войной. Это скорее «warre» в простейшем, гоббсовском смысле, наиболее важная форма вооруженного конфликта в наше время.

Исходя из этого зададимся вопросом: каких успехов добились вооруженные силы крупнейших стран мира в такого рода войне? В течение двух десятилетий после 1945 г. ведущие колониальные державы прилагали все усилия, чтобы сохранить свои обширные империи, созданные ими за последние четыре века. Они затратили огромные экономические ресурсы, как в абсолютных величинах, так и по сравнению с затратами повстанцев, которые зачастую были просто босоногими. Они задействовали лучшие войска, от французского Иностранного легиона и английских спецподразделений до американских «зеленых беретов», советского спецназа и израильских элитных подразделений «Сайерет Миткаль». Они снабжали их сложнейшей военной техникой из своих арсеналов, за исключением лишь ядерного оружия. Если говорить без обиняков, они были крайне жестоки. Целые поселения лишали крова, истребляли и отправляли в концентрационные лагеря или же обрекали на судьбу беженцев. Поднявший в 1945 г. знамя восстания против Франции Хо Ши Мин утверждал, что во всех когда-либо происходивших колониальных войнах число жертв с мятежной стороны всегда, по меньшей мере на порядок, превышало количество жертв со стороны «сил порядка». Это действительно так, даже если учитывать жертвы среди гражданского населения из числа колонистов, а они принимаются в расчет очень редко.

Невзирая на свою беспощадность и военное превосходство, противоповстанческие силы терпели поражение во всех случаях. Великобритания потеряла Индию, Палестину, Кению, Кипр и Аден — это только важнейшие территории, которые англичане пытались удержать. Французы потратили шесть лет на войну с Индокитаем и еще семь лет, пытаясь не допустить своего поражения в Алжире. Но, потерпев неудачу в этих двух случаях, они отдали оставшуюся часть империи без борьбы, за исключением нескольких небольших владений. Бельгии пришлось уступить Конго, страну с таким отсталым населением, что количество людей, окончивших полную среднюю школу, там едва превышало сто человек на всю страну. Голландцы потеряли Индонезию, хотя и не без попыток удержаться там с помощью военной силы, которые в итоге оказались для них бесполезными. Испанцам хватило здравого смысла отдать Сахару практически без сопротивления, а вот португальцы в Анголе и Мозамбике воевали годами, пока им тоже не пришлось капитулировать. Даже ЮАР, продержавшаяся дольше остальных, в итоге согласилась уйти из Намибии.

Среди десятков таких поражений есть только один блестящий и часто цитируемый пример того, как бывшая колониальная империя «одержала победу» в «третьем мире». Британские вооруженные силы успешно подавили восстание коммунистов в Малайзии, которое, по правде говоря, было ограничено китайским национальным меньшинством и оказалось негативно воспринято большей частью населения. Этим подвигом англичане заработали себе высокую репутацию, а также извлекли «уроки», которые с тех пор все стремятся учитывать. При этом часто без внимания остается тот факт, что данный конфликт происходил в условиях изоляции. Это, пожалуй, единственный случай в истории страны, когда она, отнюдь не желая вести войну в целях экспансии, с самого начала об этом объявила. Британское консервативное правительство во главе с Уинстоном Черчиллем вмешалось в конфликт, пообещав вывести войска из Малайзии, как только будет подавлен мятеж. Едва это было сделано, британцы сдержали свое слово.

Еще большие поражения переживали те, кто стремились прийти на смену колониальным державам. К 1964 г. процесс деколонизации зашел слишком далеко и конец уже был близок. В этом же году США, возглавляемые администрацией президента Джонсона, решили показать, что, в отличие от европейцев, Америка обладала волей и силой в достаточной мере, чтобы навязать себя «третьему миру». Девять лет американцы воевали во Вьетнаме. Свыше двух миллионов солдат отправились на войну; максимальное число военных, находившихся в стране единовременно, достигало порядка 550 тысяч, и более 50 тысяч погибли. Несомненный мировой лидер в сфере технологий в то время, США использовали разнообразнейшую технику, от гигантских стратегических бомбардировщиков B-52 до приборов обнаружения человека и подслушивающих устройств с дистанционным управлением. Война обошлась в 150–175 миллиардов долларов (если считать в долларах 1990 г., то сумма будет в три-четыре раза больше). И все же катастрофическое поражение стало очевидным задолго до того, как последний вертолет взлетел с крыши американского посольства в Сайгоне. В очередной раз богатое, могущественное, промышленно развитое и технически оснащенное государство, пытаясь растоптать бедную и слабую развивающуюся страну, потерпело поражение.

Обычные вооруженные силы терпели многочисленные и болезненные поражения в период 1975–1990 гг. Вероятно самым ярким примером является война СССР в Афганистане. Когда в 1979 г. произошло вторжение, многие на Западе были ошеломлены открывшейся мощью Советской Армии. Пошли разговоры о неодолимой инерции движения, которая в конечном итоге позволит русским осуществить многовековую мечту и приведет их к Персидскому заливу. Соединенные Штаты в лице администрации Картера были настолько обеспокоены, что создали силы быстрого реагирования на этот случай, хотя ввиду проблем материально-технического обеспечения у СБР не было ни малейшего шанса отразить серьезное советское наступление с помощью обычных видов оружия. Внутри Афганистана СССР противостояла кучка разношерстных партизанских организаций, членами которых были практически необученные повстанцы, не умевшие действовать сообща и так и не научившиеся воевать в группах больших, чем батальон. Однако спустя девять лет, потеряв в бою, согласно данным СССР, более 15 тысяч человек, Советская Армия отступала через границу под насмешки моджахедов, которым уже даже не нужно было стрелять по советским войскам.

Да и армии менее развитых стран не лучше проявляли себя в конфликтах «низкой интенсивности». Один из наиболее известных примеров — когда сирийская армия убивала ливанцев на протяжении пятнадцати лет, однако это не привело к тому, чтобы приказы президента Сирии Асада исполнялись в Ливане беспрекословно. Кубинские подразделения с легкостью вторглись в Анголу в 1976 г., но впоследствии были неспособны справиться с прятавшимися в джунглях партизанами из движения UNITA. Подразделения ЮАР снова и снова наносили сильные удары по партизанам в Намибии, Анголе и Мозамбике, всегда очень эффективно, но в конечном счете безрезультатно. Вмешавшись в гражданскую войну в Шри-Ланке, индийцы не только не достигли поставленных целей, но и были вынуждены отступать с позором, тем самым давая зеленый свет аналогичным беспорядкам в Кашмире. Во многом похожая судьба была уготована и северовьетнамской армии, которая обладала такой мощью, что не только нанесла поражение американской военной машине, но также ее удар заставил отступить китайскую армию. И все же вьетнамцам тоже пришлось признать поражение или по крайней мере патовую для себя ситуацию как факт, после того как они почти десять лет пытались подавить партизанское движение Красных Кхмеров в Камбодже.

Наверно, наибольший интерес представляет пример израильской армии, которая после победы в конфликтах с арабскими государствами в 1967 г. многими была признана лучшей в мире. В 1982 г. шесть израильских дивизий с тысячей танков вторглись на территорию Ливана. Они быстро (хотя и не так скоро, как надеялись) разгромили войска Организации освобождения Палестины (ООП) и за шесть дней дошли до Бейрута. Кроме того, они оттеснили войска Сирии, нанеся особенно тяжелое поражение сирийским военно-воздушным силам. Выйдя победителем из всех этих сражений, Израиль постепенно осознал, что его танки, самолеты, артиллерия, ракеты и беспилотные летательные аппараты, включая самые современные модели, когда-либо применявшиеся в армии, были бесполезны против той разновидности сопротивления, с которой им теперь на свою беду пришлось столкнуться. Три года они «барахтались в ливанском болоте», пытаясь продержаться среди многочисленных отрядов ополченцев, безжалостно убивавших друг друга, не забывая при этом травить Армию обороны Израиля. Израильтяне были, может быть, и не настолько беспощадны, как русские во время войны в Афганистане, но все же достаточно жестоки. Параллель с Афганистаном неслучайна: отступив в конце концов на свою территорию, израильская армия тоже организовала парад победы. В настоящее время у Израиля серьезные проблемы с интифадой — восстанием на оккупированных территориях, поднятым арабской молодежью, вооруженной только камнями и палками.

 

История неудач

Подавляющее большинство войн после 1945 г. было конфликтами низкой интенсивности. С точки зрения понесенных потерь и достигнутых политических результатов такие войны были несравнимо важнее всех остальных. Хотя развитые страны по обе стороны «железного занавеса» принимали в них участие, колониальное наследство приводило к тому, что западные государства в целом намного больше были вовлечены в них, чем страны восточного блока. За исключением Афганистана, самое большое военное присутствие Советского Союза в государстве, находящемся за пределами Восточной Европы, состояло в отправке порядка 20 тысяч своих военнослужащих в Египет. С 1969 по 1972 г. они обслуживали большую часть египетской системы противовоздушной обороны, провели несколько боевых вылетов против израильских военно-воздушных сил, а также обучали солдат египетской армии. Присутствие кубинцев в Анголе было столь же существенным и при этом более продолжительным, что само по себе свидетельствует о неудаче. Что касается всего остального, то даже действия СССР в Афганистане несравнимы с военными действиями США во Вьетнаме. По численности, хотя, конечно же, не по технической оснащенности, войска, направленные СССР в Афганистан, сопоставимы с французскими экспедиционными войсками в Индокитае с 1948 по 1953 г.

Какой бы ни была их относительная степень вовлеченности, на данный момент ни западным, ни восточным государствам еще не приходилось сражаться с иностранным противником, ведущим войну низкой интенсивности на их территории. Наиболее важная причина этого связана с техникой. Мы живем в век телекоммуникаций и современных транспортных средств, которые, пожалуй, впервые в истории обеспечивают своим владельцам поистине глобальную доступность. Однако эти средства в основном контролирует группа, которую составляют примерно 25 государств из 150. С тех пор как Васко да Гама достиг берегов Индии в 1498 г., самые могущественные из этих государств могли «направлять силу» против менее развитых стран, не рискуя нарваться на ответные действия. Например, Франция имела необходимые средства для того, чтобы отправлять свои войска в Центрально-Африканскую Республику (ЦАР). Вооруженные силы Франции при необходимости могли бы вторгнуться и, вероятно, даже оккупировать столицу ЦАР, хотя едва ли это положило бы конец войне. С другой стороны, мысль о вторжении войск Центрально-Африканской Республики на территорию Франции выглядит как плохая шутка. Даже если бы ЦАР удалось собрать какую-никакую армию, она не сумела бы и близко подойти к берегам противника. Отсюда следует, что благодаря одновременному превосходству в логистике и вооружении важнейшие державы могут сделать с остальным миром все, что пожелают.

Однако нигде так не очевиден разрыв, существующий в военном отношении между развитыми и слаборазвитыми странами, как на страницах многочисленных глянцевых международных журналов, посвященных восхвалению современных систем оружия. Наблюдателю, полагающемуся исключительно на подобные источники, простительно утверждать, что этот разрыв сегодня еще больше, чем когда-либо. В конце концов, когда в XVIII в. Великобритания завоевала Индию, она лишь ненамного превосходила последнюю по качеству оружия и, конечно, намного уступала ей по численности войск. Те несколько тысяч солдат, о которых идет речь, нельзя даже и армией назвать в современном понимании слова. Это скорее были солдаты удачи, служившие Ост-Индской компании, которая все еще официально считалась частной корпорацией.

Но представление о том, что более совершенное оружие само по себе приводит к победе, ошибочно. Если представить войну в виде турнира, где две равные стороны выступают друг против друга на некоей нейтральной территории, все равно современная британская армия, вероятно, «превзойдет» индийскую. Но в жизни все не так. Сегодня, пожалуй, единственный способ для Великобритании оградить свои интересы от угрозы со стороны Индии — пригрозить применением (или даже на деле применить) ядерного оружия. Если не учитывать эту возможность, Великобритания не справится даже с одной из стран «третьего мира», не располагающей практически никакими вооруженными силами. Правительство такой страны вполне может заниматься похищением людей, грабежом и даже убийством британских подданных. Подобные действия могут происходить — на деле происходили — на территории самой страны, в открытом море, в воздухе и даже на территории Великобритании. С 1970 г. с собственностью и жизнями британцев происходило такое, из-за чего совсем недавно Королевский флот Великобритании открыл бы огонь из 16-дюймовых пушек своих линкоров, а Королевские ВВС направили бы свои самолеты стирать целые деревни с лица земли.

Не одни британцы оказались в затруднительном положении. Американский опыт 1983 г. в Ливане — стране настолько погрязшей в хаосе, что ее правительство было не в состоянии контролировать даже собственную столицу, — оказался настолько неудачным, что едва ли американских солдат еще когда-нибудь туда пошлют, даже в случае серьезной провокации. В будущем США намерены высвобождать своих заложников путем переговоров, а не применения силы. Также нет особых причин думать, что после афганской войны СССР будет лучше справляться с подобными конфликтами, — фактор, позволяющий объяснить сдержанную политику Кремля в отношении попыток сецессии (отложения территорий). Суровая правда жизни заключается в том, что большая часть современной военной мощи бесполезна в качестве инструмента для расширения политического влияния или защиты собственных политических интересов в большей части мира. По этому критерию она даже вряд ли заслуживает названия «военная мощь». Когда дело доходит до предотвращения терактов, происходящих на собственной территории или поблизости, виды вооруженных сил и рода войск с их оружием — истребителями-бомбардировщиками, танками, бронетранспортерами и прочим — оказываются еще беспомощнее. Все это касается развитых стран как Запада, так и Востока; затрагивает все государства, находящиеся по обе стороны от экватора.

Стань наблюдатель выяснять причины столь странного положения дел — нашлось бы много экспертов, готовых ему их растолковать. Несомненно, список доводов открыли бы напоминания о «демократических традициях» и «гуманности Запада». Конечно, и то и другое достойно похвалы, но за это приходится расплачиваться. Наблюдателю сказали бы, что в силу этих причин США не могли позволить себе сделать все возможное для того, чтобы выиграть войну во Вьетнаме, — посадить своих диссидентов, зажать рот прессе, мобилизовать свою экономику, одеть весь народ в военную форму и «вбомбить» противника в каменный век. Однако кроме демократии в список доводов оказались бы внесены и другие факторы. Американские гражданские руководители были бы обвинены в неправильном использовании военной мощи страны, поскольку они так и не объяснили солдатам, что же именно они должны были сделать. Развертыванию сил мешала необъятность Тихого океана, в результате чего дорогостоящая война вскоре превратилась бы в финансовую «черную дыру». Ну и, наконец, колоссальную поддержку Вьетнам получил от Советского Союза: в противном случае США быстро взяли бы верх.

Все эти аргументы — неубедительные оправдания. Рассмотрим их в обратном порядке. Соперничающие империалистические державы ставили друг другу палки в колеса с самого начала их колониальной экспансии. Испанцы воевали с португальцами, голландцы сражались с испанцами, французы бились с голландцами, а англичане упорно добивались победы над французами — и это лишь некоторые примеры такого рода междоусобиц. Часто империалисты вступали в союзы с местными правителями, снабжая тех оружием и «ноу-хау». Тем не менее эти распри внутри Европы не помешали ей стать владычицей мира. И даже, по-видимому, замедлили процесс обретения ею этого господства. Что касается преодоления пространства, Колумб впервые достиг берегов Америки на трех утлых деревянных суденышках. Паровые суда, пересекающие океан, появились только во второй половине XIX в., как и соответствующие средства связи. Таким образом, на протяжении длительного периода колониальной экспансии относительная технологическая отсталость империалистических держав означала, что проблема преодоления пространства стояла намного острее, чем мы можем себе вообразить сегодня.

Территориальная близость сама по себе не гарантирует победы в конфликтах низкой интенсивности. Вьетнамская, израильская, советская и индийская армии не преуспели в борьбе с партизанами на территориях Камбоджи, Ливана, Афганистана и Шри-Ланки соответственно. Можно понять и принять военное поражение небольшого войска, воюющего далеко от дома. Но неспособность подавить повстанческое движение вблизи метрополии может повлечь губительные последствия, если в дело втянутся группы недовольных в обеих странах, и сражения перекинутся через границу. Так что не расстояние мешало бывшим колониальным державам сохранить свои империи. Расстояние как раз избавляло их от конфликтов низкой интенсивности и даже гражданских войн на их собственной территории. События вокруг Секретной вооруженной организации (Organisation Armke Secrete) и путча французских генералов, произошедшие в период с 1958-го по 1962 г., показали, что, если бы не было Средиземного моря, разделяющего Алжир и Францию, его надо было бы придумать.

Возвращаясь к теме американских войск во Вьетнаме, следует отметить, что на самом деле у ни была вполне определенная боевая задача: они должны были убивать коммунистов, вьетконговцев и северовьетнамских солдат, пока не истребят всех до одного. Действительно, Соединенные Штаты мобилизовали далеко не все свои ресурсы: если бы встал вопрос о необходимости полной мобилизации, общественное мнение с самого начала осудило бы войну. Но даже те средства, которые Линдон Джонсон пустил в ход, сравнительно превосходили что-либо, имевшее место в истории. Трудно себе представить, что еще в той ситуации могли бы предпринять Соединенные Штаты. «Лучшие и умнейшие» отправлялись в джунгли или же давали советы, как выиграть войну. Применялись новейшие технологии, включая не использовавшиеся ранее ни на одном театре военных действий, такие, как спутниковая связь и бомбы для расчистки посадочной площадки в джунглях. Испытывались все без исключения системы вооружения, имеющиеся в арсенале, часто без необходимости и в конечном счете безрезультатно.

Американцы могли бы нанести экономике Северного Вьетнама еще больший ущерб, чем тот, что они нанесли, разбомбив дамбы недалеко от Ханоя. Однако в ответ, вероятнее всего, Советский Союз вдобавок к поставкам оружия просто увеличил бы поставки продовольствия — как бы то ни было, разрушение бомбами северокорейских дамб не поставило страну на колени. Они могли вторгнуться на Север (как они вторглись в Камбоджу и Лаос), но при этом им пришлось бы прочесывать еще больше квадратных километров джунглей и заниматься поиском и уничтожением еще большего числа партизан. Они могли полностью (а не частично) обезлюдить сельскую местность в Южном Вьетнаме. В конце концов, они могли воспользоваться советом некоторых радикальных экспертов и, прибегнув к ядерному оружию, стереть с лица земли не только Ханой, но и многие другие страны мира. Вероятно, это помогло бы «выиграть» войну в некотором странном смысле, приводящем на ум фильм Стэнли Кубрика «Доктор по прозвищу “Странная любовь”». Табу на использование ядерных средств было бы нарушено, и был бы дан зеленый свет на использование подобного оружия, но уже против США.

Западные государства гордятся тем, что позволяют соображениям гуманности ограничивать себя в выборе средств ведения войн как на своей, так и на чужой территории, хотя зачастую весьма сомнительно, можно ли считать это заслугой. Как бы то ни было, даже самая благоприятная для него трактовка едва ли может приписать гуманные мотивы такой личности, как президент Сирии Асад. В Афганистане русские, как и египтяне в Йемене до них, прибегали ко всем мыслимым средствам, включая, по некоторым сведениям, даже газ. Есть сообщения, что вьетнамцы прибегали в Камбодже к биологической войне, используя вещество под названием «Желтый дождь», полученный ими от Советского Союза. Во время тогдашних событий в упомянутых странах царила самая настоящая тоталитарная диктатура. Руководители этих стран даже и помыслить не могли о том, чтобы позволить своим гражданам критиковать свои методы ведения войны, не говоря уже об организации сидячих забастовок и демонстративном сжигании призывных повесток. Само собой разумеется, пытки и террор, т. е. убийства мирных жителей, так сказать, pour encourager les autres, систематически имели место; это совершалось всеми без исключения, кто пытался справиться с конфликтом низкой интенсивности. От Алжира до Афганистана были случаи, когда подобные операции достигали масштабов геноцида. Тем не менее это никоим образом не гарантировало завершения или исчерпания конфликта.

В действительности существуют веские причины военного характера, почему современная регулярная армия практически бесполезна для ведения той формы войны, которая в наше время становится преобладающей. Вероятно, самая важная причина — необходимость поддерживать в должном состоянии технику, от которой полностью зависит армия. Поддержание ее в рабочем состоянии, материально-техническое обеспечение и чисто управленческая работа требуют слишком большого штата людей «в хвосте», из-за чего реально ведущим бой «зубам» остается слишком мало. Например, даже самые пессимистические оценки разведки никогда не оставляли сомнений в том, что в ходе войны американские войска и армия Республики Вьетнам превосходили по численности противостоящие им северовьетнамские силы и Вьетконг, и это превосходство было существенным. Но все дело в том, что более трех четвертей военнослужащих, особенно в американской армии, были заняты огромным количеством работы, не связанной с боевыми действиями, от охраны баз до социального обеспечения. Там, где это было действительно важно, то есть в джунглях, число фактически имеющихся у обеих сторон линейных батальонов было практически равным.

Системы управления современных вооруженных сил, созданные, по сути, для ведения традиционных видов войн, как правило, оказываются слишком многоуровневыми, а порядок ведения боевых действий — чрезвычайно негибким. Согласно одному источнику, ВВС США во Вьетнаме должны были предупреждать о предстоящей операции за 24 часа, дабы командование могло согласовать планируемые боевые задания с имеющимся арсеналом боеприпасов. Может быть, это и крайний случай, но отнюдь не исключение. Во вьетнамских джунглях, афганских горах и закрытом, густонаселенном сельском ливанском ландшафте пешие отряды были не менее тактически мобильны, чем противостоящие им механизированные войска. Они также могли гораздо лучше использовать географические особенности местности, в результате чего именно обычные войска всегда нарывались на засаду или подрывались на минах. Более подвижные партизаны обычно успевали скрыться и несли тяжелые потери, только когда решали продолжать сопротивление. Атакуемые как будто роем мошек, обычные вооруженные силы только и могли, что беспомощно барахтаться в бессильной ярости, разрушая все вокруг и самих себя. Они настолько применимы в войне в наше время, как в свое время был Дон Кихот.

Говоря о неудачах обычных вооруженных сил, следует особо отметить их системы вооружения. На протяжении почти всей истории основное оружие было ручным, используемым отдельным солдатом против отдельных солдат. Были и взлеты, и падения (Наполеон однажды написал, что войну делает артиллерия), но наибольший относительный эффект этого оружия был достигнут в середине девятнадцатого века во время гражданской войны в США и австро-прусской войны, которую еще называли войной игольных ружей. С тех пор их роль непрерывно снижалась. Сегодня они составляют лишь небольшую и постоянно уменьшающуюся часть огневых средств, находящихся в распоряжении вооруженных сил. Большую же часть составляют механизированные, обслуживаемые расчетом системы вооружения, на которые приходится также и основная часть затрат. Некоторые из ныне используемых систем могут совершать до шести тысяч выстрелов в минуту. Другие настолько точны, что попадают по летящей ракете, третьи обладают такой мощью, что разносят в клочки практически все, что движется, включая шестидесятитонные танки, покрытые несколькими слоями комбинированной брони. Скорость некоторых боевых летательных аппаратов в два раза превышает скорость звука. Есть также оружие, с помощью которого можно нанести удар по противнику, находящемуся за десятки и даже сотни километров. При такой скорости и дальности пилот или расчет, управляющий такой системой, зачастую не может видеть своего противника. Вместо этого цели обнаруживаются радаром и появляются в виде отметок на флуоресцентном экране. Их обнаруживают, отслеживают и поражают при помощи технических, т. е. электронных средств.

Таким образом, самолеты, вертолеты, корабли, танки, противотанковые средства, артиллерия и различные виды ракет становятся настолько зависимыми от электроники, что эта их зависимость воспринимается как лучшее свидетельство их современности. Но электронные разведывательные устройства и компьютеры, с которыми они соединяются, очень чувствительны к воздействию окружения. Они достаточно хорошо работают в простых средах, таких, как воздушное пространство, морское пространство, даже открытые равнины и в пустыни. Но чем сложнее среда, тем больше проблем. Многие сенсоры отличают свои объекты от вражеских, только если цель «помогает» им, отвечая условным сигналом. Из-за этого в 1973 г. сирийцы постоянно сбивали свои самолеты, а в 1988 г. в Персидском заливе был сбит иранский авиалайнер. Мало того, что компьютеры, обрабатывающие информацию, посылаемую приборами обнаружения, могут быть легко введены в заблуждение разного рода помехами, — они могут отвечать только на те события, которые в явном виде были предусмотрены их программистами. Очень часто результатом воздействия сложной среды бывают получение и передача ложных сигналов, которые приводят либо к ложной тревоге, либо к полному отсутствию сигнала вообще.

Кроме того, как только станет ясен принцип, по которому действуют эти устройства, их будет легко обмануть, перегрузить или заглушить помехами. Часто для этого достаточно всего лишь похожего устройства, которое делает все наоборот. Например, когда иранцы начали использовать ракеты класса «земля-земля» против нефтяных платформ, расположенных в Персидском заливе, были быстро установлены приборы, наводящие их на аварийно-спасательные лодки, расположенные в море. Не так уж и сложно создать устройство, способное копировать акустическую «подпись» подводной лодки, которой там на самом деле нет (устройство активной гидролокации сложнее обмануть, но его можно обнаружить на дальнем расстоянии). Тепловая ракета-ловушка стоимостью несколько долларов может отвлечь на себя противовоздушную ракету с инфракрасной системой наведения, цена которой достигает десятков тысяч долларов. Здесь существуют неограниченные возможности, причем даже для стран с не слишком развитой технологической инфраструктурой.

Все эти факторы объясняют, почему вооруженным силам США, ставшим первопроходцами в этой области, регулярно удавалось сбивать ливийские МиГи над Сиртом, заливом у берегов Ливии. Они также помогают объяснить, почему тем же самым силам не удалось особо проявить себя ни в джунглях Вьетнама, ни (при меньших масштабах боевых действий) в горах, окружающих Бейрут. Столь же изощренная электронная техника Израиля подверглась той же участи. В 1982 г. благодаря сочетанию систем дальнего обнаружения и контроля, дистанционно пилотируемых летательных аппаратов, бомбардировщиков, ракет и компьютерных сетей, обеспечивающих работу всего этого, израильские вооруженные силы творили чудеса, имея дело с простыми, четко определенными целями, каковые представляли объекты военно-воздушных сил и систем ПВО Сирии. Израильские ВВС сумели добиться полного господства в воздухе. Тем не менее, в отличие от 1967-го или даже 1973 г., вклад военно-воздушных сил в победу в наземном сражении был минимален. И то, что в 1982 г. израильские танки были самыми современными, принесло им мало пользы, когда дело дошло до необходимости контролировать густо населенные и застроенные районы Ливана. Более того, можно провести это рассуждение в обратную сторону. Современное оружие стало настолько большим, дорогим, быстрым, неизбирательным, неманевренным и мощным, что они постепенно выталкивают современную войну «под ковер», т. е. в ту среду, где это оружие уже не действует, и где, соответственно, люди могут повоевать от души.

Оружие существует не само по себе. Способствуя формированию идей по поводу природы войны и методов, которыми ее следует вести, оно само является продуктом этих идей. Это тем более относится к социальным организациям — вооруженным силам, генеральным штабам и министерствам обороны, которые производят, принимают на вооружение и используют оружие. Мое основное предположение состоит в том, что уже сегодня самые мощные вооруженные силы по большей части не годятся для современной войны. Их релевантность обратно пропорциональна техническому совершенству. Если мое предположение верно, то причины этого следует искать на концептуальном уровне, представленном современной теорией стратегии.

 

Глава II

Кем ведутся войны

 

Мир Клаузевица

 

Картина мира, о которой пойдет речь, названа по имени прусского офицера Карла Филиппа Готлиба фон Клаузевица, который родился в 1780-м и умер в 1831 г. В возрасте 12 лет он был зачислен в армию юнкером, а в 1793 г. принял участие в войне с Францией. Затем Клаузевиц учился в военной академии в Берлине, где впервые был отмечен его необычайно сильный ум. Поступив адъютантом на службу к принцу Августу Прусскому, он принял участие в катастрофической Йенской кампании 1806 г. и был взят в плен. После освобождения из плена Клаузевиц работал у Герхарда фон Шарнхорста в реформированном им генеральном штабе. Он активно участвовал в подготовке реорганизации прусской армии, одновременно выполняя функции наставника прусских королевских принцев, ставших впоследствии королями Фридрихом Вильгельмом IV и Вильгельмом I. Как и многих его коллег, Клаузевица возмутило решение принца Фридриха Вильгельма III вступить в войну с Россией в 1812 г. на стороне Наполеона. Он пошел на службу в так называемый русско-германский легион, состоявший из немцев, желавших сражаться против наполеоновской армии в составе русской, и оставался там до завершения кампании. После того как в 1812 г. в литовском местечке Таурогген была подписана русско-прусская конвенция, Клаузевиц вернулся на службу в прусскую армию в звании начальника штаба корпуса и участвовал в войнах за освобождение 1813–1815 гг.

После восстановления мира Клаузевиц, как большинство бывших военных реформаторов, не пользовался доверием правительства Пруссии, так как воспринимался кем-то вроде революционера. Несмотря на то что он был возведен в чин генерала, ему так и не довелось командовать войсками и реализовать таким образом свои амбиции. Вместо этого его назначили управляющим директором Kriegsakademie. На этой хорошо оплачиваемой и не требующей больших затрат сил должности у него оставалось много свободного времени, чтобы посвятить его написанию своих трудов, для чего он по утрам работал в гостиной своей жены. Его периодические попытки перевестись на какую-нибудь другую военную или дипломатическую службу — одно время были разговоры о его назначении на должность посла в Лондоне — не увенчались успехом. Наконец в 1831 г. Клаузевиц был произведен в начальники штаба прусской армии, которая была развернута для наблюдения за восстанием поляков против России. В соответствии с новым назначением Клаузевиц, захватив свои рукописи, отправился в Силезию. После смерти генерала Августа фон Гнейзенау, почитаемого им главнокомандующего, обязанности последнего принял на себя Клаузевиц. Однако на этой должности он пробыл всего несколько дней. Вскоре из Берлина ему на смену прибыл другой генерал. После этого Клаузевиц также заболел и скончался то ли от холеры, то ли от разрыва сердца.

Работы Карла фон Клаузевица охватывают период почти в тридцать лет и включают в себя книги по искусству, образованию, философии и политике тех времен, а также по военной истории и теории. Его главный труд — Vom Kriege («О войне»), которому он отдал двенадцать лет жизни, остался незаконченным и был издан после смерти автора его женой и шурином. Популярность книга обретала постепенно, но уже к 1860 г. ее стали причислять к классике. Выдающаяся роль Vom Kriege была окончательно признана, когда генерал Мольтке, только что закончивший успешные прусские кампании 1866-го и 1870–1871 гг., назвал ее «военным трудом, оказавшим на мой (его) ум наибольшее влияние». Книгу также хвалил Энгельс («странный способ философствования, но что касается самого предмета — тот изложен очень хорошо») и читал Маркс. Во время своего пребывания в Цюрихе Ленин оставил к ней подробные заметки. Говорят, что Гитлер якобы цитировал книгу «страницами», а Эйзенхауэр штудировал ее, когда учился в военном колледже Армии США. До сих пор она считается величайшим трудом о войне и военной стратегии из всех когда-либо созданных западной цивилизацией.

Карл фон Клаузевиц остается непревзойденным среди военных теоретиков. За исключением разве что древнекитайского автора Сунь Цзы, ни один писатель не имел такого влияния на умы, как Клаузевиц, и несомненно, по сей день его труд является краеугольным камнем современной теории стратегии. О его непреходящей актуальности лучше всего свидетельствует тот факт, что Клаузевиц — один из тех немногих военных мыслителей, которому отдается дань уважения по обе стороны того, что до недавнего времени называлось «железным занавесом». Человек, одно время считавшийся — и не без оснований — типичным прусским милитаристом, сегодня высоко ценится в обеих германских республиках. Его работы переведены на многие языки мира, включая индонезийский и иврит. Благодаря отличному новому переводу Vom Kriege, выполненному Майклом Говардом и Питером Паретом, исследования, связанные с Клаузевицем, в последнее десятилетие переживают ренессанс в Соединенных Штатах. В Национальном военном колледже в Вашингтоне лучшего инструктора года награждают медальоном с изображением Клаузевица. Его бюст выставлен в Военном колледже Армии США в Карлайле (Пенсильвания). Кстати, о внешности Клаузевица мы можем судить только по одному-единственному сохранившемуся портрету (известно также, что из-за суровых условий российской кампании с кожи его лица не сходил красный оттенок). Поэтому бюст его, в отличие от медальона, скорее всего, плод воображения скульптора.

 

Тринитарная война

Для того чтобы полностью оценить вклад Карла фон Клаузевица в постижение сущности войны, его работы следует рассматривать в контексте современной ему эпохи — эпохи позднего европейского просвещения и «века разума». Трактат Vom Kriege в целом построен дедуктивно; начиная с изложения первичных принципов, связанных с природой и целями войны, шаг за шагом автор переходит к самому важному вопросу, а именно — к тому, как следует вести вооруженный конфликт. При таком аксиоматическом подходе военной истории уделяется не слишком большое внимание. Она служит в основном источником примеров (многие из которых давно уже устарели), а также в качестве своего рода ограничителя, не позволяющего теории далеко уходить от реальности. Однако прошлому как таковому особой ценности не придается. Клаузевиц всегда считал себя военным-практиком, хоть и не лишенным философского склада ума, и писал для таких же военных практиков. По его словам, значимость истории обусловлена тем, что понятна лишь недавняя история, ибо только она имеет сходство с настоящим, а следовательно, может предложить идеи, имеющие отношение к последнему.

Вопрос о том, сколь именно протяженный отрезок истории следует считать недавним, занимал Клаузевица, но он так и не дал на него четкого ответа. Лишь в некоторых из своих обширных трудов по военной истории Клаузевиц доходит до XVII в., до времен Густава Адольфа и Тюренна; в большинстве же речь идет о событиях XVIII в., Семилетней войне и наполеоновских войнах. В самой книге предлагается несколько различных отправных точек. Во-первых, 1740 год, поскольку именно в этом году началась Первая Силезская война между Австрией и Пруссией — первая кампания Фридриха Великого. Во-вторых, 1701 год, когда началась война за испанское наследство, первая в истории война, в которой не использовалось древнейшее оружие — пика. Однако Vom Kriege — слишком фундаментальный труд, чтобы руководствоваться такими техническими подробностями. Одно из наиболее важных утверждений Клаузевица состоит в том, что война представляет собой разновидность общественной деятельности. Будучи таковой, она формируется общественными отношениями — типом общества, которым она ведется, и способом правления, принятым этим обществом. Во времена Клаузевица в том будущем, в которое он мог проникнуть своим мысленным взором, преобладающей формой правления было государство (state). Поэтому он не видел особого смысла в подробном изучении тех исторических событий, которые происходили до возникновения государства, иными словами, до Вестфальского мира 1648 г. Более ранние исторические события упоминаются в Vom Kriege исключительно для того, чтобы показать их полную чуждость всему остальному, о чем идет речь.

Военная карьера самого Карла фон Клаузевица также связана с рассматриваемой темой. Она началась во время войны Первой Коалиции с Францией и более-менее завершилась битвой при Ватерлоо. «Воспламененный горячей любовью к родине и ненавистью к Бонапарту», он стал активным (хотя, на его взгляд, недостаточно) участником этих событий. Вся его умственная работа может быть понята лишь в контексте величайших исторических перемен, происходивших на его глазах. В некотором смысле она представляла собой попытку понять и истолковать эти перемены. Здесь не место обсуждать и анализировать французские революционные и наполеоновские методы ведения войны, ставшие предметом страстных споров уже в ходе самих событий. Достаточно сказать, что в период с 1793 по 1815 г. появилась новая форма войны, уничтожившая в пух и прах regime ancien. В ходе этого все изменилось до неузнаваемости: организация войск, их стратегия, способы управления ими и многое другое. Что еще важнее, резко возрос масштаб военных действий и, самое главное, размеры применяемых сил.

Несмотря на грохочущее неистовство истории того времени, если мы зададимся вопросом не о том, как велись войны, а кем они велись, или, если прибегнуть к терминологии самого Клаузевица, какие общественные отношения за ними стояли, то можем сделать вполне убедительный вывод, что на самом деле за тот период мало что изменилось. Не считая непродолжительного периода революционных вспышек 90-х годов XVIII века, война была чем-то таким, что одно государство ведет против другого. И до, и после 1789 г. войну вели не народы, не армии сами по себе, а правительства. В конечном счете при всех переменах и потрясениях природа правительства изменилась не так уж сильно. Надежно установив свою власть, Наполеон стал вести себя, как обычный монарх тех времен: женился на наследнице величайшей из правивших тогда династий и стал жаловать герцогские и княжеские титулы направо и налево. Он называл войну с Пруссией mes affaires и, обращаясь к своим маршалам, называл их mes cousins.

Каковы бы ни были различия между правительством и государством, и то и другое суть искусственные образования; ни одно из них не тождественно ни личности правителя как таковой, ни народу, которого, как считается, оба они представляют. Тот постулат, что организованное насилие может быть названо «войной» только в том случае, когда оно ведется государством, во имя государства и против государства, было аксиомой для Клаузевица, не требующей почти никакого дополнительного обоснования. Из того же самого постулата исходят и все современники этого военного мыслителя, включая самых миролюбивых из них, таких как Иммануил Кант в своей работе «Проект вечного мира».

О том, насколько тесно война ассоциируется с государством, парадоксальным образом свидетельствуют случаи, когда неправительственные организации пытались вести войну по собственной инициативе, вне следования каким-либо директивам или установлениям официальных властей. Такие случаи имели место даже в «цивилизованном» XVIII в. Во время захватнических войн Людовика XIV савояры, отсталый народ, живший в горах на границе между Францией и Италией, очень часто прибегали к насилию, защищая от реквизиции солдатами своих лошадей (не говоря уж о защите чести женщин). Еще одной излюбленной жертвой французских вторжений было Германское пфальцграфство. Его жители в своей дерзости периодически доходили до того, что стреляли в оккупационные войска из засады, за что и получили прозвище Schnappeurs: по преданию, это слово является словоподражанием, происходящим от звука, издаваемого запальным механизмом при нажатии на спусковой крючок. Реакция французов на такие «неофициальные» боевые действия ничем не отличалась от реакции других завоевателей до и после них. Они убивали, сжигали и разоряли поселения, ничем или почти ничем себя не ограничивая, опустошали целые районы и именовали все это «умиротворением».

С современной позиции самым примечательным в этих репрессиях было то, что они были законными с точки зрения международного права, осуждавшего мятежи. Их оправдывал даже Эмерик де Ваттель, великий и гуманный швейцарский юрист, чьи труды по этому предмету оставались эталоном вплоть до Гражданской войны в Америке. Ваттель, писавший в 1750-е гг., по этому поводу придерживался того мнения, что война — дело суверенных государей и только их. Он определял ее как способ, с помощью которого, faute de mieux, государи улаживали свои разногласия. Монархи должны были вести войну таким образом, чтобы минимизировать ущерб как их собственным солдатам, которые заслуживали гуманного обращения в случае ранения или попадания в плен, так и гражданскому населению. В свою очередь, население не имело абсолютно никакого права вмешиваться в выяснение отношений между суверенами даже в тех случаях, когда результатом конфликта было лишение одного из них собственности и даже угроза для жизни кого-либо из них. Ваттель, не будучи ни мечтателем, ни глупцом, не собирался отрицать, что война — это сфера грубого насилия и произвола. И все же четкое разграничение между вооруженными силами и гражданским населением должно было соблюдаться любой ценой. В противном случае Европа вновь могла вернуться во времена Тридцатилетней войны со всем ее варварством.

Тем не менее большая часть Европы была готова рукоплескать испанцам, восставшим в 1808 г. против наполеоновской тирании. По их примеру русские партизаны и немецкие добровольческие отряды (Freikorps) с переменным успехом сражались за освобождение своих стран. Для нашего исследования эти факты интересны тем, что в каждом конкретном случае появление партизанского движения вызывало естественные опасения у власть имущих и классов общества, на которые эти власти опирались. Несомненно, на то имелись как политические, так и социально-экономические причины. Едва ли можно было ожидать, что царь и его дворяне воспылают симпатией к движению, которое давало ружья в руки крепостных крестьян и учило их воевать. Прусская монархия боялась потерять все, если народ окажется вооружен. В этих двух странах реакция победила сравнительно легко, в то время как Испании потребовалось двадцать лет и целая серия гражданских столкновений (карлистские войны), прежде чем народ удалось поставить на место. Хотя отношение этих государств к партизанам, приведшее в итоге к подавлению последних, вероятно, имеет своим истоком классовые интересы, одновременно оно коренится и в существовавших тогда правовых, военных и философских воззрениях. Народные восстания могли считаться полезными с политической точки зрения, патриотичными и даже героическими. Однако они плохо согласовывались с традиционными представлениями о том, кто имеет право вести войну и что она собой представляет как таковая.

Если правительство вело войну, то его инструментом в этом деле была армия. Несмотря на то что методы набора армии претерпели некоторые изменения, на ее сущность и природу не повлияли ни Французская революция, ни последующие войны. Армия определялась как организация, находящаяся на службе у правительства, — неважно, монархического, республиканского или имперского. Она состояла из солдат — людей, призываемых на службу в начале своей карьеры и официально увольняемых по ее окончании. Контакты солдат с гражданским населением считались нежелательными; поэтому нередко на службу вербовали иностранцев, войска постоянно передислоцировались из одной провинции в другую, а местное население было обязано содействовать поимке дезертиров. У военных были свои собственные традиции и обычаи, такие, как строевая подготовка, форма приветствия, а у офицеров — понятие воинской чести и дуэли. Они приносили клятву в соблюдении своих особых законов и носили особую одежду — униформу. После окончания войны за австрийское наследство в 1748 г. военных все чаще стали селить в специальных помещениях, называвшихся казармами. Зачастую они даже вести себя должны были иначе, чем простые смертные, и эта некоторая неестественность в их поведении сохраняется по сей день.

Первые регулярные армии в Европе появились среди феодального хаоса в качестве оплачиваемых частных «инструментов», находящихся в распоряжении монархов, таких, как французский король Карл VII. Поэтому они часто использовались для невоенных, по сегодняшним меркам, целей, таких, как администрирование, обеспечение правопорядка или сбор налогов. Но по мере того как XVIII век подходил к концу, такое их использование стало встречаться все реже. Одной из причин для этого послужило разоружение населения, которым сопровождалось перемещение последнего из села в город, так как городские жители в основном предпочитали не держать в доме оружия. Другой причиной было постепенное развитие гражданских служб, таких как агентства по налоговым сборам (первый постоянно действующий подоходный налог был введен в Англии в 1799 г.) и полицейская служба. Кроме того, рос военный профессионализм — утверждалась идея о том, что война является особым искусством или наукой и ею должны заниматься исключительно специалисты. После 1815 г. появилась идея неполитической армии, которой в обычных обстоятельствах запрещено участвовать в какой-либо деятельности, кроме непосредственно связанной с ведением войны против иностранных держав. Парадоксальным образом это правило действовало и тогда, когда большинство солдат представляли собой гражданских лиц, набранных по призыву, как, например, во французской, а впоследствии и в прусской армии.

Vom Kriege постулирует также, что третьей важной составляющей любой войны является народ. В период с 1648 по 1789 г. юристы и военные практики пришли к общему мнению, что поскольку война является государственным вопросом, она должна как можно меньше касаться населения, вплоть до того, что народу запрещалось принимать активное участие в военных действиях. Об этом свидетельствует тот факт, что, говоря о «малой» войне, люди того времени имели в виду не партизанские действия, а просто операции легких видов войск, таких как подразделения австрийских хорватов, действовавшие независимо от основной армии. Отсюда возникло понятие «гражданское население», или «штатские». Все, чего абсолютные монархи, такие, как Людовик XV, Фридрих II и Мария Терезия, требовали от гражданского населения — как своего, так и от подданных враждебных держав, — это повиновения. Население должно было платить налоги тому правительству, которое в данный момент оккупировало территорию его проживания. Если люди выполняли это условие, от них уже никто не требовал ненависти или бурной, самозабвенной радости по отношению к кому бы то ни было: от них требовалось лишь не путаться под ногами. После поражения у Йены губернатор Берлина просто объявил о том, что король проиграл сражение и что теперь первоочередной долг горожан — сохранение спокойствия.

Столкнувшись с проблемой распада старой королевской армии, в 1793 г. Национальное собрание Франции «реквизировало на неограниченный срок» всех граждан на службу нации, включая не только мужчин, но и женщин, детей и стариков. Чтобы противостоять огромным новым армиям, которые сделала возможными mobilisation gene rale, остальные государства были вынуждены в большей или меньшей степени последовать этому примеру. Позднее, в XIX веке, даже такие реакционные государства, как Австрия, Пруссия и Россия, были подхвачены националистической волной. Правительство этих стран настаивало на проявлении населением патриотического энтузиазма и все чаще требовало, чтобы люди не только жертвовали своей собственностью в пользу общего дела, но и вносили личный вклад в военные усилия. Были мобилизованы образовательные учреждения, публичное искусство, религиозные обряды, а также задействованы различные средства пропаганды. Народные массы каждой страны призваны были воочию убедиться в величии, силе и правоте своего государства. Однако не следует преувеличивать значимость этих перемен. Циники, вероятно, заметят, что если до 1789 г. образованные представители общества сходились во мнении, что войны велись за счет населения, то после этой даты уже считалось, что они ведутся от его имени. Как бы то ни было, «триада» компонентов, из которых слагается война, — т. е., по Клаузевицу, населения, армии и государства — не была затронута революцией.

Идея войны как чего-то такого, что может вести только государство, упрочилась за десятилетия реакции, последовавшие за Венским Конгрессом 1814–1815 гг. Теперь зарождавшаяся в это время промышленная революция имела следствием массовые беспорядки и народные волнения. Страх перед призраком новой Французской революции и усталость от войн привели к тому, что многие европейские государи боялись своего собственного народа больше, чем друг друга. Они совсем не желали вооружать свой народ; скорее наоборот, старались лишить его уже имеющееся у того оружия. Самый известный из случаев такого рода борьбы имел место в Пруссии. С тех пор как Наполеон был сослан на остров Святой Елены, отпала необходимость в Landwehr — гражданском ополчении, состоявшем из представителей среднего класса, — и монархия распустила его, опираясь на помощь регулярной армии. Регулярные армии, считавшиеся решающим средством подавления революции (король Прусии Фридрих Вильгельм IV заметил однажды, что «демократов можно одолеть только с помощью солдат» — «gegen Demokraten helfen nur Soldaten»), становились все более профессиональными. В некоторых государствах система набора позволяла призванным на воинскую службу зажиточным людям «купить» себе замену. Это приводило к тому, что рядовыми солдатами становились представители низших классов. Солдаты, как и прежде, находились в полной изоляции от общества. Дело дошло до того, что во Франции времен Луи-Филиппа были выпущены приказы о том, чтобы солдаты все как один носили бакенбарды, причем всенепременно черные.

Целый ряд международных соглашений, датируемых в основном периодом между 1859 (сражение под Сольферино) и 1907 (вторая Гаагская конференция) годами, кодифицировали эти идеи и воплотили их в позитивное право. Дабы терминологически отделить войну от просто преступления, она была определена как нечто, ведущееся суверенными государствами, и только ими. Солдаты определялись как служащие, имеющие право участвовать в вооруженном насилии от имени государства. Как следствие этого запрещалась старинная практика выдачи каперских свидетельств и само каперство. Для того чтобы получить и сохранять за собой это право, солдаты должны были тщательно регистрироваться, носить знаки различия и контролироваться — во избежание каперства. Считалось, что сражаться они могут только в военных мундирах, оружие должны носить «открыто» и обязаны выполнять приказы командира, который мог быть привлечен к ответственности за их действия. Солдаты также не должны были совершать такие «низкие» поступки, как нарушение перемирия; снова браться за оружие после ранения или взятия в плен и т. п. Предполагалось, что гражданское население не будет затронуто действиями военных, если это не будет обусловлено «военной необходимостью». В свою очередь, население не должно было вмешиваться в войну, предоставляя солдатам возможность сражаться друг с другом. Гражданские лица, нарушающие эти правила, т. е. прибегающие к вооруженному насилию, не получив предварительно соответствующего разрешения вышеописанным способом, делают это на свой страх и риск и, будучи схваченными, могут быть подвергнуты жестокому наказанию. Всю тяжесть выпавшей им участи изобразил Гойя, написавший во время испанского восстания серию картин, которая получила название «Ужасы войны».

Одним из преднамеренных или невольных результатов этих соглашений оказалось то, что неевропейское население, никогда не знавшее государства и связанного с ним жесткого разделения на правительство, армию и народ, автоматически объявлялось бандитским. Как только местные жители хватались за оружие, их сразу же называли hors de loi. Тем самым была открыта широкая дорога для разного рода зверств. Европейские войска нередко вели себя так, будто они были не на войне, а на сафари. Они истребляли местных жителей как животных, не делая различия между вождями, воинами, женщинами и детьми. Даже в так называемом цивилизованном мире нарушение правил войны не было чем-то немыслимым. Американский Юг до сих пор не забыл, как в 1864 г. генерал Шерман прошелся огнем и мечом по штату Джорджия. Одержав в 1870 г. победу над французской армией, немцы много натерпелись от franc-tireurs и подавляли их зверскими методами. И все же, что касается «цивилизованного» мира, упомянутое разделение в целом строго соблюдалось. С 1854 по 1914 г. произошел ряд «кабинетных» войн. Каждая из них объявлялась правительством для достижения вполне определенной цели, например, для занятия какой-нибудь провинции, оказания помощи союзнику, или — как в войне Пруссии против Австрии — выяснения того, кто будет хозяином в Германии. Как это ни парадоксально, наилучший пример этого рода дают нам Соединенные Штаты. Гражданская война официально считалась мятежом. Тем не менее официальный юнионистский текст по международному праву — Кодекс Либера (названный так в честь его составителя Фрэнсиса Либера) — объявлял, что война вестись будет так, как если бы это был международный конфликт, и с мятежниками будут обращаться соответственно.

Если подвести итог вышесказанному, идеи Клаузевица о войне проистекали из того факта, что начиная с 1648 г., войны вели преимущественно государства. Не считая небольшого периода революционных страстей и партизанских восстаний, эти идеи оказались еще более применимы к XIX веку. Это был период, когда в силу различных причин правовое разделение между правительством, армией и народом стало еще более строгим, чем раньше, поскольку 1848 год положил конец вооруженным восстаниям. Внутригосударственное политическое насилие в основном ограничивалось действиями анархистов — название этого течения говорит само за себя. Не считая эпизодических взрывов бомб, государствам практически удалось достичь своей цели — монополизировать вооруженное насилие. Прошло совсем немного времени, и эта монополия была кодифицирована в формальном международном праве. На самом деле тринитарная доктрина войны настолько глубоко укоренилась в сознании (даже сегодня), что мы обычно добавляем к слову «война» то или иное определение — «тотальная», «гражданская», «колониальная» или «народная» — в тех случаях (каких сегодня большинство), когда ситуация не описывается этой доктриной. Но существование исключений все же понуждает серьезно усомниться в том, что триединство «правительство — армия — народ» позволяет наилучшим образом понимать как «нецивилизованные» войны, так и великие войны ХХ в. Это тем более относится к тем периодам, составляющим большую часть истории человечества, которые Клаузевиц посчитал не заслуживающими подробного рассмотрения.

 

Тотальная война

Первым, кто понял, что тринитарная война — необязательно веяние будущего, и попытался продумать следствия этого, был барон Кольмар фон дер Гольц, немецкий офицер и писатель, которому впоследствии суждено было стать фельдмаршалом. Во время Первой мировой войны он командовал германской армией на Ближнем Востоке, где организовал не увенчавшееся успехом вторжение в Египет и позже умер в Месопотамии, по официальной версии, от тифа, по неофициальной — видимо, от яда. Задолго до этих событий фон дер Гольц, тогда еще майор, издал книгу под названием “Das Volk in Waffen” (1883), которая тридцать лет спустя была переведена на английский язык и вышла под названием “The Nation in Arms”. Автор книги не намеревался вступать в спор с Клаузевицем. Как и большинство офицеров, его сослуживцев, фон дер Гольц считал себя учеником мастера, перед которым он преклонялся. Das Volk in Waffen особенно подчеркивает мысль Клаузевица, согласно которой война является актом насилия, применению которого не установлено никакого предела.

Нас же интересует как раз тот пункт, по которому фон дер Гольц был не согласен с Vom Kriege. Несмотря на то что Клаузевиц особо подчеркивал изменения, происшедшие в связи с Французской революцией, в конечном итоге он описывал войну как то, чем занимаются армии. Возможно, в его время эта точка зрения и была правомерной, однако во второй половине века она стала постепенно терять свои основания в результате современного экономического и технологического прогресса, а также развития вооружения. Самый большой вызов был брошен двумя идущими рука об руку средствами транспорта и связи — железной дорогой и телеграфом, — до появления которых Клаузевиц не дожил и которые после 1840 г. стали радикально менять жизнь человечества во всех ее аспектах. Что касается роли этих средств в войне, никто не извлек большего из их применения, чем сами немцы. В 1864, 1866 и 1870–1871 гг. железные дороги и телеграф были переданы в управление прусскому Генеральному штабу. Благодаря тщательному планированию и основательной подготовке процесс мобилизации и развертывания войск происходил с беспрецедентной эффективностью, что обеспечивало Пруссии огромное военное преимущество еще до того, как был сделан первый выстрел. Фон дер Гольц писал, что продемонстрированная способность современных технологий объединять ресурсы всей страны заставляет думать, что в будущем войны не будут вестись армиями в традиционном понимании этого слова. Риторика 1793 г. теперь может быть воплощена в практику — в ответ на призыв: вся нация надевает военную форму, берется за оружие и бросается на врага.

Еще один момент, в котором Vom Kriege и Das Volk in Waffen расходились, — это острый вопрос о взаимоотношении политики и войны на высшем уровне. Сам Клаузевиц уделил этой проблеме достаточно внимания и пришел к выводу, что лучше всего, когда гражданские и военные функции сосредоточены в руках одного человека. Опять-таки, возможно, во времена Клаузевица такое решение имело свои преимущества, хотя финал правления Наполеона заставляет в этом усомниться. Но к концу XIX в. подобное суждение было явно уже анахронизмом. С одной стороны, война стала слишком крупномасштабным и сложным предприятием, чтобы глава государства помимо своих непосредственных обязанностей занимался еще и ею. Лишь полностью посвятивший себя войне профессиональный главнокомандующий, в полном распоряжении которого находится соответствующая организация, теперь был способен сколь-нибудь полноценно выполнять эти обязанности. С другой стороны, давно уже канули в Лету те времена, когда государство могло управляться «по совместительству» правителем (он же и главнокомандующий), который мог неделями и месяцами отсутствовать в столице, ведя военные кампании. В 1870–1871 гг. эти проблемы о себе заявили во весь голос, когда разразилась борьба за власть между Мольтке и Бисмарком. Стало ясно, что, если война будет подчиняться политике, она окажется подчиненной и политикам.

Как раз против этого и выступил фон дер Гольц, вероятно, вместе с большинством его коллег. Как представляли себе проблему в военных кругах не только в Германии, но и за ее пределами, война является самым серьезным, безусловно, величайшим и, вероятно, самым прекрасным делом на земле. Война — это способ, с помощью которого Бог осуществляет свой выбор между нациями, и поэтому она слишком важное дело, чтобы доверять его «гражданским идиотам» (слова кайзера). Таким образом, война была подходящим случаем для того, чтобы поставить на место политиков, а также торговую и промышленную буржуазию, которая как раз в то время использовала свое экономическое могущество для того, чтобы повысить свой социальный статус по сравнению с кадровыми офицерами. Многие надеялись, что война повлечет за собой возврат к «традиционным ценностям». В соответствии со взглядами многих, кто эти надежды питал, верховным главнокомандующим должен был быть Император в сияющих доспехах, а не какой-то там политик в черном костюме и цилиндре.

Когда эти доктрины только сформировались, они представлялись не более чем мечтой милитариста. Однако им суждено было стать реальностью во время Первой мировой войны, первого «тотального» конфликта за всю историю. Этот конфликт, подобно другим, начался как «кабинетная война» с ограниченным набором целей. Сараевский кризис казался не более чем очередным кризисом, подобным всем предыдущим. Был кризис из-за Марокко в 1904 г., из-за Боснии и Герцеговины в 1909 г., и снова из-за Марокко в 1911 г. — все они разрешались и рассеивались. И драма, разразившаяся в июне 1914 г., также сначала не была воспринята всерьез, судя по тому, что кайзер отказался прервать свой отдых, находясь в круизе по Балтийскому морю. На сей раз в центре событий оказалась Австро-Венгрия, разгневанная убийством австрийского эрцгерцога Франца-Фердинанда и стремившая раздавить Сербию. Последняя обратилась к России за помощью. Немцы решили преподать урок русским, а французы ухватились за шанс вернуть себе Эльзас-Лотарингию. Когда в 1915 г. Италия вступила в войну, было заключено даже официальное соглашение с Антантой, в котором указывалась точная сумма и перечислялись территории, обещанные Италии за ее участие в войне на стороне союза. Во всех странах ликующие толпы приветствовали следовавшие на фронт войска, одетые в форму разных цветов — хаки, серую, небесно-голубую, землисто-бурую. Все рассчитывали, что война будет короткой, и победителей ожидали домой к Рождеству.

Однако вскоре все изменилось. Первые сражения не разрешили исхода борьбы, но принесли огромные потери. Армии нуждались в массовой мобилизации живой силы всех возрастов. Затем последовала мобилизация как мужского, так и женского гражданского населения для работы на заводах, производивших огромные материальные запасы, которые необходимы современным вооруженным силам, чтобы вести боевые действия и просто поддерживать свое физическое существование. Вдобавок требовались сельскохозяйственные, ископаемые, транспортные, финансовые, научно-технические и другие ресурсы. Экономическую доктрину laissez faire, свойственную XIX в. и еще до войны пережившую несколько сокрушительных ударов, постигла внезапная и неестественная смерть. Вскоре правительство запустило свою руку во все, что имело хотя бы отдаленное отношение к войне, включая, например, здоровье людей, условия их жизни, количество потребляемых ими калорий, заработную плату, профессиональные навыки, свободу передвижения и т. д.

Для осуществления контроля над процессом мобилизации, как по мановению волшебной палочки, вырастали огромные бюрократические структуры. Вскоре организации, созданные Вальтером Ратенау, Дэвидом Ллойд Джорджем и чуть позже Бернардом Барухом, набрали собственную мощь, расходуя деньги и поглощая ресурсы в немыслимых, по довоенным меркам, количествах. Чем масштабнее и интенсивнее была мобилизация, тем сильнее обострялся военный конфликт. В 1918 г. дневное потребление снарядов ведущими армиями в пятьдесят раз превосходило соответствующее количество 1914 г., и другие показатели не отставали. Чем интенсивнее велись боевые действия, тем сильнее оказывалось давление на всю социальную систему каждой страны с целью втянуть ее в войну, пока все страны не оказались накрепко сцепившимися друг с другом в смертельных объятиях. К 1916 г., периоду Соммы и Вердена, война превратилась в самодостаточного монстра, с которым неспособны были справиться даже самые стойкие государственные деятели. Вместо того чтобы воспользоваться войной как средством достижения своих целей, государство как институт оказалось перед угрозой быть уничтоженным ею вместе с населением, экономикой, политикой, правительством и т. д.

Одним из тех, благодаря кому сложилась такая ситуация, был Эрих Людендорф, офицер германского штаба, отличившийся во время Льежской операции 1914 г. Потом он воевал на Восточном фронте, разработав победоносные операции близ Танненберга и Мазурских озер. Когда его начальник генерал-фельдмаршал Пауль фон Гинденбург был назначен в июле 1916 г. главнокомандующим немецкой армии, Людендорф последовал за ним. Заняв пост первого генерал-квартирмейстера штаба верховного командования, он фактически стал военным диктатором Германии, разве что так не назывался. Людендорф использовал свое положение для мобилизации ресурсов страны, чтобы вести войну в таком масштабе и с такой интенсивностью, которые превосходили даже те ошеломительные по своему размаху действия, которые предпринимались в 1914–1915 гг. В начале лета 1918 г., одержав победу над Россией и начав серию мощных наступлений на Западном фронте, он близко подошел к тому, чтобы выиграть войну. Когда же впоследствии удача отвернулась от немцев, он сломался, оставив страну без руководства. После войны он на время сблизился с Гитлером. Затем вместе со своей второй женой он открыл издательство, специализировавшееся на антисемитской литературе.

Последняя книга Людендорфа, опубликованная в 1936 г., называлась Der Totale Krieg. В ней он пытался подвести итог своему опыту и оправдаться в своих ошибках. Существенная часть книги представляла собой прямую атаку на идеи Клаузевица, чье определение войны как «продолжения политики» Людендорф предлагал «выбросить за борт». Современные условия требуют, чтобы политика была продолжением войны, понимаемой ныне как борьба нации за выживание, в которой нет запрещенных приемов. Der Totale Krieg изобилует обвинениями в адрес людей и организаций, которые, как жалуется автор, мешали ему и не дали направить все ресурсы Германии на военные усилия. В списке виноватых были различные государства, входившие в Германскую империю, партии и профсоюзы, промышленники, медиабароны, даже сам канцлер. Все они, как утверждается в книге, встали у него на пути, предпочтя свои эгоистические интересы интересам страны.

Тем не менее Der Totale Krieg была не только подведением итогов предыдущей войны, но и планом следующей. Чтобы не допустить повторения ситуации, Людендорф требовал выбросить на свалку традиционное разделение между правительством, армией и народом. В военной форме или без нее, вся страна должна превратиться в подобие гигантской армии, в которой каждый мужчина, женщина и даже ребенок нес бы службу на своем посту. У руля этой военной машины должен стоять военный диктатор. Der Feldherr — т. е., конечно, сам Людендорф — должен обладать абсолютной властью, включая неограниченную судебную власть, которая позволила бы ему казнить членов национального сообщества, препятствовавших, по его мнению, ведению войны. Но, пожалуй, самое радикальное здесь то, что эта система не ограничивается военным временем. Современный вооруженный конфликт ведется в таких масштабах и требует такой длительной подготовки, что единственным решением может быть только увековечивание диктатуры.

Взгляды Людендорфа, безусловно, были крайностью, являя собой вершину немецкого милитаризма. При этом, они коренились в гораздо более обширной западной философской школе, которая начиная примерно с рубежа XIX–XX вв., рассматривала «эффективность» как высшее достижение человека и искала различные способы изменить социальную структуру для достижения этой цели. Что еще важнее для нашего исследования, вскоре взглядам Людендорфа суждено было стать ужасной реальностью. Вторая мировая война заставила вытащить старые планы по мобилизации из дальнего ящика и стряхнуть с них пыль. Это относилось даже к тем странам, которые поначалу оставались в стороне от военных действий, но которые на собственном горьком опыте узнали, что такое экономические трудности, вызванные войной. Второй раз за четверть века воюющим сторонам приходилось играть всеми мускулами. На сей раз все это происходило в таком масштабе и с такой безжалостностью, которые, вероятно, заставили бы побледнеть самого Людендорфа, который умер в 1937 г.

По мере того как происходила мобилизация, а война приобретала тотальный характер, деятельность правительства разделилась на два русла. Его самые важные функции стали военными. Этот факт хорошо иллюстрирует карьера Альберта Шпеера — бывшего архитектора, ставшего менеджером, — который принял должность рейхсминистра вооружения и боеприпасов, не существовавшую до 1939 г. К 1943 г. Шпеер достиг такого положения, что стал фактически вторым человеком после Гитлера в Grossdeutsche Reich. Теоретически, да во многом и на практике тоже он обладал абсолютным правом решать, кто и что должен производить, из какого сырья и по каким ценам. По объему средств, находящихся в его распоряжении, и количеству людей, работавших на него, — порядка 20 миллионов человек — Шпеер полностью затмевал всех остальных министров. В своих мемуарах он с гордостью отмечает, что, по сравнению с ним, генералы, командовавшие войсками, и близко не подходили к той власти, которой обладал он. Шпеер, осмелившийся втянуть грозного Гиммлера в борьбу за рабский труд, обошел даже Германа Геринга, долгое время бывшего вторым лицом после Гитлера. По правде говоря, ситуация в стане союзников мало отличалась. Сталин проводил такую же безжалостную мобилизацию, как и Гитлер, и любой рабочий, вздумай он возмущаться, был бы тут же расстрелян. Отчасти благодаря демократическим традициям, а отчасти — географическому фактору, облегчавшему их положение, у Великобритании и Соединенных Штатов просто не было необходимости заходить так далеко. Однако для беспрепятственной мобилизации в этих странах вводились многочисленные ограничения личных свобод, а масштаб военных усилий был, возможно, даже выше, чем у противника.

В то время как одни правительственные структуры полностью подчинялись ведению войны, остальные, не имевшие непосредственного отношения к ней, становились бессильными и ненужными. Больше всего, вероятно, пострадали различные финансовые агентства. До войны они держали правительство за горло, затрудняя и замедляя процесс перевооружения. С ростом расходов и сокращением доходов эти соображения утратили свою силу, и изменилось само отношение к деньгам. Главными задачами государственных финансов стали лишь печатание денег и контроль над их распределением. Все это привело к тому, что, например, в Великобритании были периоды, когда министр финансов даже не входил в состав военного кабинета. Практически то же самое произошло с теми, кто в мирное время отвечали за внешнюю политику своих стран. После того как в 1941 г. Гитлер объявил СССР войну на уничтожение, внешняя политика Германии практически сошла на нет, ограничиваясь лишь попытками заручиться поддержкой небольших государств, сохранявших нейтралитет, а позднее — не допустить их присоединения к союзникам. После того как Черчилль и Рузвельт объявили свой целью безоговорочную капитуляцию противника, политика в традиционном понимании неизбежно отошла на задний план. Кстати, министерствам финансов и иностранных дел до сих пор не удалось полностью восстановить влияние, утраченное ими в то время. В результате того, что министерства финансов больше не контролировали денежное обращение, постоянная инфляция стала обычным явлением для экономики большинства промышленно развитых стран. Министерствам иностранных дел пришлось отказаться от ряда ранее выполнявшихся ими функций, которые теперь перешли в ведение министерств обороны, что опять же свидетельствует об изменившемся соотношении между войной и политикой.

И наконец, стерлись многие различия между армией и народом, установленные международным правом XVIII–XIX вв. Вооруженное насилие, перестав быть уделом только комбатантов, выплеснулось за пределы установленных границ. Ужасные зверства, включая преднамеренное уничтожение голодом, совершались против десятков миллионов жителей оккупированных территорий Европы и Азии. Население не желало мириться со своей судьбой. Оккупация сама по себе рассматривалась как чудовищная несправедливость, и ей оказывали сопротивление. Например, в Югославии партизаны Тито, хотя не представляли собой ни армию, ни правительство, практически достигли уровня полномасштабного традиционного межгосударственного конфликта. И более того, в ретроспективе это, вероятно, оказалось самым важным изменением, привнесенным войной. Тем временем небо было заполонено мощными флотилиями тяжелых бомбардировщиков — а позднее самолетами-снарядами и баллистическими ракетами, — которые применяли обе стороны. Все это специально предназначалось для убийства мирных жителей, не исключая женщин и детей. Массовые пожары, каких Европа не видела уже более трех столетий, уничтожали целые города. Насилие достигло своего апогея к 1945 г., когда США сбросили на Японию две ядерные бомбы, унесшие жизни как минимум 150 тысяч человек, полностью проигнорировав тот факт, что к тому времени посол Японии в Москве обратился в МИД СССР с предложением о переговорах. Официальным обоснованием уничтожения мирного населения противника было обвинение его в злобности и подлости. На самом деле людей зачастую должны были объявлять злобными и подлыми именно для того, чтобы истреблять с помощью имеющегося оружия неизбирательного действия.

На Венском конгрессе в 1815 г. делегаты предприняли смелую попытку вернуться к regime ancien, возложив вину за годы хаоса лично на «это чудовище Наполеона». Аналогично первостепенной целью суда над военными преступниками, состоявшегося в Нюрнберге и Токио, было возмещение ущерба, нанесенного международному сообществу, посредством определения границ допустимого и недопустимого. По этой причине политические, экономические, социальные, военные и технические факторы, послужившие причиной разрушения границ между традиционными тремя составляющими войны, были практически полностью проигнорированы. Вместо этого во всем обвинили конкретных лиц — а именно проигравшую сторону. Их главные руководители предстали перед судом, были осуждены и в большинстве своем казнены. Войска побежденной стороны были расформированы, ее главные экономические организации (как, например, дзайбацу в Японии) — распущены, а ресурсы — экспроприированы в качестве военных репараций победителям по их желанию. Эти процессы позволили сформировать целый ряд новых юридических понятий, таких, как «тайный сговор с целью нарушения мира», «ведение агрессивной войны», и так называемые «военные преступления». Юристы дали необходимые определения всем этим понятиям, в той или иной мере ставшим признанной частью международного права.

Меттерних, оглядываясь назад незадолго до своей отставки в 1848 г., вероятно, остался бы удовлетворен результатами Венского конгресса, несмотря на небольшие революционные всплески за это время. Точно так же, оглядываясь назад в историю, можно сказать, что попытки загнать джинна обратно в бутылку оказались до некоторой степени успешными; те, кто стремились установить новый мировой порядок после Второй мировой войны, делали свое дело достаточно хорошо. Главной причиной такого итога была повсеместная боязнь ядерного Армагеддона, ну и, разумеется, просто усталость от войн. Во всяком случае, повтора «тотальных» конфликтов, по образцу первых двух мировых войн, до сегодняшнего дня не было. Если основные военные державы вступали в войну — не считая «конфликтов низкой интенсивности», которые, несмотря на их многочисленность, не принято считать войнами, — они обычно придерживались правил. Как ни относиться к Фолклендской войне, разграничение военными и гражданскими не нарушалось, и поэтому не было и крупномасштабных жестокостей. То же относится и к арабо-израильским войнам, за исключением, наверное, первой; хотя в этом случае все могло бы выглядеть иначе, если бы победила другая сторона.

Однако прецедент имел место и забыт уже не будет. Каковы бы ни были другие последствия тотальной войны, она положила конец идее о том, что вооруженный конфликт, тем более крупнейший в истории, непременно соответствует картине мира Клаузевица. В масштабе истории тринитарная война, т. е. война государства против государства и армии против армии, — сравнительно новый феномен. Поэтому то, что ожидает человечество в будущем, также может сильно отличаться от имеющегося сегодня.

 

Нетринитарная война

В основании «мира по Клаузевицу» лежит предположение, что войны ведут в основном государства или, точнее, правительства. Но государства — это искусственные образования — корпорации, обладающие юридически независимым существованием, отличным от народа, которому они принадлежат и чью упорядоченную жизнь они, как предполагается, представляют. Самому Клаузевицу было отлично известно, что государство, понимаемое таким образом, недавнее изобретение. Хотя всегда можно обнаружить предысторию, но лишь после Вестфальского договора 1648 г. государство стало основной формой политической организации даже в Европе, и именно по этой причине, помимо прочих, мы говорим о «современной эпохе» в противоположность всему, что было раньше. Более того, большинство других регионов мира, находящихся за пределами Европы, и не знали института государства до тех пор, пока он не появился в ходе процессов колонизации и деколонизации в XIX–XX вв. Следовательно, там, где нет государств, нет и разделения на правительство, армию и народ, по крайней мере в том виде, о котором говорилось выше. Было бы также неверным говорить, что в таких обществах войну ведут правительства с помощью армии за счет или от имени своего народа.

Если войны ведут не правительство и не армия, то кто? Ответ зависит от конкретного исторического периода. Если следовать в обратном хронологическом порядке, то можно обнаружить, что в начале современной эпохи произошел ряд столкновений, которые помимо прочего вели именно для того, чтобы выяснить, кто имеет, а кто не имеет права использовать вооруженное насилие. Исход этой борьбы вовсе не был предопределен. Во второй половине XV в. Англия погрузилась в пучину гражданской войны между различными баронскими партиями, что чуть не привело к распаду страны. Во многом похожая судьба постигла Францию веком позже. В Германии Landesfrieden от 1595 г. должен был положить конец войне всех против всех, но вместо этого послужил прелюдией к еще худшим бедствиям. Даже в 1634 г. император из династии Габсбургов был вынужден приказать убить своего главнокомандующего Валленштейна из опасения, что тот использует свою независимую армию для создания столь же независимого государства. И все же в конечном итоге победу одержали великие монархи. Благодаря союзу с городской буржуазией и, отчасти, большим финансовым ресурсам в их распоряжении они могли купить больше пушек, чем кто-либо еще, и разнести в клочья всех, кто им противостоял. В 20-е годы XVII в. кардинал Ришелье во Франции систематически боролся с аристократией, подрывая один за другим ее замки, что уже ясно свидетельствовало о грядущих переменах.

Однако для окончательного триумфа монархов необходимо было отбить атаки всех соперников, среди которых были крупные независимые аристократы, подобные frondeurs, сделавшим Францию времен Людовика XIII таким неудобным для жизни местом. В войнах также участвовали религиозные объединения, будь то Католическая Лига Франции и противостоящие ей гугеноты или еще раньше гуситы в Богемии. Все они основывали военные организации, суверенные во всем, кроме названия. В Нидерландах с 1560 г. войну вели так называемые гезы, разношерстный сброд во главе с недовольными аристократами, которые восстали против короля Испании Филиппа II. В Германии в 20-х годах XVI в. разгорелась Крестьянская война (зависимые крестьяне против баронов), которая была жестоко подавлена ценой десятков тысяч жизней. Во всех этих конфликтах нераздельно переплетались политические, социальные, экономические и религиозные мотивы. Поскольку в это время армии состояли из наемников, везде находилось множество военных предпринимателей, стремившихся заработать прибыль в этом бизнесе. Многие из них лишь на словах поддерживали те организации, к которым нанимались на службу. Вместо этого они грабили деревенских жителей по своему усмотрению и даже сооружали укрепленные базы для хранения награбленного и заточения пленных, взятых с целью получения выкупа.

В таких условиях любые тонкие разделения между армией, с одной стороны, и населением — с другой, с неизбежностью исчезали. Мирное население, оказавшееся в пучине войны, страдало от ужасных зверств. Считается, что во время Тридцатилетней войны треть населения Германии погибла от меча, голода и болезней. Провинции, округа и города встали перед угрозой неминуемого опустошения. Используя старые организации местной самообороны, которые во многих местах все еще существовали, они периодически сами поднимались и организовывали свою защиту как от имени какой-нибудь признанной власти, так и без нее. Однажды восстав, люди уже ничем не отличались от банд головорезов, нанимающихся на службу во главе к военным предпринимателям, или от крестьян, восставших против своих господ, или от дружин воинственных аристократов. Все они занимались войной, которая сама по себе едва ли отличалась от обычного грабежа или убийства. Если публичная власть настигала людей, занимавшихся войной в одном из перечисленных выше качеств, иногда это заканчивалось для них петлей. Однако нередко эти люди могли заслужить прощение, согласившись перейти на другую сторону, хотя на практике это означало продолжение тех же самых занятий, только под другим названием.

Тем временем могущественнейшие монархии предпринимали героические попытки навести порядок в этом хаосе, каждая путем создания своей собственной militum perpetuum — постоянной армии. Иногда им это удавалось, иногда — нет. Причины неудач обычно были связаны с нехваткой финансовых ресурсов. Создание и содержание армии — чрезвычайно дорогое занятие, отсюда постоянные задержки с выплатой жалованья. Стоило ситуации ухудшиться, как солдаты поднимали мятеж. Они повышали качество проведения восстаний — выбирали лидера, формально отказывали короне в верности и, подобно всем остальным, отправлялись грабить деревни. Это относилось и к самым хорошо организованным войскам того времени — испанским. Так, например, на следующий год, после того как испанский король Филипп II обанкротился в 1575 г., солдаты армии Фландрии взбунтовались. Три дня они буйствовали, грабя и поджигая огромный торговый город Антверпен. Волны потрясения, разошедшиеся по стране от «испанской ярости» — название это не лишено иронии, поскольку армия состояла из солдат самых разных национальностей, — определенно повлияли на решение властей семи северных голландских провинций о подписании соглашения о совместной самообороне. Неорганизованный мятеж превратился, таким образом, в полноценную войну, которой суждено было продлиться еще 72 года, и которая закончилась завоеванием Нидерландами своей независимости.

Если мы перейдем от раннего периода Нового времени к Средним векам, разделение на правительство, армию и невоюющее население станет еще более неощутимым. Само слово «феодальный» подразумевает, что политики как таковой в это время не существовало (даже само это понятие еще не было изобретено, а появилось лишь в XVI в.). Политическая власть и личный статус были настолько тесно переплетены, что способность человека заключать союзы могла существенно зависеть от количества имеющихся у него дочерей на выданье. Политика была тесно связана с военными, социальными, религиозными и прежде всего правовыми соображениями; феодализм представлял собой переплетение взаимных прав и обязанностей. Полученное в результате «колдовское варево» коренным образом отличалось от того, что мы имеем сегодня, поэтому от применения к нему слова «политика», вероятно, больше вреда, чем пользы. В средневековом контексте едва ли можно говорить о правительстве, тем более — о государстве. Оба понятия существовали, но, если так можно выразиться, лишь в зачаточной форме. Часто их использование несло ностальгические обертона, будто возвращая людей к временам Римской империи, от которой, собственно, и вело происхождение правительство.

В таких условиях говорить о войне в современном смысле — в том, который вкладывал в это слово Клаузевиц, — как о чем-то таком, что государство использует для достижения политических целей, означало бы сильно искажать реальность. На протяжении тысячи лет после падения Рима вооруженные конфликты вели различные типы социальных образований, такие, как племена варваров, церковь, феодальные бароны всех рангов, свободные города и даже частные лица. И «армии» в то время не имели ничего общего с тем, что нам известно, — на самом деле очень сложно найти слово, в должной мере им соответствующее. Войну вели толпы слуг, которые облачались в военные одеяния и следовали за своим господином. Со временем состав слуг, обязанных ему воинской службой, менялся. Когда в IX в. закладывались основы феодальной системы, fyrd, или ополчение, включало все свободное население вплоть до последнего деревенского жителя, откликающегося на призыв с тем оружием, которое у него имелось. Впоследствии ситуация изменилась. По мере того как свободные сельские жители становились крепостными (сервами), над ними появился класс людей, сделавших войну своим призванием и сражавшихся верхом: они были известны сначала как bellatores (воины) или pugnatores (бойцы), а затем как рыцари. Отчасти благодаря вооружению, а отчасти подготовке военное превосходство рыцарей над народным ополчением привело к тому, что последнее постепенно пришло в упадок, а потом и вовсе исчезло.

В зависимости от времени и места, некоторые из тех, кто обычно воевали верхом, могли быть «свободными» и знатными, другие — нет. Например, немецкие ministeriales были просто слугами, находящимися на содержании своего господина в его имении. Однако большинство из них получали за свою службу земельные владения (феод) и сражались, чтобы исполнить свой долг перед феодалом, обычно заключавшийся в обязательной службе на протяжении сорока дней в году. С XIV в. появилась тенденция к замене феодальной службы денежным платежом — scutagium — который мог быть использован для привлечения наемников. Как бы ни складывались условия, на которых сражались их члены, средневековые армии были немногочисленными и непостоянными, и во многих отношениях их вряд ли уместно называть «организациями». Их члены не только не отделялись от общества — они и были этим обществом или, во всяком случае, его наиболее важной частью (не считая священнослужителей). У них не было и отдельного кодекса поведения, а рыцарский кодекс, которому они обещали следовать, и был общественным кодексом, опять-таки за исключением кодекса поведения, налагаемого религией. Нераздельность армии и общества проявлялась даже в манере одеваться. Доспехи были одеждой рыцарей par excellence, а в церквях, в которых они похоронены, мы до сих пор можем видеть их бронзовое изображение в доспехах.

Третий элемент тринитарной войны «по Клаузевицу» — а именно народ — вообще отсутствует в этой картине, причем именно потому, что подавляющее большинство сервов не участвовали в войне, они также не были частью общества. Люди низкого происхождения, не будучи рыцарями, принимали участие в войне, сопровождая своих хозяев в качестве носильщиков, слуг, конюхов и т. п. Взять в руки оружие считалось для них недостойным поступком. Как правило, за это их убивали, причем скорее в насмешку, нежели в гневе. В войнах населению выпадала роль жертвы. Простейший способ нанести урон противнику и в то же время обогатиться за его счет состоял в нападении на его крепостных, за счет которых он кормился, и в их ограблении. И наоборот, защите населения в феодальных войнах уделялось так мало внимания, что гарнизоны осажденных замков часто даже выпроваживали некомбатантов, рассматривая их просто как множество дополнительных бесполезных ртов. В свою очередь, командующий войск осаждающей стороны отказывался пропустить их, надеясь таким образом оказать психологическое давление. Все заканчивалось тем, что бедолаги умирали от голода или холода.

Поскольку война не имела отношения к простым людям, ныне нам неизвестно, что они о ней думали, тем более что высшие слои общества — аристократия и духовенство — считали их мнение недостойным даже упоминания. В великом крестьянском восстании, произошедшем во Франции в XIV в., погибло больше людей, чем во многих войнах того времени, тем не менее его даже не удостоили названия «война», назвав вместо этого жакерией. Bonhommes едва ли даже считали людьми, соответственно при их подавлении рыцарский обычай не соблюдался. Судя по литературным источникам, таким как аллегорическая поэма XIV в. «Видение о Петре Пахаре», можно сделать вывод, что низшие слои общества рассматривали войну как порождение пороков и жадности баронов. Война считалась отнюдь не инструментом в руках короля, а бедствием, подобным чуме, навлекаемым на народ распущенной знатью. Всегда в теории и зачастую на практике высшие слои делали это без ведома короля или против его воли.

По мере того как мы приближаемся к эпохе античности, «картина мира по Клаузевицу» начинает представляться более соответствующей действительности, чем в случае со Средневековьем. Однако это впечатление ошибочно. Даже термин «Римская империя» вводит в заблуждение, так как правильный перевод слова Imperium — «власть», или «господство». Уже в I в. н. э. предпринимались попытки превратить сам Рим в божество. Однако не существовало идеи государства как абстрактного юридического лица, отдаленного от правителя, тем более современники не могли помыслить себе, что их интересы могут расходиться. Августу, пытавшемуся скрыть свое истинное положение под республиканскими титулами, такими, как консул, не удалось никого обмануть. Прежде всего он был Imperator, т. е. победоносный полководец. После него правители даже и не пытались притворяться, а позже титул princeps был сначала неофициально, а потом и официально заменен на dominus («господин»). Все это отразилось в тогдашней «политической» теории, которая не имела к политике никакого отношения. Предметом таких учений, как эпикурейство, кинизм и стоицизм, было примирение человека с его судьбой в мире, обреченном на деспотическое правление; то же самое, но чуть позже, относится и к раннему христианству.

Деспотизм был типичной формой правления и во времена эллинизма. Личность царя-божества и его царство настолько отождествлялись, что самые важные должностные лица считались просто «друзьями» или «товарищами» правителя. Первоначально они действительно были таковыми, живя вместе с ним в одном шатре или рядом с ним и разделяя с ним опасности битв. Никто не выразил эту идею лучше Селевка I, преемника Александра Македонского, который после его смерти установил свою власть на территории Малой Азии, Сирии и части Месопотамии, причем не имея за собой никакого права, кроме силы оружия. Перед всей своей выстроившейся армией он отдал свою жену Стратонику своему сыну от первого брака — Антиоху, добавив, что, поскольку они оба молоды, у них наверняка будут дети. Этот акт кровосмешения оправдан «не потому, что таков закон богов или людей, а потому, что таково мое желание». Он еще раз подтвердил очевидное: царство Селевка представляло собой военную диктатуру, хаотическое собрание различных народов и территорий, подчинявшихся одному человеку, которого поддерживали его воины.

Несмотря на то что античность не знала института государства, тем не менее она признавала разделение на «правительство», армию и народ. В культурно однородном эллинистическом мире война считалась делом первых двух, а не народа, и были установлены некоторые правила по поводу того, кто, что и с кем мог делать, при каких обстоятельствах и с какими целями. Однако разделение подобного типа неприменимо ни для республиканского Рима, ни для классического греческого полиса. В этом отношении перевод слова polis как «город-государство» может ввести в заблуждение. Известно, что polis был суверенным в том смысле, что не признавал власти над собой, при этом обладая и пользуясь правом войны. Тем не менее он не был государством, а такие слова, как arche или koinon, не соответствуют современной идее «правительства» как института. Те, кто занимались повседневным управлением в республиканском Риме и греческом полисе, были не правителями, а чиновниками, избиравшимися ежегодно. Они руководили не государством, а, если прибегнуть к латинскому выражению, res publica — «союзом людей», «сферой публичного».

Помимо политических res publica включала в себя еще и религиозные, культурные и общественные дела. Боги, которым поклонялся гражданин, были богами города. То же относится к праздникам, отмечаемым им, и к календарю, по которому жил. Поэтому роль, которую играли такие политические образования в жизни индивида, во многих аспектах превосходила роль, играемую современным либеральным государством, и в этом отношении они приближались к современному тоталитарному государству. Тем не менее ни греческий полис, ни Римская республика не были юридически независимы; эта идея появилась впервые лишь в XVII в. В то время как в основе современного государства лежит территориальность, его греческий и римский аналог мог существовать даже без территориальной основы. И действительно, история многих греческих колоний начинается с того момента, как люди ступили на борт корабля. Важнейшие решения, касающиеся войны и мира, принимали не правители, а народ Рима, Афин или Спарты на различных собраниях, подчеркивая тем самым характер «политической» организации, представляющей собой объединение граждан. Данная система отражала более ранние, примитивные формы организации.

Проголосовав за войну, граждане собирались там, где проходил сбор ополчения. Магистрат, исполнявший в тот момент соответствующие обязанности, набирал себе войско из добровольцев или из тех, кто еще не прошел через полагающееся ему количество кампаний. Армии, как постоянной специализированной организации, отдельной от народа, не существовало; изначально слово populus могло означать и то и другое. Соответственно латинское слово exercitus и греческое stratos лучше всего могут быть переведены не как «армия», а как «скопление» или «воинство», равно как и библейское слово tsava означает «масса» или «скопление людей». Понятия «воинство» и «народ» были настолько тесно слиты друг с другом, что афиняне, оказавшись отрезанными на вражеской территории во время сицилийской экспедиции, могли подумывать об объявлении себя независимым полисом. А гражданам города-государства и в голову не могло прийти, что они сражаются за кого-то еще, кроме как за себя. Отсутствие представлений об абстрактных образованиях отражено и в языке, который использован в дошедших до нас источниках. В сочинениях античных авторов, от Геродота и Ксенофонта до Полибия, всегда именно «афиняне», или «лакедемоняне», а не «Афины» и «Спарта», как таковые объявляют войну, сражаются и заключают мир.

В заключение экскурса в историю необходимо упомянуть о многочисленных племенных обществах, распространенных до недавних пор по всему миру и даже в Европе игравших важную роль еще в Средневековье. Многие из них, от североамериканских сиу до амазонских джибаро, от восточноафриканских масаи до фиджи с острова Фиджи, были чрезвычайно воинственны. У некоторых, подобно диким охотникам за головами в Новой Гвинее, вся жизнь вращалась вокруг воинских деяний, поэтому, когда колонизаторы сделали невозможным продолжение этих подвигов, их культура приходила в упадок и, в конце концов, исчезла. Из того, что эти люди были воинственными, вовсе не следует, что они знали, что такое государство, и воевали от его имени. Напротив, племенные воины часто затруднялись понять, зачем человеку воевать ради кого-то, кроме себя, своей семьи, друзей или союзников. И эти различия не носили чисто академический характер. Когда племена воевали с людьми белой расы, обычно это происходило в результате взаимного непонимания, причем каждая сторона обвиняла другую в предательстве. Так, вождь какого-нибудь североамериканского индейского племени обещал властям американского штата не начинать войну и выкурить с ними трубку мира. Однако он считал, что члены его народа необязательно связаны этим договором. Но даже если бы он и хотел, чтобы они его выполняли, то вряд ли имел власть заставить их это делать.

Племенные сообщества, не имеющие государства, не признают и различий между армией и народом. У таких сообществ нет армии, а точнее, они сами и есть армия. В этом отношении они не отличаются ни от греческих городов-государств, ни, если брать пример из современной жизни, от различных террористических организаций, которые сегодня сражаются друг с другом в Ливане, Шри-Ланке или Абиджане. В этом случае правильнее говорить не о солдатах, а о воинах. Поэтому во многих языках — например, в языке племени масаи или наречиях североамериканских индейцев — слово «воин» означает просто «молодой человек». Как видно из приведенного сравнения с террористическими организациями, примитивная природа племенных сообществ вовсе не означает, что они не имеют отношения к настоящему. Скорее уж они имеют отношение к будущему, возможно, даже в большей степени, чем мир государств, к которому мы привыкли.

 

Возрождение конфликтов низкой интенсивности

Если приведенные здесь рассуждения справедливы, то тринитарная война не есть «война с большой буквы», а лишь одна из ее многочисленных форм. Она даже не самая главная из этих форм, поскольку появилась лишь после Вестфальского мира, несмотря на существование некоторых аналогов в более ранние периоды истории. Тринитарная война, основанная на идее государства и различении правительства, армии и народа, была неведома большинству обществ на протяжении всей истории. Если бы кто-нибудь попытался объяснить ее членам этих обществ, вероятно, они поняли бы ее не больше, чем идею современной корпорации (кстати, оба этих понятия зародились в одно и то же время). Поскольку то, как ведется война, вытекает из понимания ее природы, — проблема отнюдь не чисто теоретическая. Например, в великую эпоху колонизации примитивные племена Африки и Океании не могли постичь, почему солдаты в красных мундирах рискуют своей жизнью ради какой-то великой заокеанской женщины-вождя, живущей невообразимо далеко. Поскольку они не могли этого понять, то полагали, что подлинная цель завоевателей — простой грабеж, и вели себя с ними соответственно, получая в ответ такое же обращение.

Разумеется, можно соглашаться с современными специалистами по политическим наукам — подчеркну, что не с самим Клаузевицем — и полностью отождествлять войну и государство. Эта линия рассуждения приводит к выводу: там, где нет государства, никакое вооруженное насилие не является войной. Однако в результате такой произвольной классификации вне поля зрения остается огромное большинство когда-либо существовавших обществ, включая не только «примитивные», но и некоторые из самых высокоразвитых, начиная с Афин времен Перикла. Что еще хуже, уже в недавнем прошлом такие взгляды не позволяли воспринимать всерьез конфликты низкой интенсивности, пока не становилось слишком поздно. В Алжире, во Вьетнаме, не говоря уже о Западном береге реки Иордан, первые сравнительно небольшие волнения сначала воспринимались просто как бандитизм, который «силы правопорядка» могли достаточно легко подавить. По причинам как практического, так и теоретического характера представляется гораздо более разумным принять прямо противоположную линию рассуждений. Если и стоит выбросить за борт какую-то часть нашего интеллектуального багажа знаний, то уж точно не всю известную историю, а скорее данное Клаузевицем определение войны, мешающее нам понять ее.

Однако оставим историю и обратимся к настоящему, а также попытаемся заглянуть в будущее. На мой взгляд, мир Клаузевица стремительно устаревает и уже не дает нам подходящей точки отсчета для понимания войны. Современный нетринитарный конфликт низкой интенсивности своим происхождением отчасти обязан Второй мировой войне. Считается общепризнанным, что необычайно жестокие немецкие и японские оккупационные режимы нарушали принятые нормы этики. Поэтому народ был вправе восстать, несмотря на то, что его армия капитулировала, а правительство сложило свои полномочия. Этот принцип, поддерживаемый союзниками по антигитлеровской коалиции, пустил корни. И очень скоро он обернулся против тех, кто первоначально его поддерживал, так как привел к умножению числа войн, ведущихся негосударственными образованиями, вплоть до того, что ни один из имеющихся в современном мире вооруженных конфликтов — двадцати или около того — не описывается традиционной моделью тринитарной войны.

Для жителей Эфиопии, так называемой Испанской Сахары или — если приводить пример из числа промышленно развитых стран — Северной Ирландии, обыденностью стал тот факт, что сегодня в ходе вооруженного насилия не существует разграничения между правительством, армией и населением. Вряд ли сильно удивятся этому и жители, скажем, Перу, Сальвадора и других латиноамериканских стран, потерявших в гражданских войнах за последние несколько лет только убитыми около 70 тысяч человек. Едва ли нужно напоминать читателю, что в развивающихся странах — locus classicus нетринитарной войны живет около восьмидесяти процентов населения мира. Если кому и следует поражаться, так это гражданам развитых стран и в еще большей степени военному истеблишменту этих стран, десятилетиями готовившемуся к не той войне.

Легко объяснить, почему до недавних пор огромное количество умных людей и на Востоке, и на Западе либо не замечали правды, либо, зная ту, предпочитали прятать голову в песок. В 1945 г. большинство развитых стран, только что пройдя через ужасы тотальной войны, вздохнули с облегчением. Они были бы рады вернуться в старые добрые времена, когда войнами руководили правительства, а вели их армии, причем лучше всего — на отдаленной территории какой-нибудь третьей стороны. В 1950-х гг. появилась целая концепция «ограниченной войны», целью которой было прописать эти идеи. А между тем большинство людей предпочитали видеть войну только на экране телевизора или играть в нее на компьютере. Но у них не было ни малейшего желания рисковать собственной жизнью, поэтому, когда президент США Линдон Джонсон заикнулся, что мобилизация может оказаться необходимой для того, чтобы выиграть войну во Вьетнаме, он быстро потерял свой пост. Так образовался странный порочный круг. Сверхдержавы, считая друг друга наиболее важными противниками, в первую очередь мыслили понятиями тринитарной войны. Оценивая вооруженные силы с точки зрения их способности участвовать в такой войне, они смотрели друг на друга как на опаснейших врагов. Таким образом, военные круги развитых стран оставались верными тринитарной войне, так как они давно втянулись эту игру и успели ее полюбить. Кроме того, в такой войне в их руках были практически все тузы — с точки зрения вооружения, технической оснащенности и экономики.

Многие развитые страны могли еще, вероятно, до бесконечности упражняться в этом притворстве. В итоге подготовка к тринитарной войне (пока она была на безопасном расстоянии от ядерного порога) никого конкретно не подвергала опасности. Это, безусловно, стоило дорого, но благодаря этой дороговизне весь обширный военно-промышленный комплекс жил счастливо и процветал. К сожалению, находились и те, кто считали традиционное понимание войны частью грандиозного заговора, цель которого состоит в увековечивании господства развитых стран над слаборазвитыми. По всему так называемому «третьему миру» стали возникать национально-освободительные движения. У большинства из них не было армии, не говоря уже о правительстве, хотя все без исключения утверждали, что представляют народ. Обычно они называли себя каким-нибудь местным аналогом наименования «борцы за свободу» и уверяли, что связаны либо с Богом, либо (где-то до 1975 г.) с Карлом Марксом. Другие называли их партизанами и террористами или прибегали к бесчисленным еще менее лестным эпитетам. Если преследуемые ими цели и не были преступными, то методы, которыми они их достигали, зачастую были именно таковыми. В результате и обращались с ними соответственно. Вне зависимости от семантики используемых слов очень часто они и могли, и желали для достижения своих целей применять вооруженное насилие, подобное военным действиям.

Если судить по стандартным критериям тринитарной войны, ни одно из таких движений не имело ни малейших шансов на успех. Часто в их распоряжении не было вообще никаких экономических ресурсов. Некоторые их них прибегали к ограблению банков и торговле наркотиками, в результате чего в данном случае стирались границы между войной и преступлением. С военной точки зрения эти движения были слишком беспомощны, особенно на начальных этапах, когда они не имели ни регулярной организации, ни опыта, ни тяжелого оружия. Они были слишком слабы, чтобы носить оружие в открытую, и не могли позволить себе даже униформу, превращая себя тем самым в легкую мишень. Этих причин уже достаточно, чтобы объяснить, почему эти движения не могли придерживаться и не придерживались установленных правил войны. Они отказывались участвовать в «честном бою» — армия против армии. Воюя в Кении и Алжире, Родезии и Вьетнаме, они не только не обращали внимания на различие между комбатантами и некомбатантами, но и, наоборот, стремились отменить это разделение. Они равно считали и солдат, и гражданских лиц своими законными целями, при этом стараясь посильнее ударить по правительству. Сочетая насилие со средствами убеждения, они пытались склонить население на свою сторону и запугать противника. Безусловно, их методы не были гуманными. Однако особенно гуманными нельзя назвать и методы традиционной войны, которые, если даже ограничиться двумя недавними примерами, включали отравление противника газами и выжигание целых городов.

Независимо от степени гуманности нетринитарные методы оказались очень эффективными — настолько, что повстанцам, для того чтобы сломить противостоящие им регулярные войска и обратить их в бегство, практически не приходилось сближаться с ними на дистанцию боя. Нередко регулярные отряды отступали, потому что считали, что борьба с восставшими — это «не их» война и что все может закончиться полным поражением, даже если что-то вроде «победы» в этой войне кажется уже близким, как это уже случалось раньше. Как бы то ни было, в большей части мира на смену тринитарным уже пришли нетринитарные войны. Хотя процесс деколонизации сегодня практически завершился, конфликты низкой интенсивности так и не прерывают своего победного марша. И сегодня они раздирают на части многие развивающиеся страны, начиная с Колумбии и заканчивая Филиппинами. В основном они дело банд головорезов, сколоченных из всякого сброда да отребья, воюющих ради собственной выгоды, во всем подобные ecorcheurs, опустошавшим сельскую Францию во время Столетней войны. Как и тогда, они повергают целые общества в кровавый хаос.

К тому же нет причин полагать, что сравнительно небольшое число развитых стран никогда не будут затронуты этими конфликтами. В прошлом на посольства этих стран неоднократно совершали нападения, корабли захватывали, а самолеты взрывали в воздухе, что приводило к многочисленным жертвам. Их граждан брали в заложники и требовали за них выкуп, убивали или угрожали казнью, в случае если их правительства не подчинялись требованиям какого-нибудь фанатика-лидера, находящегося в далекой заморской столице. Усугубляет ситуацию еще и то, что во многих развитых странах сегодня живут многочисленные меньшинства — мусульманские в Западной Европе или латиноамериканские в США, которые часто солидарны с борьбой, идущей у них на родине, и которые сами могут прибегать к насилию, выступая против социальной и экономической дискриминации. Сегодня верить в то, что нетринитарная война обойдет тебя стороной, — глупо и недальновидно.

В давно сформировавшихся стабильных странах, таких, как Великобритания, Франция, ФРГ, Италия и Испания, есть местные ecorcheurs, которых обычно называют террористами. Одни террористы относят себя к левой части политического спектра, другие — к правой. Многие вдохновляются националистическими устремлениями, свойственными этническим меньшинствам, к которым они принадлежат. Для всех них общим являются неудовлетворенность существующим порядком и решимость изменить его посредством насилия. Организации, к которым они принадлежат (не считая тех, что действуют в развивающихся странах), уже исчисляются десятками, а вскоре их число может перевалить за сотню. Многие их члены обладают сильной мотивацией, имеют хорошее образование и вполне способны использовать современные технологии, от компьютеров до пластичной взрывчатки. В прошлом эти организации продемонстрировали свою готовность и способность сотрудничать друг с другом, образуя нечто вроде террористического интернационала. Они не отказываются и от установления контактов с другими организациями, чьи мотивы для применения насилия имеют преимущественно неполитический характер, — торговцами наркотиками, мафией и т. п.

Обычно этим движениям удавалось получить финансирование, оружие, специальную подготовку и убежище из тех или иных источников. Они — как сорняки, их нельзя искоренить, уничтожив в каком-то одном месте. То, что терроризм сейчас широко распространен, часто вменяется в вину либерально-демократическим странам из-за их нежелания принять жесткие меры, необходимые для его подавления. Сторонники этой точки зрения приводили в свою пользу тот довод, что тоталитарным государствам Восточного блока во главе с Советским Союзом на протяжении достаточно долгого времени после Второй мировой войны удавалось удерживать терроризм в очень узких рамках. Однако терроризм в России тоже имеет не менее длительную историю, чем в других странах. Когда на смену восьмидесятым пришли девяностые, появились многочисленные свидетельства того, как народы, проживающие на территории СССР, в особенности мусульмане, собрались последовать примеру своих братьев за рубежом. По мере того как советское господство в Восточной Европе ослабевает, можно ожидать возрождения былой межнациональной вражды, что уже привело к насилию в Югославии и Румынии. Да и в Соединенных Штатах — стране «первого мира», в которой больше других распространено насилие, — всегда имели место конфликты, напоминающие нетринитарную войну; правда, в данном случае даже организованное насилие редко бывает политически мотивированным и обычно считается формой преступности.

Какими бы впечатляющими ни были результаты нетринитарной войны и какой бы трагической ни была судьба ее жертв, на нынешний день она неспособна поставить под угрозу безопасность западных стран — если не брать в расчет Ливан, который в большинстве смыслов вообще перестал быть государством. И все же любое количество доведенных до осуществления терактов будет свидетельствовать о наличии опасности. Терроризм не может быть уничтожен, пока он находит поддержку либо со стороны отдельных государств, либо в недовольных крупных социальных группах внутри самой страны, ставшей его жертвой. Уже сегодня едва ли найдется правительство, которому не приходилось вести переговоры с террористами, тем самым наделяя их по крайней мере частичным признанием. Зная об опасности, некоторые государства начинают подумывать о том, чтобы объединить усилия в борьбе с конфликтами низкой интенсивности даже ценой отказа от части своего драгоценного суверенитета. Такой конфликт, рассматриваемый с позиции идентичности тех, кто в нем участвуют, намного ближе к наиболее примитивным формам нетринитарной войны, чем к той войне, которая велась во времена Мольтке или даже Эйзенхауэра. То же можно сказать и о применяемом в нем оружии, об используемых методах и даже о самих причинах, приводящих к такому конфликту. Значительная часть последующего изложения будет посвящена доказательству этого утверждения. Начнем же мы с той роли, которую право и сила играют в войне.

 

Глава III

Что такое война

 

Прусская «марсельеза»

 

Если в сочинении Клаузевица Vom Kriege содержатся современные тринитарные идеи по поводу того, кто ведет войны, то уж тем более в этой книге есть ответ и на другой вопрос — что такое война. Этому посвящена первая глава первой книги Vom Kriege, уже заголовок которой гласит, что война есть «акт насилия в его крайней степени». Современный читатель, знающий о жестокости двух мировых войн, наверняка сочтет вопрос очевидным и даже тривиальным. И в чем-то он будет прав.

Теории Клаузевица следует рассматривать неотрывно от исторического контекста, в котором они были созданы. Как и другие представители его поколения, он пытался понять секрет успеха Наполеона. Известные военные комментаторы того времени, такие, как Дитрих фон Бюлов и Антуан Жомини, полагали, что нашли ответ в сфере стратегии, вокруг которой они и строили свои замысловатые интеллектуальные системы. Клаузевиц был с ними не согласен. Несмотря на то, что он называл Наполеона «богом войны», Великая армия не обязана своими победами какой-то тайной мудрости, ведомой только самому императору. Скорее стихийное неистовство, высвобожденное Французской революцией, было вобрано в себя наполеоновской армией и направлено на достижение военных целей. На такую силу можно было ответить только силой. «Поскольку применение силы в крайней степени ни в коем случае не исключает применение ума», в поединке двух сильных сторон побеждает та, у которой существует меньше ограничений. Этот вопрос не был исключительно теоретическим. Пруссия, все еще цеплявшаяся за фридриховские порядки, потерпела одно из самых сокрушительных поражений в истории государств. Монархии предстояло или позабыть «ограниченные методы войны», свойственные XVIII в., или мириться с перспективой безрадостного будущего.

Клаузевиц, не склонный к завуалированным выражениям, прямо и открыто подчеркивал опасность введения элемента «ограниченности» в состав «принципов» ведения войны. Военная сила представлялась ему не подчиняющейся никаким правилам, кроме свойственных ее собственной природе и соответствующих политическим целям, ради которых она вступает в действие. Его раздражали «филантропические» представления о том, что война может (или должна) быть ограниченной и вестись с минимумом насилия: «В таких опасных вещах, как война, худшие ошибки делаются из милосердия». Он также писал: «Довольно уже нам слушать пустые байки о генералах, побеждающих без кровопролития». Однако вызывает сомнение, способен ли был сам Клаузевиц, «философ в военной форме», следовать на практике тому, что он проповедовал. Его характер остается для нас загадкой; ему, вероятно, не была присуща та жилка безжалостности, которая существенна, наверно, для любого великого полководца.

Не так-то легко понять, почему эта «жесткая» линия рассуждения произвела такое огромное впечатление на многих последователей Клаузевица и на всю современную теорию стратегии. Популярность Vom Kriege едва ли можно объяснить красотой стиля, который хотя иногда и сверкает изящными и броскими метафорами, зачастую слишком напыщен и уж точно не годится для легкого чтения перед сном. На ум приходят два возможных объяснения. Одной из причин того, что книга Клаузевица была встречена благосклонно, можно считать распространение национализма как популярного политического учения. Не только сам он был страстным патриотом Пруссии; как раз во времена его писательской деятельности, агитатор и «отец гимнастики» Ян говорил своим немцам-соотечественникам, что всякий, кто обучает свою дочь французскому, делает из нее проститутку. Позднее, в XIX в., усиливающиеся национальные чувства, намеренно разжигаемые и поддерживаемые государством, обернулись шовинизмом. Существовавшие ранее ограничения, созданные религией или естественным правом, были отброшены за ненадобностью. Каждая крупная европейская нация провозглашала теперь себя венцом творения, хранительницей уникальной бесценной цивилизации, требующей защиты любой ценой. Недолго оставалось до того времени, когда, прибегая ради победы над противником ко всем доступным средствам и доходя в этом до последней крайности, каждая из них беззастенчиво провозглашала это своим правом и даже надлежащей обязанностью.

Второй и, вероятно, еще более важной причиной было то, что идеи Клаузевица казались созвучными рационалистическим, научным и техническим взглядам, порожденным промышленной революцией. Современный европеец, вера которого в Бога была разрушена еще Просвещением, относился к миру, как к «золотой жиле». Живые существа и ресурсы этого мира рассматривались им как данные ему для эксплуатации и поглощения, — эти эксплуатация и поглощение и были для тогдашнего европейца тем, что называется прогрессом. Последний шаг в этом направлении был сделан, когда Чарлз Дарвин показал, что человечество — неотъемлемая часть природы. Сам Дарвин, по натуре мягкий человек, стеснялся делать очевидные выводы из своих взглядов. Однако его щепетильность не разделяли его последователи, сторонники социал-дарвинизма. Герберт Спенсер, Фридрих Геккель и легион менее блистательных личностей по обе стороны Атлантики не теряли времени даром и провозгласили человека всего лишь биологическим организмом, ничем не отличавшимся от остальных, над которым не властны никакие правила, кроме закона джунглей. Поскольку, по этим представлениям и теориям, война считалась излюбленным средством Бога (или природы) для отбора видов и рас, сложно было понять, почему люди не должны относиться к своим собратьям так же, как животные относятся друг к другу в ходе «борьбы за существование», т. е. с крайней безжалостностью и не обременяя себя какими-либо соображениями, кроме стремления к собственной выгоде.

Как бы то ни было, по словам британского военного писателя Бэзила Лидделла Гарта, одного из тех, кто сопротивлялся чарам этой работы, Vom Kriege стала «Прусской «Марсельезой», будоражащей тело и опьяняющей рассудок». Сам Клаузевиц, кажется, смотрел на варварства войны с тихим смирением. Впоследствии писатели трактовали его слова как громкий призыв к действию, горячо соглашаясь с ними, и называл то, о чем он говорил, несомненным благом. Список тех, кто, объявляя себя учеником Клаузевица, с радостью громоздили жестокость на жестокость, весьма длинен и изобилует хорошо известными фамилиями, начиная с Кольмара фор дер Гольца и заканчивая некоторыми наиболее безумными фигурами из числа современных ядерных стратегов. И это влияние не ограничивалось теорией. В XIX веке, несмотря на присущую ему националистическую напыщенность и социал-дарвинистскую риторику, все же удалось удержать войну между европейскими странами в определенных рамках и смягчить ее ужасы. Но следующий век увидел две «тотальные» мировые войны, которые велись с почти полным игнорированием каких бы то ни было ограничений. Стороны применяли все имеющееся у них оружие, старались уничтожить всех и вся, до чего только могли дотянуться, а закончилось дело применением ядерного оружия, ужас перед которым только теперь начинает отступать.

Согласно Клаузевицу, закон войны основан на «незаметных, едва достойных упоминания ограничениях, которые насилие само на себя налагает». Если во времена, предшествовавшие Освенциму, цивилизованные нации давно перестали истреблять друг друга под корень подобно дикарям, то произошло это не благодаря каким-либо изменениям в природе войны, а потому, что они нашли более эффективные способы борьбы. В Vom Kriege Клаузевиц одной непочтительной фразой расправился со всем огромным корпусом международного права и обычая. Тем самым он создал прецедент, которому с тех пор следует литература по «стратегии», вплоть до того, что книги о законах и обычаях войны обычно хранятся в отдельных, находящихся несколько в стороне библиотечных полках. Однако война без законов не просто чудовищна — она невозможна. Для того чтобы это показать, мы совершим путешествие в историю, рассмотрим настоящее и попытаемся заглянуть в будущее.

 

Законы войны: военнопленные

Понять, насколько ошибочным было то, что Клаузевиц сбросил со счетов международное право и обычай, можно, изучив его собственную судьбу после того, как он попал в плен. Это произошло двумя неделями после злополучного сражения при Йене, когда его подразделение, ведя арьергардный бой под Пренцлау между Берлином и Балтийским побережьем, оказалось отрезанным французской кавалерией. Вместе с прусским принцем Августом его доставили в Берлин. Пока молодой Клаузевиц дожидался в приемной, принца допрашивал Наполеон. После этой встречи оба молодых дворянина дали слово чести, что не будут дальше участвовать в войне, и были отправлены домой. Через месяц им было приказано следовать в место заключения во Францию. Поездка была неспешной, и Клаузевиц даже воспользовался возможностью навестить Гёте в Веймаре. Достигнув Франции, они сначала остановились в Нанси, затем в Суассоне и, наконец, в Париже. Несмотря на то что власти присматривали за ними, дворяне передвигались повсюду абсолютно свободно и могли часто появляться в лучших светских кругах. Путешествие завершилось спустя десять месяцев, когда после подписания Тильзитского мира им было позволено уехать домой. Поехали они через Швейцарию, остановившись у злейшего литературного врага Наполеона, Мадам де Сталь, в салоне которой принц Август, похоже, завел роман.

В то время Клаузевиц был капитаном. Если бы он попал в плен во время какого-нибудь современного конфликта, скажем, в Италии или во Франции во время Второй мировой войны, его бы ждала совершенно другая судьба. Вероятно, его доставили бы в какой-нибудь центр допроса после пары дней морения голодом и грубого обращения. В соответствии с международным правом он был бы обязан назвать свое имя, звание, личный номер, группу крови и ничего больше. Если, однако, следователи на допросе решили бы, что он владеет важной информацией, они бы попытались выжать ее из него, хотя, вероятно, не прибегая к настоящим пыткам. После этого его отправили бы за колючую проволоку бы в какой-нибудь лагерь для военнопленных. От него не требовали бы обещания, что он не сбежит. Напротив, попытка бегства считалась бы долгом его как офицера и джентльмена. Даже повторные попытки бегства не считались нарушением и поэтому не подразумевали наказания, если он не поднимал оружия и не убивал охранников.

В действительности с немецкими военнопленными в лагерях союзников обращались корректно, хотя, конечно, особой роскоши им не позволялось. Военнопленные из армий западных союзников, даже евреи, встречали у немцев такое же обращение. Однако Советское правительство не ратифицировало Гаагскую конвенцию 1907 г. Немцы при необходимости пользовались этим как предлогом для немедленного расстрела комиссаров Красной Армии. Тех, кто затем выживали во время марша смерти, сгоняли в лагеря, где сотни тысяч людей сознательно уничтожали голодом и холодом, пока немцам не пришло в голову, что их труд имеет ценность и может быть использован. Русские тоже издевались над немецкими заключенными, часто заставляя их работать в тяжелейших условиях, но эти издевательства были несравнимы со зверствами немцев. На месте убивали обычно только пленных эсэсовцев. Военнослужащим стран союзников, попавшим в руки японцев, приходилось терпеть жуткие издевательства. Однако такое обращение с ними вовсе не было результатом систематической жестокости, предписанной приказом сверху, а лишь отражало обычное обращение с солдатами в японских войсках, где командиры всех уровней избивали своих подчиненных. Поскольку многие лагеря находились в отдаленных районах джунглей, японцы часто пренебрегали своими пленными, которые из-за этого погибали от голода и болезней. Наконец, японским военнослужащим говорили, что войска союзников не берут пленных, что соответствовало действительности. Поэтому они нередко предпочитали самоубийство плену. Однако японские военнопленные, как правило, встречали достойное обращение.

Попади Клаузевиц в плен лет на сорок раньше, т. е. во время Семилетней войны, жизнь его сложилась бы иначе. Скорее всего, с ним бы хорошо обращались, а офицеры армии, взявшей его в плен, наверное, даже баловали бы его приглашениями на различного рода приемы и балы. Захваченный в плен офицер, пообещавший не сбегать и не брать больше в руки оружия, мог свободно передвигаться, где пожелает, и даже поддерживать связь с друзьями и родственниками на родине. Однако окончательно его отпускали лишь после уплаты выкупа. Сумма выкупа в каждой войне была разная и зависела от чина пленного. В случае с Клаузевицем она могла равняться нескольким тысячам французских ливров, что составляло приблизительно трехлетний доход человека его положения. Признаком растущей профессионализации армии стал тот факт, что в последние десятилетия ancien regime проблема выкупа перестала быть делом отдельных людей, а была принята на себя правительствами. Во время или после войны они напрямую или через своих войсковых командиров вели переговоры с противником, определяли цену и рассчитывались. Но если бы Клаузевицу выпала судьба оказаться военнопленным во время войны за испанское наследство (1701–1714), ему пришлось бы заплатить выкуп из собственного кармана. Поскольку в те времена офицеры были помимо прочего еще и независимыми предпринимателями, это считалось нормальным риском, связанным с военной деятельностью. Кроме того, он не получал возмещения и мог в какой-то степени рассчитывать на это, если только не отдавал себя полностью на милость короля, ссылаясь на «трудные обстоятельства».

Оглядываясь еще дальше назад, в начало современной эпохи и конец Средневековья, мы увидим, что армии как таковые вообще не брали пленных, — этим занимались отдельные солдаты, которые могли пощадить, когда их об этом просили. Как только сдачу в плен принимала другая сторона — жизнь и имущество пленного считались принадлежащими тем, кто его захватил, а захватчики могли делать со своей добычей все, что хотели. Пленный, оказавшийся важной (и богатой) фигурой, часто получал хорошее жилье и содержание, его могли пригласить на обед к тому, кто взял его в плен, где они порой обменивались изысканными комплиментами. С другой стороны, пленника могли заточить в тюрьму и обращаться с ним дурно, наказывая его таким образом за совершенные проступки и пытаясь ускорить получение выкупа. Поскольку пленные считались частной собственностью, они нередко становились предметом спора о том, кто именно взял их в плен, причем дело могло дойти до насилия. Естественной инстанцией, которая могла разрешить такие споры, был король или князь, который в этом случае мог потребовать и получить себе треть суммы выкупа.

Средневековые Livres de chevalerie и трактаты по международному праву начала Нового времени были согласны в том, что с заключенными благородного происхождения — единственными, о которых вообще стоило говорить, — нельзя было плохо обращаться без особых на то причин. Одни считали, что захватчики были вправе оказывать давление на пленников, чтобы заставить их заплатить; другие с этим не соглашались. Ученые спорили о том, можно ли было, как сказал Оноре Боне, французский писатель XIV в., заточать «в высокие башни», одевать в кандалы или как-то иначе стеснять пленных, слово которых не заслуживало доверия. Считалось, что пленники, пытавшиеся бежать, нарушали свое слово. При поимке их можно было наказать, хотя не было согласия по поводу того, какое наказание следует применять. Приблизительно до 1450 г. оружие пленных, которым удавалось бежать, их поимщики выставляли на обозрение, что считалось большим оскорблением для воина. Считалось, что просьба о пощаде и дарование ее победителем имели результатом заключение договора вроде долговой расписки. Несмотря на то что рабство в средневековой Европе никогда не играло большой роли и со временем полностью прекратило существование, пленных все же считали инвестицией. Поэтому их могли продавать, обменивать или еще на каких-то условиях передавать от одного хозяина другому, что никак не влияло на их взаимные права и обязанности. Подобно тому как теперь у нас белый флаг означает сдачу на милость победителя, средневековый рыцарский кодекс предусматривал определенные общепризнанные вербальные формулы и сигналы, с помощью которых сообщалось о намерении сложить оружие.

Что касается пленных, не имевших офицерского звания, отношение к ним в прежние времена также отличалось от сегодняшнего. В современном международном праве редко проводится разграничение между этими двумя категориями. Наиболее важное отличие в том, что таких военнослужащих могли заставить работать. Прежние эпохи не разделяли наших демократических идей, и к офицерам и солдатам относились как к представителям двух различных рас, — одних считали людьми, других обезьянами. В XVIII в. бытовало мнение, что поскольку у военнослужащего не имеющего документа о присвоенном ему королем звании офицера отсутствует понятие о чести, то его слово ничего не стоит, а потому его нельзя и освободить под честное слово о дальнейшем неучастии в боевых действиях. Поэтому военнослужащих содержали в подвалах какой-нибудь крепости и под предлогом оправдания содержания при первой возможности сдавали в наем в качестве рабочей силы. Таким образом, у них не было возможности договариваться о выплате суммы выкупа за себя; да и что можно получить от людей, которые, согласно знаменитым словам герцога Веллингтонского, есть «отбросы общества, поступившие на службу ради выпивки». Во время войны за австрийское наследство сумма выкупа, выплачиваемая за простого солдата, была установлена очень низкой — четыре ливра, в противоположность 250 тысячам, отдаваемым за marechal de France. Очевидно, даже эту сумму выплачивал не солдат, а государство в ходе общих расчетов. После уплаты эту сумму или прощали, или, в случае особой скупости правительства, в будущем вычитали из жалования солдата.

В период, когда осады стали столь же важными и даже более многочисленными, чем сражения, судьба пленных могла зависеть от обстоятельств, при которых происходила капитуляция. В частности, в начале XVIII в. осада редко доводилась до кровопролития. Даже турки, которым религия не позволяла оставлять врагу место, на котором находилась мечеть, в конце концов поняли, что лучше жить как собака, чем умереть как лев. Во времена Вобана, Кохорна и их коллег осадная война достигла такого развития, что использовались научные методы применения артиллерии. Если снабжение осаждающих провиантом и боеприпасами было хорошо отлажено, то можно было с большой вероятностью предречь исход дела. И атакующая, и защищающаяся сторона могла довольно точно просчитать время операции. Стало обычной практикой сторонам договориться, что, если «подмога» не прибудет в течение определенного времени, гарнизон сложит оружие. Капитуляция фиксировалась в тщательно продуманном юридическом документе. В каждом отдельном случае условия такого договора были разными, но очень часто командующий гарнизона обещал сдать крепость, оружие и припасы целыми и невредимыми. Взамен на это ему и его войску разрешали покинуть крепость и уйти, куда они пожелают. Иногда им приходилось давать слово, что больше не будут воевать.

После подписания соглашения обе стороны совместно готовили так называемую belle capitulation («красивую капитуляцию»), следуя одному из многочисленных руководств. Группа офицеров, принадлежащих войскам обеих сторон, совершала обход хранилищ крепости и составляла списки, которые заверяли и подписывали. Затем обе стороны вместе увеличивали брешь в стене для того, чтобы церемония прошла в наилучшем виде, приглашали художника для того, чтобы запечатлеть это событие на полотне, подобном Las Lanzas Рубенса, где тот изобразил процесс сдачи голландского города Бреда испанскому генералу Амброзио Спинола. Когда гарнизон покидал крепость, маршируя под барабанную дробь и с развевающимися флагами, победители выстраивались в почетный караул, а командующие противников приветствовали друг друга. Чтобы подсластить пилюлю, капитулирующим офицерам обычно позволяли оставить личные вещи: оружие, лошадей, кареты, слуг и любовниц. Конечным результатом такого способа разрешения дела было то, что осажденная сторона оставалась невредимой и готовой к дальнейшим сражениям, и уж во всяком случае он позволял избежать уплаты выкупа, а посему обычно получал благословление правительств. В истории был такой случай, когда Людовик XIV пригрозил уволить со службы офицера из-за того, что тот, оставшись единственным офицером в гарнизоне, «нахально» не пожелал сдаться.

Еще один фактор, объясняющий такое отношение к военнопленным, — это космополитический характер войны. С начала Нового времени и до XVIII в. правительства с радостью использовали иностранцев в своих войсках, поскольку благодаря этому они высвобождали своих собственных граждан, для того, чтобы те и дальше платили налоги. Во многих армиях были целые подразделения, состоявшие из иностранцев. Некоторые из них были добровольцами из бедных мест, таких, как Швейцария, а затем Шотландия и Ирландия. Выходцам из этих стран часто приходилось сражаться друг против друга в составе французской и английской армий. Бывало и так, что государи продавали или сдавали в наем солдат целыми подразделениями, как в случае с несчастными гессенскими наемниками, которые составляли основную боевую силу Британской армии в войне за независимость североамериканских штатов. Когда такие солдаты или формирования попадали в плен, их иногда удавалось перетянуть на другую сторону. В 1756 г. Фридрих II завербовал всю саксонскую армию, пообещав вознаграждение тем, кто поступит на службу более или менее добровольно, и щедро используя кнут в отношении всех прочих. Этот конкретный случай знаменит тем, что стал одним из последних такого рода в истории. Однако это было обычной практикой и не вызывало споров в период между 1500 и 1650 г., когда война была разновидностью капиталистического предпринимательства, а армии состояли полностью из наемников.

И все же даже в это время были исключения. Если война рассматривалась как мятеж против законной власти или же дело касалось религиозных идей, то пленных ожидало совсем иное обращение. Тридцатилетняя война в Германии известна массовыми кровопролитиями. Зачастую, например в Магдебурге в 1631 г., резня была делом рук кровожадной солдатни, действовавшей против воли командующего. Однако в случае с известным испанским генералом Фернандо Альваресом де Толедо, герцогом Альба, руководившим кампаниями в Нидерландах в 1567–1574 гг., это объяснение не проходит. Поддерживаемый главным финансовым инспектором, выдающимся юристом Бальтазаром Айала, герцог завел отвратительный обычай связывать солдат пораженного гарнизона спиной к спине и сбрасывать их в крепостной ров. Во время битвы при Айзенкуре в 1415 г. английский король Генрих V приказал своим воинам убить пленных, что было исполнено с некоторым нежеланием, поскольку означало для них лишить себя будущего выкупа. Бывшие там английские рыцари доверили убийство лучникам — простолюдинам — по крайней мере так они говорили впоследствии. Инцидент получил негативную огласку, и его пришлось оправдывать тем, что французы, якобы пытаясь устроить массовый побег, подвергали опасности тех, кто взял их в плен.

Каков бы ни был исход каждого отдельного случая, очевидно, что, в отличие от сегодняшней ситуации, тогда не было универсального закона для всех, обязывающего победителей даровать пощаду, если побежденные о ней просят. Конечно, средневековый рыцарский кодекс, например в трактовке Фруассара, осуждал рыцарей, не позволявших своим противникам слагать оружие. Однако даже в этом случае у побежденного не было абсолютного права на сохранение ему жизни. Впоследствии тот, кто убивал своего противника при таких обстоятельствах, приобретал дурную славу. Однако такая репутация могла оказаться и на руку воюющим; яркий пример тому — швейцарцы, о которых было известно, что они не внимают мольбам о пощаде: они вселяли ужас в противников задолго до начала боевых действий. Однако подобная репутация обрекала убийцу на такое же обращение в случае, если удача того оставляла. Как правило, если жертвой оказывался простой смертный, а не какой-нибудь особо важный барон, за которого можно было получить приличный выкуп, убивший его мог не опасаться официального выговора, не говоря уже о том, чтобы быть привлеченным к суду. Еще в начале XVII в., как писал Гуго Гроций, все, что оставалось низшим чинам побежденной стороны, — это взывать к христианскому милосердию. Вскоре мы увидим, что это относилось и к тем, кто не числились в составе армии, но кого угораздило попасть в плен. Иногда призыв к милосердию помогал, но не всегда. Очень часто это зависело от того, производил ли просящий пощады впечатление человека, способного заплатить выкуп.

Мы не будем обсуждать судьбу военнопленных в период до XIV столетия в других точках земного шара. И вовсе не потому, что войны тех времен велись не по правилам, и не потому, что те правила были не такими важными, как сейчас. Главное, что такие правила существуют. Чтобы понять их важность, достаточно лишь посмотреть на их изменение с течением времени. Сегодня можно возмутиться системой, которая проводит различие между отдельными военнопленными на основе их материального положения или их способности поддаваться на шантаж. И наоборот, наши предки, жившие примерно с 1650 по 1800 г., осудили и высмеяли бы современную систему, которая, не признавая понятия о чести, заставляет захватчиков содержать, одевать, кормить и вообще обслуживать пленников за свой счет. Вышесказанное не означает отрицания того факта, что правила войны, в том числе касающиеся отношения к пленным, часто нарушаются. Но такие правила существуют, и как только мы отойдем от узкосовременного подхода, их роль в определении того, что же такое война, окажется огромной.

Более того, чем больше мы углубляемся в историю, тем сложнее становится проблема терминологии и классификации. Тринитарные понятия исчезают там, где вооруженную силу используют общественные образования, не являющиеся государствами, против социальных организаций, не являющихся армиями, и против людей, не являющихся солдатами в нашем понимании. Все это относится и к современным юридическим различиям между офицерами и неофицерским составом, солдатами и гражданским населением, комбатантами и некомбатантами, различиям, появившимся в Новое время. Даже категория «раненых» довольно нова, — люди, конечно, всегда получали увечья в битвах, но «раненые» как определенная группа, имеющая особые права и заслуживающая особого обращения, представляет собой понятие тринитарной модели и впервые появляется в XVIII в. Исторические обстоятельства примерно до 1350 г. были настолько отличны от последующих, что употребление современного термина «военнопленный» скорее затуманивает дело, нежели проясняет. Поэтому на этом завершим обсуждение и посвятим следующий раздел обращению с некомбатантами.

 

Законы войны: некомбатанты

Некомбатанты — иными словами, гражданское население, или «народ», — составляют большинство тех, кого затрагивает война, если она не ведется в пустыне. Клаузевиц, признавая этот факт, считал их одной из составляющих своей троицы. Он прямо говорил, что теория, которая не учитывает их, не стоит той бумаги, на которой она изложена. Однако сегодня во всем мире новые, нетринитарные виды войн, известные под общим названием «конфликты низкой интенсивности», уничтожают традиционное разграничение между армией и населением. Часто это происходит из-за того, что граница между ними изначально была непрочной. У многих развивающихся стран Африки и Азии не было времени на «создание нации», не говоря уже о построении настоящей армии по модели более развитых государств. В других случаях данное разграничение подвергается намеренному разрушению. Это стало обычным явлением как в развитых, так и в развивающихся странах, и тех, кто в этом замешан, обычно называют террористами.

У этой медали есть и обратная сторона. Если бы не тот факт, что традиционное разделение на комбатантов и некомбатантов до сих пор в некоторой степени соблюдается, многие современные конфликты низкой интенсивности были бы просто немыслимы. Так, например, восстание палестинцев на западном берегу реки Иордан и в секторе Газа продлилось бы лишь несколько дней, если бы израильская сторона решила, что всему есть предел. Они могли, если бы решили оставить без внимания международное общественное мнение и переступить через свою собственную сдержанность, поступить с демонстрантами и теми, кто кидаются камнями, как с настоящими врагами. В этом случае танки и самоходная артиллерия были бы выведены из базовых складов, где они хранятся. Погибло бы огромное количество палестинцев, но большинство бы хлынуло через границу в Иорданию. Если не считать возможные международные осложнения, это было бы сделано ценой лишь незначительных потерь со стороны Израиля, а возможно, и вообще без потерь. Выгоды для Израиля, по крайней мере в краткосрочном плане, были бы огромны. В этом смысле позицию Израиля можно назвать образцом сдержанности, хотя ни в коем случае нельзя утверждать, что если бы восстание продолжилось, все не закончилось бы иначе. Как показывают этот и множество других примеров, нынешние представления о природе «гражданского населения» и «некомбатантов» играют чрезвычайно важную роль в современной войне. Эти идеи во многом определяют методы планирования, подготовки и ведения войн.

Учитывая важность этих различий в формировании современного типа конфликтов, тем более поразительно, что они не признавались на протяжении большой, если не большей части человеческой истории. Например, племенные сообщества охотничье-собирательского и сельскохозяйственного типов. Такие общества, как в древности, так и в наше время, обычно организованы по половому и возрастному принципам. Наиболее важную роль играет различие между мужчинами и женщинами. За исключением некоторых случаев, описанных в одной из следующих глав книги, представительницы слабого пола не принимают в войне активного участия. Их роль сводится к воодушевлению воинов, участию в празднованиях в честь победы или, в случае поражения, к тому, чтобы играть роль жертвы. Обычно по возрастному принципу мужчины разделяются на детей, подростков, воинов и стариков. Слово «воин» говорит само за себя. Хотя в большинстве племен имеется небольшое число мужчин — например, шаманы, — которые фактически не участвуют в боях, но быть воином, т. е. взрослым мужчиной, это то же самое, что быть членом племени. Хорошим примером может служить библейская книга Исход, в которой только yotsei tsava (члены войска) были отнесены к числу 600 тысяч «сынов (не дочерей) Израиля», а женщины и дети были исключены.

В племенных обществах, как правило, к старикам относятся с большим почтением. Нередко они пользуются привилегиями, недоступными молодым. Женщины после наступления менопаузы зачастую получают право вступать в половые связи с кем захотят, поскольку в этом возрасте это уже не имеет значения. В старости мужчины освобождаются от участия в войнах, что тоже сомнительная привилегия. Остальные группы, которые не участвовали в войне в силу возраста или пола, выражаясь юридическими терминами, находились в «полной собственности». Это относится даже к такому сравнительно развитому обществу, как республиканский Рим, где paterfamilias обладал неограниченной властью над зависимыми от него членами семьи, включая право убить свою жену или продать в рабство своих детей. Так как в любом обществе женщины и дети обеспечивают будущее и фактически представляют собой это самое будущее, воины зависели от них, — факт, который сами воины обычно признавали и иногда испытывали негодование по этому поводу. С женщинами и детьми можно обращаться хорошо или плохо, но это не меняет их юридического положения людей, не являющихся частью «общества» и, следовательно, не имеющих «прав».

Когда племенные общества вели войну друг с другом, это могло происходить одним из двух способов. Один из них, известный в столь отдаленных друг от друга местах, как Северная Америка, Восточная Африка и Меланезия, состоял в том, что одна сторона вызывала другую на коллективную дуэль. Поединок проходил в определенное время и в определенном месте, как правило, специально предназначенном для этих целей и расположенном где-то посередине между деревнями или становищами противников. Воины появлялись во всем своем великолепии, часто вооруженные тупыми стрелами и копьями. То, что происходило дальше, скорее напоминает что-то среднее между празднеством, пикником и каким-то опасным видом спорта. Некомбатанты, другими словами, женщины и слишком молодые или слишком старые мужчины (или те, кто просто не захотели принять участие в поединке именно в этот день) выступали в роли зрителей. Женщины подбадривали своих мужчин и оскорбляли противника, например задирая подол и делая различные непристойные жесты. Кроме того, они предлагали своим воинам подкрепиться в перерыве между схватками и перевязывали раненых, которых обычно было немного.

Большинство племенных обществ, от Южной Америки до Новой Гвинеи, практиковали и другую форму войны, не столь безобидную и, с точки зрения некомбатантов, менее приятную. Группа воинов одного племени могла устроить засаду членам соседнего племени. Или же они могли совершить налет на их деревню; обычно эта операция проводилась до рассвета и могла привести к уничтожению целого поселения. Независимо от конкретной применявшейся тактики мужчины вражеского племени подлежали умерщвлению — как правило, на месте, но иногда, как это было в Меланезии и Бразилии, во время какого-нибудь каннибальского ритуала, впоследствии. Женщин и маленьких детей тоже могли убить, но обычно их брали в плен. Так, новозеландские маори связывали своих жертв их же собственными волосами и отводили в свою деревню. При отсутствии государства или хотя бы res publica захваченные люди, равно как и имущество, принадлежали тому, кто их захватил, т. е. отдельным воинам. Обычно уготованная им участь состояла в принудительном принятии их в победившее племя, в котором к детям относились как к детям, а к женщинам — как к женщинам. Так как институт рабства не был известен, обычно через одно или два поколения уже сложно было сказать, кто был пленником, а кто захватчиком.

Интересная переходная стадия от племенного к «цивилизованному» обществу описывается в библейской книге Второзаконие. В ней предписывалось, что сыны Израиля, одержавшие победу в войне, могут войти к любой понравившейся женщине и взять ее в жены. Однако они должны были дать своим прекрасным пленницам месяц времени, чтобы те могли оплакать своих погибших родственников. Женщин, которые не нравились своим захватчикам, надлежало отпустить. Продавать их или жестоко с ними обращаться строго запрещалось. Похожая участь ждала и женщин Трои, только в этом случае не было такого Пятикнижия, которое предписывало бы подождать некоторое время до вступления в половую связь или требовало бы определенного обращения с ними после этого. Мужское население Трои было убито на месте. Детей либо убивали, как сына Гектора Астианакса, либо брали в рабство. Пленниц сажали на «черные корабли» и «волокли в цепях» в Ахею. Те, кто были пригодны для работы, должны были выполнять ее в доме хозяина, деля с ним ложе по его желанию. Однако цивилизация, описанная Гомером, отличалась от библейской тем, что в ней уже была моногамия. Поэтому, несмотря на то, что пленных использовали для сексуальной эксплуатации, о браке, как правило, в этом случае не могло быть и речи. Античным героям, которые пренебрегли этой традицией, например Агамемнону и сыну Ахиллеса Неоптолему, суждено было заплатить за это и пасть от руки своих прежних жен.

Современные ученые склонны полагать, что составление библейских предписаний происходило примерно в то же время, что и Троянская война, т. е. в последней трети II тысячелетия до нашей эры. С тех пор на протяжении приблизительно трех тысяч лет вооруженный конфликт мог принимать одну из двух форм — либо полевые сражения, либо осады городов. Это одно из самых длительных разделений за всю военную историю даже пережило на несколько веков революцию, вызванную изобретением пороха. Оно оставалось в силе независимо от того, каково было самое тяжелое оружие того или иного времени — копья, метательные машины или пушки. Самой важной характеристикой полевых сражений было то, что они представляли собой «турнир» между армиями, каковы бы ни были их организация и используемая тактика. Как правило, если битва происходила в открытом поле, некомбатантов взять было негде. В книге «Государство» Платон предлагал приводить малышей идеального полиса на поле боя в соответствующем сопровождении и помещать в безопасное место, откуда они могли бы наблюдать за сражением и брать с воинов пример. Насколько мне известно, за исключением вышеупомянутых примитивных военных игр-поединков, его советом никто не воспользовался.

Армия, действовавшая около 1200 г. до н. э., как и ее преемница в 1648 г., встречалась с некомбатантами исключительно на марше или во время фуражировки — операций по добыче у населения провианта для армии. Отношение к ним варьировалось от случая к случаю и зависело от господствовавшего общественного уклада. На дружественной или нейтральной территории солдаты могли получить приказ расплачиваться за то, что они забирали у населения. Порой так поступали и на вражеской территории, но до второй половины XVII в. это происходило очень редко. В ходе военных кампаний армия обычно представала этакой стаей прожорливой саранчи, которая съедала все, что только можно съесть, а остальное сжигала. Богатых по виду людей солдаты брали в заложники или пытали, чтобы те открыли местонахождение своих сокровищ. Там, где рабство было узаконено, местных жителей отлавливали и продавали; иногда продажу осуществляли сами солдаты, однако чаще этим занимались специальные торговцы, следовавшие по стопам армии, например те, которые сопровождали римские легионы. Таким образом, на протяжении этого периода меньшим из зол, уготованных некомбатантам в ходе военных кампаний, была утрата ими имущества. Если же они пытались сопротивляться этому, а зачастую даже когда они и не оказывали никакого сопротивления, их обращали в рабство или убивали.

Дабы оградиться от врага, народ страны, подвергавшейся угрозе вторжения, укрывался в укрепленных стенами городах или замках, унося с собой столько имущества, сколько можно было унести. Поэтому, когда крепость вдруг оказывалась взятой, в ее стенах обнаруживалось множество некомбатантов обоих полов и всех возрастов. Со времен Древней Греции и до Тридцатилетней войны действовало изречение Ксенофонта о том, что «жизнь и собственность побежденных принадлежат победителям». Правда, нападающие часто вступали в переговоры с оборонявшейся стороной и предлагали им оставить их жизни и (иногда) имущество в обмен на быструю капитуляцию. Даже Тамерлан, чьи завоевательные походы в Центральной Азии оставили после себя пирамиды из десятков тысяч человеческих черепов, предпочитал предложить городу свои условия, прежде чем приступить к столь утомительному делу, как формальная осада. Однако чем дольше и сложнее была осада, тем выше была вероятность того, что войска будут мстить, устроив оргию убийств, грабежей и насилия.

Отношение победоносных полководцев к перспективе разграбления какого-либо города было неоднозначным. Это событие могло подорвать их репутацию в истории, особенно если место, о котором шла речь, было священным или чем-то знаменитым. К тому же разграбление влекло за собой временную утрату контроля над армией и означало, что большая часть ценностей попросту будет уничтожена. Поэтому многие полководцы старались этого не допускать, иногда успешно, а иногда нет. В 69 г. н. э. император Тит всячески старался не допустить разграбления Иерусалима, по крайней мере так утверждает Иосиф Флавий. В Европе начала Нового времени полководцы иногда платили своим солдатам так называемые «штурмовые деньги» взамен дозволения беспорядочного грабежа, дабы поддержать порядок в войсках и одновременно сделать возможным грабеж организованный. С другой стороны, во многих случаях командующие намеренно подвергали разграблению города либо для устрашения других, которые могли отказаться от капитуляции, либо просто в порядке вознаграждения своих солдат. Так, в 146 г. до н. э. римляне разграбили и полностью разрушили город Коринф. Прокатившаяся волна ужаса была такова, что в последующие века Греция ни разу не осмелилась восстать.

По-видимому, последний раз разграбление европейского города по старой традиции имело место в 1812 г., когда Веллингтон взял испанский Бадахос. Уже в XVIII в. представления о тринитарной природе войны начали сказываться на ее ведении. В условиях подъема профессиональных армий, жителей осажденных городов все чаще оставляли в покое, во всяком случае официально, и по крайней мере оставляли им жизнь. Однако это не относилось к их собственности, хотя методы изменились. Даже во время войны 1870–1871 гг. вторгшаяся прусская армия требовала «контрибуций», т. е. населению оккупированных французских городов было приказано отдавать лошадей, продовольствие и наличные деньги. Наполеоновская Grand Armee довела до совершенства принцип «Война должна кормить сама себя». Даже в якобы цивилизованном XVIII в. квартирмейстеры, такие, как генерал Пюисегюр, состоявший на службе у Людовика XIV и Людовика XV, рекомендовали методы взыскания контрибуций и «съедения всего, что можно съесть». Еще более дурной славой по части методов вытягивания «контрибуций» пользовались армии XVII в. Когда войска входили в город, офицер, ответственный за наложение военной контрибуции (так называемый Brandschaetzer), обходил город в сопровождении охраны и взглядом специалиста производил оценку стоимости жилищ. Затем он вызывал к себе мэра города, брал в заложницы его жену, и требовал сумму в наличных, равную стоимости городских резиденций. Всегда можно было поторговаться, но отказавшийся повиноваться город обычно сжигали дотла, иногда вместе с жителями.

Несмотря на то что уже прошло больше двухсот лет с момента смерти Эмерика Ваттеля в 1767 г., современные представления об отношении к некомбатантам восходят к его труду Droit des gens («О праве народов») и к эпохе абсолютистских государств. С той поры и до нашего времени центральная и основополагающая идея заключается в том, что армия представляет собой отдельное юридическое лицо, единственное из всех государственных органов, имеющее право вести войну. Согласно современному международному праву люди, не относящиеся к вооруженным силам и не подчиняющиеся признанным представителям власти, не должны брать в руки оружие, сражаться или оказывать какого-либо рода сопротивление. В свою очередь, оккупационные войска обязуются не нарушать личных прав этих людей. Это не означает, что сегодняшнее международное право не позволяет уничтожать или забирать имущество гражданского населения. Однако это допускается только в период ведения активных боевых действий, да и то лишь в пределах «военной необходимости».

Это лежит в русле продолжающегося влияния идей XVIII в., согласно которым конец военных действий еще не знаменует наступления неограниченной свободы, как это было на протяжении почти всей предыдущей истории. Напротив, закон предписывает отношение к жителям оккупированных территорий как к детям, временно лишенным своих политических прав и поэтому еще больше нуждающимся в заботе. Общественная собственность может быть занята оккупантами, но это не относится к собственности частных лиц. Законы оккупированного государства должны оставаться в силе и могут быть изменены лишь настолько, насколько это необходимо для обеспечения общественной безопасности — другими словами, безопасности завоевателей. Предполагается, что последние, в свою очередь, будут делать все возможное для того, чтобы обеспечить населению нормальную жизнь. Они должны учредить или военное, или гражданское правительство, задачей которого будет поддержание благосостояния населения до наступления мира. Им разрешено взимать налоги для покрытия оккупационных расходов, но нельзя силой присваивать экономические ресурсы, вывозить рабочую силу (за это преступление Фриц Заукель, повелитель всего подневольного труда в Третьем рейхе, оказался на Нюрнбергском эшафоте), разграблять произведения искусства и т. п.

Большая часть международных конвенций, отражающих эти идеи, уходит корнями в эпоху «цивилизованных» войн 1859–1937 гг. Хотя во время франко-прусской и Первой мировой войн эти запреты в определенной степени нарушались, по крайней мере принципы, на которых они основаны, оставались общепризнанными. Однако в эпоху Второй мировой войны различия между комбатантами и некомбатантами стерлись по двум основным причинам. Во-первых, «стратегические бомбардировки» уничтожали без разбору мужчин, женщин и детей, не говоря уже о религиозных и культурных ценностях. Во-вторых, что с исторической точки зрения еще важнее, народы оккупированных стран все чаще и чаще снова брали в руки оружие после капитуляции их правительств. Немцы, надо отдать им должное, приняли нечто наподобие американского юнионистского Кодекса Либера и относились к силам Свободной Франции генерала де Голля как к настоящим солдатам на службе у законного правительства. Однако, сталкиваясь впоследствии с движениями сопротивления в различных странах, они действовали уже иначе, выслеживая, заключая в тюрьму, пытая и казня их участников, вне зависимости от того, кем они являлись и как они действовали.

Нацисты считали убийцами тех, кто нападал на немецких солдат, не нося оружия в открытую и не имея на одежде отличительных знаков. Более того, с точки зрения действовавшего в то время международного права закон был на стороне нацистов. Отчасти в силу того, что после войны всем стала очевидна абсурдность этого положения, отчасти же из-за многочисленных национально-освободительных войн, получивших распространение после 1945 г., международное право стало постепенно меняться. На конференции в Женеве в 1977 г. было решено наделить «борцов за свободу» правами и статусом комбатантов. Возможно, это не было таким уж позитивным сдвигом, как кажется на первый взгляд. С одной стороны, любое правительство, как бы ни складывалась обстановка в других местах, настаивает на том, что свои доморощенные повстанцы — это никакие не борцы за свободу, а бандиты, убийцы-фанатики и террористы, которые не могут рассчитывать на правовую защиту. И что, вероятно, еще важнее, если у террористов есть право на то, чтобы с ними обращались как с комбатантами, тогда и с комбатантами можно обращаться как с террористами. Так и неясно, пошли ли кому-то на пользу эти изменения, кроме самих террористов.

Правила войны в том виде, в котором они существуют сегодня, далеко не совершенны, и невозможно отрицать, что эти правила ежедневно нарушаются. И все же они хотя бы не дают автоматически победителям права на жизнь и собственность побежденных, не говоря уже о женской половине населения. Из документов генерального консультанта Армии США, сделанных во время Второй мировой войны, видно, что за изнасилование казнили больше военнослужащих, чем за какое-либо другое преступление, особенно если военнослужащий был чернокожим, а жертва была не только изнасилована, но и убита. Израильские же солдаты, напротив, могли убить множество палестинцев на оккупированных территориях, но до сих пор даже иорданское телевидение не смогло сообщить ни об одном случае изнасилования. Если бы наши предки узнали об этом, им, безусловно, стало бы интересно, зачем вообще воюют американцы, немцы и израильтяне, если они не могут даже доставить себе удовольствие, удовлетворив естественные желания. Если сравнить современную ситуацию с той, что преобладала в прошлом, становится ясно, что различение между комбатантами и некомбатантами отнюдь не малозначимо и не имеет отношения к реальной практике ведения войны, а наоборот, определяет, чем является война, а чем не является.

 

Законы войны: оружие

В отношении применяемого оружия война также всегда ограничивалась правилами. Если бы вооруженный конфликт состоял просто в применении силы в той степени, в какой это необходимо для достижения собственных целей, как постулируется в мире Клаузевица, тогда не должно было бы существовать такого рода ограничений. Однако на самом деле они есть в любой цивилизации, в которой известна война, в том числе и в нашей.

Список видов оружия, объявлявшихся по той или иной причине, «нечестными», длинен и начинается с оружия, применявшегося еще в античности. Ранний пример связан с Парисом, который похитил царицу Елену, а затем женился на ней. Излюбленным оружием Париса, более искусного в любви, чем в бою, был лук. Поэтому Илиада наделяет его длинным списком оскорбительных прозвищ, таких, как «трус», «слабак» и «женщина». Из сыновей Теламона, Аякса и Тевкра, оружием первого было копье, и он считался великим героем. Другой же был превосходным стрелком из лука, но, показав хорошие результаты на поле боя, тем не менее укрывался за щитом своего более сильного товарища, как «ребенок прячется в юбке своей матери». Презрение к луку выказывается не только в эпических поэмах. Плутарх писал, что Ликург, желая привить смелость своим спартанцам, запрещал им пользоваться луком.

Поскольку религия греков была антропоморфной, неудивительно, что похожие различия преобладали и на Олимпе. В одной из своих пьес Еврипид обвиняет самого Геракла в трусости, говоря, что тот предпочитал стрельбу издалека рукопашной схватке, боясь подставлять себя под копья в передней шеренге. Бог моря Посейдон, отличительным оружием которого был трезубец, считался более сильным и намного более мужественным, чем Аполлон со своим серебряным луком. Богини различались в соответствии со своим вооружением. Сильнейшей была дева Афина, богиня войны, носившая доспехи и вооруженная копьем. Она была любимицей отца среди младшего поколения богов и намного превосходила силой своих сестер, богиню охоты Артемиду и богиню любви Афродиту — и та и другая использовали лук.

Нетрудно догадаться, почему оружие, которым можно было поразить издалека, так не любили. Как вполне ясно дает понять Гомер, оно не давало возможности как следует проверить мужественность, поскольку позволяло такому слабаку, как Парис, сначала ранить могучего Диомеда, а затем убить Ахиллеса, величайшего из когда-либо живших героев. Персы, напротив, выражали свой идеал мужественности поговоркой, что мужчина должен делать три вещи: держаться в седле, стрелять из лука и говорить правду. В отличие от них, западная военная традиция считала стрельбу из лука низостью. Хотя лук считался отличным оружием для спорта и охоты, применение его в бою можно было оправдать лишь волей обстоятельств. О силе этой традиции может свидетельствовать тот факт, что на протяжении полуторатысячелетнего периода, известного как «Древний мир», такие средства дальнего действия, как лук и праща, считались оружием бедняков. Ни один уважающий себя гоплит или легионер не опустился бы до применения такого оружия. Отряды лучников, пращников, а зачастую даже и метателей дротиков, набирались из представителей низших слоев общества или чужеземных полуварварских народов, таких, как скифы, которые использовали также для того, чтобы следить за порядком в Афинах. В римской армии такие подразделения и такие воины не имели даже нормального военного статуса. Несмотря на большой вклад в ведение войны, они назывались auxilia (вспомогательные войска) и должны были служить дольше по времени и за меньшее жалование, чем легионеры.

Когда на смену античности пришло Средневековье, в разных странах судьба лука в разных географических областях складывалась по-разному. Византийцы, армия которых в значительной степени состояла из наемников, происходивших из русских степей, позаимствовали у последних метод ведения борьбы верхом на лошади и с использованием дальнобойного оружия. Франки, основавшие Меровингское королевство на западе, предпочитали рукопашные бои с применением копий, мечей и топоров. Впоследствии, оседлав лошадей и став рыцарями, франки продолжали сражаться лицом к лицу с противником. Как и в античности, лук оставался оружием второго сорта. «Песнь о Роланде», великая эпическая поэма каролингского рыцарства, в первых стихах высмеивает мусульман за то, что они избегали ближнего боя и полагались на метательные снаряды. Второй Латеранский Собор в 1139 г. пытался наложить запрет на использование самострела, считавшегося слишком жестоким — проще говоря, слишком эффективным — оружием, чтобы применять его против христиан. Но лучше всего этот запрет можно объяснить, имея в виду социальный статус лука. Эдуард I, Эдуард III, Генрих V, а также Вильгельм Завоеватель своими победами обязаны в основном именно луку, изначально похожему на используемый норманнами, а впоследствии позаимствовавшему более удлиненную форму у воинов валлийских (кельтских) племен, для которых он был национальным оружием. Тем не менее сами монархи не стреляли из лука и даже мысли не допускали о том, чтобы их сыновья или представители высшей феодальной знати могли упражняться в стрельбе, кроме как ради забавы. Можно объяснить эту ситуацию и противоположным образом: одной из причин нелюбви к луку было как раз то, что он был дешев и, следовательно, доступен всем, а потому и недостоин олицетворять высокий социальный статус воюющего.

О низком статусе лука как оружия свидетельствует также его роль в состязаниях, не считавшихся войнами, — в различных играх и развлечениях. Уже в «Илиаде» стрельба из лука была последним и наименее важным соревнованием из тех, что Ахиллес устраивал в память о своем погибшем друге Патрокле. Точно так же в средневековых турнирах, где рыцари проявляли себя во всей красе, отношение к луку было неоднозначным. Запрещалось применять его в поединке двух рыцарей, хотя поначалу это правило иногда нарушалось. В дни турнира часто происходили и соревнования в стрельбе из лука. Подобно тому как сегодня перерывы между футбольными таймами иногда заполняются танцами девушек или выступлениями легкоатлетов, роль лука во время турниров сводилась к заполнению перерывов между поединками или к обеспечению более-менее зрелищного завершения программы. Те, кто соревновались в стрельбе из лука, не были рыцарями, и у нас нет никаких сведений о том, что знатные дамы вручали им призы. Но сами дамы иногда использовали самострел для стрельбы по мишеням или охоты, что еще раз говорит о проблематичности причисления лука к первоклассному военному оружию.

Первое огнестрельное оружие, предоставив простолюдину возможность убить рыцаря с расстояния, поставило под угрозу существование средневекового мира и в итоге способствовало завершению этого исторического этапа. Огнестрельное оружие появилось в XIV в., но потребовалось более двух столетий, чтобы оно получило должное признание. В Египте времен мамлюков и самурайской Японии считалось, что это оружие не соответствует социальному статусу правящих групп, и поэтому было запрещено. В Европе оно тоже встретило сопротивление. Ариосто, Сервантес, Шекспир и Мильтон — лишь немногие из плеяды знаменитых писателей, высмеивавших огнестрельное оружие и утверждавших, что оно создано самим дьяволом. Изначально мушкеты считались оружием низших слоев общества, но те, кто мастерски стреляли из них, скорее походили на техников или фокусников, чем на простых крестьян. Все эти факторы объясняют, почему те, кто применяли на войне огнестрельное оружие, иногда подвергались наказанию. Итальянский кондотьер Джанпаоло Вителли, живший в XV в., ослеплял пленных аркебузьеров и отрубал им руки, а его почти что современник Байар, вошедший в историю как chevalier sans peur et sans reproche, приказывал их казнить.

Простота, с которой можно было поразить из огнестрельного оружия издалека, была, однако, не единственной причиной неприязненного к нему отношения. Раннее стрелковое оружие было сложно, если вообще возможно применять, сидя на лошади. Из-за этого весь общественный порядок, на протяжении сотен лет существовавший в Европе, а также в Египте мамлюков, и разделявший общество на тех, кто ездили и не ездили верхом, мог сойти на нет. Кроме того, стрелковое оружие пачкало, оставляло много грязи и было опасным в обращении. Пока в конце XIX в. не изобрели металлический патрон, заряд состоял из черного пороха, который заряжали отдельно от ядра или пули. Поэтому стрельба из такого оружия представляла собой сложную операцию, дуло постоянно засорялось, и иногда все заканчивалось взрывом перед лицом стреляющего.

Каковы бы ни были причины, предвзятое отношение к стрелковому оружию сохранялось до XIX в. и позже. Даже незадолго до начала Первой мировой войны представители знатных европейских семей обычно предпочитали кавалерийские войска всем остальным, отчасти из-за того, что их основным оружием оставалась холодная сталь.

Одной из самых важных причин неприязни к огнестрельному оружию была, разумеется, его новизна. Новое оружие могло быть как эффективным, так и неэффективным, но как только появлялось — оно всегда понуждало пересматривать традиционные представления о том, как следует вести войну, и, более того, о войне как таковой. Это объясняет, почему оружие, считавшееся «несправедливым», часто появляется во время стремительного технического прогресса. Хорошим примером может служить греческая катапульта (изобретенная на Сицилии около 400 г. до н. э.) и, безусловно, первое огнестрельное оружие. Что касается современной эпохи, то следует упомянуть период 1850–1914 гг. Если не считать США, где профессиональные вооруженные силы были немногочисленными и, соответственно, меньше была приверженность традиционным формам войны, для европейских стран развитие военной технологии стало неожиданностью и потрясением. Клаузевиц, работавший над книгой в 20-х годах XIX в., не только не относил военную технологию к числу главнейших факторов, определяющих ход войны, но и не ожидал, что в этой сфере могут произойти какие-либо очень уж серьезные изменения. Как сильно он ошибался, стало ясно лишь через год после его смерти, когда на фабрике саксонского слесаря Иоганна Дрейзе было произведено первое казнозарядное игольное ружье.

По мере того как промышленная революция распространялась все шире и стала оказывать влияние на военное дело, новые устройства стали появляться одно за другим. За казнозарядными ружьями последовало нарезное оружие, за нарезным — магазинное, за магазинным — пулеметы, стрелявшие бездымным порохом и сеявшие смерть, изрыгая по 600 выстрелов в минуту. Артиллерия тоже пережила революцию. Отливавшиеся ранее из бронзы стволы теперь стали стальными. Оружие, заряжающееся с дула, имевшее прицельную дальность около мили, практически не изменившееся за три века, превратилось в казнозарядное нарезное стальное чудовище весом до сотни тонн. Скорострельность также повысилась, благодаря появлению современных противооткатных устройств, изобретенных впервые французами в 1897 г. К началу Первой мировой войны крупнейшие пушки, установленные на кораблях или железнодорожных платформах, могли произвести один выстрел в минуту по цели на расстоянии более пятнадцати миль снарядами весом около тонны. Одновременно были изобретены такие вспомогательные устройства, как железная дорога и телеграф, которые изначально создавались не в военных целях, но чье воздействие на военное дело вскоре стало очевидно. В числе прочих важных изобретений следует упомянуть пароход, подводную лодку, воздушный шар, динамит и колючую проволоку.

Захватывающая дух история того, как воспринимались новые технологии, много дает для понимания социальной динамики изобретательства. Хорошим примером служат железные дороги. В своей статье, сделавшей автора лауреатом, известный немецкий экономист Фридрих Лист писал, что «железные дороги благоприятствуют обороняющейся стороне, чья транспортная сеть останется невредимой, и мешают нападающей стороне, которая вынуждена наступать по выжженной земле, вплоть до того, что сама война становится невозможной». Изобретя в 1867 г. динамит, Альфред Нобель выражал те же надежды, считая взрывчатое вещество слишком мощным для того, чтобы его использовать на поле боя. Очень часто военные и их политические руководители не желали признавать, что то или иное устройство было изобретено в их стране. Соответственно они вовсе не хотели пускать в ход приспособления, навязываемые им сомнительными типами, желавшими быстрее сорвать куш. Однако их нерешительность объясняется и более глубокими причинами. И солдаты, и гражданские — например, еврейский банкир Иван Блох в своем шеститомном опусе о конфликтах будущего — опасались, что современные технологии превратят войну в нечто новое, чудовищное и не имеющее прецедентов в истории.

Первые шаги в сфере регулирования нового оружия были предприняты в 1868 г. на конференции в Санкт-Петербурге, а завершился этот процесс в 1907 г. на конференции в Гааге, в промежутке между которыми прошли многочисленные менее важные встречи. Ключевая проблема, с которой им предстояло справиться, состояла в определении того, что считать и что не считать войной. Для этого необходимо было отделить «справедливые» методы от «подлых», а также меры, продиктованные «военной необходимостью», от тех, которые вызывают лишь «ненужные страдания». Поскольку у каждой делегации имелись свои мысли на этот счет, эти встречи не принесли существенных результатов. Было решено запретить использовать начиненные взрывчаткой снаряды весом менее 400 граммов. Позже также запретили сбрасывать взрывчатку с воздушных шаров, но не потому, что последние идеально подходили для этой цели. Наконец, была достигнута договоренность о том, что подводные лодки не будут пускать торпеды по невооруженным торговым судам, не предупредив команду и не дав ей покинуть корабль на спасательных шлюпках. Все три запрета впоследствии были нарушены. Прецедент был создан британцами, которые применили пули «дум-дум» против «дикарей» в Афганистане, остальные два запрета были нарушены в Первую мировую войну. Как бы то ни было, обсуждения, в ходе которых родились правила, а также сами эти правила дают возможность увидеть, какой представала война современникам.

Одним из видов оружия, запрещенных на конференции в Санкт-Петербурге, которому впоследствии суждено было вызвать наибольшее число споров, были газы. Удушающие вещества в виде дыма применялись в войнах с незапамятных времен и вовсе не считались чем-то особенным. Так как эффективность действия дыма зависела от уровня концентрации, его применяли в основном в замкнутых пространствах во время осадных действий, а также в операциях, связанных с подкопами и контрподкопами. С развитием химической промышленности в XIX в. суть проблемы изменилась. Отравляющий газ, ранее получаемый только лабораторным путем и в очень малых дозах, теперь мог производиться в количествах, необходимых для того, чтобы сделать из него эффективное оружие. Как сегодня периодически возникают разговоры о «погодных войнах» и искусственных землетрясениях, так и сто лет назад маячивший на горизонте призрак химической войны пугал военных почти до безумия. Именно поэтому и была принята договоренность о запрете, и почти пятьдесят лет этот запрет не нарушался.

Те, кто разрабатывали соглашения, и те, кто под ними подписывались, мыслили понятиями открытых военных действий наполеоновского типа. Они не принимали во внимание «окопную войну», подобную той, что происходила под Ричмондом в 1864 г. Идея использовать так называемую «зловонную бомбу», на самом деле возникла в Гражданскую войну в Америке, и единственное, что помешало ее применению, — это то, что борьба закончилась слишком рано. Столкнувшись в 1915 г. с абсолютно беспрецедентной для них (и для большинства воюющих сторон) ситуацией позиционной «окопной» войны, немцы рассуждали так же, как в свое время армия юнионистов. Немецкому химику еврейского происхождения, лауреату нобелевской премии Фрицу Хаберу из-за его знаний и опыта в этой области было поручено произвести газообразный хлор. Газ закачивали в стальные контейнеры и выпускали, когда ветер дул в нужном направлении. В апреле 1915 г. на Ипре его применение вызвало панику в рядах британских войск и потому представляло собой огромный успех, правда, сами немцы не осознали его значимость и не смогли его развить.

Это нарушение международного права резко осуждали со всех сторон. Были написаны тома, цель которых — показать, что применение газа отражает некую особую злобность тевтонов, которая раньше якобы побуждала их отрезать конечности бельгийским детям и насиловать невинных бельгийских девушек. Однако это осуждение не помешало союзникам самим прибегнуть к применению газа. Не прошло и года с начала войны, как обе стороны ввязались в гонку по производству более эффективных отравляющих химикатов и лучших противогазов. Даже подозрение о присутствии газа вело к тому, что люди надевали свои защитные приспособления, что затрудняло движение и превращало их в полусолдат (и наоборот, отчасти газ не любили именно потому, что защита не позволяла действовать свободно в качестве солдат). Газ был очень эффективным оружием, особенно если применялся в сочетании с бризантным взрывчатым веществом. Идея заключалась в том, чтобы загнать обороняющихся солдат в свои траншеи, а затем выкурить их оттуда, как крыс. Парадокс, но хотя люди, слепнувшие на глазах или захлебывавшиеся собственной рвотой, рвавшие легкие кашлем, представляли собой зрелище не для слабонервных, тем не менее газ представлял собой относительно гуманное оружие: на деле испытавшие воздействие газа умирали намного реже, чем те, кто получали раны в результате применения других видов оружия.

В перерыве между Первой и Второй мировыми войнами газ применяли итальянцы в Абиссинии и британцы, когда подавляли восстания в отдаленных индийских деревнях. В 1937 г., когда на горизонте уже маячила Вторая мировая война, запрет на его применение был вновь формально подтвержден. В ходе самой войны обе стороны производили газ и запасались им в массовом количестве. Помимо сравнительно примитивных удушающих и кожно-нарывных отравляющих веществ, ставших доступными еще двадцать пять лет назад, в их арсенал входили также новые, гораздо более смертоносные соединения, парализующие центральную нервную систему. В каждой стране обсуждались вопросы о преимуществах и недостатках газов. Так, в Германии военным приходилось сопротивляться натиску производителей, таких, как компания IG Farben, надеявшихся увидеть свой продукт в действии. Вероятно, основной причиной, по которой химическое оружие не пошло в ход, была плохая приспособленность его к войне, ведущейся преимущественно моторизованными мобильными силами. Одно дело — применять газ против четко очерченной линии укрепленных позиций, совсем другое — орошать им целые области или даже страны.

Сегодня во многих государствах, в том числе и в сверхдержавах, производится и хранится химическое оружие. Но, отчасти из-за того, что факт его применения очень трудно проверить, достоверной информации о его использовании не так уж много. В 1960-х гг. Египет применил газ против йеменских племен. Через двадцать лет то же самое сделали иракцы, применив химическое оружие сначала против иранцев, а затем и против своих собственных соотечественников — курдов. Американские войска во Вьетнаме использовали газ-дефолиант для того, чтобы лишить солдат Вьетконга маскировки в виде растительного покрова, и использовали химикаты для уничтожения посевов риса в местах, «кишащих» противником. Хотя впоследствии обнаружилось, что некоторые из применявшихся веществ вызывают заболевание раком, вопрос о том, можно ли эти действия считать химической войной в соответствии с международным правом, остается спорным. Периодически ЦРУ выдвигало обвинения против Китая в том, что он применял газ в Камбодже, и против СССР за использование его в Афганистане, но оно не утверждало, что это пошло на пользу той или другой державе. Возможно, некоторые случаи применения вообще не были зафиксированы, но, принимая в расчет число конфликтов, имевших место после 1945 г., справедливым будет сказать, что газ применялся редко.

Сложно найти логическое объяснение нежеланию применять химическое оружие. Боязнь ответных мер не помешала воюющим сторонам применять газ уже в Первую мировую войну, хотя немцам следовало бы беспокоиться об этом по той причине, что ветры в тех местах дуют в основном с запада на восток. Да и развитым государствам, участвовавшим в конфликтах низкой интенсивности в далеких колониях, не приходилось опасаться возмездия, так как партизаны не смогли бы создать химическое оружие, даже если бы захотели. Наилучшим объяснением этого представляется культурный фактор. Мы сегодня считаем допустимым разрывать противника в клочья артиллерийским обстрелом или сжигать его с помощью напалма, но нам неприятно смотреть, как он умирает от удушья. Как это часто бывает, когда воображение подменяет реальность, неприязнь сама себя усиливает в самоподдерживающемся цикле. Оружие, которое вызывает ужас, не применяется. Если это имеет место достаточно долго, вызываемый им страх возрастает. К сожалению, время дарит людям не только память, но и забвение, и поэтому цикл может прерваться. По мере того, как ХХ век подходит к концу, появляется все более явственное ощущение, что к ужасу, который химическое оружие внушает большей части наших современников, начинает примешиваться нездоровое любопытство.

Таким образом, различия между химическим и другими видами оружия существуют исключительно в сознании человека. Это обычай, подобный многим другим, и в нем не больше и не меньше логики, чем во всех остальных. Это историческое явление с определенным началом и, скорее всего, с определенным концом. Однако остается вопрос: что все это говорит нам о природе войны и о том, что она собой представляет по своей сути.

 

Обычаи ведения войны

Хотя область международного права и обычая, касающаяся пленных, некомбатантов и оружия, обширна, она лишь часть огромной сферы различных обычаев и традиций. До сегодняшнего дня люди, отправляясь на войну, не только не отбрасывали сдерживающие факторы, но, наоборот, всячески старались регулировать войну, подчиняя ее ограничениям. Уже некоторые из самых ранних известных нам обществ — например евреи библейских времен и гомеровские греки — обставили вооруженный конфликт правилами, согласно которым он объявлялся и завершался. Эти же общества пытались установить процедуры, в соответствии с которыми стороны могли общаться даже во время военных действий (переговоры), временно приостаналивать бой (перемирие), определять места, где нельзя было вести сражение (святилища), и т. д.

Современное международное право зародилось в период позднего Средневековья, которое имело основы, заложенные еще римским и каноническим правом. Подобно многолетним коралловым рифам, оно продолжает развиваться каждый день, наращивая слой за слоем, в то время как старые слои отмирают и забываются. Международное право наших дней, кроме того, что оно покрывает все вышеупомянутые проблемы, регулирует также и множество других вопросов. Статусу дипломатов, населения и собственности противника посвящен огромный пласт исследований, эти вопросы также предмет многочисленных международных соглашений, большая часть которых датируется XVIII–XIX вв. Другой раздел права определяет права и обязанности нейтральных сторон в конфликте, в особенности что касается их содействия воюющим сторонам, предоставления убежища, права перемещения по территории нейтрального государства, интернирования и транспортировки собственности нейтральной стороны на кораблях противника, и наоборот. Некоторые правила пытаются предотвратить разрушение церквей, библиотек, памятников культуры и даже целых городов. Есть правила, защищающие раненых, ухаживающий за ними медперсонал, помещения, в которых их лечат, и средства транспорта, на котором их перевозят. Согласно другим, нельзя стрелять по военнослужащим, временно оказавшимся беззащитными, например по пилоту, покидающему сбитый самолет с парашютом, или экипажу корабля, спасающемуся на аварийных шлюпках. Необходимо также упомянуть о проблемах, связанных с правом ношения оружия и применением ruse de guerre. На одно лишь перечисление правил может уйти несколько томов.

Законы войны, как и любые другие законы, периодически (если не сказать часто) нарушаются. Но то, что они имеют отношение к войне, еще не говорит о том, что это происходит чаще, чем в других сферах, и уж тем более не означает, что эти законы не существуют или не играют никакой роли. Например, такой крайний случай, как Вторая мировая война, которая стала самым «тотальным» конфликтом из всех, когда-либо и где-либо имевших место. И все же общественные нравы меняются. Даже Гитлер, начавший войну со Сталиным, не последовал примеру турецкого султана, который, объявив в 1683 г. войну империи Габсбургов, пригрозил «отрезать грудь» любой немке, которая встретится ему на пути. Несмотря на то что и Гитлер, и Сталин крайне жестоко обращались со своими подданными, насколько нам известно, ни один из них не пытался организовать убийство другого как средство ведения войны. (Говорят, что когда Гитлеру предложили это сделать, он отказался.) Ни один из них не применял химического оружия, хотя у обоих его было достаточно. Ни один не отличался особой щепетильностью по отношению к гражданскому населению противника; однако ни русские, ни немцы не разграбляли города так, как Веллингтон сделал это с Бадахосом или японцы — с Нанкином. Нельзя отрицать, что обе стороны жестоко обращались с военнопленными, которые часто погибали в лагерях от голода, холода и каторжного труда. Однако большинство из них не были казнены; а ведь именно такая судьба ждала бы их, будь они, к примеру, воинами дакийских племен, попавшими в лапы римского императора Траяна — образцового представителя цивилизованного общества.

Более того, какие бы зверства ни совершались на Восточном фронте, борьба на Западе, в той мере, в какой она велась регулярными армиями, происходила довольно чисто с точки зрения правил войны, а порой, как в Северной Африке, даже по-рыцарски. Число моряков, оставшихся в живых после кораблекрушения, летчиков сбитых самолетов, военнопленных, раненых, обитателей плавучих госпиталей, медперсонала и прочих, кто выжил благодаря соблюдению законов войны, вероятно, составило несколько миллионов. И это еще не все. То, что сегодня мы можем наслаждаться красотами Парижа, отчасти заслуга французов, объявивших в 1940 г. Париж открытым городом, и эта декларация была понята немцами, которые согласились с таким статусом и соблюдали его. А когда в 1944 г. Гитлер распорядился разрушить парижские мосты и сжечь сам город, главнокомандующий силами вермахта Дитрих фон Хольтиц не торопился выполнять приказ. В итоге, заручившись поддержкой представителя Красного Креста в Париже, он отказался повиноваться и объявил Париж открытым городом. Тем самым он спас один из величайших памятников культуры человечества и заработал себе доброе имя в истории.

Со «стратегической» точки зрения законы войны применимы в основном к маргинальным группам людей — тем, кто слаб или hors de combat и потому нуждается в защите; или же они касаются только «исключительного» оружия (например, газа). Однако такой взгляд не имеет никакого отношения к действительности. Законы войны существуют не для того, чтобы облегчить совесть немногих мягкосердечных людей, как, видимо, полагали Клаузевиц и многие его последователи. Первоочередная и главная функция законов войны — защищать сами вооруженные силы. Причина этого состоит в том, что война — царство неопределенности и страданий. Ничто так не способствует отказу от рациональности и не заставляет самых уравновешенных вести себя немного странно, как ее ужасы. Парадокс в том, что война, самый запутанный и запутывающий вид деятельности человека, в то же время является одним из самых организованных. Для того чтобы можно было вести вооруженный конфликт хоть с какой-то надеждой на успех, необходимы отработанные совместные действия множества людей, работающих как единая команда. Люди не могут действовать сообща, да и сама организация не может существовать без соблюдения общих правил поведения. Эти правила должны соответствовать преобладающему культурному климату, быть понятными всем и иметь механизмы принуждения к их соблюдению.

Как пишет Платон в «Законах», повиновение всегда ставилось и будет ставиться выше прочих военных добродетелей. Со времен Древнего Рима и до наших дней самыми лучшими войсками всегда были самые дисциплинированные. Неслучайно люди во все времена стремились сделать военные законы более строгими, а военную манеру выражаться — более краткой и четкой, нежели то, что принято у гражданских. Когда и где бы ни происходила война, она была бы невозможна, если бы людям, в ней участвовавшим, не было объяснено, кого можно и кого нельзя убивать, с какой целью, при каких обстоятельствах и какими средствами. Группа людей, не имеющих четких ответов на эти вопросы, не армия, а толпа. Толпы всегда существовали, но им свойственна одна и та же реакция при столкновении с эффективной военной организацией — рассеяться, как мякине на ветру.

Но и это — не все причины подчинения войны определенным законам. По определению, война состоит в убийстве, в том, чтобы специально отправляться проливать кровь своих собратьев. Но кровопролитие и убийство — это такая деятельность, которую не потерпит ни одно общество, даже животное сообщество, если она не будет подчинена четким правилам и ограничениям, определяющим, что допустимо, а что нет. Везде и всегда не подвергаются осуждению, а считаются оправданными и даже достойными поступками только акты лишения жизни, которые совершаются определенными уполномоченными лицами, при определенных обстоятельствах и в соответствии с предписанными правилами. И наоборот, кровопролитие, совершаемое без учета правил или вопреки им, обычно чревато наказаниями или, как в некоторых обществах прошлого и настоящего, — требованием возмещения потери для пострадавшей стороны. Конечно, общества, существовавшие в разные времена и в разных местностях, могут сильно разниться по тому, как они проводят разграничительную линию между войной и убийством, однако само наличие этой линии — абсолютно необходимый фактор существования общества в принципе. Одни заслуживают награды, другие — виселицы. Если это разграничение не будет сохранено, общество распадется, и война — в отличие от беспорядочного насилия — станет невозможна.

Наконец, еще одна функция обычаев войны состоит в определении ее исхода путем предписывания побежденной стороне момента капитуляции. Большинство конфликтов не заканчивается убиением всех до единого людей противной стороны и полным уничтожением имущества врага лишь потому, что законы предписывают, что является, а что не является победой. Так, например, у древнегреческой армии существовало два способа «проиграть» сражение. Одна из сторон либо бежала, либо просила противника о перемирии, чтобы похоронить своих солдат, павших в бою. Поскольку иногда случалось и так, что одна из сторон бежала с поля боя, а другая одновременно просила перемирия, то возникали споры о том, кого же все-таки считать победителем в битве. Так как средневековые сражения представляли собой турниры, устраиваемые в открытом поле, перед войсками в те времена вставали похожие проблемы. Чтобы не оставалось никаких сомнений и чтобы дать возможность герольдам зафиксировать результат битвы в должной форме, рыцарский обычай требовал, чтобы победитель оставался на поле боя три дня после победы. Так поступили и швейцарцы, не являвшиеся рыцарями, после сражений при Земпахе в 1315 г. и Грансоне в 1476 г. Наконец, обычной практикой полководцев начала Нового времени было празднование победы путем совершения религиозного обряда, во время которого воины пели Te Deum (молитву Господу). Как пишет Вольтер, каждая из сторон проделывала это в своем собственном лагере.

Сегодня обычаи войны по-прежнему сохраняются, продолжая определять жизнь и смерть, вероятно, сотен тысяч людей. Физическое овладение полем боя уже не столь важно, как раньше. С тех пор как Наполеон изобрел «стратегию» в том смысле, как понимал это слово Клаузевиц, — т. е. как использование сражений для победы в кампании, война перестала сводиться к стремлению одного борца вытеснить с ринга другого. От Мольтке и Шлиффена и до Лиддел Гарта высшей целью стратегии считалось прямо противоположное — обойти, окружить, отрезать от своих противника, лишить его снабжения и добиться его капитуляции без необходимости сражаться за занимаемую им территорию. Начиная с австрийцев при Ульме в 1805 г. и заканчивая египетской Третьей армией в районе Суэцкого канала в 1973 г., суть стратегии оставалась той же. Крупные военные формирования считаются проигравшими и, что не менее важно, сами себя считают побежденными, как только попадают в окружение и оказываются отрезанными от линий коммуникации.

Согласно современным правилам, бои не на жизнь, а на смерть, как правило, происходят только тогда, когда одна или обе стороны не видят возможности отрезать или окружить друг друга и тем самым «заработать победные очки». Например, Первая мировая война на западном фронте, согласно современной мудрости, «не была войной». Обстановка была такова, ни одна из сторон не имела возможности обойти другую, не говоря уже о том, чтобы ее окружить. В результате четыре года они вели войну на истощение и изнурили друг друга до почти полного изнеможения. Напав на Советский Союз в 1941 г., немцы придерживались стандартной доктрины блицкрига, проникая в тылы врага и беря в окружение большие соединения войск противника. Однако вскоре они поняли: в отличие от того, как вели себя годом раньше французы, русские, попадая в окружение, не желают сдаваться, поэтому пришлось каждый раз наносить поражение окруженным войскам, что замедлило ход кампании и в итоге привело к ее провалу. Наконец, современные армии часто проигрывают партизанам и террористам отчасти именно из-за того, что такой противник не имеет баз и линий коммуникации, и следовательно, его нельзя от них отрезать в прямом смысле слова. Их бегство ни к чему не приведет. Или, как в сражении при Гамбургер Хилл во Вьетнаме, они встанут насмерть, и последующая битва может оказаться очень тяжелой и кровавой.

Из всего этого можно заключить, что в любом конкретном типе войны значение понятия «победа» в той же степени зависит от военных обычаев, принятых негласно или зафиксированных письменно, что и от «физических» результатов. Как и любой другой вид права, законы войны включают в себя как явные правила и положения, так и нормы, коренящиеся в культуре. Как и любая разновидность права, они представляют собой более или менее проницаемый и хрупкий барьер, сооруженный на зыбучих песках действительности. По мере того как обстоятельства приводят к тому, что один тип конфликта сменяет другой, существующий закон становится неадекватным, и приходится искать новые определения.

Нетрудно представить, какая судьба ожидает армию, которая по той или иной причине не будет соблюдать установленных правил. Одним из возможных результатов может быть то, что армия превратится в толпу, мечущуюся в разных направлениях и причиняющую непоправимый ущерб всему окружающему и, что важнее всего, самой себе. Неконтролируемое насилие такого рода настолько далеко от войны в собственном смысле слова, что в греческой мифологии, которая всегда была хорошим ключом к пониманию природы вещей, эти два явления персонифицируются двумя разными божествами. Покровительницей упорядоченной, «правильной» войны была богиня Афина Паллада. Выйдя прямо из головы Зевса, она стала могущественной воительницей. Ее часто представляют опирающейся на свое копье, с открытым забралом и полностью погруженной в свои мысли. Символом необузданного насилия был Арес, «буйный и свирепый», как называл его Гомер, изгой среди богов и людей. Афина была одной из величайших богинь, и в ее честь был построен Парфенон. Арес, который родился от того же отца обычным путем, был не столь важным божеством; ему поклонялось немного людей, и в его честь было воздвигнуто совсем мало храмов. В «Илиаде» рассказывается, как однажды Арес сошелся с Афиной в сражении, закончившемся его полным поражением. Истекая кровью и ревя от боли, он бежал с поля боя, взошел на Олимп и пожаловался Зевсу на свою неудачу, не вызвав, однако, сочувствия отца.

Хотя случаи превращения армии в буйствующую и неуправляемую толпу известны, при большой продолжительности конфликта исход, вероятно, будет иным. В ситуации, подобной войне во Вьетнаме, когда противником регулярной армии выступают партизаны и террористы, границы между комбатантами и некомбатантами могут нередко стираться. Не имея возможности руководствоваться обычными военными правилами — так называемыми «правилами применения вооруженной силы», — практически любые войска, кроме самых дисциплинированных, начинают эти правила нарушать. Вынужденные в силу обстоятельств убивать некомбатантов и пытать пленных, они боятся наказания, ожидающего их в случае, если это откроется. Будучи разоблаченными, они наверняка обвинят своих командиров в том, что те поставили их в такое положение, в котором они оказались виноватыми независимо от предпринятых действий. В свою очередь, командование поспешит умыть руки, заверяя, что никогда не приказывало своим подчиненным нарушать правила. Будут совершаться зверства, как это случилось в деревне Май Лай, и предприниматься попытки скрыть эти факты. Там, где это не удастся, найдется небольшое число военных низшего уровня, подобных лейтенанту Уильяму Келли, из которых сделают козлов отпущения, в то время как вышестоящие начальники снимут с себя ответственность. Когда солдаты не могут доверять друг другу и своему командиру, это ведет к деморализации и развалу армии. Подобное произошло во Вьетнаме, и количество случаев, когда солдат находился в самовольной отлучке, достигло десятков тысяч; по некоторым оценкам, до 30 % военнослужащих принимали сильные наркотики. Такая армия вскоре перестает воевать, а ее солдаты думают только о том, как спасти свою совесть и шкуру.

Без законов, определяющих, что дозволено, а что нет, не может быть и войны как таковой. Несмотря на то что писаное международное право возникло сравнительно недавно, в предшествующие периоды истории сама возможность сражения в неменьшей степени зависела от обычаев войны. К тому же отсутствие формального, писаного свода правил еще не означает, что наши предки вели более жестокие войны, чем ныне ведем мы. Век, породивший Дрезден и Хиросиму, а также Освенцим, — по совести не имеет права обвинять своих предшественников в варварстве. До появления международного права существовали двусторонние соглашения королей. Им предшествовали естественное право, рыцарский кодекс чести, jus gentium, религия и обычаи древних греков, а еще раньше — традиции и обычаи племенных сообществ. Хотя не все из этих кодексов существовали в письменной форме, их неукоснительную силу обеспечивало то, что за ними, как считалось, стояли разум, Бог, традиция и даже, если говорить о примитивных племенах, сама действительность. Вероятно, они были столь же эффективны, как и существующие сегодня международные соглашения, которые, будучи созданными человеком, могут быть им же аннулированы.

Хотя правила прежних эпох отличались от современных, в прошлом, как и сегодня, нарушителей иногда задерживали и предавали правосудию. Нельзя также сказать, что судьба была более благосклонна к тем, кто никогда не представал перед судом и которые, возможно, составляют большинство. Западная литература, представленная «Илиадой», начинается с того момента, когда Аполлон наказал могущественного царя Агамемнона за то, что тот нарушил закон, отказавшись принять выкуп за молодую женщину, попавшую к нему в плен. В греческой мифологии более позднего периода воинов, осквернявших храмы и совершавших другие эксцессы, постигали возмездие Немезиды и преследование эриний, страшных богинь проклятия, которые даже пищу человека делали несъедобной. В христианском Средневековье рыцари, не уважавшие прав монахов, монахинь и вообще всех невинных людей, были обречены на то, что при жизни их преследовал дьявол, а после смерти они отправлялись в ад.

В некотором смысле участь, уготованная в современном мире тем, кто переходят грань между войной и преступлением, еще страшнее. Давно минули дни, когда, как это было в Древней Персии, армии совершали ритуальное очищение от совершенного кровопролития, проходя между двумя частями принесенной в жертву собаки. Возможно, Бог все еще существует, но, если судить по тому, насколько редко упоминание о Нем можно встретить в военной литературе, Он отвернулся от нас. Ослабление веры и исчезновение санкционированных религией обрядов искупления сделало для людей очень трудным примирение с тем, что они совершили в прошлом. Посетите Мемориал погибшим во Вьетнамской войне в Вашингтоне — и в любой день вы увидите там множество людей, как воевавших, так и не воевавших, переживающих раскаяние и чувство вины за эту войну и не могущих примириться со своей совестью даже спустя пятнадцать лет.

 

Глава IV

Как ведутся войны

 

Прусская «Марсельеза»: продолжение

 

Ведение войны обычно называют стратегией, а история стратегии длинная и интересная. Это слово происходит от греческого stratos — «армия», или, точнее, «войско». От stratos уже пошли лексемы strategos — «военачальник» и strategeia; последнюю, в зависимости от контекста, можно перевести как «кампания», «статус военачальника» или «ставка военачальника». От stratos происходит также stratagema, что на современный язык лучше перевести как «трюк» или «уловка», которая может быть предназначена либо для врага, либо для собственных войск. Римский полководец и инженер Секст Юлий Фронтин, живший примерно в 100 г. н. э., написал книгу под названием Strategematon, в которой он собрал стратагемы, испробованные полководцами античности и оказавшиеся удачными. Целью некоторых из перечисленных им стратегий было сбить с толку врага, например подавая обманный сигнал о нападении в одно время, а на самом деле нападая совсем в другое. Другие же создавались для внутреннего пользования. Так, например, Фронтин советовал полководцам имитировать добрые предзнаменования, укрепляя, таким образом, боевой дух своих воинов и придавая им храбрости.

Состояние военного дела, а также исследований Древней Греции, характеризует тот факт, что слова, происходящие от stratos, были почти неизвестны на Западе, начиная с поздней Римской империи. В Средние века не пользовались термином «стратегия». Ведение войны обычно называлось «рыцарским искусством», как, например, в «Книге Деяний Оружия и Рыцарства», написанной Кристиной де Пизан в XIV в. В период 1500–1750 гг. рыцарство было позабыто, а вместо этого стали говорить о «военном искусстве», следуя примеру Макиавелли, Фридриха Великого и других, менее заметных светил. В конце XVIII в., с его подчеркиванием роли рационального начала во всех сферах человеческой деятельности, искусство постепенно стало вызывать недоверие как нечто слишком неопределенное и интуитивное. Эта эпоха предпочитала относиться к войне как к науке, принципы которой могут быть открыты, представлены в виде «системы» и преподаваться в военных академиях, которые как раз в то время начали принимать первых учеников. Сам термин «стратегия» — неологизм. По всей видимости, впервые его использовал француз Жоли де Мезеруа, писатель и участник военных событий в годы, непосредственно предшествовавшие Великой французской революции.

Если пользоваться определениями словарей конца XVIII и начала XIX в., очень важным было различие стратегии и тактики. Слово «тактика», произошедшее от греческого слова, изначально означавшего «порядок», определялось как непосредственное ведение сражения, т. е. собственно бой как особая деятельность. В отличие от тактики, понятие стратегии включало в себя все, что происходит во время войны до и после физического столкновения. Задача тактики состояла в том, чтобы проследить, чтобы взаимное избиение происходило в должном порядке и привело к наилучшим результатам для использующей ее стороны. Задачей же стратегии было обеспечить наиболее благоприятные обстоятельства ведения боя и воспользоваться результатами после его завершения. Стратег подготавливал применение насилия и использовал его, но лично в нем не участвовал. Поэтому вскоре после зарождения стратегия стала овеваться ореолом тайны, сохранившимся и до сегодняшнего дня. Создаваемая в кабинетах с внушительными столами, картами, цветными карандашами, а впоследствии также телефонами и компьютерами стратегия, как считалось, требовала от своих адептов наличия особых умственных способностей, отличных от тех, которые были нужны в суматохе битвы, и более высоких по качествам. Считалось, что простому солдату не дано обладать этими талантами.

Со временем эти интеллектуальные полномочия сосредоточились в рамках группы специально обученных военных, известной под названием «штаб».

Зачастую открытие нового интеллектуального инструмента сопровождается причудливыми попытками проработать все его следствия, и стратегия не была исключением. Книги по военной теории, написанные в начале XIX в., изобилуют попытками открыть «наилучшую» стратегию, или по меньшей мере сформулировать принципы ее действия. Основы терминологии заложил в 1800–1806 гг. Дитрих фон Бюлов, туманный и путаный гений, которому было суждено в конце концов впасть в немилость царя, быть выданным правительством Пруссии русским и умереть по пути в сибирскую ссылку. Как он представлял, сущность стратегии заключается прежде всего в том, чтобы выбрать правильные «операционные линии», которым должна следовать армия, а затем согласовать эти линии друг с другом в соответствии с некоторыми четко определенными геометрическими принципами. Теория фон Бюлова получила продолжение в работах других авторов. Жомини, Вентурин и другие доказывали, что театр военных действий может быть представлен огромной, чрезвычайно сложной шахматной доской, и даже были предприняты попытки на самом деле соорудить такие доски, которые соответствовали бы этому уровню сложности. Будь то на доске или на поле боя, искусство полководца состояло в маневрировании своими силами таким образом, чтобы сосредоточить максимальное количество солдат (или шашек) в решающем месте.

Но здесь нас больше всего интересует величайший из всех этих писателей — Карл фон Клаузевиц. Одна из самых познавательных глав Vom Kriege представляет собой экскурс в историю стратегии примерно до 1820 г. Начиная с осадной войны — первого предмета, подвергнутого методичному анализу, — Клаузевиц перечисляет различные модные в те времена системы и описывает сильные и слабые стороны каждой из них. Он был слишком самоуверен и потому в трактате не упоминает имен даже самых известных предшественников, но они легко угадываются по тексту. Он не скрывает своего мнения о том, что те в свое время слишком погрязли в технических деталях. Все они ходили вокруг да около и упустили из виду единственный важный момент — само понятие неодолимой силы. Со слов же Клаузевица, восхищавшегося Наполеоном и называвшего его «богом войны», «лучшая стратегия всегда состоит в том, чтобы быть возможно сильнее, во-первых, вообще, а во-вторых, в решающем пункте».

В вопросе о том, каким образом должна создаваться и применяться сила, а также о том, как находить этот решающий пункт, работа Клаузевица допускает различные интерпретации. Сам он обсуждает этот предмет довольно подробно, делая должный акцент как на геометрической составляющей, так и на умении правильно воспользоваться пространством и временем для того, чтобы достичь силового преимущества там и тогда, где и когда это необходимо в наибольшей степени. Однако при этом Клаузевиц мало верил в хитрые комбинации и даже в сам человеческий разум. Как вполне ясно показывает структура его книги, стратегия — не просто упражнение для ума, состоящее в планировании на карте и проверяемое с помощью учений или военных игр. Прежде всего речь идет о мобилизации всех умственных и физических сил и превращении их в железный кулак. Этим кулаком можно как угодно маневрировать, но в конечном итоге цель всего — обрушить его на противника, уничтожить того физически и сломить его волю. «Как только это достигнуто, — пишет он, — остальное уже неважно».

С точки зрения психологии, вероятно, некоторых удивит, что такая чуткая и тонкая натура, как Клаузевиц, может представлять сущность войны таким образом. Его последователи подхватили мысль военного мыслителя и обратили ее в жестокую походную песню. Со временем появилась тенденция придавать стратегии все более расширительное значение. В частности, после Первой мировой войны это понятие стало включать создание военной силы наряду с ее применением, вплоть до того, что эти две стороны стали неразличимыми. Цель этой главы — рассказать обо всех разнообразных аспектах стратегии, начиная от методов создания вооруженной силы и препятствий, возникающих на ее пути, и заканчивая ее применением против живого, способного на противодействие противника.

 

Стратегия: создание силы

Даже в самых примитивных формах вооруженных конфликтов подготовка к ним обычно распадается на две составляющие — на то, что касается людей, и то, что касается военного снаряжения. Людей необходимо созвать, привести в боевую готовность, обучить, подчинить дисциплине, вселить в них боевой дух и настроить их разум на предстоящий бой. Снаряжение нужно произвести, запасти, распределить, поддерживать в рабочем состоянии и подготовить к применению. Эти функции могут называться по-разному, в зависимости от того, какое общество ведет войну. У одних они могут быть разделены, у других — сливаться друг с другом. Современный метод решения этих задач ни в коем случае не является единственно возможным; многие из существовавших в истории обществ вообще не признавали разделения на людей и снаряжение, притом что некоторые виды оружия почитались одушевленными, наделялись магической силой и в значительной степени обладали правом на такое же обращение, как и люди. Тем не менее независимо от того, где и когда происходит война, сложно представить, как ее можно вести без выполнения всех этих функций и предварительного создания вооруженной силы.

Среди взрослого мужского населения примитивных племен едва ли вообще существовало понятие организации в смысле упорядоченного разделения труда, основанного на дисциплине. Ведение войны, как и большинство других видов деятельности, считалось функцией каждого отдельного воина, а это значит почти то же самое, что и ничьей конкретно. Если происходил тот или иной инцидент, например уничтожение сада, угон скота или похищение женщины представителем соседнего племени, то решение отправиться на войну могло возникнуть спонтанно. В боях могло участвовать все племя или только некоторые его члены. Мужчины брали в руки оружие — обычно то же самое, что они использовали для охоты, — и собирались в каком-нибудь традиционном месте. Затем они избирали вождя, власть которого распространялась только на время войны. Собственно начало войны знаменовала пышная церемония. Пока шаман вызывал духов и читал заклинания, воины пели, плясали и прыгали. По окончании похода «армия» сама себя распускала, обычно проходя через те же стадии, но в обратном порядке.

В условиях небольшого количества жителей, хорошо знавших друг друга, тождественности понятий «мужчина» и «воин» и общедоступности оружия, создание вооруженной силы не представляло проблемы. Административный аппарат отсутствовал, да он и не был нужен для того, чтобы в считанные часы привести племя в боевую готовность. Однако по тем же причинам созданные силы были небольшими, неустойчивыми и непостоянными, дисциплина — слабой, тем более что не проводилось организованной тактической подготовки и не предпринималось попыток сделать тактические единицы способными к скоординированным действиям. Даже жизненно важный вопрос о верховном командовании не содержал в себе никакой определенности: ведь власть лидера не имела под собой никакой институциональной основы и к тому же была временной. Вследствие этого межплеменные войны, хотя зачастую и многочисленные, редко протекали долго. Даже если они были затяжными, то их результаты не носили устойчивого характера, так как отсутствовала постоянно действующая организация, ответственная за обеспечение их устойчивости. Как правило, не существовало самой идеи завоевания и даже понятия территориальности как таковой.

Более развитые общества прибегали к различным средствам решения этих проблем. Как в Древней Греции, так и в республиканском Риме выборные военные предводители — так называемые strategoi, или, по-латыни, consules — занимали свою должность как в военное, так и в мирное время. В Риме также существовал dictator — полководец, избираемый на шесть месяцев и обладавший абсолютной властью. При такой системе должностные лица обладали гораздо большей властью, чем любой племенной вождь. Благодаря этому они могли заниматься подготовкой к войне и обучением воинов даже в условиях мирного времени. Тем не менее ни в греческих городах-государствах, ни в республиканском Риме до конца II в. до н. э. не было постоянной армии. Эту проблему до некоторой степени решили эллинистические монархии и в еще большей степени — Римская империя. Они вели войну под единым постоянным руководством царя или императора, который либо сам командовал войсками, либо передавал свои приказы через посредство бюрократического аппарата. Средства ведения войны, находившиеся в их распоряжении, представляли собой постоянную армию, насчитывавшую десятки тысяч человек, регулярно получавших жалование, хорошо обученных и подчинявшихся строгой дисциплине. Появились постоянные тактические формирования, такие, как центурия, манипула, когорта, легион и ала (кавалерийский эскадрон). По всей видимости, в ряде случаев существовали и царские мастерские по производству оружия, хотя сведения об этом носят фрагментарный характер.

Прибегая к сравнениям, можно сказать, что даже Рим в зените своего могущества не мог мобилизовать военные ресурсы, сравнимые с теми, которые доступны современному государству. Римская армия всегда включала в себя столько же ауксилиариев (вспомогательных войск), сколько и легионеров. Воины вспомогательных частей привлекались из различных варварских племен, служили под началом своих собственных вождей и были настолько слабоуправляемыми, что в конце концов захватили власть в империи. «Министерств обороны» в современном смысле этого слова либо не существовало, либо они не оставили никаких следов в исторических источниках. Точно так же не могло быть и речи о регулярном генеральном штабе, ответственном за планирование и проведение операций. По-видимому, не все армейское снаряжение производилось централизованно и не было достигнуто полной стандартизации. Хотя благодаря знаменитым римским дорогам действовала эффективная почтовая связь, технологическая инфраструктура войны оставалась примитивной. Из-за отсутствия хороших карт, часов, средств связи и статистической информации императоры не могли мобилизовать все доступные ресурсы, даже если имели представление об их количестве, что тоже маловероятно. Поэтому даже в поздней римской империи, например, при Септимии Севере, численность армии не превышала 600 тысяч человек, что составляло примерно 1 % всего населения. Этого оказалось слишком много, и ко времени правления Диоклетиана империя начала разрушаться под бременем расходов на содержание армии, что привело к долгосрочным социально-экономическим изменениям и в итоге послужило одной из причин краха.

В Средние века возможности для создания вооруженных сил существенно сократились по сравнению с эпохой Рима. Условия децентрализованной феодальной системы позволяли создать лишь слабо дисциплинированную и временную армию. Кроме того, такая армия была немногочисленной: самая большая из них могла насчитывать от силы 20 тысяч человек, большинство из которых составляли не рыцари, а разношерстная толпа оруженосцев и слуг. В 1350 г. ситуация начала улучшаться, но эти изменения происходили медленно. В позднем Средневековье экономика вновь стала основываться на денежном обмене, большее распространение получил письменный учет, и было изобретено книгопечатание. К 1550 г. самые могущественные монархии уже располагали ядром регулярной армии, хотя большую часть войск по-прежнему составляли наемные солдаты, служившие на временной основе. Политический теоретик конца XVI в. Юст Липсий писал, что «большой» стране достаточно не более двух легионов регулярной армии численностью по 6600 человек каждый. При Людовике XIV, в некотором отношении самом могущественном абсолютном монархе XVIII в., был момент, когда число солдат на действительной службе достигало пяти процентов населения. Создание 400-тысячной армии считалось серьезным достижением, несмотря на то, что сразу в одном месте можно было сконцентрировать войска лишь намного меньшей численности.

Современные военные структуры развитых стран обычно занимаются всеми аспектами процесса создания вооруженных сил. После 1945 г. это достигло такой степени, что стало сказываться на всех сферах жизни страны. Однако еще в XVIII в. многие аспекты создания вооруженной силы считались не имевшими отношения к войне как таковой. Например, армия не имела своего административного аппарата, эти обязанности были возложены на секретаря командующего войсками — гражданское лицо: в соответствии с международной конвенцией, оно не участвовало в боевых действиях и в случае взятия в плен подлежало освобождению. Армии также не занимались вербовкой солдат на военную службу, — это считалось задачей военных подрядчиков или, как в случае с Британскими королевскими военно-морскими силами, знаменитых отрядов вербовщиков, которые рыскали по портам и насильно вербовали моряков на службу на военных кораблях. Это же относилось к материально-техническому обеспечению и перевозкам, медицинской помощи и духовному попечению, продовольственному обеспечению, прачечным услугам и пр. Все эти услуги оказывали или нанятые армией частные лица из гражданского населения, или их в индивидуальном порядке оплачивал отдельно каждый прибегающий к ним солдат.

Таким образом, на протяжении большей части истории воюющие общества были или слишком малочисленны, чтобы нуждаться в централизованной военной организации, или слишком большие, чтобы создание такой организации было возможным, как это наблюдается на примере императорского Рима. В любом случае процесс создания вооруженных сил оставался несовершенным. Лишь часть имеющихся ресурсов могла быть мобилизована. Отсутствие институционализированного мозгового центра, подробной информации и эффективных средств связи приводило к тому, что те ресурсы, которые удавалось мобилизовать, не могли эффективно координироваться и контролироваться. Все это приводило к существенному ограничению максимального размера вооруженных сил как в целом, так и в решающем пункте. Со времен битвы при Рафе в 217 г. до н. э. и до битвы при Мальплаке в 1709 г. полевые армии, намного превосходящие численностью 100 тысяч воинов, существовали, по всей видимости, главным образом в легендах. Наполеон был, вероятно, наиболее способным из когда-либо живших военачальников, но, сосредоточив в 1813 г. под Лейпцигом 180 тысяч человек, даже он потерял управление войсками.

Здесь, равно как и во многих других сферах, поворотным пунктом стало появление железной дороги и телеграфа, что начало серьезно сказываться на ведении войны начиная с 30-х годов XIX в. Благодаря железным дорогам увеличилась скорость и объем перевозок, и в то же время сократились затраты на последние. Железные дороги и телеграф впервые позволили связать воедино и мобилизовать в военных целях сначала целые страны, а затем и континенты. Телеграф чрезвычайно способствовал этому, позволив в полной мере использовать мощности железных дорог, а также быстро и эффективно передавать мобилизационные приказы. По завершении мобилизации опять-таки именно железная дорога и телеграф давали возможность прокормить новобранцев и ими управлять. Хотя с новыми изобретениями экспериментировали военные министерства многих стран, первыми поняли и начали в полной мере использовать возможности новой техники пруссаки. Генеральные репетиции состоялись в 1859 г., когда франко-австрийская война привела к мобилизации прусских войск на Рейне, в 1864 г. во время войны против Дании. В 1866, а затем и в 1870 г. быстрота, с которой прошла мобилизация соответственно против Австрии и Франции, заставила весь мир раскрыть рот от удивления и во многом определила исход войны еще до того, как был сделан первый выстрел.

Более того, телеграф и железная дорога были всего лишь первыми из целой серии новинок, таких, как радио, телефон, ротационная печатная машина, автомобиль и, незадолго до начала Второй мировой войны, — счетная машина, ставшая прообразом современных компьютеров. Опутав цивилизацию тонкой сетью, эти изобретения ускорили процесс создания сил и значительно расширили его масштабы. Появилась возможность развертывать миллионные армии и поддерживать их в боевом состоянии практически неограниченное время. Такие армии напоминали не что иное, как кочующие, хотя и довольно-таки неряшливые города. Их нужно было кормить, одевать, вооружать, обучать, поддерживать в них порядок и во всех отношениях о них заботиться. Поскольку в армии стали воспроизводиться практически все функции гражданского сообщества, старого, стихийно сложившегося административного механизма для мобилизации сил и контроля над их действиями уже было недостаточно. Требовался новый управляющий институт, и он по необходимости возник в виде генерального штаба.

Генеральные штабы состояли из групп специально отобранных и специально обученных экспертов, предпочитавших в качестве места работы кабинет полю боя. Вместо того чтобы сражаться, они планировали и управляли, в результате чего, учитывая их исключительный авторитет, иногда складывалось впечатление, что суть войны состояла в управлении и планировании. Подобно другим недавно появившимся и уже добившимся успеха институтам, генеральные штабы вскоре приобрели собственную динамику, стремясь расширить свою власть. Со временем они приняли на себя ответственность за все, имеющее отношение к войне, от операций крупных соединений и до обеспечения безопасных в плане венерических заболеваний солдатских борделей, как это было в вермахте во время Второй мировой войны. Функции, которые раньше никогда не связывались с войной, сейчас вышли на военную арену. И теперь не только от солдат ожидали службы родной стране. Современные средства связи позволяли вовлечь в процесс создания вооруженных сил всех и вся. Даже эксцентричные университетские профессора были помещены в здания, обнесенные колючей проволокой, и загружены работой по раскрытию шифров и изобретению необычных устройств.

Беря пример с прусской армии, которая успешно провела мобилизацию в 1866 и 1870 гг., генеральные штабы стремились к порядку, согласованности и в первую очередь эффективности. Для того чтобы создать величайший военный потенциал, мало было лишь мобилизовать все имеющиеся ресурсы. Прежде всего необходимо было соединить эти ресурсы так, чтобы они составили единое целое. Хотя изобретение понятия эффективности нередко приписывалось генеральному штабу, оно проникло и в другие сферы. Стоило пруссакам показать, чего можно было достичь с его помощью, как известные писатели, подобно Эдварду Беллами в его книге «Оглядываясь назад», начали требовать, чтобы общество в целом стало таким же эффективным, как армия Мольтке. Менеджеры, такие, как Фредерик Тейлор и Генри Форд, стали проповедовать новое евангелие. Они ввели на производстве ленточный конвейер и по секундомеру отслеживали и вели учет движений рабочих, стремясь сделать их столь же эффективными в производстве, как и обслуживаемые ими машины. Что касается человеческих существ, то здесь также требовалось выведение новых пород и выращивание их с целью повышения эффективности. Эта идея впервые была выдвинута евгениками на рубеже веков и впоследствии отобразилась в комическом виде в популярном романе Олдоса Хаксли «О, дивный новый мир». В 1930-х гг. специалисты Министерства иностранных дел Великобритании оценивали государства по критериям «производительности». А так как гитлеровская Германия опережала остальные государства, политика умиротворения по отношению к ней была вполне естественной.

Хотя обстоятельства разнились, методы достижения эффективности были везде одинаковыми. Главной предпосылкой было наличие сильного управляющего центра, уверенного в себе и в своих целях. Этот коллективный разум должны были составлять лучшие кадры, тщательно подготовленные для выполнения задания и, предположительно, лишенные каких-либо личных интересов, а власть центра должна оставаться одновременно и всеохватывающей, и абсолютной. Первым этапом его деятельности являлась полная инвентаризация человеческих, а затем и материальных ресурсов нации, вплоть до последней вагонной сцепки. После этого надлежало разработать планы мобилизации имеющихся ресурсов в военных целях. Эти планы включали сотни тысяч, вероятно даже, миллионы компонентов, которые следовало тщательно согласовывать, координировать, связывать друг с другом для обеспечения максимальной скорости и бесперебойности реализации этих планов. Последние, выражаясь современным компьютерным языком, «отлаживались» посредством многократного повторения. Путем периодического пересмотра следовало приспосабливать их к меняющимся обстоятельствам и обеспечивать учет новейших технологий. Ничто не должно было мешать их действию, даже если это требовало постоянного нахождения главнокомандующего на телефоне.

Для того чтобы привести планы в действие, требовалась лишь подпись соответствующего министра на заранее подготовленном листе бумаге, в котором оставалось лишь проставить дату. Как только бумага была подписана, а приказ о мобилизации разослан, процесс запускался автоматически. Мужчины отправлялись в учебные части, где они официально становились солдатами, надевали военную форму и получали оружие. Роты объединялись в батальоны, батальоны в полки, полки в дивизии и корпуса. Последние соединялись со своими обеспечивающими службами, такими как товарные поезда, тяжелая артиллерия и разведывательная авиация. Затем они отправлялись к границе по железной дороге или позднее на автотранспортных средствах передвижения. Их высадка на месте назначения подготавливалась заранее, и прохождение войск в район боевых действий велось настолько упорядоченно, что заранее просчитывалось даже число колесных осей, которые пройдут по определенному мосту в определенное время. После того как войска оказывались, наконец, на месте дислоцирования, а процесс создания сил завершался, можно было начинать войну в собственном смысле слова. Однако прежде необходимо было найти способы преодоления существенных препятствий на пути достижения эффективности, таких, как неманевренность, наличие трений и фактора неопределенности.

 

Стратегия: какие факторы препятствуют применению силы

Согласно Клаузевицу, два великих препятствия на пути к применению в тех или иных обстоятельствах военной силы — это неопределенность и трение. Он добавил к ним неманевренность и получил трио, во все века терзавшее вооруженные силы. Кстати сказать, эти проблемы не ограничиваются уровнем, известным под названием «стратегия», т. е. масштабными военными действиями. Напротив, причина их выделения состоит именно в том, что они присутствуют везде и всегда, где и когда ведется война. Влияние неманевренности, наличия трения и неопределенности ощущается повсюду, от пехотного отделения, с трудом прокладывающего свой путь по грязи, и до шикарных кабинетов: сталкиваются и смешиваются друг с другом военные, социальные, экономические и политические проблемы, вплоть до того, что результативность деятельности на каждом из этих уровней в значительной степени оценивается по ее способности нейтрализовать влияние этих факторов. Однако верно и то, что чем выше уровень, тем серьезнее проблемы и тем труднее с ними справляться. Вот почему вышестоящие обычно несут более тяжелый груз ответственности, рабочий день их длиннее, а оплата выше.

Как мы уже убедились, важнейший фактор, играющий роль в победе вооруженных сил, это их численность. Расхожая мудрость, которая может восходить как к Клаузевицу, так и к Наполеону, гласит: «При прочих равных условиях победит та сторона, у которой больше войск». Одна из причин ее справедливости коренится в психологии. Предпочтение большей численности, если только та не чрезмерна, по-видимому, запрограммировано в психике как людей, так и животных. Даже сегодня, когда королевские гвардии различных стран в основном местная достопримечательность, в них по-прежнему служат крупные и крепкие мужчины. Ведь война заключает в себе и психологический аспект. Цитируя Vom Kriege Клаузевица, война — это «умственная и физическая борьба, ведущаяся посредством последней». При прочих равных условиях армия, отправляющаяся на войну, должна позаботиться о том, чтобы предстать настолько большой и мощной, насколько это возможно, запугивая и морально подавляя таким образом противника, впечатляя нейтральную сторону и воодушевляя своих собственных солдат.

Другими факторами, формирующими и характеризующими вооруженную силу, являются отличное оружие и снаряжение, хорошая организация, упорная подготовка, строгая дисциплина и высокий боевой дух. В определенных пределах и если обстоятельства не складываются слишком неблагоприятно, все это может перевесить численность. Каким бы ни было реальное соотношение качества и количества — проблема, ставшая темой обширной литературы, — численное преобладание сил несомненно играет жизненно важную роль в войне. Среди целого ряда факторов победы этот фактор остается первостепенным по важности.

Однако наличие большой по величине силы тоже порождает проблемы. Опять-таки, при неизменной оговорке «при прочих равных условиях», чем больше войсковое формирование, тем оно менее маневренно. Отделение может действовать в любых условиях местности, чего не скажешь о дивизии со всем ее транспортом. Отделение, в отличие от дивизии с ее огромными требованиями в отношении материально-технического обеспечения, может оторваться от своего тылового «хвоста», довольствоваться «подножными» местными ресурсами и действовать некоторое время самостоятельно. Одинокий воин может в мгновение ока развернуться лицом к противнику, заметив его приближение с любого из флангов. Тот же маневр окажется более сложным для шеренги из десяти солдат, и чем больше их число, тем сложнее задача. И это не просто вопрос геометрии. Чем больше подразделение, тем более сложные процедуры управления приходится применять, и тем медленнее его реакция. Высокие технологии в какой-то мере могут смягчить эти проблемы, но уж точно не решить их. Так, современный стандартный порядок действий основан на предположении, что армейский корпус может выполнить два или три приказа в течение двадцати четырех часов. Эта цифра не меняется на протяжении уже двух веков, фактически с того момента, как был придуман corps d’armee.

Более того, маневренность тактических боевых построений, как правило, обратно пропорциональна их силе. Описывая ход битвы у Пидны в 168 г. до н. э., Полибий рассказывает о том, как римский полководец Луций Эмилий Павел испугался при виде македонской фаланги, насчитывавшей 40 тысяч воинов, казавшейся неодолимой в своем движении вперед. Возможно, она и могла быть таковой, но в то же время и уязвимой, поскольку то, что составляло основу ее мощи — сариссы (длинные копья), поддерживаемые плечами целых шестнадцати воинов, — не позволяло ей ни развернуться, ни закрыть брешь в шеренгах. Другим примером может служить тактическое построение XVIII в., которое состояло из длинных тонких шеренг: целью последних было пустить в ход каждое имеющееся ружье и достичь максимально возможной огневой мощи. Медленно продвигаясь вперед, часто останавливаясь, чтобы выровнять ряды, они представляли собой движущуюся стену живой плоти. Два или три залпа, выполняемые ими каждую минуту, хотя и не отличались большой точностью, производили подлинное опустошение. Но и за несколько часов сражения до сорока процентов воюющих в них солдат погибали или получали ранения. Как и предвидели теоретики и как доказал Фридрих II в сражении при Лейтене в 1757 г., основной слабой стороной таких построений была их неспособность достаточно быстро развернуться. Будучи атакованными с фланга, они становились подобными овцам на бойне.

Эти проблемы усугубились, когда во второй половине XIX в. рельсы и железнодорожные составы заменили солдатские ноги в качестве основного средства стратегических передвижений. Железная дорога — неманевренное средство, поскольку поезда могут ездить только там, где проложены железнодорожные пути. Следует заранее тщательно составлять расписание и строго его придерживаться, поскольку любая небрежность может привести к задержкам, заторам и даже столкновению составов. К тому же, погрузка в поезд и выгрузка из него — долгий и медленный процесс, поэтому большим войсковым соединениям — начиная с дивизии и больше, — продвигающимся на расстояния менее 70 миль или около того, намного проще перемещаться пешком. Не кто иной, как Мольтке, сказал, что если начался процесс переброски армии с помощью железных дорог, то в него уже невозможно внести изменения. В последующий период все большее расширение сети железных дорог в Европе до некоторой степени изменило эту ситуацию, но положение дел осталось прежним. Самый известный пример — это план Шлиффена в Германии, который был подробно разработан за несколько лет до начала Первой мировой войны. Когда же в последнюю минуту Кайзер предложил внести изменения в план, чтобы использовать открывшиеся, как тогда ошибочно казалось, дипломатические возможности, его начальник Генерального штаба, племянник великого Мольтке, воздел руки к небу и поклялся, что невозможно ничего изменить.

Правда, современные армии в меньшей степени зависят от железной дороги, чем их предшественники. Однако все равно в этом случае следует иметь в виду их огромный аппарат материально-технического обеспечения. Во время франко-прусской войны одна дивизия потребляла примерно 50 тонн припасов, главным образом продовольствия и фуража, в сутки. К 1916 г. этот показатель вырос до 150 тонн, в основном за счет поставок боеприпасов, горючего, запасных частей и техники. Немецкий генеральный штаб в 1940–1942 гг. исходил из того, что танковой дивизии, находящейся в Западной пустыне Египта, ежедневно необходимо было 300 тонн для поддержания ее в действующем состоянии. Планировщики союзнических армий в 1944–1945 гг. принимали в качестве исходной цифру в 650 тонн ежедневных поставок для американских дивизий в Западной Европе. С тех пор за несколько десятилетий эта цифра выросла, вероятно, в два, а то и в три раза. Для того чтобы осуществлять перевозки в таком объеме, большой армии необходимы десятки тысяч автомобилей и много миллионов литров бензина. Помимо этого нужна разветвленная техническая инфраструктура, которая обеспечила бы снабжение грузовиков всем необходимым, от технического обслуживания до покрышек. Скудость данных, относящихся к периоду после 1945 г., не позволяет сказать, что же именно означают эти факты, однако скептики могут заявить, что немногочисленность конфликтов, которые могли бы послужить источником такой информации, уже говорит сама за себя. Как бы то ни было, практически нет сомнений, что современные армии благодаря самой своей силе подобны громадным динозаврам, и если мои доводы верны, армии эти точно так же обречены на вымирание.

В той степени, в какой неманевренность армии — результат ее многочисленности, эта проблема является общей для вооруженных сил и других крупных организаций, таких, как промышленные компании. То же самое справедливо и для другой важной проблемы, а именно — наличия трения. Термин «трение», по-видимому, изобрел Клаузевиц, который позаимствовал его из области механики. В Vom Kriege он определяет Reihung как «то, что отличает войну на бумаге от реальной войны». Это тот фактор, который, если прибегнуть к несравненной, емкой метафоре самого Клаузевица, делает легкую и грациозную походку тяжелой и неуклюжей, когда идти приходится по воде. Чем больше составных частей в машине — человеческой или механической — тем больше вероятность того, что какая-нибудь из них сломается, что скажется на работе остальных и создаст трение. Можно утверждать и обратное. Трение в вооруженных силах, состоящих из множества разнородных частей, чрезвычайно велико хотя бы потому, что каждая из них имеет свои собственные проблемы и постоянно взаимодействует с другими. Если не принять должных мер и если обстоятельства сложатся неблагоприятным образом, трение вообще может парализовать армию.

Такой трудноразрешимой проблему трения делает тот факт, что чем выше уровень требуемой эффективности, тем сильнее сказывается трение. Повозка, у которой отвалилось колесо, не представляла серьезной проблемы для наполеоновской Великой армии, потому что ее всегда можно было обойти или откатить на обочину, чтобы она не мешала продвижению остальной колонны. Однако с сошедшим с рельс поездом невозможно поступить тем же образом, так же как нельзя объехать подорванный участок железнодорожного пути, в отличие от воронки на дороге. На самом деле чем теснее координация, от которой зависит эффективность, и чем безупречнее каждая составляющая часть согласуется с другой, тем больше опасность того, что отказ одной из них приведет к отказу всех остальных. Всем, кто когда-либо попадал в дорожную пробку, хорошо известно, что задержка, созданная одной вышедшей из строя машиной, не ограничивается теми, которые находятся в непосредственной близости от нее, но влияет на все движение. Кроме того, задержки «накапливаются», поскольку необходимость сохранять безопасную дистанцию приводит к тому, что каждая последующая задержка должна быть немного дольше, чем ей предшествующая. У поговорки «успех влечет за собой дальнейший успех» есть и обратная сторона — начавшуюся цепочку неудач трудно остановить.

В войне трение играет очень важную роль. Известны даже случаи, когда солдаты, отправлявшиеся на войну, теряли силы от голода раньше, чем получали возможность вступить в бой. При этом найти способ преодоления фактора трения нелегко, так как оно коренится в природе вещей. Волевой командующий может, а при определенных обстоятельствах просто обязан продвигать свои силы вперед вопреки трению. Однако цена этого весьма велика, поскольку износ громаден, и дело может дойти до того, что вся машина просто встанет. Хорошо, если это произойдет после того, как цель уже будет достигнута. Но если она перестанет работать до того, как настанет решающий момент, результат может оказаться катастрофическим. Например, немецкий генерал Роммель несколько раз доводил свои войска до предела и даже до запредельного состояния. Бросок на Соллум в 1941-м чуть было не завершился полным уничтожением его сил. В 1942 г. его войска, добравшись до Эль-Аламейна, остались без горючего. Все их боеприпасы остались в тылу за тысячу миль, в Триполи, а в боеготовом состоянии оставалось только девятнадцать танков. Ситуация осложнялась еще и тем, что его невероятно длинные линии коммуникаций постоянно подвергались ударам с моря и воздуха. Африканский корпус Роммеля, безусловно, сделал все, что было в его силах. После этого он предпринял лишь одну робкую попытку наступления на Алам-Хальфа. После провала и этой попытки все, что оставалось делать германским войскам, — это притаиться и ждать, пока противник, становившийся с каждым днем все сильнее, начнет контрнаступление. Начало наступления ознаменовало конец Африканского корпуса.

Согласно Клаузевицу, единственное, что может помочь вооруженным силам справиться с трением, — это опыт. Опыт, подобно смазке между зубчатыми колесами механизма, может помочь в решении самых тяжелых проблем, связанных с трением, однако неспособен полностью его устранить. Это утверждение верно и в обратную сторону. Опытные солдаты, давно знающие друг друга, понимают, что всякий человек и всякое оружие подвержены периодическим сбоям, что создает трение. Они помогают друг другу зачастую без слов. Хорошая армия — это та, которая благодаря своей предусмотрительности, опыту или чему-либо еще, научилась избегать трения, где это возможно, и мириться с ним, где это невозможно.

Еще один источник трения, помимо того что возникает внутри самой военной машины, — окружающая среда. Рано начавшиеся дожди могут превратить дороги в болото, что способствует замедлению или остановке продвижения. Окажись обозначенный на карте мост в плохом состоянии — и танковая дивизия не сможет по нему пройти. Одно из эффективнейших средств против этого — тщательная предварительная подготовка, основанная на проверенных разведданных. Ресурсы, однако, всегда ограниченны, поэтому идеально подготовиться практически невозможно. То же можно сказать и о разведданных, хотя бы по той простой причине, что невозможно знать заранее, что именно следует выяснить. Более того, чтобы добыть информацию, нужно время; иногда же необходимость получения дополнительных данных вообще приводится в оправдание промедления и бездействия. Армия, которая откладывает начало кампании до тех пор, пока в ее распоряжении не окажется всей требующейся информации, будет ждать до бесконечности. Когда же она, наконец, сделает первый шаг, то скорее всего выяснит, что избыток разведывательной информации так же вреден, как и ее недостаток. Поскольку и связь может оказаться перегруженной, что, в свою очередь, приведет к необходимости обходить обычные процедуры или вообще отказываться от них, качество принимаемых решений может пострадать. Разведданные никогда не бывают идеальными, и хорошая армия не должна на них рассчитывать.

Там, где на сцену выходит информация, мы сталкиваемся с третьим важным препятствием для применения силы — неопределенностью. Как и неманевренность, и трение, неопределенность — естественное следствие многочисленности вооруженных сил и имеет тенденцию к возрастанию прямо пропорционально ей. В армии, состоящей из одного солдата, неопределенности не возникает, по крайней мере осознанной неопределенности. Чем крупнее армия, тем сложнее передавать приказы и направлять ее к определенной цели. Кроме того, достаточно большая армия может выйти из-под контроля просто из-за того, что командующий окажется не в состоянии следить за тем, где находятся его части, в каком они положении и что делают.

Столкнувшись с этой проблемой, Моисей воспользовался советом своего тестя Иофора и создал иерархию управления. С тех пор и до наших дней делегирование полномочий, создание четко определенных каналов связи и того, что в одной из своих книг я назвал «управляемым телескопом», — все эти методы облегчают проблему, но не разрешают ее полностью. Парадокс состоит в том, что хотя ничто на войне не сравнится по важности с единоначалием, один человек не может знать всего, всех подробностей происходящего. Чем больше и сложнее вооруженные силы, которыми он командует, тем более справедливо это утверждение.

Еще один важный источник неопределенности на войне связан уже не с численностью армии, а с человеческой природой. Как ни в какой другой сфере человеческой деятельности, на войне господствуют ярость, страх, боль и смерть. Люди, погруженные в эти сильные переживания, вероятнее всего, менее объективны, чем люди, работающие в офисе с бумагами, и тем более чем компьютер, который даже не «понимает» смысла обрабатываемой информации. В таких условиях скорость передачи информации, ее внутренняя структура, непротиворечивость и надежность данных непременно пострадают, и умный командир должен это учитывать. Опять-таки можно частично, но не полностью разрешить проблему посредством установления, формулировки и исполнения четких процедур, списков контрольных вопросов, форм документов, системы позывных, периодичности передачи информации и т. д. Но в итоге качество работы различных каналов связи все равно будет зависеть от человеческого фактора. Даже самые совершенные системы передачи и обработки информации ограничены в своих возможностях тем, как работают люди, которые вводят и передают данные, отсеивают, представляют и, наконец, используют их. Эту проблему невозможно решить никаким количеством компьютеров.

Неопределенность, свойственную любой организации, можно расценивать как трение особого рода, а именно то, которое проистекает из трудностей обработки информации. Однако на войне неопределенность возникает не только из самой структуры армии или среды, в которой действует эта армия. Сам факт столкновения с живым противником из плоти и крови, способным принимать свободные и непредсказуемые решения, вносит дополнительную существенную долю неопределенности в наши расчеты. Не следует забывать и о том, что за человеческим поведением часто скрываются психологические факторы, не поддающиеся управлению и даже порой пониманию, которые могут вызвать необычную реакцию и у самого рационального противника. Как однажды сказал Мольтке, из трех путей, которыми может пойти враг, он обычно выберет четвертый.

Вдобавок умный противник, стремящийся создать препятствия для сил своего оппонента, сделает все возможное, чтобы усугубить неопределенность для нас. Чтобы скрыть свои действия, он прибегнет к маскировке, скрытности, быстроте, хитрости и внезапности. Он попытается скрыть свой «почерк», создавая помехи, перегружая или обманывая наши датчики. Он введет строгие меры безопасности, выслеживая наших агентов и по возможности их уничтожая. Что еще опаснее, арестовав разведчика противника, он может использовать силу или убеждение, чтобы заставить его работать на себя и поставлять нам дезинформацию, подобно тому как во Вторую мировую войну британская контрразведка поступала с германским абвером. Способы ведения информационной игры столь же разнообразны и сложны, сколь и сам человеческий разум. Нет предела изобретательности и нет ничего такого, что не было бы испробовано в тот или иной момент с большим или меньшим успехом.

Поэтому недостаточно обеим воюющим сторонам просто создать очень мощную силу. Как только сила создана, она становится источником проблем — неопределенности, трения и отсутствия маневренности, — и чем она больше, тем больше эти проблемы. Все остальное, что имеет отношение к ведению войны, в значительной степени определяется тем, насколько удастся справиться с этими тремя взаимосвязанными проблемами; сама победа зависит от того, насколько успешно армия сможет преодолеть эти трудности. Каждый из трех названных факторов заложен в структуре самих сил, а также в среде, в которой они действуют. Однако неопределенность отличается от двух других факторов еще и тем, что она может намеренно создаваться противником. Поэтому ее следует не только преодолевать, но и использовать. Война ведется и должна вестись в том числе и путем задействования неопределенности.

 

Стратегия: применение силы

Предположим, что силы были сформированы и мобилизованы, с препятствиями, мешающими их применению, удалось справиться в той степени, в какой это имело смысл. Как применять эти силы? Первое решение, которое необходимо принять, всегда касается вопроса о соотношении обороны и наступления. Сама по себе, при прочих равных условиях, оборона, в сравнении с наступлением, более сильная форма ведения войны. По мнению Клаузевица, на это существуют три причины. Во-первых, удерживать нечто всегда легче и требует меньше усилий, чем завоевывать. Во-вторых, поскольку цель обороны состоит в том, чтобы сохранить все как есть, то время работает на нее; отсутствие событий помогает обороне. В-третьих, в той степени, в какой наступление предполагает продвижение в географическом пространстве, развитие действия на удалении от военных баз и последовательное занятие вражеских территорий, это приводит к тому, что линии коммуникаций наступающей стороны становятся длиннее, в то время как линии коммуникаций обороняющейся стороны сокращаются. Это не имело столь решающего значения в эпоху, когда природа логистики была такова, что армия могла обеспечивать себя за счет ресурсов окружающей местности. Александр Македонский вел военные действия в Азии в течение многих лет, не получая никакой поддержки из Македонии, за исключением эпизодических подкреплений живой силой, и то же самое относится к Густаву Адольфу во время боевых действий в Германии. Однако роль длины коммуникационных линий начала возрастать начиная с XVIII в., а в современных военных действиях с применением обычных видов оружия их длина играет огромную роль.

Воюющая сторона, которая ограничивается лишь оборонительными действиями, может выиграть войну только благодаря ослаблению противника, а именно: она может надеяться выстоять, сберегая силы, и использовать предоставляющиеся возможности для нанесения потерь до тех пор, пока противник не сдастся. При благоприятном стечении обстоятельств такая стратегия может быть достаточно эффективной и посему рекомендована к применению. И действительно, начиная со времен Перикла, она часто использовалась. Однако обычно результатом чисто оборонительного подхода является не победа, а ничья. Для того чтобы решить дело, обычно необходимо атаковать, уничтожать силы противника и захватывать центры его силы. На стороне атакующего преимущество инициативы. Он занимает положение, в котором может навязывать свою волю противнику и тем самым мешать осуществлению и даже началу выполнения многих его планов. На этом основан известный афоризм: «Когда сомневаешься — атакуй». Тем не менее никогда не следует забывать, что наступление как таковое является более слабой формой войны. Поэтому сторона, которая намеревается наступать, обычно должна иметь численное или качественное превосходство в силах, а иногда и то и другое.

Предположим, имеются благоприятные условия для начала наступательных действий, однако остается открытым вопрос, как осуществить наступление. Самое простое — сосредоточить все имеющиеся силы в одной точке и после этого нанести удар по противнику подобно огромной пуле. Или же силы можно разделить на две, три или более частей, каждая из которых будет наступать по отдельности. Но в этом случае возникает следующий вопрос: должны ли части наступать одновременно или эшелонированно? Если наступать эшелонированно, то снова возникает вопрос: какой фланг должен вести наступление, а какой следовать за ним? Если ведется не эшелонированное наступление, а силы разделены на две или более частей, то оси, вдоль которых они ведут наступление, могут проходить параллельно; однако они также могут расходиться или сходиться в одной точке. Эти вопросы далеко не тривиальны, и в поисках ответов на них было написано много трудов. Большинство из них относится к периоду с 1800 по 1914 г., и все они тесно связаны с именем современника Клаузевица, блестящего стратега Антуана Жомини. В зависимости от складывающихся обстоятельств, включая соотношение сил, рельеф, линии коммуникации, естественные препятствия и т. п., каждый вариант имеет свои сильные и слабые стороны.

В число предметов, из которых складывается стратегия, входят вопросы, касающиеся противостояния естественного укрытия и продольного огня, прорыва и окружения, прямого и непрямого подхода к позициям противника. Эти вопросы не новые, они также не ограничиваются каким-то одним определенным уровнем, на котором ведется война. Римскому легиону, шедшему на войну, и даже группе пещерных людей, собиравшейся совершить набег, точно так же приходилось искать на них ответ, как и армиям под командованием Мольтке и Эйзенхауэра. Рота, состоящая из пятидесяти человек и получившая приказ штурмовать укрепленный окоп, стоит перед тем же выбором, что и миллионная армия, продвигающаяся по направлению к какой-либо стратегически важной реке. Стратегическая терминология, использующая такие понятия, как атака, оборона, наступление, отступление, решающий пункт, изматывание противника и т. п., является универсальной; она употребляется независимо от размаха боевых действий, характера используемых технологий и даже масштаба применяемого насилия. Что еще более примечательно, эта терминология применима не только к войне, но и к различным играм, начиная с футбола и заканчивая шахматами. Способность стратегии служить аналитической основой для различных видов деятельности настолько исключительна, что можно говорить о существовании некого общего знаменателя. Сущность и значение этого общего знаменателя объясняются в следующем разделе.

Читатель помнит, что для того, чтобы наступление было успешным, необходимо превосходство в силе. Поэтому начать наступательные действия в случае, когда наступающая сторона сильнее противника, не представляет проблемы; но в случае, если это не так, возникает вопрос, что делать. При обычных обстоятельствах противодействие примерно равных сил приводит к взаимному изматыванию противников с неясным исходом. Такой результат может быть приемлем при условии, что две противоборствующие стороны равны по силам, хотя даже в этом случае исход противостояния едва ли может удовлетворить какую-либо из сторон. Однако воюющая сторона, которая слабее своего противника, не может позволить себе войну на истощение. Предположим, что потери с обеих сторон равны, тогда результатом будет то, что одна сторона полностью исчерпает свои силы, тогда как у другой все еще останутся резервы. Некоторые военные авторитеты использовали данную цепочку рассуждений, чтобы доказать, что более слабый оппонент должен либо атаковать, либо погибнуть. Также не случаен тот факт, что три наиболее известных последователя данной теории — Фридрих Великий, немец Альфред фон Шлиффен и израильский генерал-майор бронетанковых войск Израэль Таль — происходят из стран, окруженных более сильными противниками. И в самом деле, если более слабая сторона не может нанести противнику больший ущерб, чем нанесли ей самой (что говорит о чрезвычайной глупости нападающей стороны), трудно представить, какой у нее остается выбор.

Если армия собирается провести успешную наступательную операцию против другой армии, равной или превосходящей ее по силе, ей необходимо провести сосредоточение сил. Она должна ослабить один участок и усилить другой, намеренно создавая рискованные ситуации и принимая на себя этот риск. Чем больше неравенство в силах у двух сторон, тем выше риск, на который придется пойти более слабому противнику, чтобы добиться успеха. Чем выше риск, на который идет воюющая сторона, тем больше вероятность того, что она добьется успеха, однако в случае неудачи последствия будут тем более серьезными. Например, во время Первой мировой войны немецкая армия сосредоточила семь восьмых своих сил на западе, вследствие чего Восточная Пруссия была почти не защищена. Другой пример: во время войны 1967 г. (Шестидневная война) военно-воздушные силы Израиля, насчитывавшие около двухсот единиц современных боевых самолетов, столкнулись с объединенными военно-воздушными силами арабских стран, превосходящими их по численности примерно в два с половиной раза. Утром 5 июня одна волна сияющих истребителей за другой нанесли серию разрушительных ударов по аэродромам Египта, уничтожив за три часа более двухсот самолетов. Но пока эта операция была в самом разгаре, только четыре самолета, что составляло два процента их общего количества, оставались на домашних авиабазах, чтобы охранять тылы Израиля от возможных воздушных налетов со стороны Сирии, Иордании и Ирака. Возможно, этот пример представляет собой крайность, но он достаточно типичен. На протяжении всей истории сторона, лучше других способная сосредоточить силы, даже идя на просчитанный риск, всегда достигала успеха.

Концентрация сил может иметь две формы: сосредоточение в пространстве и сосредоточение во времени. Сосредоточение в пространстве означает, что некоторые участки фронта остаются оголенными, в то время как силы стягиваются на другие участки. Наглядный урок того, как это делается, преподал фиванский военачальник Эпаминонд во время битвы при Левктрах в 371 г. до н. э. Вместо того чтобы выстроиться в восемь шеренг на всю ширину, как это было принято у греческих воинов, фаланга фивян представляла собой несимметричное построение. Ее левый фланг был усилен до такой степени, что в него входило не менее чем сорок восемь шеренг, построенных друг за другом. Для того чтобы сделать это возможным, правый фланг был оголен. Затем производилась атака эшелоном, причем левый фланг выступал первым и обрушивался на правый фланг спартанцев. В битве, длившейся, вероятно, два или три часа, сосредоточение сил принесло плоды. Как писал Плутарх, спартанцы понимали опасность, но не могли вовремя уклониться от удара, и вследствие этого потерпели тяжелейшее в своей истории поражение, от которого так полностью и не оправились.

Сосредоточение сил во времени, несущее в себе не меньше риска, чем в пространстве, вероятно, еще более труднодостижимо. Меньшие по численности вооруженные силы стараются компенсировать свою слабость с помощью скрытности и быстроты маневрирования. Они пытаются не допустить того, чтобы войска противника соединились и догадались об их намерениях. Со своей стороны они концентрируют войска против разъединенных сил врага, разбивая те поочередно. Часто этому способствует географический фактор, как в случае с Израилем, которому, несмотря на то, что он был окружен врагами с трех сторон, удалось сосредоточить силы сначала против Египта, потом против Иордании и, наконец, против Сирии. Однако иногда необходимо, чтобы военные соединения сознательно заняли позицию между двумя различными противниками и вели боевые действия по так называемым внутренним линиям. Они должны сдерживать одного противника и в то же время стремиться уничтожить другого. Такие операции, примером которых может служить первая кампания Наполеона в Италии, а также его более поздние оборонительные действия во Франции в 1814 г., чрезвычайно рискованны. Для того чтобы привести в исполнение подобный план, нужно быть дерзким военачальником, который полностью может положиться на имеющиеся в его распоряжении средства и, что не менее важно, на самого себя.

Еще одной ключевой проблемой стратегии, будь то в войне, футболе или в шахматах, является вопрос, на какие цели должна быть направлена сила и в каком порядке. Конечно, существует множество различных целей; одни географические, другие могут представлять собой технику или живую силу противника. Они могут варьироваться от самых конкретных, таких, как территория и экономические ресурсы, до самых абстрактных, таких, как действующая в войсках система передачи информации и боевой дух армии. Теоретически наиболее желанная цель — одновременное уничтожение и/или оккупация всех объектов. На практике же, поскольку ресурсы ограниченны, такая цель почти всегда недостижима. Если применять силу эффективно, если вообще ее применять, то необходимо выбирать определенные объекты, пренебрегая другими. Поэтому ключевой вопрос для стратега состоит в том, какие объекты выбрать, а какими можно пренебречь.

Хотя существует множество способов классификации целей, вероятно, наиболее распространенной является классификация, основанная на принципе сопоставления силы и слабости. Нагляднее всего это можно проиллюстрировать следующим примером. В течение двадцати пяти лет, предшествующих Первой мировой войне, перед немецким Генштабом стоял вопрос, на кого из противников, Францию или Россию, напасть раньше. Франция считалась более сильной и опасной. Поэтому ее устранение дало бы Германии наибольший выигрыш — вплоть до того, что предоставляло возможность вести затяжную и даже, при необходимости, непрерывную войну с Россией. Но именно по причине того, что стратегия нападения сначала на Францию была так важна для победы, она была наиболее рискованной. В случае провала похода на Париж Германии пришлось бы вести войну на два фронта с противниками, чьи совместные ресурсы превосходили ее собственные, и по этой причине в итоге она с большой вероятностью потерпела бы поражение. Знаменитый «план Шлиффена» обсуждался годами. Составлялись различные планы и разыгрывалось множество военных игр, но вывод всегда заключался в том, что в действительности у Германии не было выбора. В 1914 г. был испробован усовершенствованный вариант плана, и попытка окончилась провалом. Результат был именно таким, какого боялись немногие умные головы, т. е. поражение.

Лиддел Гарт и некоторые другие приводили аргументы против использования данной стратегии нанесения первого удара по сильнейшему противнику. По их мнению, правильнее было бы действовать как раз наоборот. Атаковать противника там, где он силен, — это безрассудство, вряд ли таким образом можно добиться успеха, а неудача вполне может привести к катастрофе. Поэтому разумнее сосредоточиться против слабых мест противника, планомерно отсекая кусок за куском, пока оставшиеся у него силы не станут беззащитными. Именно такую стратегию Перикл советовал применять афинянам во время Пелопонесской войны. Она прекрасно работала почти два десятилетия — до того момента, пока однажды афиняне не решили приняться за кусок, который оказался слишком большим, чтобы его проглотить. Поход на сицилийский город Сиракузы обернулся катастрофой, в результате чего Афины лишились цвета своей армии и флота. И даже в этом случае они не проиграли бы войну, если бы спартанцы не построили флот на деньги Персии и не нанесли бы удар по Афинам с моря, там, где они были наиболее сильны. Стремясь уничтожить противника, лакедемоняне и их союзники провели и выиграли великое морское сражение при Эгоспотамах. Таким образом, силы афинян были подорваны, и у них не оставалось иного выбора, кроме как капитулировать.

Теоретически наилучшая цель — стратегически важный и незащищенный объект. В ходе любой войны возникает соблазн обнаружить какую-либо стратегически важную мишень, уничтожение которой повлечет за собой еще более значительные последствия и приведет к полной остановке всей системы. Несмотря на то что данная логика привлекательна, на практике она применима лишь в малой степени. Причина зачастую — недостаток информации. В качестве примера может служить конкретный случай времен Второй мировой войны. Хотя запасы цветных металлов были абсолютно необходимы для развития немецкой экономики (и поэтому представляли собой привлекательную мишень для бомбардировок), требуемые объемы производства оставались сравнительно небольшими, и поразить данную мишень оказалось довольно трудно. В других случаях эта логика не работает из-за того, что средства доставки недостаточно точны. Децентрализованный образ действия, основанный на большом количестве автономных элементов, может сделать бесполезными прицельные атаки на стратегически важные объекты, и к этому же приводит наличие многочисленных коммуникаций, которые являются характерной чертой любой хорошо скоординированной современной социальной системы. Вероятно, лучшим примером неудачного применения этой логики на практике могут служить атаки военно-воздушных сил США на немецкий шарикоподшипниковый завод в Швайнфурте летом 1943 г. Первый налет был успешным, но американцам не удалось добиться того, чтобы выпуск немецкой боевой техники прекратился, так как были изысканы дополнительные ресурсы. Повторный рейд застал Люфтваффе уже приведенным в боевую готовность, в результате чего четверть атакующих сил американцев была уничтожена. Больше подобный эксперимент не проводился.

Вышеупомянутые примеры никоим образом не исчерпывают стратегических дилемм, поскольку существует бесконечно число возможных комбинаций военных и невоенных целей, сильных и слабых противников, защищенных и незащищенных мишеней, тех, которые можно, и тех, которые нужно поразить, и т. д. Не существует интеллектуальной системы, достаточно мощной, чтобы исчерпать все комбинации и таким образом послужить детальным руководством по применению силы. Если бы она существовала, ее было бы слишком сложно охватить не только отдельно взятому человеку, но даже организации, использующей самые мощные компьютеры. Любая попытка создать такую систему сама по себе говорит о чрезмерной людской гордыне, очень напоминает попытку построения Вавилонской башни и заслуживает такого же наказания. Теория может избавить стратега от необходимости каждый раз продумывать все с нуля, а также предоставить ему исходный пункт для размышлений. Если теория разумна, такая отправная точка, несомненно, представляет определенную ценность. Однако всегда наступает момент, когда необходимо выйти за ее рамки и воспользоваться собственным разумом; поскольку в итоге война все-таки ведется как с помощью силы, так и с помощью ума.

 

Парадоксальная логика

Стратегия, как мы ее до сих пор описывали, включает два основных элемента, а именно: создание сил, с одной стороны, и применение этих сил в борьбе с противником с другой. Из двух элементов первый — в определенной степени наиболее прост. Хотя формирование сил всегда было необходимым условием ведения войны, во времена Клаузевица и даже на протяжении большей части XIX века этот процесс не считался частью стратегии в собственном смысле слова. Мысль о том, что стратегия также включает подготовку к войне, даже если приготовления эти проводятся в мирное время, возникла только в период между двумя мировыми войнами, и принадлежала она Людендорфу. Даже в наше время использование данного термина именно в этом смысле может ввести в заблуждение. Как писал Клаузевиц, искусство подготовки к войне имеет такое же отношение собственно к войне, как искусство оружейника, изготавливающего шпаги, к искусству фехтования. Циники могут пойти дальше, утверждая, что в действительности большая часть стратегии, как она понимается сегодня в развитых странах, на деле представляет собой грандиозное упражнение в притворстве. Поскольку из-за различных факторов, в первую очередь распространения ядерного оружия, большая часть современных армий уже не имеет возможности воевать по-прежнему, они продолжают действовать так, как будто формирование военной силы и подготовка к войне и составляют стратегию.

Причина, по которой формирование силы относительно простой процесс, кроется в отсутствии противодействия на этом этапе тем, кто сие осуществляет. Естественно, это не означает, что людям, ответственным за данный процесс, не приходится делать выбор, иногда весьма и весьма трудный. Для того чтобы сформировать вооруженные силы, которым придется воевать, возможно, только через десятилетие, необходимо обладать дальновидностью и решительностью. Следует спрогнозировать, и как можно точнее, какие ресурсы будут в наличии, с каким противником придется столкнуться вооруженным силам и в какой обстановке тем придется действовать. Когда эти основные вопросы разрешены, наступает черед прояснить, как наилучшим образом противостоять будущим вызовам. Составляется план, распределяются ресурсы. Тысячи и тысячи компонентов как человеческого, так и материального характера оказываются соответственно подготовлены или произведены, собраны воедино и согласованы между собой. Для того чтобы определить, было ли это объединение действительно успешным, проводятся учения и извлекаются уроки. Создается механизм обратной связи, с помощью которого ведется наблюдение за процессом, чтобы убедиться, что все идет по плану, и сам план постоянно оценивается на предмет необходимости пересмотра. Когда вся военная машина приводится в действие и начинает приносить ожидаемые результаты, обнаруживаются такие неприятные моменты, как ее недостаточная маневренность, трение и неопределенность, с которыми нужно будет справляться. А это требует огромных организаторских талантов, чтобы правильно определить приоритеты, распределить дефицитные ресурсы и соблюсти намеченные сроки.

Когда разные силы противопоставлены друг другу, возникает конкуренция. Ее можно определить как испытание сил, происходящее, так сказать, непрямым образом, в какой-либо среде. Природа этой среды может быть столь же разнообразной, как и сама человеческая жизнь. Например, это может быть рынок, а результаты при этом отражаются в бухгалтерском балансе, как в случае с двумя промышленными фирмами, каждая из которых пытается увеличить объем продаж за счет другой. Или это может быть беговая дорожка на стадионе или в плавательном бассейне, как в каком-либо спортивном мероприятии. Соперничество такого рода может, конечно, быть ожесточенным, вплоть до того, что одна из фирм может обанкротиться, а один из спортсменов может умереть от сердечного приступа. Оно может требовать детального планирования, если учесть тот факт, что ресурсы (будь то финансовые средства фирмы или запас сил легкоатлета) всегда ограниченны; их необходимо рационально распределять во времени и пространстве. Иногда мы говорим об экономических войнах, также нередки случаи, когда место проведения спортивного соревнования превращается в поле боя. Тем не менее конкуренция — это не война, и она не требует применения стратегии, как я понимаю это слово.

Конкуренцию от конфликта отличают правила, согласно которым сторонам не разрешается вступать в открытый бой, чинить друг другу препятствия или уничтожать друг друга даже тогда, когда они пытаются окончательно разрешить дело в свою пользу. Напротив, сама идея «честной» конкуренции строится на том, что такие приемы недопустимы. Спортсмена, который ставит подножку другому, дисквалифицируют, если это заметит арбитр. Автомобильную компанию, которая устанавливает «жучки» в офисе конкурирующей фирмы или пытается взорвать ее завод, ожидают судебное разбирательство и, если вина будет доказана, наказание. Приходится признать, что часто грань между конкуренцией и полномасштабной войной немного размыта. Известно, что атлеты, бегающие на средние и дальние дистанции, планируют забеги так, чтобы наилучшим образом использовать свои способности и нейтрализовать преимущества соперников, и это не считается нечестным. Промышленные компании иногда прибегают к недобросовестным методам, чтобы вытеснить соперников с рынка. Они копируют продукцию конкурентов, проводят агрессивные рекламные кампании и сбивают цены. И все же различие между этими двумя явлениями существует, и оно столь важно, что без него само существование «цивилизованной» жизни было бы невозможно.

Таким образом, ни процесс формирования сил, ни конкуренция не подразумевают наличие стратегии как таковой. Напротив, стратегия начинается там, где заканчивается процесс формирования сил, а конкуренция — в тот момент, повторюсь, когда мы имеем дело с противником, обладающим разумом и который не соглашается покорно с нашими планами, но активно препятствует их осуществлению, при этом пытаясь претворить свои собственные. Можно выразить эту мысль и другими словами. Действия и процессы, которые не являются конфликтом в указанном выше смысле, такие, как создание сил и конкуренция, не «стратегические». Это так — независимо от затраченных на них физических и умственных усилий. Поэтому стратегию можно определить как учение, которое, с одной стороны, описывает конфликт, а с другой — дает рекомендации по его ведению.

Стратегия, понимаемая как аналитический инструмент, черпает свою исключительную силу в том факте, что не зависит от масштаба конфликта, от среды, в которой тот протекает, от средств, использующихся его участниками, и даже от масштабов применяемого насилия. Например, стратегия как способ мышления представляет собой одно и то же, идет ли речь о двух отделениях, встретившихся на поле боя, или о двух армиях в миллион человек каждая, сражающихся за господство над целым континентом. Она не меняет своей природы в зависимости от того, является поле боя участком земли размером в квадратную милю, океаном, протянувшимся на миллионы квадратных миль, неопределенная и постоянно смещающаяся зона воздушного пространства или даже шахматная доска. Для стратегии также не имеет значения, ведется ли конфликт с применением управляемых ракет, винтовок, копий или камней. Стратегия определяет процесс ведения войны, самого жестокого вида человеческой деятельности. Однако, принимая во внимание тот факт, что многие виды человеческой деятельности можно описать с помощью «стратегических» терминов, таких, как наступление, оборона и т. п., становится очевидным, что стратегия также руководит ходом футбольного и баскетбольного матчей, шахматной партии и даже многих безобидных детских игр, таких как крестики-нолики.

На войне цель стратегии — преодоление силы с помощью другой силы, однако если достигнуто такое соотношение, что одна сторона намного сильнее другой, то нужна не стратегия, а просто нажим. Если разница в силе не слишком велика, начинается игра. Простое противопоставление одной силы другой обычно приводит к патовой ситуации или, самое большее, к полному истощению одного из противников. Соответственно, искусство стратегии состоит в том, чтобы действовать силой против слабости, или, как писал древнекитайский военный теоретик Сунь Цзы, стратегия заключается в том, чтобы бить камнем по яйцу. Однако предполагается, что противник активен и обладает разумом. Он может определить место, куда мы собираемся направить нашу мощь, и либо стянет туда свои силы, либо проведет свои приготовления так, что наш удар придется в пустоту. Таким образом, первичное условие достижения успеха состоит в способности угадывать мысли противника и скрывать собственные. Но то же самое работает и в обратном направлении. Если мы хотим помешать противнику сосредоточить силы с тем, чтобы воспользоваться нашей слабостью, мы должны не дать ему раскрыть наши планы, одновременно пытаясь угадать его. Конечным результатом является сложное динамическое взаимодействие двух противоборствующих разумов, характерное для стратегии на любом ее уровне и являющееся ее уникальной чертой. Поскольку одна сторона пытается перехитрить другую, то возникает ситуация, когда замыслы одного зависят от намерений другого, которые, в свою очередь, зависят от намерений первого. Так же, как и в случае со взаимно отражающимися зеркалами, мы получаем серию взаимно усиливающихся мысленных образов, число которых теоретически бесконечно.

Но если в случае взаимно отражающихся зеркал изображение получается более или менее точным, то сущность стратегии, будь то на войне, в футболе или в шахматах, заключается в способности маневрировать, обманывать и сбивать с толку противника. Каждая сторона демонстрирует свое намерение предпринять какие-либо действия, тогда как тайно готовится сделать совершенно другое. Каждая сторона сосредоточивает силы в пункте А, делая вид, что находится в пункте В, ведет себя так, как будто собирается нанести удар в направлении С, тогда как ее истинная цель — направление D. И на этом дело не заканчивается. Подлинное искусство заключается в том, чтобы заставить реальность и вымысел в случае необходимости мгновенно поменяться местами, «приспосабливая» их соответствующие роли к шагам противника, дабы помешать осуществлению его планов и воспользоваться его ошибками. В развитии данного процесса наступает определенный момент, когда обманный маневр превращается в решающий удар, и наоборот, изначально планируемый решающий удар сводится к простому маневру. С течением времени реальность и вымысел становятся неотличимыми друг от друга. Поскольку секретность часто требует, чтобы о подлинных намерениях командования не догадывались даже его собственные подчиненные, может наступить момент, когда одна из противоборствующих сторон или обе перестают различать реальность и вымысел.

Парадоксальная логика стратегии раскроется в полной мере после того, как мы проиллюстрируем данный вид взаимодействий с помощью конкретных примеров. В обычной жизни можно ожидать, что действие, которое было успешным однажды, будет таковым и в следующий раз, при условии, что обстоятельства не изменятся. Если я брошу предмет один раз и увижу, что он упадет на землю спустя определенный промежуток времени, я вправе ожидать, что это повторится снова, независимо от того, сколько раз я буду это делать. Однако эта простая истина, на которой основана вся современная наука и техника, неприменима к войне, футболу, шахматам и любому другому виду деятельности, ходом которой управляет стратегия. В данном случае вполне вероятно, что действие, которое было успешным один раз, не будет таковым во второй. Оно потерпит неудачу не вопреки тому, что сработало один раз, а из-за того, что именно этот успех, вероятно, насторожит умного противника. Данное рассуждение применимо и в обратную сторону. Если операция провалилась один раз, противник может сделать вывод, что она не будет проводиться повторно. Как только он поверит в это, лучшим способом добиться успеха будет повторить ее еще раз. Результатом будет непрерывное активное взаимодействие, способное превратить победу в поражение, а поражение — в победу.

Логика, применимая ко времени, также применима и к пространству. В «нестратегических» видах деятельности обычно кратчайшим расстоянием до объекта будет прямая линия. На войне наиболее вероятно, что будет избрана кратчайшая операционная линия, в результате чего она окажется усеянной телами тех, кто ее выбрал. Вдоль кратчайшего пути наш противник сосредоточит свои силы, превратив ее в самый длинный и тем самым срывая наши планы. Напротив, противник меньше всего ожидает действий вдоль наиболее длинной линии, что делает ее в реальности самой короткой. При прочих равных условиях атака, проведенная вдоль данной линии, вполне может оказаться имеющей наибольшие шансы на успех. Читатель не должен обманываться, полагая, что обсуждаемый вопрос чисто теоретический, игра, которой кабинетные стратеги забавляются на досуге. Преимущества так называемого непрямого подхода иногда преувеличиваются до степени карикатуры, а сам термин приобрел столь расширительное толкование, что практически потерял смысл. Тем не менее нет никакого сомнения: с точки зрения истории и теории данный подход является одним из основополагающих принципов, на которых основана стратегия. Равно важна для понимания стратегии взаимосвязь между сосредоточением и рассредоточением сил. Сосредоточение во времени и пространстве, возможно, важнейший инструмент ведения войны, если учитывать факт, что для того, чтобы успешно атаковать противника, обычно необходимо иметь превосходство в силе. Однако чем сильнее сосредоточение сил, тем труднее скрыть его от врага. Обнаружив это, он будет оказывать сопротивление, вероятнее всего, посредством встречного сосредоточения. Следовательно, искусство стратегии состоит не в простом сосредоточении собственных сил, а в том, чтобы заставить противника рассредоточить свои силы. Для того чтобы это сделать, необходимо рассредоточить собственные силы, чтобы ввести противника в заблуждение и отвлечь его от нашей реальной цели. Таким образом, в действительности сосредоточение сил подразумевает их рассредоточение, в то время как рассредоточение сил подразумевает их сосредоточение, и победа достается тому, кто способен держать ситуацию под контролем и кого трудно ввести в заблуждение; причем необходимо уметь быстро чередовать одно с другим. Замечательной иллюстрацией всего вышесказанного служат бесконечно разнообразные и сложные действия корпусов наполеоновской Великой армии. Проводя эти непревзойденные по виртуозности операции, комбинировавшие рассредоточенные марши и концентрированные сражения, Наполеон смог завоевать большую часть Европы всего за несколько лет.

И наконец, ничто так не характерно для сферы стратегии, как взаимоотношения между эффективностью и боеспособностью. В мирной жизни и, конечно, во время любого процесса формирования сил, о котором шла речь выше, эффективность обычно результат согласованности. Каждый из множества компонентов необходимо расположить в определенной последовательности, согласовать их между собой, пригнать и адаптировать друг к другу. Необходимо избавиться от трения и неопределенности: это поможет добиться гладкого хода операций, подобного тому, как это происходит на хорошо управляемом автомобильном заводе или крупном нефтехимическом предприятии. Однако эти принципы неприменимы к войне или применимы только в ограниченной степени. Чем более экономична, эффективна, рационализирована организация, тем более она уязвима. Если выходит из строя один-единственный компонент, то именно совершенство системы приведет к ее сбою, волной «прокатится» по всей системе, многократно усиливая свое воздействие. Что еще хуже, организация, которая достигает эффективности благодаря таким средствам и свойствам, как строгий централизованный контроль, хорошее взаимодействие «на стыках», эффект масштаба и стандартизация, скорее всего, не будет гибкой. Не будучи таковой, она, вероятно, все же будет способна сосредоточивать огромные силы в определенной точке и направлять их на определенную цель. Однако умение переключать силы с одной цели на другую незаметно от противника — это совершенно другая задача.

Таким образом, секрет искусства состоит в том, чтобы найти нужный баланс между боеспособностью и эффективностью — двумя составляющими, которые, если говорить о сфере стратегии, не дополняют друг друга, а находятся в оппозиции. Хотя необходимо создать как можно более сокрушительную силу, ее размеры нужно заранее соотнести с возможностью использования той в условиях неопределенности. Необходимо построить как можно более крупную «машину», но с габаритами, позволяющими маскировать ее от врага. Она должна быть очень мощной, но не настолько, чтобы быть не в состоянии маневрировать от одной цели к другой. Она должна сосредоточивать все ресурсы в одной точке, но она также обязана быть в состоянии быстро их рассредоточить и передислоцировать с одного места на другое. Она должна быть достаточно хорошо обучена, чтобы проводить одну и ту же операцию с минимальными издержками, но боевая подготовка не должна доходить до полного удушения любой инициативы и вести к неспособности боевых сил действовать в непредвиденных обстоятельствах.

Уникальные характеристики стратегии требуют от людей личных качеств, необходимых для того, чтобы чувствовать себя уверенными в хитросплетениях всех маневров и уловок; неспроста многие знаменитые стратеги-практики имели репутацию повес. Юлия Цезаря с симпатией называли «лысым распутником». Король Франции Генрих IV имел обыкновение бросать знамена поверженных врагов к ногам своей любовницы Габриэлы Д’Эсте. Молодой герцог Мальборо соблазнил любовницу самого короля Карла II Нелл Гвинн, и однажды ему пришлось убегать через окно, чтобы не быть пойманным. Еще один, а именно Наполеон, любил жульничать в картах, равно как и совершать марши незаметно для противника. Одновременно с этим он обладал исключительными организаторскими способностями, и его сила ума и управленческие навыки были совершенно незаурядными. Мольтке также был исключительно талантливым организатором; его распоряжения были образцом ясности и четкости; однако в его характере присутствовала хитринка, благодаря которой он блестяще играл в карты и отпускал едкие, язвительные шутки в свой адрес и в адрес созданного им генштаба. Эйзенхауэр и его британский коллега, генерал Арчибальд Уэйвелл, походили в этом отношении на Мольтке. Оба отличались некоторой хитростью, даже коварством, что в обоих случаях скрывалось за обманчиво открытой и непосредственной манерой держаться.

В конечном счете ни чистой логики, ни ее сочетания с лисьей хитростью, характерной чертой шулеров и волокит, недостаточно, чтобы выиграть войну. Война подразумевает нечто большее, чем просто концентрацию имеющихся ресурсов с целью формирования сильнейших вооруженных сил, сосредоточение их в определенной точке и нанесение сокрушительного удара. Она также не сводится к простому применению силы в сочетании с какой-либо ловкой игрой вроде пряток. Если же абстрагироваться от хитроумных стратегий, то война — это еще и танец смерти. Как говорил Наполеон, «на войне решаются судьбы народов, армий и престолов». Необходимо обладать выносливостью, чтобы справиться с нескончаемой чередой трудностей, стрессовых ситуаций и опасностей. На более высоком уровне неопределенность вкупе с бременем ответственности за жизни и смерти людей может с легкостью сломить того, кто не готов к таким испытаниям. Часто на войне необходимо обладать великой силой характера, чтобы просто сохранять способность здраво мыслить, а тем более — сохранять управление войсками и обеспечивать эффективность их действий. Ни одна стратегическая доктрина не стоит ни гроша, если при этом нет должного понимания того, за что люди воюют, а также мотивов, побуждающих их к битве. И наоборот, любая попытка понять суть войны должна отталкиваться от осмысления этих вопросов.

 

Глава V

Во имя чего ведутся войны

 

Война по политическим мотивам

Как мы упомянули ранее, два ключевых элемента мироустройства «по Клаузевицу» заключаются в том, что, во-первых, войну всегда ведут государства, и во-вторых, что существует тенденция к неограниченному использованию силы в такого рода конфликтах. Пришло время рассмотреть третий основной постулат: война есть средство для достижения целей, или, если использовать собственную формулировку Клаузевица, является «продолжением политики иными средствами». Ни одно из его изречений не приобрело такую известность и не цитировалось столь часто, даже теми, а может, именно теми, кто никогда не утруждал себя чтением его трудов. Утверждение, что война — слуга политики, так точно описывает природу вооруженных конфликтов Нового времени, что многие сегодня даже не могут представить себе какой-либо иной подход. Но он заслуживает самого тщательного анализа, хотя бы даже потому, что из-за распространенности этого афоризма его смысл иногда стирается.

Конечная цель, которой, как предполагается, служит война, описывается немецким словом «Politik», означающем либо «политику» как вид человеческой деятельности, либо «политический курс». Мысль Клаузевица необходимо интерпретировать с точки зрения современного ему интеллектуального фона. Начиная с Монтескье и заканчивая Кантом, большинство писателей эпохи Просвещения считали войну отклонением от нормы. Она представляла собой, с их позиции, нарушение нормального политического взаимодействия и, по сути, прерывала течение цивилизованной жизни в целом; война — это тот случай, когда человеческий разум перестает действовать или, по крайней мере, не играет господствующей роли в социальной жизни. Данная точка зрения оказала определенное воздействие на сам процесс ведения войны. Многие полководцы XVIII в., по-видимому, в некоторой степени находились под ее влиянием, вследствие чего они старались вести войну осторожно, «цивилизованно», сводя к минимуму ущерб, наносимый всему окружающему. Поэтому, когда Клаузевиц заявил, что война — это всего лишь одна из форм политического взаимодействия, это утверждение прозвучало как нечто новое и важное. В его сочинении Vom Kriege («О войне») война представлена как своего рода язык политики, в котором, используя собственную формулировку автора, применяются «снаряды и пули, а не слова и жесты».

Один логический вывод состоит в том, что высшее военное командование должно подчиняться если не самим политикам, то, во всяком случае, политическим соображениям. Вторым выводом было то, что войну следует вести исключительно по политическим мотивам; третьим — что политика должна представлять собой важнейший критерий, в соответствии с которым судят об исходе одной войны и готовятся к следующей. Ни одна из этих идей не очевидна. В XIX в. они встречали значительное сопротивление, особенно со стороны офицеров, которые не желали признавать, что может существовать нечто более высокое, чем война, чему они должны подчиняться. Однако все эти идеи вплелись в современную теорию стратегии в развитых странах вплоть до того, что их стали воспринимать как нечто само собой разумеющееся.

Каким бы ни было точное значение термина «политика», оно не эквивалентно «любому виду отношений, включающих любую форму правительственной власти в обществе любого типа». Более правильная интерпретация состоит в том, что политика тесно связана с государством (англ. state, фр. etat); в действительности она является характерной формой, которую принимают отношения власти внутри типа организации, именуемого «государством». Там, где не существует государства, политика настолько смешивается с другими факторами, что не остается места ни для бытования самого этого термина, ни для реальности, которую он определяет. Даже там, где государство действительно существует, только некоторые его действия политические по сути, тогда как остальные являются административными либо юридическими. Таким образом, утверждение, что война — продолжение политики, означает не что иное, как то, что первая представляет собой инструмент в руках государства, поскольку государство применяет насилие для достижения политических целей. Это не означает, что война служит любым интересам в любом сообществе, в противном случае предшествующее высказывание всего лишь бессмысленное клише.

Хотя характеристика войны как слуги политики хорошо подходит для описания триединства государства, армии и народа, в каком-то смысле она возникла намного раньше, чем сама эта троичная структура. Его истоки могут быть обнаружены в начале XVI в. — в эпоху, когда главные европейские монархии только зарождались, и до того, как понятие «государство» приобрело современный вид в работах французского мыслителя Жана Бодена. Однако в тот период города-государства Италии переживали расцвет. Большинство из них, включая Рим, представляли собой деспотии, в которых правили жестокие тираны, пренебрегавшие законами Божьими и человеческими в вечной борьбе против своих подданных и других тиранов с целью удержать власть. На этом фоне средневековые идеи относительно религиозных, рыцарских и правовых функций войны быстро теряли прежнюю значимость. Между «силой» и «справедливостью» образовалась непреодолимая пропасть. И все же прямое заявление, что война — не что иное, как инструмент власти в руках Государя, требовало смелости и не могло не навлечь осуждения на того кто осмелился это утверждать. Человек, который обладал такой смелостью и которому было суждено подвергнуться проклятиям, был флорентийский дипломат и писатель Никколо Макиавелли.

В этой книге нет необходимости прослеживать процесс, в ходе которого прерогатива вести войну перешла из рук правителя к государству; на самом деле и в наши дни разница между ними зачастую бывает чисто условной. Однако современная стратегическая интерпретация войны неприемлема для большинства цивилизаций, кроме нашей собственной. Так, Сунь Цзы, вероятно, величайший военный писатель, когда-либо живший на земле, первым условием успеха на войне называет «милость Небес»; мысль о том, что война должна рассматриваться исключительно как проблема использования силы в политике, показалась бы ему нечестивой и глупой. Христианские мыслители, такие как Блаженный Августин, или языческие, такие как Платон, посчитали бы данную мысль отвратительной, циничной и преступной. Даже в XVIII в. французский маршал маркиз де Фекьер, про книгу которого Фридрих II сказал, что в ней есть все, что стоит знать про войну, написал, что основные качества, которыми надо обладать полководцу, это правдолюбие и честь.

Итак, взгляд на войну как на продолжение политики (Politik), а тем паче «реальной политики» (Realpolitik), в некотором смысле современное изобретение. Даже если мы заменим слово «правитель» на «государство», все равно получится, что эта идея возникла не раньше эпохи Ренессанса. Нет никаких причин считать, что данная точка зрения, появившаяся в определенный исторический момент, обладает некой вневременной внутренней ценностью и непременно будет господствовать впредь. Далее мы подробнее остановимся на той роли, которую приписывали войне люди, жившие прежде, в разные эпохи и в разных странах.

 

«Неполитическая война»: справедливость

Начиная с Гуго Гроция, если не с Макиавелли, западная политическая мысль определяла войну как инструмент в руках государств, а именно суверенных политических образований, не признающих над собой никакого суда и никаких законов. Однако на протяжении тысячелетия, закончившегося примерно в начале XVI в. и известного как Средние века, такое представление вовсе не было господствующим. Это был период, когда считалось, что политика основывается не на силе, а на справедливости или праве. Как думали тогда, сама по себе справедливость не творение человека, но хотя бы отчасти имеет божественное происхождение. Поэтому право в некотором смысле играло более важную роль и пользовалось большим авторитетом, чем в наши дни.

Подобно тому как средневековой науке не было известно о существовании силы тяжести, средневековое общество не воспринимало себя состоящим из различных элементов, каждый из которых стремился повернуть дело в свою пользу и был вправе преследовать свои собственные интересы, при необходимости применяя силу. Вместо этого весь христианский мир (Respublica Christiana) понимался как единый организм, состоящий из множества различных частей. Фактором, удерживающим их всех вместе, было право, божественное или человеческое, в зависимости от обстоятельств. По-видимому, большинство человеческих законов не были писаными и основывались на обычае, а об их происхождении уже давно было забыто. Однако в обществе, состоявшем преимущественно из неграмотных людей, эта неопределенность зачастую расценивалась как плюс. Считалось, что право заложено в самой природе вещей; тот же факт, что оно нигде не записано, не только не ослаблял, но, скорее, укреплял свойственную ему обязывающую силу.

В этих обстоятельствах понятие суверенного политического образования, не признающего вмешательства ни вышестоящих, ни равных субъектов в свои «внутренние» дела, в корне не соответствовало духу того времени. Общество понималось как органическая живая пирамида, состоящая из множества взаимодействующих частей, которую возглавляет не кто иной, как Бог. Непосредственно за Богом следовал, в зависимости от взглядов, император, Папа Римский или они оба — последнее в соответствии с доктриной, опирающейся на фразу из Нового Завета и известной как доктрина «двух мечей». Неся ответственность перед Богом за то, что мир управляется в соответствии с Его волей, император и (или) Папа были средоточием высшей власти. От них расходилась вширь и вниз сеть правовых и квазиправовых отношений, пронизывая феодальную и церковную иерархию.

Таким образом, типичные средневековые взгляды, представленные в середине XIII в. Св. Фомой Аквинским, приписывали каждому компоненту свое, ему надлежащее место в мире. Только народы и страны, не входящие в состав христианского сообщества, считались hors de loi; хотя даже в их случаях иногда применяли некоторые ограничения, вытекающие из взаимного соглашения. Предполагалось, что в христианском мире всех — государей и сервов, лордов и священников, городских жителей и крестьян — объединяет система взаимных прав и обязательств. Разные схоласты выражали разные мнения, касающиеся вопроса, какую именно роль играет человек в мире вообще. Тем не менее большинство из них, вероятно, полагали, что одушевленная и неодушевленная природа связана одними и теми же божественными или богодухновенными законами, таким образом, составляя подлинно гармоничное сообщество под управлением Бога.

Если бы законы всегда исполнялись и если к тому же сама система была бы логичной и лишенной недостатков, тогда теоретически не было бы причин для войны, за исключением, возможно, войн против язычества, инициируемых императором и (или) Папой. Однако действительность была не такова. Всегда находились безнравственные люди, готовые нарушить закон Божий и человеческий. Некоторые из них были еретиками, придерживавшимися и высказывавшими взгляды, противоположные принятому религиозному учению; таким образом они угрожали полностью подорвать моральные основы общества. Другие заявляли претензии на то, что им не принадлежало по праву. Наиболее ярким примером может послужить начало Столетней войны, когда в 1337 г. король Англии Эдуард III обвинил короля Франции Филиппа VI, в том, что тот украл у него целое королевство. Более того, хотя божественный закон идеален, возможны различия в его интерпретации. То же еще в большей степени относится к человеческим законам, которым, к тому же, часто не хватало ясности.

Такие вопросы, вследствие того, что они были, по сути, юридическими, в обычной ситуации следовало направлять на рассмотрение судов, светских и церковных, в зависимости от общественного положения сторон и характера решаемого вопроса. Но если в споре участвовали влиятельные лица или организации, то либо суды могли оказаться не в состоянии принудить их к выполнению вынесенного решения, либо стороны с самого начала могли отказаться направить дело в суд. Так или иначе, применение организованного насилия становилось необходимым, даже желательным. Война стала, так сказать, палкой в руках закона. Она была средством, с помощью которого можно было добиться возмещения «обиды» (основное понятие в средневековой политической лексике), покарать мятежных подданных и отплатить за оскорбление того или иного рода.

Поскольку война считалась продолжением правосудия, а не политики, любой вооруженный конфликт обязательно подразумевал нарушение закона либо одной, либо обеими сторонами. Таким образом, стало крайне важным проведение различия между хорошей и плохой воюющей стороной, между войной, ведущейся с позиции права, и той, что ведется незаконно или даже противозаконно. Можно было прибегнуть либо к светскому, либо к церковному праву. Попытка найти авторитетное церковное мнение приводила от Св. Фомы Аквинского к Св. Августину. Хотя правоведы расходились во мнениях по поводу частностей, суть средневекового понятия «справедливая война» можно изложить в виде трех пунктов. Первый: война, чтобы считаться справедливой, должна вестись публичной властью, а не частными лицами. Второй: она должна быть вызвана «справедливыми намерениями», а именно — стремлением отомстить за оскорбление, покарать кого-то или добиться возмещения ущерба. Третий: размер причиненного врагу ущерба должен примерно соответствовать причине, из-за которой ведется война. Таким образом, справедливая война, по крайней мере в теории, походила на наказание, назначаемое великодушным отцом. Единственное, чем не могла быть война, так это проявлением неприкрытого «интереса» — как мы увидим ниже, данное понятие еще только предстояло сформировать, не говоря уже о том, чтобы провозгласить его священным.

Другой традицией, предлагавшей способ разграничения между справедливой и несправедливой войной, было, конечно, римское право, применявшееся во времена Республики и изложенное Цицероном в сочинении De officiis. Как и многие другие примитивные общества, римляне изначально рассматривали справедливость, или ius, как нечто созданное богами, а не людьми. Война рассматривалась как подобие судебного процесса, своего рода чрезвычайное средство правовой защиты, применяемое в тех случаях, когда никакое другое не помогло. Как и в любом суде, процесс установления справедливости в значительной степени подразумевал необходимость добиться благосклонности соответствующих судей путем следования надлежащим процедурам. Обычно военные приготовления начинались тогда, когда Рим требовал компенсации за оскорбление себя, например за нападение на его союзников (как это было в случае войны с Ганнибалом) или на римских граждан за пределами римских владений. Если это не помогало, то особая коллегия жрецов, называемых фециалами, проводила церемонию. Провозглашая ужасные проклятия, они должны были официально заявить, что враги Рима руководствуются несправедливыми мотивами, тогда как мотивы Рима были справедливы. Затем отворялись ворота храма Марса. Из города направлялась делегация представителей, которые метали копье (hasta) на вражескую территорию, таким образом сообщая врагу о принятом решении. После того как завершались все формальности, можно было начинать боевые действия. Такое сочетание права и церемониала было характерно не только для поздней античности, когда оно уже сводилось к пустому ритуалу, но и для высокого и позднего Средневековья — периода, когда юристы, находясь под сильным влиянием римской модели, постоянно искали способы оправдания войн, которые вели их благородные властители.

Независимо от того, римское или христианское происхождение имел взгляд на войну как на акт справедливости со стороны одного из участников и несправедливости со стороны другого, он обладал важным значением для самого процесса ее ведения. В Риме он означал, что как только боевые действия прекращались, вступал в силу закон возмездия (lex talionis). Отказавшись предоставить то, что по справедливости требовалось от него, враг превращался в преступника. Таким образом, римляне, при условии, конечно, что они одерживали победу, имели право осуществлять правосудие по принципу «око за око и зуб за зуб». Они пользовались этим правом достаточно часто, разрушая до основания города, уничтожая их жителей и обращая в рабство целые народы по всему Средиземноморью.

Возможно, больший интерес, чем подобные зверства, которые были неотъемлемой частью войн во все времена, представляет судьба, уготованная предводителям врага, имевшим несчастье попасть в плен. Вместе с другими отобранными для этого пленниками они были вынуждены принимать участие в триумфальном марше победоносных полководцев. По окончании процессии предводителей публично казнили, а их трупы подвергали всевозможным поруганиям, чтобы обеспечить достойное наказание не только в этом мире, но и в загробном. Конечно, иногда случалось, что победители предпочитали clementia. Смертная казнь заменялась тюремным заключением или ссылкой; бывало также, что поверженному предводителю даровалось прощение и ему возвращали власть над своим племенем или царством. Заставляя поверженного полководца молить о сохранении ему жизни, а затем получать помилование, победители преследовали определенную политическую цель. Вся церемония могла разыгрываться намеренно, дабы прилюдно показать, что война против Рима преступление и те, кто ее развязал, заслуживают наказания; возможно, это делалось во избежание ситуации, подобной той, что случилась с царицей Клеопатрой, которая приложила к груди змею и умерла от ее укуса.

Еще большее влияние идея справедливой войны оказала на ее ведение не в античный период, а в Средние века. Причина этого состоит в том, что если война есть средство принуждения к исполнению правовых норм, то, очевидно, ее ведение следует оставить за теми, кто обладает необходимыми для этого средствами и склонностями. Подобно тому как сегодня мы располагаем квалифицированными судьями и полицейскими, должным образом получившими свои полномочия, в то время была необходима группа людей, обладающих знаниями в области военного дела, которым можно было бы доверить ведение войны. Существование такой группы соответствовало духу той легалистской эпохи с ее представлением, что все и вся должны занимать полагающееся им место, и приводило к разделению общества на классы. Часто на практике принадлежность человека к тому или иному классу была наследственной. Представители разных общественных категорий рассматривались как люди разных типов, которые разнились между собой не только с точки зрения финансового положения, но и прав, обязанностей и социальных функций, которыми они обладали. Можно сказать, что существовало три класса: те, кто работают, те, кто молятся, и те, кто занимаются войной.

В раннем Средневековье людей, роль которых состояла в том, чтобы принуждать других к исполнению правил и вести войны, называли “bellatores” (воины) или “pugnatores” (бойцы). В XI в. их место заняли «miles»: это слово в единственном числе на латыни изначально означало «солдат», но в рассматриваемый период обычно переводилось на французский, немецкий и английский языки соответственно как “chevalier”, “Ritter” и “knight” (от древнегерманского “Knecht”, означавшего «паж» или «слуга»). Считается, что подъем рыцарства как класса вооруженных представителей общества, в чьи обязанности входило его защищать и бороться со злом, был вызван важными изменениями в военной технике, такими как применение стремени, изобретение высокого седла и использование техники нового хвата копья. Несомненно, военное превосходство, которое дали эти новшества конным воинам, имело решающее значение для зарождения того социального порядка, который мы знаем как феодализм. Однако было бы большой ошибкой полагать, что он основывался только на этом. Как свидетельствует церемония посвящения в рыцари, прежде всего рыцарь — это человек, смысл жизни которого состоял в том, чтобы воевать за правое дело. Если он отступал от права и сражался за свои собственные «интересы», его ожидали бесчестие и наказание.

Таким образом, война главным образом состояла в том, что рыцарь сражался против другого рыцаря, чтобы выяснить, кто из них прав. Они могли сражаться за свое собственное дело; но с такой же вероятностью они могли вести войну за Господа Бога, за христианскую веру, или — теоретически, а иногда и на практике — за дело какой-нибудь бедной вдовы или сироты («бедный» означало «попавший в затруднительные обстоятельства», поскольку обычно рыцари не сражались, если не ожидали получить хоть какое-то вознаграждение). Для того чтобы подчеркнуть классовый характер военного дела, иногда рыцари настаивали, чтобы их соперники были равны им самим по социальному статусу. Вызов, полученный от человека более высокого положения, почитался за честь. Напротив, если соперник находился ниже в социальной иерархии, рыцарь мог отказаться взяться за оружие. Принципиально важным было то, что людям, не бывшим рыцарями, не полагалось браться за оружие, и они могли подвергнуться наказанию в случае нарушения этого правила. В «Хронике первых четырех Валуа» (“La Chronique des quatre premiers Valois”), источнике XV в., описывается история одного французского солдата, происходившего из низшего сословия, который во время сражения убил графа Сент-Пола. Вместо того чтобы быть награжденным своими командирами, он тут же был ими повешен.

Теоретически «вознаграждением», которое могли ожидать за неучастие в войне люди низшего происхождения, было освобождение от ужасов войны, поскольку эти люди считались слишком незначительными, чтобы принимать участие в этой возвышенной деятельности, предназначенной для высших классов. Первые практические попытки обеспечить выполнение правил, смягчить последствия войны и избавить «невинных» людей от сопутствующих ей бедствий были предприняты в конце X в. Они нашли свое отражение в движении Pax dei (Божий мир), которое началось на юге Франции и распространилось севернее. Организованное Церковью сначала на местном уровне, а потом в более широком масштабе, оно использовало угрозу отлучения от Церкви и отказа в причастии, для того чтобы обеспечить безопасность священников, монахов, монахинь и церковного имущества в целом.

С течением времени и по мере того как увеличивалось число ученых, рыцарский кодекс объединил силы с религиозными предписаниями, вследствие чего список людей и предметов, освобожденных от воздействия войны, становился все длиннее и длиннее. Лиц, упомянутых в труде «Древо сражений» (Arbre de Battailles) Оноре Боне, написанном в конце XIV в., можно было разделить на четыре класса. К первому классу относились всевозможные церковнослужители, такие, как прелаты, капелланы, дьяконы и отшельники, а также пилигримы на пути паломничества. Ко второму классу относились герольды и послы, выполняющие миссию мира. К третьему классу принадлежали вдовы, сироты и бедняки — все, кто считались слабыми, невинными и заслуживали покровительства. Учитывая современные идеи относительно «тотальной» войны, направленной против экономической инфраструктуры противника, четвертый класс Боне представляет наибольший интерес: в него входили пастухи, земледельцы, погонщики ослов, лица, имеющие отношение к сельскому хозяйству; иными словами, все и вся, занимающиеся «полезной» экономической деятельностью, тем самым обеспечивая благосостояние человечества в целом.

Нередко — можно даже сказать, обычно — подобные предписания нарушались, и все современники об этом прекрасно знали. Однако это не значит, что правила в целом не имели никакого влияния. На самом деле в Средние века использовали два разных слова для обозначения двух видов войны — одно из них означало войну рыцарей против рыцарей, а другое — войну рыцарей против остальных людей (сражения между членами несвободных классов едва ли считались войной, их рассматривали как пародию на войну). Первая разновидность именовалась «guerre». Согласно Оноре Боне, она была благим и прекрасным деянием, которое, к сожалению, зачастую пользовалось плохой славой из-за дурных поступков нечестивцев. Guerre вовсе не делала тех, кто участвовал в ней, виновными в кровопролитии (конечно, при условии, что она была справедливой), но, как считалось, облагораживала их. В частности, отдельный бой между благородными, равными противниками заслуживал восхищения. В своей наиболее опасной форме, а именно тогда, когда он происходил в подкопах во время осад, бой связывал людей узами, крепче которых были разве что кровные связи.

Напротив, война против тех, кого мы сегодня называем «гражданским населением», вообще не считалась таковой; это был своего рода заменитель войны, известный под названием «guerre guerroyante», или в крайних случаях, когда из-за отсутствия противодействия такая война превращалась в простой набег, — как «chevauchee». «Guerres guerroyantes» и «chevauchees» были намного более распространенными, чем «guerre», а также более разрушительными. Они также были определенно менее благородными и расценивались в рыцарской литературе в основном как злодейства, за которые непременно отомстят и покарают храбрые рыцари. Поскольку «guerre guerroyante» и «chevauchee» могли быть очень прибыльными, они часто привлекали крупнейших аристократов. В 1355 г. Черный Принц установил рекорд в этом занятии, на время прекратив участие в Столетней войне для того, чтобы совершить рейд по Лангедоку протяженностью 900 километров, занимаясь в пути грабежом. У населения вымогали деньги и ценности, грабили деревни, предавали огню целые районы — и все эти бесчинства считались совершенно нормальными действиями. Однако даже в этих случаях действовали определенные ограничения. Тот, кто преступал определенную черту, например грабил церкви или насиловал женщин, принадлежавших к высшим сословиям, мог предстать перед судом. Наиболее вероятным это было при пленении такого воина. Однако наблюдались случаи, когда рыцарский суд устраивал сам его сеньор. Наказанием рыцаря, как правило, было бесчестие, лишение его имущества, а в крайних случаях — даже смерть.

Третьей сферой, в которой идея войны как способа установления справедливости во взаимоотношениях между отдельными людьми повлияла на процесс ее ведения, стала возможность улаживания споров с помощью дуэли. История изобилует примерами, когда военные противники вызывали друг друга на поединок, так как это было логичным выводом из представления о войне как о подходящем средстве определения правого и неправого. В 1056 г. император Генрих III вызвал на поединок короля Франции Генриха I. В 1194 г. король Франции Филипп-Август вызвал английского короля Ричарда львиное Сердце на дуэль «пять против пяти», но, отказавшись участвовать лично, тоже получил отказ. Известно и много других случаев вызова, например: в 1282 г. Петр Арагонский выступил против Карла Анжуйского; в 1346 г. — польский король Казимир III против Иоанна Слепого, короля Богемии; в 1383 г. — король Англии Ричард II против французского короля Карла IV. Даже в 1528 г. император Карл V вызвал на дуэль Франциска I: предметом спора была провинция Бургундия. Французский король собирался принять вызов, по крайней мере так он заявил. Однако его генеральные штаты запретили ему участие. Они, не церемонясь, заявили ему: «Вы — это не Франция», что может служить лучшим доказательством того, что переход от эпохи Средних веков к Новому времени уже начался.

У всех этих дуэлей было одно и то же провозглашаемое обоснование, а именно — желание «предотвратить кровопролитие среди христиан». Предполагалось, что этой похвальной цели можно достичь, ограничив борьбу основными соперниками или теми лицами или группами, кого они, возможно, назначат вести бой от своего имени. Хотя ни один из предлагавшихся поединков между королями не состоялся, сам факт, что они планировались — причем, насколько известно, всерьез, — во многом свидетельствует о правовом характере средневековой войны. Более того, коллективные дуэли между специально отобранными рыцарями с каждой стороны иногда действительно имели место, например Combat des Trente («Битва тридцати»), поединок между англичанами и французами, который состоялся в 1351 г. в Бретани, или «Disfetta di Barletta» («Полное поражение чеглока»), поединок 1503 г., в котором тринадцать итальянских рыцарей сошлись с тринадцатью рыцарями из Франции и нанесли им поражение.

И последняя, но не менее важная ремарка: представление о войне как о правовом действии и сама необходимость добиться того, чтобы победа была «засчитана», означали также, что бывали случаи, когда воюющие стороны отказывались от реальных тактических преимуществ для того, чтобы сражаться на равных условиях. Так было уже во время битвы при Мальдоне, которая описана в знаменитой поэме X в., когда обороняющиеся саксы покинули свои укрепленные позиции и потому потерпели серьезное поражение. В 1206 г. король Венгрии Бела IV попросил официального разрешения короля Богемии Оттокара II пересечь реку Морава для того, чтобы могла состояться битва при Крессенбруне, и получил его. Еще один пример: в 1367 г. при испанском городе Нахера Генрих Трастамара покинул крайне выгодные позиции, чтобы встретиться с врагом в чистом поле. Поскольку большинство тех, кто добровольно отказывался от своих преимуществ, оказывались разбиты, напрашивается вывод, что некоторые из этих преданий, вероятно, представляют собой оправдания этих поражений post hoc. Однако каждой эпохе свойственны свои способы рассуждения. В наши дни генерал, который будет объяснять свое поражение вероломством врага, просто навлечет на себя обвинения в глупости. Напротив, тот факт, что рассказы, подобные вышеприведенным, имели хождение и могли рассчитывать на доверие со стороны слушателей и читателей, дает некоторое представление о том, как мыслили люди в Средние века.

В заключение отметим, что древнеримская и средневековая война — два наиболее ярких примера из многих, которые можно привести, — не походили на современную войну и не были hors de loi. Каковы бы ни были различия между ними, ни та ни другая не были основаны на гоббсовском представлении, уравнивающем правоту и силу. Наоборот, вооруженный конфликт рассматривался как существующий в рамках правил и являющийся средством принуждения к их исполнению; к тому же, поскольку эти правила, по крайней мере отчасти, были божественным установлением, то те, кто нарушали их, рисковали навлечь на себя гнев небес в дополнение к недовольству людей. Римляне считали свои войны справедливыми ipso facto, при условии, конечно, что соблюдались все надлежащие процедуры. Напротив, разные средневековые ученые (а также государи, при дворе которых они служили) часто придерживались несовпадающих взглядов на то, каковы признаки справедливой войны и какие войны в ту пору были справедливыми. Хотя очевидно, что каждая сторона пыталась поставить право на службу своим нуждам, это само по себе очевидное доказательство важности права. Несмотря на то что закон войны нередко нарушался, он столь же часто защищал тех, кто был вовлечен в войну, или приводил к наказанию тех, кто был замечен в его нарушении. Все это убедительно свидетельствует о том, что современный стратегический взгляд на войну как на продолжение политики ни единственно возможный, ни единственно правильный.

 

«Неполитическая» война: религия

Для людей, воспитанных в рамках иудео-христианской традиции, идея войны как орудия религии не является неожиданной. Такого типа война многократно засвидетельствована уже в Ветхом Завете, где войны между народами были одновременно конфликтами, в которых подтверждалось либо опровергалось превосходство богов, которым они поклонялись. Соответственно, религиозные критерии использовались для того, чтобы разграничить различные виды войны и для каждого вида установить свои законы. На верхней ступени иерархии стояла, как ее стали называть позже, «milchemet mitzvah» (священная война). Существовало два вида священных войн. Либо они велись против народов, которые были особо отмечены Богом как Его враги, например амалекитяне; либо такие войны служили достижению какой-либо священной цели, например завоеванию земли Израиля. В любом случае такие войны считались чем-то большим, чем просто людские дела; если можно так выразиться, они олицетворяли собой спор, стороной в котором был сам Господь Бог.

«Milchemetmitzvah» представляла собой войну на уничтожение в полном смысле этого слова. Израильтяне, которые участвовали в них, были строго и безоговорочно обязаны не щадить никого и ничего. Мужчины, женщины, дети и даже живые существа, не являющиеся людьми, такие, как ослы и скот, — все должны были предаваться мечу. Все материальное имущество должно было быть сожжено, единственное исключение составляли золото, серебро, медь и железо (последнее считалось драгоценным металлом), которые предписывалось принести в дар Богу. Эти предписания сопровождались божественными санкциями. Когда после падения Иерихона отступник забрал одежду, а также немного золота и серебра, он тем самым навлек кару на израильтян, которые потерпели поражение в битве при Гае. Далее Библия повествует о царе Сауле, который, завоевав амаликитян, не смог убить их царя и уничтожить добычу, как ему было предписано. На основании этого пророк Самуил провозгласил, что тот лишается своего царства; Саул так и не оправился от этого удара и был с тех пор одержим злым духом, как говорили в то время, а мы сегодня, вероятно, назвали бы это депрессией.

Ко второму виду войн относятся те, которые вели израильтяне против мадианитян (Числа, 30–32). На этот раз casus belli послужило отмщение по менее значительному поводу, поскольку старейшины мадианитян разделяли вину, попросив пророка Валаама наложить проклятие на народ Израиля. В порядке возмездия Господь приказал Моисею начать войну. Цари мадианитян вместе с остальными взрослыми мужами потерпели поражение и были истреблены, а их города — сожжены. Сначала женщин и детей мадианитян пощадили, хотя позже Моисей, ссылаясь на Божий гнев, приказал, чтобы дети мужского пола и все женщины, кроме девственниц, разделили судьбу мужчин. В этом случае приказ уничтожить всех не относился ни к одушевленному, ни к неодушевленному имуществу. Вместо этого Моисей совершил ритуальный обряд очищения, и после того как это было сделано, разделил все имущество между сокровищницей Господа и самими воинами.

Кроме священных войн разного уровня, из Библии также известны нерелигиозные, или «обычные», войны, «правила ведения» которых отличались от описанных выше. Хотя Бог и не был напрямую вовлечен в данный вид конфликта, Его приказы по поводу их ведения были совершенно определенны. Перед началом боевых действий необходимо было дать врагам шанс сдаться; в этом случае все, что от них требовалось, — это стать рабами, платящими дань. Если это великодушное предложение отклонялось, израильтяне получали право действовать как обычно. Все враги мужского пола подлежали уничтожению, а все их женщины и дети — пленению. Разница заключалась в том, что воинам разрешалось пользоваться по своему усмотрению добычей, полученной в ходе нерелигиозной войны, включая даже продовольственные запасы мертвого врага. Кроме того, поскольку речь не шла о религиозных вопросах, мобилизация сил была наполовину добровольным делом. В то время как в священной войне обязан был участвовать «даже жених, которого она застала во время свадьбы» (Маймонид), в случае нерелигиозной войны тот, кто только что построил дом, посадил виноградник, женился или признавался в трусости, имел право в ней не участвовать.

В данной книге мы не будем детально рассматривать, каким образом эти предписания выполнялись на практике. Достаточно сказать, что в той степени, в какой война рассматривалась как инструмент религии, право объявлять ее принадлежало религиозным, а не светским властям. Религиозные критерии также определяли, кто должен принимать в ней участие, следует ли предлагать пощаду врагу и что делать с добычей. Эти критерии даже могли влиять на реальный ход боевых действий, как в случае с Маккавеями, которые отказывались воевать в субботу, пострадали за свое религиозное рвение и были вынуждены получить у тогдашних священников особое разрешение на отступление от религиозной нормы. Более того, Господь Своей мудростью предвидел возможный конфликт между религией и тем, что мы сегодня назвали бы «интересами». Поэтому Он предупредил израильтян, что в случае священной войны им не разрешается занимать жилище поверженного врага, но они обязаны разрушить его до последнего камня.

Поскольку в Новом Завете содержится настолько же мало упоминаний о войне, насколько Ветхий Завет изобилует ими, то ранние христиане столкнулись с дилеммой. Желая следовать заповеди «взявшие меч мечом погибнут» (Мф. 26:52), они не могли взять за образец для подражания Моисея, Иисуса Навина и Давида; взявши же их за образец, они не могли отказаться от войны. Отцы Церкви обсуждали эту проблему между собой, предлагая различные изобретательные решения. Однако в первые несколько веков мысль о том, чтобы отказаться от войны и подставить другую щеку противнику для удара, больше отвечала практическим требованиям маленького, слабого сообщества.

Ситуация изменилась, когда христиане стали составлять значительную долю населения, и еще больше — после того, как Константин провозгласил христианство официальной религией своей империи. Евсевий в первой половине IV в. различал две группы христиан. Миряне должны были взвалить на себя бремя гражданской деятельности и вести войну — конечно, при условии, что та была справедливой. Духовенство, занимая более высокий уровень, должно было воздерживаться от войны и от всех других мирских дел, всецело посвящая себя служению Богу. Прошло совсем немного времени, и Амвросий — будучи римским чиновником по своему образованию и святым по призванию, — продолжая ту же линию рассуждения, восхвалял храбрость христианских солдат, сражающихся за Рим против варваров. По Амвросию, проблема состояла в том, что варвары отказывались покориться Божьему наместнику на земле, каковым в данном случае был христианский император Грациан. Поскольку они тем самым сделали себя Его врагами, христианам не только позволялось присоединяться к войне против них — это было их священной обязанностью. И не существовало такой суровой кары, которую не заслуживали бы враги, по крайней мере в принципе.

Взгляды Амвросия прекрасно подходили для периода, когда враги христианского мира, который в то время воплощался в Римской империи, представляли собой язычников, находящихся, как считалось, вне цивилизации. В измененной форме эти представления продолжали действовать на протяжении почти всей эпохи Средневековья, если принимать во внимание, что в этот период происходило большое количество войн, которые велись либо против еретиков, либо против неверных. Так как представители обеих групп считались врагами Господа, воевать с ними было священной обязанностью. Результатом этого могло быть уничтожение целых общин, как это случилось в XIII в. во время альбигойского крестового похода. Участники собственно крестовых походов поначалу руководствовались подобными же идеями, в результате чего христиане, когда они в 1099 г. захватили Иерусалим, вырезали население до тех пор, пока улицы не были залиты кровью, а лошади не утопали в ней по лодыжку. Но даже в этом случае военные действия со временем стали вести к взаимному признанию друг друга воюющими сторонами. За признанием следовало уменьшение жестокости, большая готовность ограничивать насилие, щадить мирное население, принимать выкуп, обмениваться пленными и т. д. Хотя по приказу Ричарда Львиное Сердце в 1191 г. был уничтожен гарнизон крепости Сен-Жан Д’Акр, все же крестовые походы были не менее и не более кровавыми, чем средневековые войны в целом.

Доводя выводы до логического конца, необходимо заметить: идея войны во имя веры неизбежно означала, что война может вестись только Церковью или по крайней мере от имени Церкви; и римские папы Григорий VII и Урбан II в XI в. действительно пришли к такому заключению. Хотя даже Иннокентий III в начале XIII в. не обладал достаточной властью, чтобы навязать всем данную точку зрения, в таких попытках не было недостатка. Церковь даже учредила несколько воинских орденов, которые пытались совместить идеал монаха с идеалом воина и которые посвятили себе битвам во имя блага. Более того, Церковь пыталась устанавливать ограничения и на нерелигиозные войны. Движение Pax Dei (За мир Божий), уже упоминавшееся выше, представляло собой попытку обеспечить то, чтобы с христианами обращались не так, как с еретиками и язычниками. Впоследствии возникло так называемое движение Treuga Dei (Перемирие Господне), участники которого пытались ограничить продолжительность боевых действий. В итоге было разрешено вести бои только с понедельника по среду. Церковь даже интересовалась оружием, применяемым на войне; в конце концов именно Второй Латеранский Собор, а не какой-либо рыцарский суд, в 1139 г. запретил использование арбалета как оружия, применяемого только против язычников.

По мере того как эпоха Средневековья подходила к концу, идея религиозной войны отнюдь не умирала, напротив, ее еще ожидал великий триумф. Ведя кампании в Южной и Центральной Америке после 1492 г., испанцы и португальцы действовали во имя Креста. Испытывая страх Божий, они всегда предоставляли индейцам возможность принять христианство, истребляя их только если они не понимали требования или не подчинялись. На протяжении почти полутора веков, после того как Мартин Лютер прибил свои Девяносто Пять тезисов на дверь церкви в Виттенберге, католики и протестанты состязались друг с другом в призывах к священной войне, нередко вырезая целые поселения, жители которых не соглашались с их взглядами на природу Христа. Испанская армия во Фландрии была настолько религиозна, что даже мятежные части носили образа с изображением святой девы Марии. Войска Густава Адольфа, так же как и «железнобокие» войска Кромвеля, шли в бой, распевая церковные гимны, и современники не замедлили приписать их победы этому факту. Роль, которую играла религия в войне, отражалась и в учебниках по военному делу того периода. Вступительные главы многих из них были посвящены религиозным порядкам, которые командование должно было учредить, а рядовые — соблюдать; это сравнимо с тем, как если бы анализ современных американских вооруженных сил должен был бы начинаться с описания системы военных капелланов.

Таким образом, по крайней мере на декларативном уровне, религиозная война оставалась важнейшей формой войны в Европе до самого начала Нового времени. Хотя ее подлинную степень важности трудно определить, лучше всего это можно сделать с помощью проведения аналогии с современностью. Что бы мы ни думали о попытке американцев «спасти демократию» во Вьетнаме, вероятно, это не так уж отличалось от попыток короля Испании Филиппа II спасти души его голландских подданных от поразившей их протестантской ереси. В обоих случаях нельзя сказать, что к идеализму не примешивались разного рода оппортунистические соображения. Часто такого рода смешение мотивов приводило к странным действиям воюющих (кстати, ветераны Вьетнамской войны признают фразу «сожжение еретиков ради спасения их душ» удивительно актуальной), а также к не менее странным союзам. Однако в обеих ситуациях присутствовала большая доля идеализма, особенно на начальном этапе. Подобно тому как сегодня многие европейцы не могут представить себе справедливое общество, которое не было бы демократическим, также и в средневековой Европе нельзя было даже вообразить себе цивилизованное общество, которое не основывалось бы на правильной религии. В каком бы обличии ни являлся идеализм, нет никакого сомнения, что он сильно повлиял на процесс принятия решений и еще долго продолжал оказывать влияние уже после того, как обстоятельства изменились. Когда идеалы стали более приземленными, то же самое произошло и с войной.

Начиная с Вестфальского договора, который, кстати, был первым документом такого рода, лишенным упоминаний о Боге, европейцы в целом отказались от религиозных мотивов в пользу более «прогрессивных» причин для уничтожения друг друга. Однако в той части мира, которая была привержена исламу, подобное произошло гораздо позже и в гораздо более ограниченной степени. Коран делит мир на две части — dar alIslam (дом ислама) и dar alHarb (дом меча), которые находятся в состоянии непрекращающейся войны. Современные исламские секты различаются по степени важности, которую они приписывают джихаду по сравнению с другими религиозными обязанностями; но считается, что каждый свободный, взрослый, физически здоровый мусульманин мужского пола обязан сражаться и умереть во славу Аллаха. Вопрос лишь в том, следует ли даровать неверным хотя бы временное перемирие. Многие ранние ученые последователи Корана полагали, что арабы-завоеватели имели право подвергать смерти жителей захваченных земель в случае, если те отказывались принимать ислам. В действительности им обычно предоставлялась возможность сдаться, после чего они были вынуждены платить завоевателям дань; эти общины считались находящимися под защитой мусульман, хотя и имеющими низший статус.

В течение первых десятилетий после возникновения ислама предполагалось, что мусульманский мир останется единым под властью своего калифа и что область его господства продолжит расширяться, пока не охватит весь мир. Вследствие этого джихад в действительности стал единственно возможной формой отношений, которая могла существовать между правоверными мусульманами и неверными. Но шло время, а эти условия так и не были достигнуты, и поэтому появились другие виды войны. Нужно было приспособиться к возможности длительного сосуществования с немусульманскими политическими образованиями, такими, как Византия, а также принять во внимание возможность того, что мусульмане могут утратить свои территории, как это случилось в первый раз в XI в., когда норманны завоевали Сицилию. Начиная с XII в. стала в изобилии появляться литература отчасти религиозного, отчасти юридического характера, где делались попытки определить, что именно мусульмане могут сделать с не-мусульманами и при каких обстоятельствах. Некоторые ученые зашли столь далеко, что предложили третью категорию деления мира, которая занимала промежуточное положение между dar al Islam и dar al Harb, а именно dar al sulh. Данный термин использовался применительно к государствам, которые, хотя и не относились к числу верных исламу, но вступили в договорные отношения с мусульманским миром.

Идея джихада столкнулась с еще большими трудностями, когда мусульманский мир распался на воюющие государства, которые, в свою очередь, часто исповедовали разные версии ислама. Стало необходимым различать по меньшей мере два вида войн: против неверных, с одной стороны, и против таких же мусульман — с другой. Аль-Мавради, придворный ученый X в., служивший багдадскому калифу, разделил войны против мусульман, в свою очередь, на три класса. Один вид представлял собой джихад против вероотступников (ahl al ridda), другой — против бунтовщиков (ahl al baghi), третий — против тех, кто отрицал авторитет духовного лидера (al muharabin). Предполагалось, что войны каждого вида должны вестись различными методами и сопрягаться с разными наборами обязательств по отношению к врагу. Например, пленников Muharabin не полагалось подвергать казни. Поскольку они рассматривались как часть неоскверненного мира ислама (dar al Islam), их дома не следовало сжигать, а сады вырубать.

Подобно иудеям и христианам, мусульмане разработали подробную процедуру ведения религиозной войны. Сначала неверным предоставлялась возможность принять ислам; однако считалось, что те из них, которые раньше уже отказались это сделать, были предупреждены заранее, и их могли подвергнуть внезапной атаке. В случаях когда предъявление таких требований подвергало опасности саму мусульманскую армию, объявление войны не считалось необходимым. Хотя побежденные иноверцы не имели права на жизнь, мусульмане иногда могли проявить милосердие, пощадив женщин, детей, других беззащитных людей; в этом случае их средства к существованию не подлежали изъятию и уничтожению. Пленники рассматривались как часть добычи; те, кто отказывались принять ислам, могли быть обращены в рабство или казнены, хотя бытовало и другое мнение, что вместо этого их можно освобождать за выкуп. Что касается добычи, то одна пятая часть ее принадлежала калифу, одна пятая — пророку (на практике она расходовалась на благотворительность), а остальное получали воины. Поскольку правила раздела добычи устанавливались религией, они не могли быть самовольно изменены калифом.

В этом кратком разделе невозможно привести все известные примеры того, когда война служила инструментом религии. Даже в краткий список пришлось бы включить не только ацтеков, чья стратегия определялась необходимостью брать пленных, чтобы принести их в жертву, но и многочисленные так называемые примитивные общества по всему миру. Однако если ограничиться тремя великими монотеистическими религиями, становится очевидно, что историческое развитие их взглядов на войну шло разными путями. Независимое существование евреев было прервано разрушением Первого Храма. С тех пор и до нашего века они могли наслаждаться независимостью в течение всего лишь краткого периода со 164 по 57 год до нашей эры. В результате, когда во II и III в. н. э. начал развиваться религиозный закон (Halacha), идеи по поводу войны отошли на периферию как представлявшие интерес только для небольшого числа ученых, далеких от практических проблем. Однако понятие «milchemet mitzvah» и соответствующая терминология никогда не были полностью забыты. Хотя образование современного Израиля произошло в основном благодаря усилиям атеистов-социалистов, решительная победа в Шестидневной войне 1967 г. была многими воспринята как дело рук Господа, и ее восприятие было окрашено мессианскими оттенками. Сегодня Израиль переживает возрождение экстремистских группировок, которые ничего не желают так сильно, как возрождения этой кровавой идеи и практического ее применения.

Хотя раннее христианство заявляло о своей оппозиции войне и кровопролитию, как только христиане пришли к власти, они сменили тон. На протяжении всего Средневековья и даже в начале современной эпохи христиане сражались с язычниками и друг с другом. В первом случае, а зачастую и во втором они действовали именем Креста, который несли перед собой, когда отправлялись в бой, следуя примеру Константина, возведенному с тех пор в обычай. Средневековая Церковь даже предприняла попытку установить монополию на организованное насилие, учредив воинские ордена, сочетавшие идеалы религии и войны. Конечно, «Воинствующая Церковь» никогда не была способна добиться своей цели превращения светского правительства в орудие исполнения своей воли. Всегда находились те, кто воевали во имя других идей, будь то идеи, основанные на феодальном праве, или же, начиная с XVI в., на raison d’etat. Но и во все времена находились представители Церкви, которые оставались твердыми в своем осуждении любого кровопролития; Св. Франциск Ассизский был лишь одним из многих известных христиан, которых можно упомянуть в этой связи.

В Европе идея войны как продолжения религии никогда не имела такого влияния, как в течение примерно одного века после Реформации, что привело к бесчисленным войнам, которые ничуть не уступали по своей жестокости другим, имевшим место в истории. Однако влияние религиозных мотивов ослабело после 1648 г. Хотя правители до сих пор могут использовать их, чтобы вдохновлять своих подданных, начиная с конца XVII в. современные государства не вели войн во имя религии и не руководствовались религиозными правилами при их ведении. В действительности наблюдалась тенденция отделить «реальное ведение войны» от всего остального. Несмотря на то, что религия все еще могла иногда оказывать влияние на такие факторы, как боевой дух войск или уход за ранеными, «стратегия» все больше и больше становилась сферой хладнокровного, расчетливого подхода, который впервые был сформулирован Макиавелли и нашел свое воплощение в трудах Клаузевица.

Именно потому, что формирование светских государств в исламском мире началось только в конце XIX в., ислам намного медленнее, чем конкурирующие религии, отказывался от идеи религиозной войны. Хотя сегодняшние Сирия, Египет и другие страны заявляют, что они светские государства, в них все еще силен элемент традиционализма. Цель традиционалистских групп — возврат к священному закону шариата, и каждая неудача государственных лидеров объясняется их нежеланием пойти на это. Как ясно показывают недавние примеры Ливана, Ирана и Афганистана, идея джихада все еще имеет большое влияние — настолько серьезное, что, в отличие от ситуации в большинстве современных государств, там у этой идеи нет недостатка в добровольцах, готовых пожертвовать во имя нее жизнью. Хотя джихад главным образом направлен против «отравленных тлетворным влиянием Запада» правящих элит, и лишь во вторую очередь — против неверных, сегодня в мусульманском мире мотивационная сила этой идеи столь же сильна, как и раньше. Все это свидетельствует о том, что и сегодня идея войны как продолжения религии, особенно в экстремистских формах, вовсе не умерла. Западным стратегам, последователям Клаузевица, пошло бы на пользу принять этот факт во внимание; в противном случае, не постигнув суть священной войны, они вполне могут стать ее жертвами.

 

«Неполитическая война»: война за выживание

До сих пор в нашем анализе мы исходим из того, что войны ведутся ради чего-то; стало быть, разграничение, проводимое Клаузевицем, между войной, ее средствами и возможными целями, принималось нами как данность. На протяжении истории цели, ради которых люди сражались, были чрезвычайно разнообразны. В их число входили раз — личные светские «интересы», такие как территориальная экспансия, власть и нажива; но в их число входили также и абстрактные идеалы, такие как закон, справедливость, «права» и вящая слава Божия, и все они в действительности составляли различные комбинации друг с другом и нерелигиозными интересами. Хотя вышеперечисленные критерии до определенной степени полезны, парадокс состоит в том, что они не затрагивают того, что, возможно, было важнейшей формой войны во все времена. Это, конечно, война ради самого выживания сообщества. Столкнувшись с данным видом войны, даже самые фундаментальные понятия стратегии начинают терять смысл, доказывая таким образом свою неадекватность в качестве инструментов для анализа и понимания.

Есть особая ирония в том, что именно тогда, когда ставки наиболее высоки, а общество напрягает все силы для борьбы не на жизнь, а на смерть, обычная стратегическая терминология перестает работать. При таких обстоятельствах заявить, что война — «инструмент», служащий «политике» сообщества, которое «ведет» эту войну, означало бы расширить все эти три термина до полной бессмыслицы. Там, где стирается грань между целями и способами, даже сама идея о том, что война ведется «за» что-либо, малоприменима к действительности. Трудность заключается именно в том, что война этого типа не является продолжением политики другими средствами. Вместо этого было бы более правильным сказать, вспомнив сочинение Людендорфа о тотальной войне, что война как таковая сливается с политикой, становится политикой, сама и есть политика. Война этого типа не может быть «использована» для достижения той или иной цели, она также ничему не «служит». Напротив, вспышка насилия лучше всего может быть понята как высшее проявление существования, а также как его торжество.

Когда перед участниками встает вопрос «Быть или не быть?», война утрачивает свои обычные атрибуты и обнажает свою суть. На этом этапе телеологические рассуждения, основанные на таких понятиях и словах, как «причина», «цель», и «для того чтобы», вероятно, приносят больше вреда, чем пользы. Трудность коренится в том факте, что все эти понятия подразумевают устойчивое, упорядоченное поступательное движение от прошлого к настоящему и от настоящего к будущему. Если общество потерпит поражение в своей борьбе за существование и его культура погибнет (если, в соответствии с ультиматумом, который предъявили персы городу Милету в 490 г. до н. э., «мужчины будут порабощены, дети оскоплены, женщины изгнаны, а страна отдана чужеземцам»), — то для такого общества это поступательное движение будет прервано или даже вообще прекратится. Когда будущего нет, а прошлое уничтожено, даже сама мысль о такого рода войне затруднительна, и автор, чтобы донести свои идеи, вынужден по большей части отказываться от рассуждений и прибегать к метафорам и примерам.

Например, сказать, что народ Алжира в своей восьмилетней борьбе за освобождение от французского владычества «использовал» войну, преследуя политические интересы, означает сильно погрешить против истины. Политику нельзя путать с национальным самосознанием и тем более отождествлять с самим фактом существования того или иного народа. В противном случае масштабы «инструмента» расширяются до тех пор, пока он не станет тождественным «цели», которой служит, вследствие чего различие между ними потеряет всякий смысл. В 1954–1962 гг. именно французское государство, надежно защищенное Средиземным морем, воевало из политических целей, будь то обеспечение продолжения своего господства, защита колонистов европейского происхождения, контроль над нефтью Сахары или сохранение за собою статуса великой державы (который в то время все еще был связан с обладанием колониями). Напротив, алжирцы не воевали за свои интересы, не было у них и правительства, которое оказалось бы способно их сформулировать. Если бы интересы — т. е. то, что выгодно алжирцам как индивидам, были единственным поставленным на карту, то наверняка большинство из них поступили бы разумно, оставшись дома и занимаясь своими делами. Если бы Фронт национального освобождения (Front de Liberation Nationale) заявил народу, что сражается во имя какой-то «политики», он бы никогда не получил и доли той поддержки, которую ему удалось получить вопреки всем усилиям французов.

Обсуждаемый предмет выходит за рамки чистой семантики. Говорить на языке стратегии и думать о «политических целях», как будто они в равной степени относятся к французам и алжирцам, значит создать зеркальный образ, ни на чем не основанный и, что еще хуже, скрывающий истинные причины поражения и победы. Сражаясь за то, что оно считало своими политическими целями, французское правительство должно было заниматься подсчетом выгод и издержек, каким бы приблизительным и неточным он ни был. После того как оценки были произведены, оно «принимало решение о распределении» тех или иных конкретных ресурсов и «использовало» их для подавление восстания. В действительности потери французов были довольно невелики: 22 тысячи военнослужащих и около трех тысяч гражданских лиц убитыми не идут ни в какое сравнение с числом погибших в обычных дорожно-транспортных происшествиях, произошедших за все время, пока длился этот конфликт. Но, в конце концов, французы признали свою ошибку, заключив, что цена упорства превышает будущие выгоды. Таким образом, становится очевидно, что бухгалтерская рациональность на самом деле является предпосылкой капитуляции: французы потерпели поражение именно потому, что вели войну «как продолжение политики другими средствами».

Ситуация с алжирской стороны была совершенно иной, и чем дольше длился конфликт, тем яснее это становилось. Возглавляемое ФНО население никогда не занималось сравнением выгод и издержек; если бы это было сделано, то, скорее всего, соответствующее «Управление оценки чистой выгоды» отговорило бы алжирцев от борьбы еще до того, как она началась. Сражаясь же за существование нации, алжирцы могли выдержать карательные санкции практически неограниченных размеров — ко времени окончания конфликта их потери убитыми составили, по разным оценкам, от 300 тысяч до одного миллиона человек при численности населения, составлявшей одну треть населения Франции. Что еще более важно, сравнение выгод и издержек, в той мере, в какой их вообще можно было применить, приводило к противоположному результату. Чем больше были страдания и разрушения, тем меньше оставалось терять алжирцам. Чем меньше им оставалось терять, тем больше становилась их решимость добиться того, чтобы их жертвы не были напрасными. Французам, которые были пленниками общепринятого стратегического мышления, как и другим «рациональным» нациям до и после их, потребовалось много времени, чтобы осознать этот факт. Когда они, наконец, осознали, что происходит, когда до них дошло, что для алжирцев каждый новый убитый мужчина или женщина становились дополнительной причиной для продолжения борьбы, — французы уступили.

Еще один хороший пример войны как борьбы за существование показал Израиль в 1967 г. Окруженные численно превосходящим их противником, который никогда не скрывал своих намерений покончить с государством Израиль, как только ему представится такая возможность, израильтяне долгое время пребывали в тревоге. Когда в мае того года президент Египта Насер направил шесть дивизий на Синай, отклонил миротворческие инициативы ООН и закрыл Тиранский пролив, правительство и народ Израиля охватила паника. Когда Сирия и Иордания объединились в коалицию с Египтом, паника усилилась. Считалось — неважно, ошибочно или справедливо, — что второй Холокост неизбежен. Долгое время было модно, и не только в Израиле, сравнивать египетского диктатора с Адольфом Гитлером. Теперь же думали, что он и его союзники поставили себе цель уничтожить государство, истребить значительную часть еврейского населения Израиля и изгнать остальных.

На самом деле по мере углубления кризиса необходимость принимать во внимание политические факторы уменьшалась. Одно за другим отпадали обычные соображения, такие как задабривание союзников, достижение целей и сбережение ресурсов. Настал момент, когда даже ожидаемое число израильских потерь стало никому неинтересно; в то время как в парках Тель-Авива проходили церемонии их освящения, чтобы использовать те как кладбища, «политика» уступила место первобытному страху и желанию народа продать свою жизнь подороже. В этот момент Израиль начал войну. На протяжении шести славных дней понятия «Израиль» и «война» были тождественны. Как только прозвучал сигнал, население страны испытало огромное чувство освобождения подобно тому, что испытывает легкоатлет в начале дистанции, когда напряжен каждый мускул и ничто его больше не может удержать. Армия обороны Израиля вырвалась на свободу и провела блестящие сражения, разбив арабские армии и одержав победу, столь же быструю, сколь и неожиданную.

Как показывают эти и другие исторические примеры, которых великое множество, война за существование может быть как долгой, так и краткой. Она может вдохновить народ на подвиги доблести и стойкости, намного превосходящие те, на которые пришлось бы пойти, если бы речь шла просто о том, чтобы «достичь» цели, «реализовать» политику, «расширить» сферу влияния или «защитить» интересы. Такая война может вдохновить людей на жертвы, которые невозможно представить себе в «обычное» время; иногда в таких случаях выгоды и издержки даже меняют знаки, и каждая новая понесенная потеря попадает в графу «прибыль». Кроме того, тот, кто борется за существование, имеет еще одно преимущество. Нужда не знает правил, и борец чувствует себя вправе нарушать правила войны и применять неограниченную силу, тогда как его противник, сражающийся ради достижения политических целей, не может этого сделать, иначе пострадает от последствий, которые описывались выше.

Было бы неправильным также полагать, что война за существование — второстепенное явление, представляющее собой незначительное меньшинство среди всех конфликтов. Напротив, с течением времени любая война имеет тенденцию превращаться в борьбу за выживание, при условии, что военные действия достаточно интенсивны, а потери достаточно велики. Это происходит потому, что чем дольше продолжается конфликт и чем дороже он обходится, тем выше вероятность того, что причины, по которым он начался, будут забыты. Чем больше принесено жертв, тем более настоятельной становится необходимость оправдать их в глазах всего мира и в своих собственных. Если считать существование высшей целью, то в результате на уровне деклараций, а также зачастую и на практике, любая затяжная война между равными противниками, если она не угаснет сама собой, скорее всего, превратится в борьбу не на жизнь, а на смерть.

Хороший пример того, как это бывает в действительности, дает Первая мировая война. Если судить по терминологии, которую использовали дипломаты в беспокойном июле 1914 г., конфликт разгорелся вокруг таких понятий, как «баланс сил», «утраченные территории», «спорные территории», а также «коалиции», которые, в свою очередь, повлекли за собой нечто, называемое «честью». Все эти проблемы напрямую затрагивали жизнь лишь небольшого числа людей в воюющих странах; в каждой стране было много тех, кто, подобно бравому солдату Швейку, полагал, что существующая система коалиции обязывала Австрию воевать против Турции, Германию («этот немецкий сброд») — напасть на Австрию, а Францию — прийти на помощь осажденной Австрии. Несмотря на то что ревматизм приковал его к инвалидному креслу, Швейк с энтузиазмом приветствовал войну. Он не перестал приветствовать войну даже тогда, когда ситуация прояснилась и все осознали, что война будет вестись в союзе с Германией против Франции, таким образом поднимая щекотливый вопрос о том, не был ли энтузиазм бесчисленных швейков в воюющих странах основан на недоразумении.

Время — злейший враг энтузиазма, и война тоже иллюстрирует это правило. Со временем энтузиазм народов начал иссякать, и ему на смену пришла мрачная решимость. Потери со стороны Британского Содружества наций, составившие около 750 тысяч человек убитыми, не могли быть оправданы необходимостью спасти бедную маленькую Бельгию, с которой Великобритания фактически никогда даже не подписывала формального договора. Полуторамиллионные потери французов не могли быть оправданы необходимостью вернуть Эльзас и Лотарингию, принимая во внимание тот факт, что на протяжении сорока трех лет Франция прекрасно обходилась без этих провинций. Потери немцев, составившие два миллиона убитыми, нельзя списывать на желание Второго рейха помочь союзной Австрии, не говоря уже о том, чтобы оправдать их стремлением поддержать некий мистический «баланс сил». Чем больше льется крови и тратится средств на войну, тем настоятельнее становится требование, что все это должно быть чем-то оправдано. Первоначальные, сравнительно скромные цели войны разрастались все больше и больше. Выяснилось, что народы сражаются за создание Mitteleuropa, или ради того, чтобы усмирить германский «милитаризм», или для того, чтобы «сделать мир безопасным для демократии», или даже ради того, чтобы положить конец войне как таковой. Все эти лозунги едва ли могли скрыть тот факт, что люди ввязались в борьбу не на жизнь, а на смерть, даже не зная, почему или ради чего. Борьба стала поддерживать и оправдывать сама себя, подпитываясь реками пролитой крови. Она продолжалась и продолжалась, закончившись только тогда, когда одна из воюющих сторон была настолько истощена, что социальные связи начали разрушаться, и на смену общей заботе о существовании нации как целого пришел страх каждого отдельного ее представителя за свою жизнь.

Вторая мировая война дает нам в некотором смысле еще более наглядный пример того, как «политическая» война превращается в войну за существование. После поражения 1940 г. война под лозунгом Mourir pour Danzig превратилась в сражение за независимое существование французского государства и, более того, французского народа. Лозунг Чемберлена «Выполним наши обязательства перед Польшей!» превратился в другой лозунг: «Остановим нацистского зверя!», а также в заявление Черчилля: «Мы будем сражаться на пляжах». По другую сторону линии фронта война, которая начиналась как попытка пересмотреть Версальский договор, или отвоевать так называемый «Польский коридор», или даже получить Lebensraum для Grossdeutsche Reich, приобрела совершенно другой характер к зиме 1941/42 года. На смену ей пришла «ein Ringen um die Nationale Existenz», которая захватила даже тех немцев, которые поначалу не были рады войне. Точно так же и на Дальнем Востоке «формирование Великой восточноазиатской сферы сопроцветания» происходило только до определенного момента. Затем на смену ему пришла борьба против «чужеземных дьяволов», которые, как считалось, лелеяли коварные планы по уничтожению всех японцев, как мужчин, так и женщин; и в этой борьбе были оправданны любые средства, даже камикадзе. Единственной воюющей сверхдержавой, которая, по мере того как война набирала обороты, не боролась за существование, были Соединенные Штаты, — недостаток, который, к великой радости Геббельса, был исправлен, когда Рузвельт потребовал «безоговорочной капитуляции».

О том, что все это может действовать и в обратном направлении, свидетельствуют мучения Америки во Вьетнаме. Неравенство противников по численности и силе, а также расстояние, разделявшее их, были настолько велики, что всякая попытка представить войну как борьбу за существование была обречена на провал из-за своей полной абсурдности. Таким образом, первоначальные цели американцев в этой войне, заключавшиеся в том, чтобы остановить распространение коммунизма и защитить демократию в южном Вьетнаме, содержали изрядную долю идеализма, пусть даже последний никогда не существовал в чистом виде. По мере эскалации конфликта требование, чтобы война велась не ради какой-то заоблачной идеалистической цели, а ради практических интересов, звучало все более настойчиво. «Интересы» использовались для того, чтобы оправдать все увеличивающиеся затраты людских и материальных ресурсов, но чем больше были эти затраты, тем сложнее было найти такие интересы, которые могли бы их оправдать. В конце концов, когда Генри Киссинджер возглавил Совет Национальной Безопасности США, он опубликовал статью, в которой говорилось, что США были во Вьетнаме просто потому, что были, — это прозвучало равносильно признанию в том, что Штаты ввязались в войну, вообще не имея на то никакой причины.

Нельзя сказать, что американский опыт во Вьетнаме нетипичен. Его разделили многие другие страны, включая даже Израиль, который когда-то показал своим врагам (и всему миру) наглядный пример того, что можно сделать, сражаясь за существование. В конце 1970-х гг., согласно имевшейся информации, Израиль увеличивал свой арсенал ядерного оружия, даже несмотря на то, что некоторые арабские страны демонстрировали готовность заключить мир. В то же время Армия обороны Израиля усиливалась в качественном и количественном отношении, пока не была создана самая мощная армия из когда-либо созданных страной такого размера. К 1982 г. стало очевидно, что существование страны больше не поставлено на карту, и это дало возможность правительству во главе с премьер-министром Бегином принять более традиционный курс и вторгнуться в Ливан. Будучи преимущественно «инструментальной», война в Ливане так и стала предметом политического консенсуса. Чем дольше она продолжалась, тем менее ясным становилось, зачем ее вообще надо было начинать. И годы спустя этот вопрос остается спорным до такой степени, что политическое руководство страны было публично обвинено в убийстве; это очень напоминает обвинения антивоенной оппозиции в убийстве американских детей, предъявленные президенту США Линдону Б. Джонсону.

Данная ситуация не лишена иронии, поскольку из всех войн, в которых участвовал Израиль, эта велась с наибольшей осторожностью и с наибольшей бережностью к сохранению человеческих жизней. Вооруженные силы Израиля в Ливане сопоставляли ожидаемые выгоды и понесенные издержки, причем не только с точки зрения своих потерь, но также с точки политической цены, которую пришлось бы заплатить, убив слишком много «невинных» арабов. Отчасти из-за этого их продвижение было необычайно медленным и неуклюжим. Военно-воздушные силы в своей дуэли с сирийскими средствами ПВО великолепно проявили себя, одержав победу, блеск которой был сопоставим разве только со степенью бесполезности этого выигрыша для окончательного исхода войны. Тем временем, осознавая необходимость удерживать число потерь на низком уровне, наземные войска продвигались медленно. Бронетанковые колонны располагали новейшей по тем временам техникой, но останавливались при малейшем сопротивлении и просили поддержки артиллерии для дальнейшего продвижения. Имея дело с противником, уступавшим и качественно, и (впервые за всю историю арабо-израильских войн) по численности, им не удалось проявить себя так ярко, как когда-то в прошлом.

Подводя итог вышесказанному, отметим, что концепция войны «по Клаузевицу», т. е. войны как «продолжения политики» лишь частично объясняет исторические факты. Очень важная форма конфликта, а именно война за выживание, если и вписывается в эти рамки, то с очень большим трудом. Война данного вида, можно сказать, опровергает закон всемирного тяготения, переворачивая с ног на голову расчеты затрат и результатов. При такого рода войне стратегическая рациональность не только не помогает одержать победу, но может стать предпосылкой поражения. Легион — имя тем, начиная с американцев во Вьетнаме и заканчивая советскими войсками в Афганистане, чьи расчеты оказались опрокинуты и спутаны решимостью противника твердо держаться и терпеть лишения. Мы бы погрешили против истины, если бы заявили, что сам факт того, что общество борется за существование, гарантирует его победу в любой ситуации. Однако правда заключается в том, что в такой войне нередко все происходит самым неожиданным образом.

В той степени, в какой всегда существовали войны за выживание того или иного сообщества, теории, которые основаны на картине мира «по Клаузевицу» и которые делают упор на рациональность, примат политики и оценку затрат и результатов, всегда оказывались неверны. Поскольку не подлежит сомнению, что такие войны будут по-прежнему иметь место в будущем, эти теории не могут служить твердым основанием для рассуждений о конфликтах, и следовательно, для планирования войны, ее ведения и победы в ней. Все вышесказанное имеет не только теоретическое значение. Лица, определяющие политику, и все, кто считают себя в состоянии рационально использовать вооруженные силы своей страны для достижения политических целей, должны усвоить урок: возможности войны, ведущейся ради интересов, по определению ограниченны, и попытки вести ее против противника, ведущего неинструментальную войну, во многих случаях не приводят ни к чему, кроме поражения.

 

Метаморфозы интересов

«Вы никогда не замечали, насколько трудно выразить чью-либо индивидуальность, как трудно точно определить, что отличает одного человека от другого, то, как кто-то чувствует и живет, насколько по-другому видят все его глаза, чувствует его душа, переживает сердце? Какая глубина скрыта в национальном характере, который, даже подвергнувшись многочисленным и тщательным наблюдениям, ускользает от мира, желающего его пленить и сделать доступным для всеобщего понимания и сопереживания? Если все эти суждения справедливы, то как возможно охватить океан всех земных народов, всех эпох и стран, постичь все, бросив на них лишь один взгляд, составив лишь поверхностное мнение или выразив все это лишь одной фразой, получив лишь неполное, размытое очертание мира? Живые картины манер, человеческих потребностей, особенностей и черт, мирских и духовных обычаев должны следовать за этим либо его предварять; следует постичь дух народа, прежде чем понять хотя бы одну его мысль или поступок. В действительности, вам придется найти то единственное слово, которое вмещает в себя все, что необходимо выразить, иначе вы будете просто воспринимать звуковую оболочку» (И. Г. Гердер).

Начиная с Макиавелли и заканчивая Киссинджером, «интерес» был термином, олицетворявшим собой ту цель, ради которой ведется война. «Интерес» — это Ковчег Завета в храме политики, расхожий товар для тех, кто принимает решения на всех уровнях. Это понятие пустило такие глубокие корни, что трактуется, как если бы оно было эквивалентно рациональности; объяснение того, почему кто-то поступил тем или иным образом, зачастую означает установление связи, вымышленной или реальной, между этим поступком и «интересом» человека. Поэтому далеко не тривиально наблюдение, что термин «интерес» в политическом понимании этого слова, т. е. то, чем обладает государство, или на что оно претендует, или что оно намеревается заполучить или защитить независимо от оснований или права на это, — является понятием Нового времени. Беря начало в мировоззрении, в соответствии с которым право и мораль считаются творением человека и полностью отделены от власти как таковой, это понятие вошло в английский язык только в XVI в., т. е. как раз в то время, когда закладывался фундамент первых государств современного типа. По-видимому, представители более ранних поколений основывали свою стратегию на другом типе мышления и вели войны ради совершенно других целей, потому что вряд ли незнакомые с этим понятием люди стали бы ради него погибать.

Попытка составить список всех целей, ради которых люди прошлых поколений вели войны, была бы равнозначна попытке написать всю историю цивилизации. Здесь я могу лишь кратко перечислить основные из этих целей. Начнем с того, что среди племенных сообществ целями войны были не столько «интересы» всего общества, сколько обиды, стремления и слава отдельных людей. Как уже следует из семантики самого слова brave («храбрец»), означающего индейского воина, взрослые мужчины в таком обществе получали статус преимущественно благодаря своей воинской отваге. Признанный храбрец мог рассчитывать на то, что к его мнению прислушаются при ведении дел племени, в том числе при принятии решений о войне и мире. Военная доблесть также давала ряд конкретных преимуществ в самых разных сферах. Часто великому воину даже не надо было «владеть» собственностью, если принять во внимание тот факт, что у него был привилегированный доступ к предметам первой необходимости; он мог рассчитывать на благосклонность представительниц противоположного пола и имел больше возможностей при выборе жен.

Как и в феодальном Средневековье, такое внимание к личной отваге парадоксальным образом вело к появлению достаточно неэффективных форм ведения войны. Например, поскольку каждый воин североамериканских индейских племен стремился лишь увеличить количество coups (фрагментов вражеских тел или оружия) и получить трофеи (человеческие скальпы), которые в остальном были совершенно бесполезны, их методы ведения войны оставляли мало возможностей для поддержания дисциплины и еще меньше — для создания организованных тактических построений. По этим и по другим причинам их типичной тактикой были засады, стычки и налеты; когда же им угрожало открытое столкновение с регулярными войсками, даже такими, которые не имели превосходства в технике, у индейцев не было никаких шансов, и они, как правило, легко бывали побеждены. Итак, можно почти с полной уверенностью утверждать, что в подобном обществе между общиной и ее «интересами» наблюдалась обратная связь. Война не только не была инструментом общей «политики» племени — напротив, она велась таким образом, что политика уступала место другим целям, которые считались более возвышенными или важными.

В некоторых примитивных обществах главной целью войны было заполучить живых пленников, чтобы потом бросить их в котел. Известно достаточно случаев, когда крайняя нужда заставляла людей питаться человеческим мясом, однако они не имеют ничего общего с войной. Исторически большинство племен, которые практиковали каннибализм на регулярной основе, делали это не из-за голода; а сама эта мысль, когда ее затрагивали антропологи, зачастую встречала лишь насмешки. Куда бы мы ни посмотрели — на Бразилию ли доколумбовой эпохи, Дагомею XVIII в. или острова Фиджи в XIX столетии, — убитых воинов не съедали немедленно, то же относится и к пленникам. Вместо этого они должны были играть роль piece de resistance в празднествах, посвященных победе. В той степени, в какой эти празднования вообще имели под собой рациональные основания, последние часто состояли в желании победителей приобрести качества убитого врага, такие, как храбрость. И в Дагомее, и на островах Фиджи этот ход мысли привел к тому, что в случаях, когда пленник не отличался храбростью, устраивали сложные обряды с целью наделить его этим качеством.

Главной целью, ради которой воевали представители высокоразвитых цивилизаций Центральной Америки, позже уничтоженных Кортесом, тоже были пленники, которых брали в огромных количествах. Однако в этом случае пленников ожидала иная судьба, нежели быть зажаренными на костре. Вместо этого их использовали — если такая фраза уместна, поскольку, по всей видимости, все происходило не без их содействия — в жертвоприношениях. Кровь их сердец должна была оплодотворить и обновить Вселенную. Чем храбрее был пленник, тем более он был ценен. Особенно выдающихся держали живыми до одного года, с ними хорошо обращались и одновременно подвергали сложным ритуалам, целью которых было подготовить плененных к предназначенной для них роли. Сами жертвоприношения носили ритуальный характер, их значимость зависела от того, какому богу предназначалась жертва. На жертвоприношения главным богам собиралось огромное число народу, они сопровождались такой пышностью и торжественностью, какую только могли обеспечить эти общества. Акт жертвоприношения был настолько важен для выживания общества, что в отсутствие обычных конфликтов устраивались особые «цветочные войны», во время которых знатные ацтеки сражались друг с другом ради того, чтобы определить будущую жертву. Даже столкнувшись с европейцами, индейцы больше старались пленить своих противников, нежели их убить, — считается, что этот факт сыграл определенную роль в гибели этих аборигенных народностей.

Не следует думать, что только далекие, экзотические народы воевали ради целей, которые кажутся нам непостижимыми. В библейской книге Судей рассказывается история о том, как народ Израиля начал войну, чтобы отомстить за женщину, наложницу одного левита, над которой надругались жители города Гива. В результате этого погибли десятки тысяч человек и было почти уничтожено колено Вениаминово. Западная цивилизация начинается с момента, когда для того, чтобы вернуть женщину, которая по собственной воле последовала за своим любовником, отправилась тысяча кораблей: началась война, длившаяся десять лет и завершившаяся разграблением царского города. Не так много времени прошло с тех пор, как добропорядочные европейцы, будучи не в состоянии договориться о том, пресуществляются ли вино и хлеб в тело и кровь Господни (или наоборот), попытались разрешить данный вопрос с помощью взаимной резни. Конечно, сейчас все эти цели, как и многие другие, можно поместить в рубрику «интересов». Однако не следует забывать слова немецкого мыслителя XVIII в. Иоганна Готфрида Гердера, которого мы цитировали в начале этого раздела: «Когда значение термина расширяется настолько, что начинает означать все, что угодно, настает такой момент, когда он не значит ровным счетом ничего».

Сегодня мы принимаем как очевидную данность утверждение, что главной целью, ради которой ведутся войны, является установление контроля над какой-либо территорией. Однако антропологи часто отмечают, что у кочевых и полукочевых племен, которые живут в пустынях или джунглях, обычно отсутствует само понятие территориальности. Скорее наоборот, распространенная там точка зрения прямо противоположна нашей: не территория принадлежит народу, а народ принадлежит определенной территории. Поскольку духи умерших предков, придававшие смысл жизни племени, были привязаны к определенным участкам земли, о завоеваниях не могло быть и речи. Опять же, если племя вдруг решало расширить свою территорию, оно не имело уполномоченного правительства и постоянной военной организации, которые были необходимы, чтобы захватить новую территорию и удерживать ее под контролем. Поэтому, если вооруженные конфликты и имели территориальную основу, то в связи с правами доступа к пастбищам, источникам воды и т. п. Каковыми бы ни были интересы, во имя которых члены этих племен убивали друг друга, они не включали, да и не могли включать в себя «завоевание» в нашем понимании этого слова. Если смотреть под таким углом зрения, то, начиная с австралийских аборигенов, племен бассейна Амазонки и до «охотников за головами» из Западной Гвинеи, их деятельность вовсе не была войной, а представляла собой простую последовательность вооруженных набегов.

Похожие представления преобладали и в классической Греции, где полис являлся не только политической, но и религиозной единицей. Считалось, что каждый автохтонный город-государство, т. е. расположенный на территории Греции и не являвшийся колонией других городов, получил свою территорию прямо из рук одного из богов. При таком положении дел обычно «оправдательной причиной» (цитируя Фукидида), по которой города-государства воевали друг с другом, была необходимость помочь союзнику или отомстить за нанесенное оскорбление. Конечно, случалось и так, что земли, лежащие на границе двух городов, становились предметом спора и были причиной серии повторяющихся вооруженных конфликтов. В частности, в период с 431 по 404 г. до н. э. войны между самими греками приводили к разрушению целых городов и полному уничтожению или обращению в рабство их населения. Однако даже в таких крайних случаях речь не шла о завоевании или присоединении новых освободившихся территорий. Даже Мессена, родина илотов и самый жалкий из всех городов-государств, никогда не была аннексирована спартанцами, а лишь порабощена. Когда афиняне разграбили и сравняли с землей Мелос, они не присоединили эту землю к своей «национальной территории», а основали новый полис, состоящий из колонистов (kleruchoi), которые были посланы для того, чтобы занять место коренных жителей. Платон в «Государстве» сравнивает отношения между «исконными» городами (метрополиями) и их колониями с отношениями между родителями и детьми. С течением времени связи между «матерью» и «дочерью» обычно становились все более слабыми, до тех пор, пока последняя не становилась почти полностью независимой.

Современный читатель не должен заблуждаться, думая, что нежелание городов-государств завоевывать и присоединять земли друг друга было всего лишь странной причудой, не имевшей особого практического значения. В действительности, всю историю классической Греции и факт, что ей не удавалось объединить силы даже перед лицом грозной опасности извне, можно понять только в связи с тем образом мышления, в соответствии с которым полис и территория, на которой он находился, считались неприкосновенными. Поскольку каждый независимый город-государство претендовал на происхождение в результате божественного декрета, в игру вступали не только люди, но и боги; расстаться с политической независимостью означало отказаться от своей религии, и наоборот. Таким образом, самое большее, что могли предпринять большинство греческих городов-государств с целью формирования более крупных политических образований, это создавать союзы, такие, как Пелопонесский союз, Делосский союз, а позднее — Этолийский и Ахейский союзы. Многие такие союзы начинались как многополюсные оборонительные организации, а заканчивались доминированием в них единственного сильного города. Нередко с течением времени членство в этих союзах становилось обязательным, и попытки выхода воспринимались как мятеж. И все же они так и не стали государствами или империями в нашем понимании этих слов.

Процесс, в ходе которого светские политические идеи заменили те, которые были основаны на религии, начался во время Пелопонесской войны. Позже, к концу IV в. до н. э., Александр и его македонские преемники предприняли крупномасштабные завоевания новых территорий, не бывших, однако, эллинскими. Впоследствии эти правители присвоили божественные прерогативы, основав множество новых городов. В результате преобладавшие долгое время идеи о божественной защите городов и их территорий вскоре были отброшены. Раз при создании новых империй и установлении их границ применялась сила, ее можно было применить снова, чтобы эти границы изменить. Таким образом, зарождение новой концепции ведения войн с целью расширения территорий потребовало упадка одной эпохи — классической — и начала новой — эллинистической. Новая концепция привела к созданию инструмента для ее реализации, а именно — регулярной армии (хотя причинно-следственная связь могла действовать и в обратном направлении). В той мере, в какой эта концепция и инструмент ее реализации существуют в наши дни, эллинистические войны велись по причинам, очень напоминающим сегодняшние.

Во времена Римской империи, а также на протяжении почти всего Средневековья декларируемые (и отчасти действительные) причины, побуждавшие людей сражаться, носили преимущественно религиозный или правовой характер: dieu et mon droit. И наоборот, нет ничего более характерного для современной эпохи, как тот факт, что политические соображения были отделены от правовых, и в особенности от религиозных, вследствие чего последние две группы стали рассматриваться как не имеющие отношения к войне. Начиная с 1648 г. соображения, по которым государства вели войны, носили исключительно светский характер и почти всегда основывались на расчетах соотношения сил. Представление о государстве, обладающем территорией (сначала понятие «территориальный» означало просто «непосредственно прилегающий»), возникло в период с 1600 по 1650 г., что совпало по времени с появлением первых современных карт. Начиная с Людовика XIV и Наполеона и заканчивая Адольфом Гитлером, географическая экспансия и объединение, несомненно, стали самой главной целью вооруженных конфликтов; как однажды сказал Фридрих II Великий, деревня на собственной границе стоит намного больше, чем целая область за сотни миль. Если бы эти знаменитые люди жили сегодня, они бы с удивлением протерли глаза. Поскольку документ, подписанный от лица большей части человечества, а именно Хартия ООН, однозначно запрещает применять силу для изменения национальных границ, они, вероятно, спросили бы, зачем мы, люди, живущие после Второй мировой войны, вообще утруждаем себя ведением войн.

Не так-то легко ответить на этот вопрос, по крайней мере когда дело касается войн между государствами. Хартия и сила общественного мнения, на которой она основывается, привели к возникновению такой ситуации, когда у государства остается все меньше возможностей открыто заявить, что его цель — завоевание другого государства, не говоря уже об уничтожении последнего. Что еще более важно, даже в случае действительного завоевания шансы на то, что оно будет признано международным сообществом, стали достаточно призрачными. Обычно в таких случаях за военными действиями следует не подписание мирного договора, а прекращение огня или перемирие, вследствие чего возникает правовая «серая зона», которая может существовать многие годы или даже десятилетия. Такова ситуация на Ближнем Востоке начиная с 1948 г.; а на Дальнем Востоке нечто подобное имеет место с 1945 г., когда Советский Союз оккупировал четыре острова Курильской гряды. С тех пор случаи, когда война приводила к изменению государственных границ, не говоря уже о том, чтобы изменения были признаны на международном уровне, можно легко сосчитать на пальцах одной руки. Даже в Африке, где многие границы первоначально были просто проведены линейкой на контурной карте, их обычно считают священными и неприкосновенными, сколь бы нелогичными они иногда ни казались.

Спустя три с половиной столетия после окончания Тридцатилетней войны никто не идет на войну, чтобы доказать, что Бог на его стороне, — по крайней мере большинство из нас так думали, пока приход к власти в Иране аятоллы Хомейни не доказал нам обратное. Конечно, тот факт, что причины, исторически считавшиеся крайне важными, — добыча, рабы, женщины — сегодня немыслимы, не гарантирует того, что они никогда не вернутся в обиход. Говоря о будущем, каждый из нас вправе дать волю своему воображению. Бесспорен, однако, тот факт, что поскольку изменяется сама природа военных организаций, то будут меняться и цели, во имя которых будут вестись войны. То, ради чего люди станут воевать завтра, будет отличаться от того, ради чего они воюют сегодня, и то, как это соотносится с религиозными и правовыми соображениями, тоже может отличаться от того, как смотрим на это мы.

Несомненно, циники будут доказывать, что такие цели, как справедливость и религия, всего лишь благовидная маска, поскольку как только спадает словесная шелуха, всегда и везде поднимают голову эгоистические соображения, имеющие отношение к интересам воюющего сообщества.

Это обвинение не является ни новым, ни голословным: слишком часто правда просто служит прикрытием для силы. Однако все может быть как раз наоборот. Если современная стратегическая мысль понимает рациональность как сведение справедливости и религии к лежащим в основе всего интересам, то эта же самая «интеллектуальная мясорубка» может свести интерес к скрытым религиозным или правовым принципам. Например, правомерно ли утверждать, что американские экономические и политические интересы привели к возникновению политической доктрины под названием «Manifest Destiny» и к покорению континента? Или наоборот, что квазирелигиозная идея «Manifest Destiny» транслировалась в экономические и политические интересы? Мы можем снова и снова задавать себе этот вопрос, «обвешивая» его по ходу дела все новыми отсылками и доводами, но любой ответ, не учитывающий обе стороны, не будет достоверно отражать человеческую природу.

В заключение заметим, что современная стратегическая посылка, согласно которой война имеет смысл только в том случае, если она ведется ради политики или интересов, представляет точку зрения, которая одновременно и евроцентристская и модернистская. В лучшем случае она применима только к периоду начиная с 1648 г., когда войны преимущественно велись суверенными государствами, которые, как считалось, основывали свои отношения на силе, а не на религии, праве или, как во многих примитивных обществах, на кровном родстве. Данная посылка не подходит для объяснения происходившего в более отдаленном прошлом, так как в этом случае она будет либо бессмысленной, либо слишком узкой. В качестве руководства на будущее она определенно будет вводить в заблуждение. Если применить ее к неадекватному ей конфликту, последствия могут оказаться просто ужасными. Как многократно продемонстрировали недавние события, полагать, что справедливость и религия менее способны подвигнуть людей на битву и смерть, чем интересы, — это не реализм, а глупость.

Что еще хуже, обычная стратегическая мысль в традициях Клаузевица не способна справиться с тем, что представляет в некотором смысле важнейшую форму войны, а именно ту, целью которой является самовыживание, продолжение существования на земле той или иной нации или сообщества. Столкнувшись с такой войной, вся стратегическая структура начинает трещать по швам. Сама идея политики, подразумевающая подсчет затрат и результатов, становится неуместной, доказательством чему служат многочисленные случаи, когда современные государства, начиная с американцев во Вьетнаме и заканчивая израильтянами в Ливане, терпели тяжелые поражения именно из-за того, что они начинали войну исходя из стратегических соображений. Все сказанное сводится к тому, что политика и интересы и даже рациональность как таковая меняются в зависимости от обстоятельств, места и времени. Они сами — часть обычая войны, а потому не являются ни неизменными, ни само собой разумеющимися; они также не способны дать самоочевидных ориентиров для ведения войны.

 

Глава VI

Почему люди воюют

 

Воля к битве

 

Хотя война за выживание уже расширила рамки нашего рассмотрения до определенного предела, до сих пор данная работа в целом оставалась в рамках «стратегической» традиции в осмыслении войны. Это направление исходит из того, что война преимущественно состоит в том, что представители одного сообщества безжалостно уничтожают представителей другого и убийство является (или должно являться) рациональным способом достижения какой-либо разумно формулируемой цели. Рассуждая в обратном порядке, я покажу, что упомянутые основные постулаты картины мира по Клаузевицу неверны, а потому попытка опереться на них ведет к поражению.

Война, по определению, вид общественной деятельности, основанный на определенного рода организации. Следовательно, идея относительно того, что она есть способ продвижения или защиты каких-либо интересов, будь то политические, правовые, религиозные или какие-либо еще, — может быть применена к обществу как к единому целому. Однако, как отмечали многие исследователи, даже в этом случае стратегический подход, вероятно, преувеличивает степень проявляющейся при этом рациональности. Каким бы ни был режим правления, лица, которые входят в органы, принимающие решения, — это обычные люди из плоти и крови. Нет ничего более нелепого, чем полагать, что именно из-за того, что люди располагают властью, они действуют как автоматы или вычислительные машины, лишенные страстей. На самом деле они поступают не рациональнее других смертных; более того, поскольку данная им власть предполагает меньшую их стесненность в действиях, то иногда их поступки оказываются на поверку даже менее рациональными, чем наши. Как бы то ни было, трудно себе вообразить человека, вся жизнь которого направляется только рациональными соображениями полезности, ибо это скорее монстр или механический робот. И сегодня ответственные лица, принимающие решения, — не роботы; в то время как те, которые зарекомендовали себя как настоящие монстры — вроде Адольфа Гитлера или бывшего диктатора Уганды Иди Амина, — вряд ли могут квалифицироваться как рациональные индивиды.

Давайте покинем центры принятия решений, будь то агора в каком-нибудь греческом городе-государстве, где собиралась шумная толпа, или современный офис какого-нибудь премьер-министра с кондиционером, разноцветными телефонными аппаратами и линиями правительственной связи. Чем дальше мы будем продвигаться вниз по цепочке подчинения, тем более мы будем удаляться от обыденной жизни. Приближаясь к месту сражения, мы слышим гром пушек и свист пуль. Вскоре мы ловим себя на том, что пытаемся угадать, какая из них предназначена нам. Наши чувства напряжены, обострены, сосредоточены до такой степени, что наступает момент, когда мы становимся невосприимчивыми более ни к чему. В голове становится пусто, во рту пересыхает. И прошлое, и будущее исчезают; в момент разрыва снаряда такие понятия как «потому что» и «для того чтобы» попросту не существуют, тогда как тело и разум стремятся к полной концентрации, без которой человеку в этих обстоятельствах не выжить.

Говоря прямо, в основе битвы никогда не может лежать интерес, потому что у мертвых нет никаких интересов. Человек вполне может отдать жизнь за Бога, короля, страну, семью, или даже за все сразу. Однако утверждать, что он сделал это потому, что у него был некий посмертный «интерес», состоящий хотя бы в выживании самых близких и дорогих ему людей, было бы искажением смысла данного термина и превращением его в собственную карикатуру. С этой точки зрения война — нагляднейшее доказательство того, что человек, не руководствуется личными эгоистическими интересами; как свидетельствует первоначальное значение слова берсеркер («святой воин»), в некотором смысле война является наиболее альтруистическим из всех видов человеческой деятельности, который сродни священнодействию и сливается с ним. Именно отсутствием «интереса» со стороны тех, кто презирает смерть и храбро погибает, объясняется тот факт, что общество часто оказывает им величайшие почести, и даже порой включает их в пантеон и чтит как богов, подобно тому, как это происходило с древнегреческими и древнескандинавскими героями.

Таким образом, мотивы, которые побуждают людей жертвовать жизнью, никоим образом не совпадают с целями сообщества, ради которых оно воюет, и подчас даже конкретный боец совершенно не имеет представления о целях сообщества. Пожалуй, взаимоотношения между ними лучше всего можно проиллюстрировать с помощью аналогии с тяжелым поездом, который взбирается на гору, движимый двумя локомотивами, одним спереди, а другим сзади. Наблюдающий за этим человек вполне может задаться вопросом: «А как же движется поезд, если один из локомотивов растягивает сцепки, тогда как другой ослабляет натяжение в них?» На практике же рабочая нагрузка всегда распределяется между ними. Некоторые вагоны все время толкает задний локомотив, другие — тянет передний. Большинство же вагонов находится посередине, причем в одни моменты их толкают, а в другие — тянут. Число толкаемых вагонов будет наибольшим в тот момент, когда головной локомотив уже достиг горизонтальной поверхности, тогда как остальные вагоны поезда все еще продолжают взбираться на гору. Подобным же образом роль, которую играют на войне «инструментальные» соображения, обратно пропорциональна жестокости сражения. Для человека абсурдно умирать ради собственных интересов, но умирать ради чьих-нибудь чужих — еще абсурднее.

Другой момент, в котором традиционная стратегическая мысль впадает в заблуждение, заключается в посыле: мол, суть войны состоит в том, что представители одной группы убивают представителей другой. В действительности война не начинается тогда, когда одни убивают других; она начинается тогда, когда те, кто убивают, рискуют сами быть убитыми. Те, кто осуществляют первое, но не второе (а такие всегда найдутся), называются не воинами, а головорезами, убийцами, палачами или награждаются еще более нелестными эпитетами. Принимая во внимание тот факт, что преступность как нарушение социальных норм всегда имеет место, в большинстве социумов все-таки существуют законы или обычаи, которые разрешают и даже предписывают в определенных обстоятельствах уничтожение некоторых индивидов, не оказывающих сопротивления. Однако лишение жизни людей, которые не сопротивляются или не могут сопротивляться, не считается войной, а те, кто ответственны за его совершение, вряд ли могут рассчитывать на уважение, которое оказывается воинам.

Так, в современных государствах, где существует смертная казнь, имена тех, кто посылает разряд электрического тока или открывает вентиль в газовой камере, держатся в строжайшем секрете. Поскольку в обществах более раннего периода люди гораздо лучше знали друг друга, и казни там совершались публично, палачи не могли сохранить анонимность, хотя часто использовали маски. Решение было найдено в том, чтобы возложить эту работу на членов определенных семей. Они считались «нечистыми» и жили отдельно от всех. Например, в Лондоне дом таких людей располагался на южном берегу Темзы, в стороне от «приличного» общества и вниз по реке от всех прочих жителей. В некоторых случаях им необходимо было иметь специальное разрешение, чтобы войти в город, где они работали; если же они появлялись там по другим поводам, то рисковали подвергнуться оскорблениям и угрозам расправы. Сами палачи, прежде чем приступить к исполнению своих жутких обязанностей, обычно просили своих жертв о прощении. Часто им было трудно найти себе пару, в результате чего, например, в Англии XVI в. им было разрешено сожительствовать с мертвыми.

Проблемный характер убийства человека, не оказывающего сопротивления, можно также увидеть на примере того, как в современной армии формируются и исполняют свою задачу расстрельные команды. Для того чтобы предупредить возможность обвинения кого-либо из членов этих команд — в том числе самообвинения — в убийстве, их обычно отбирают наугад, а их число колеблется от шести до двенадцати. Одному из них (в некоторых странах большему числу) втайне от него выдается холостой патрон. Осужденный имеет право на последнее желание, после чего ему завязывают глаза. Оба эти ритуала задуманы в равной степени не только для облегчения его участи, но и для защиты его палачей. Иногда его убеждают храбро встретить смерть, чтобы не создавать трудностей другим и, как утверждают, ему самому. Если пули не попали в цель и осужденный не был убит, то для этого случая опять-таки существует понятие «coup degrace», которое подразумевает, что в данных обстоятельствах выстрел беззащитному человеку в затылок не приравнивается к убийству.

И наконец, Гиммлер многократно предпринимал все возможные усилия, чтобы убедить своих подчиненных, что их ужасные обязанности, состоявшие в умерщвлении газом беспомощных евреев, на самом деле — часть высокого долга. Однако даже в нацистской Германии служить в лагерях уничтожения не считалось большой честью. Холокост должен был осуществляться тайно, по-другому его, вероятно, было бы вообще невозможно проводить. Когда Рудольфа Гёсса, коменданта концлагеря в Освенциме, допрашивали в камере Нюрнбергской тюрьмы, он сказал, что его брак распался, так как его жена отказывалась спать с ним. Подчиненные Гёсса, члены эсэсовских отрядов, в основном набирались из представителей низших социальных слоев. Некоторые были мелкими преступниками, освобожденными из тюрьмы за то, что они согласились нести службу. Когда эти люди осознавали суть своих обязанностей, они нередко просили о переводе на другое место, а если получали отказ, то прибегали к алкоголю. Прозвище, которое придумали для них солдаты регулярных войск, — Judenhelden — говорит само за себя.

Таким образом, война — это не просто ситуация, когда один человек или группа людей убивает других, даже если убийство организованно осуществляется для достижения некоей цели и считается законным. Война начинается тогда, когда нанесение смертельных ран становится взаимным — деятельность эта известна как сражение. Все это сказано не для того, чтобы оспорить мудрое изречение Паттона, который сказал, что весь смысл войны заключается не в том, чтобы заставить другого бедного сукиного сына умереть за его страну; а для того, чтобы показать, что единственный способ достижения этой благородной цели — это подвергнуть опасности свою собственную жизнь. На любой войне готовность терпеть страдания и умереть, наравне с готовностью убивать, является единственным существенным фактором. Исключите его — и даже самая многочисленная, самая организованная, самая обученная и лучше всех в мире вооруженная армия превратится в хрупкий механизм. Это относится ко всем войнам, независимо от времени, места и обстоятельств их ведения. Не играет роли и степень технической сложности экипировки и вооружения: неважно, что используется в качестве оружия в бою, палки или танки. И эта проблема не чисто академическая. Значительная часть истории вооруженных конфликтов — особенно это касается конфликтов низкой интенсивности, имевших место после 1945 г., и поражений, которые потерпели в них некоторые сильнейшие армии мира, — может быть понята как подтверждение пословицы: «Где хотенье, там и уменье».

Вся стратегическая мысль конца XX в. основывается на представлении, что война — инструмент политики; и конечно, слава Клаузевица основана на том, что он был первый, кто выстроил теорию войны на основе этой посылки. Но именно потому, что Vom Kriege и производные от него сочинения исходят из того, что война является убийством ради определенной цели, они не могут, и никогда не смогут объяснить нам, что именно побуждает людей рисковать своей жизнью. Поскольку на любой войне причины, побуждающие войска сражаться, — решающий фактор, пришло время распрощаться со стратегией и заглянуть в человеческую душу.

 

Цели и средства

Суть войны заключается в сражении. Все остальные действия, совершаемые и происходящие в процессе ведения войны: сбор информации службой разведки, планирование, совершение маневров, снабжение — либо прелюдия к сражению, либо то, что эксплуатирует его результаты. Если использовать метафору, предложенную Клаузевицем, сражения и кровопролитие для войны — все равно что как деньги и расчеты — для бизнеса. Как бы редко сражения ни происходили на практике, только они наделяют смыслом все остальное.

Сражение лучше всего может быть истолковано как определенная взаимная деятельность сторон, но не тогда, когда одни люди отнимают жизнь у других, а когда рискуют при этом своей собственной. Уже начиная с XVIII в., существует традиция, в соответствии с которой офицеры должны присутствовать на поле боя вооруженными символическим оружием, например полупикой, пистолетом или офицерской тросточкой; в данном случае можно даже сказать, что для этих избранных представителей вооруженных сил война заключается только в том, чтобы быть убитыми. Хотя со временем мы привыкаем к постоянной опасности, к ней нельзя стать полностью равнодушными. Чем ближе мы подходим к полю битвы, тем явственнее становится ощущение пустоты вокруг нас и тем слабее над нами власть военной организации, от которой поступают команды. Засвидетельствовано много исторических примеров того, как старшина понуждал солдат к действию, подняв пику или пистолет; однако существует определенный предел принуждению, которое может быть применено в подобных ситуациях. Нет более ценной награды, чем жизнь, и нет наказания ужаснее, чем смерть. В точке столкновения до сих пор отдается эхом клич римских гладиаторов: «Ave Caesar, morituri te salutant». Те, кто смотрят смерти в лицо, вошли в царство, где над ними уже не властны смертные и где они уже не подчиняются ничему, кроме своей свободной воли.

Как бессмысленно задавать вопросы «почему люди едят», или «зачем они спят», так и сражение во многом не средство, а цель. В истории на каждого, кто выражал ужас перед войной, всегда находился тот, для кого война — удивительнейшее из приключений, которых удостаивался человек, вплоть до того, что впоследствии он в течение всей жизни докучал своим наследникам тем, что рассказывал им о своих подвигах. Вот всего лишь несколько примеров этого явления, относящихся только к нашему времени и принадлежащих нашей, западной цивилизации. Говорят, что генерал Роберт Ли однажды сказал: «Хорошо, что война так ужасна, иначе мы любили бы ее слишком сильно». Теодор Рузвельт ничто так не любил, как хороший бой (он очень много написал об этом предмете), и когда представилась такая возможность, возглавил первый полк волонтеров кавалерии США «The Rough Riders» и отправился воевать с испанцами. Уинстон Черчилль всю юность участвовал в разных войнах, а в преддверии Первой мировой войны написал подруге письмо, в котором рассказывал, насколько его волнует, будоражит и приводит в трепет предстоящая война; в 1945 же году приближающееся окончание войны буквально заставило его почувствовать себя человеком, совершающим самоубийство. В свою очередь, Джордж Паттон однажды сделал откровенное признание в своем дневнике, как «сильно» он «любит войну».

Не следует думать, что это только личные странности великих людей, возможно, эксцентричные, но по большому счету несущественные. Напротив, вполне естественно, что люди, которым не доставляет удовольствия битва (или которые делают вид, что битва им чужда, — а это, по сути, то же самое), не смогут увлечь в нее других. Одной из причин того, что Паттон, Черчилль, Теодор Рузвельт и Ли считались великими военными лидерами, был явный факт, что для них сражение было той средой, в которой они жили полной жизнью. Наслаждаясь сами, они и подобные им военачальники, в какую бы эпоху и где бы они ни жили, своим примером умели вдохновить бесчисленное множество последователей, которые, вступая в бой, начинали понимать истинный смысл слов «волнение», «возбуждение», «восторг» и «исступление». Немногие из нас не подвержены этим чувствам, а те, кому они не знакомы, вряд ли заслуживают восхищения. Ряды тех, кто поведал человечеству о наслаждении войной, бесчисленны. В них входят даже те, кто, подобно британскому поэту эпохи Первой мировой войны Зигфриду Сассуну, впоследствии громче всех говорили о ее ужасах и тщетности.

Переходя от фактов к сфере вымысла, отметим, что «Илиада», «Песнь о Роланде» и «Песнь о Нибелунгах» — это всего лишь три примера из бессчетного множества литературных шедевров, темой которых была война. Все эти художественные повествования обязаны своей славой тому факту, что каждое из них, по сути, представляет собой хвалебную песнь тем, кто рисковал своей жизнью на войне, а также описывает подвиги этих героев. Опять же, начиная с барельефов дворца царя Ашшурбанипала, фризов Парфенона и заканчивая полотнами Рубенса, многие величайшие произведения изобразительного искусства самых разных эпох изображают людей и армии в разгар сражения. Когда бы не войны, или, вернее, борьба как таковая, полки многих книжных магазинов, посвященные истории, были бы почти пустыми. Уже Геродот, «отец истории», объясняет свое решение взяться за перо необходимостью записать сведения о «великих и славных подвигах» людей, под которыми, безусловно, он не имел в виду успехи этих людей в разведении домашней птицы. Позже его примеру последовали Фукидид и Тит Ливий — и это лишь двое из числа величайших авторов. С тех пор и до наших дней никогда не возникало сомнений, что война, вымышленная или реальная, не только «делает» историю захватывающей, но и сама история увлекательна только тогда, когда она связана с войной.

Тот факт, что война доставляет (или может доставлять) величайшее наслаждение, также очевиден из истории игр. Начиная с состязаний древнегерманских племен, описанных Тацитом, и заканчивая современным футболом, самыми популярными играми всегда считались те, которые либо имитировали сражения, либо предлагали им «облегченную» замену. Парадокс состоит в том, что это утверждение верно и в отношении немногочисленных обществ, таких, как эскимосы Аляски, которым по различным причинам не была известна собственно война. Фраза Авенира, слуги Иевосфея: «Пусть встанут юноши и поиграют пред нами» (II Царств, 2:14), звучит так, будто речь идет о какой-то безобидной игре. На самом деле за ней последовала кровавая рукопашная схватка, в которой все двадцать четыре участника были убиты. Предпоследнее и самое захватывающее состязание, проведенное Ахиллом на могиле Патрокла, представляло собой вооруженный поединок между двумя величайшими ахейскими героями, Диомедом и Аяксом; единственное его отличие от реального боя состояло в том, что он был прекращен лишь в последний момент, когда сверкающее копье уже почти проткнуло горло Аякса. Читателю не следует совершать распространенную ошибку и смотреть свысока на такие игры, считая их приемлемыми разве что для кровожадных дикарей. Не было, наверное, большего христианина, чем Августин; в своей «Исповеди» он ярко описывает то, как бои гладиаторов в Риме могли превратить зрителей в беснующихся одержимых даже против их воли.

Не следует упускать из виду и тот факт, что сама битва часто считалась не просто зрелищем, а величайшим из всех мыслимых зрелищ. Начиная со времени Трои, где женщины собирались на стенах и наблюдали за поединком между Ахиллесом и Гектором, в истории было множество примеров, когда возбужденные зрители стекались к месту поединка, чтобы понаблюдать за ходом битвы. В эпоху раннего Средневековья, когда само мышление о войне облекалось наполовину в юридические термины, были случаи, когда даже место проведения боя выбиралось заранее, обычно на лугу, неподалеку от берега какой-нибудь реки — специально для того, чтобы народ мог собраться и посмотреть бой; в конце концов правосудие должно было не просто восторжествовать, но и восторжествовать наглядно. В хрониках Фруассара можно найти много эпизодов, когда армии рыцарей прекращали битву и, опершись на свои мечи, наблюдали за поединками отдельных рыцарей или групп, подобно тому, как вокруг пары уличных бойцов быстро собирается толпа зрителей. Обращаясь к более позднему Средневековью, мы видим, что битва при Айзенкуре была такой же жестокой, как и другие; более того, ей было суждено закончиться печально знаменитой резней. Однако, что типично для той эпохи, даже тогда, когда противники убивали друг друга, их герольды собирались на близлежащем холме и наблюдали за происходящим.

С изобретением огнестрельного оружия рассредоточение войск усилилось, а линия фронта удлинилась. Это привело и к тому, что зрители стали подвергаться опасности стать жертвой шальной пули, что, в свою очередь, осложнило наблюдение за сражениями и увеличило связанный с этим риск. Тем не менее Вандервельде Младший был лишь самым прославленным среди бесчисленного множества художников, которые, начиная с конца XVII в., присутствовали при сражениях и на суше, и на море. Выполняя заказ либо работая по собственной инициативе, живописцы-баталисты изображали происходящее и продавали готовую картину. В 1861 г. тысячи нарядно одетых вашингтонцев собрались, чтобы понаблюдать за первым сражением при Булл-Ране. Они вели себя так, как будто находились на пикнике, но, в конце концов, им пришлось спасаться бегством, когда войска конфедератов одержали неожиданную победу. Но даже этот опыт недолго удерживал их от соблазна: когда в марте 1862 г. на Хэмптонском рейде между броненосцами «Мерримак» и «Монитор» завязался бой, берега по обе стороны бухты снова были усеяны зрителями. И в наши дни каждый, кто когда-либо оказывался свидетелем воздушного боя, может впоследствии поведать о мертвой тишине в рядах публики, прерывистом дыхании, одобрительных возгласах или тяжелых вздохах, вырывающихся у зрителей всякий раз, когда клубы черного дыма сообщали о том, что очередной самолет сбит. Более того, на каждого, кто когда-либо видел все это в реальности, приходится тысяча тех, кто платят за возможность прочитать об этом в газетах или увидеть подобное на экране.

Таким образом, традиционная стратегическая мысль «поставила повозку впереди лошади». Опасность — это нечто большее, чем просто характеристика обстановки, в которой ведется война; с точки зрения участников войны и зрителей, опасность относится к числу наиболее притягательных аспектов войны, и даже, можно сказать, ее raison d’etre. Если бы война не подразумевала бравирование опасностью, игру и жизнь с нею, а также ее преодоление, то не только потеряло бы смысл участие в сражении, но и сама война стала бы невозможна. Для победы над опасностью необходимы такие качества, как смелость, гордость, преданность и решимость. Таким образом, опасность может заставить людей превзойти самих себя, понудить их стать чем-то большим, нежели они есть на самом деле. И наоборот, решимость, преданность, гордость и отвага имеют смысл и проявляются только перед лицом опасности. Одним словом, опасность — это то, что заставляет вращаться маховик войны. Как и в любом спорте, чем сильнее опасность — тем больший вызов она бросает человеку и тем больше славы приносит ее преодоление.

Опасность — даже «суррогатная» или мнимая — объясняет популярность многих развлечений, начиная от «русских горок» и заканчивая опасными, но бессмысленными выходками, такими как прыжки со скалы, многие из которых занесены в Книгу рекордов Гиннесса. Виды спорта, требующие концентрации усилий, такие как катание на горных лыжах, серфинг, сплав по горным рекам с порогами и альпинизм, обязаны своей привлекательностью тем же самым факторам; не случайно, что в альпинизме так много терминов, заимствованных из военной лексики. Войну отличает от других видов деятельности и делает уникальной именно то, что она самая опасная из них; на ее фоне бледнеют все прочие, и ни один из них не может составить ей адекватную замену. Куда бы мы ни бросили свой взор, мы увидим, что встречаемое противодействие — лишь жалкое подобие того, что бывает на войне. Иногда его оказывают неодушевленные предметы, лишенные способности мыслить, — в таком случае вряд ли оправдан разговор вообще о каком-либо противодействии (как бы ни любили альпинисты говорить, что горы «сопротивляются» попыткам их покорить). В других случаях противоборствующая сторона представлена животными, как в случае охоты. Некоторые животные — большие и опасные, другие — маленькие и безобидные. Но поскольку их способность разумно реагировать на ход происходящего ограниченна, существует предел тому, что можно выиграть, их одолев.

Человеческие состязания, которые не дотягивают до войны, известны как игры. Все игры обязаны своим существованием тому, что у них есть правила, и фактически они определяются этими правилами. О какой бы игре ни шла речь, функция правил заключается в том, чтобы ограничить выбор снаряжения, которое допустимо использовать, набор человеческих качеств, которые можно задействовать в поединке, и, что самое важное, размеры допустимого насилия. Все такие ограничения искусственны, а поэтому в определенном смысле абсурдны. Уникальность войны состоит именно в том, что она всегда была и по-прежнему остается единственным творческим видом деятельности, в котором разрешается и требуется неограниченная отдача всех способностей человека, нацеленная против оппонента, который потенциально так же силен, как и сам человек. Это объясняет, почему на протяжении всей истории человечества войну часто считали последней проверкой того, чего стоит человек, или, если говорить на языке прежних времен, судом Божьим.

Противостояние опасности приносит столь огромную радость и наслаждение благодаря ни на что не похожему чувству свободы, которое с ним связано. Как замечает Толстой о князе Андрее, описывая его накануне битвы под Аустерлицем, тот, у кого нет будущего, свободен от забот; посему сами ужасы битвы способны вызвать душевное волнение, возбуждение и даже головокружение. Бой требует от участника предельной концентрации. Поскольку чувства фокусируются на том, что происходит «здесь и сейчас», во время боя человек может отстраниться от них. Таким образом, воину дано приблизиться к границе, разделяющей жизнь и смерть, или даже ее пересечь. Из всех видов человеческой деятельности существует только один, сравнимый с этим, а именно половой акт; и это очевидно уже из того факта, что одни и те же слова часто употребляются для описания этих двух видов деятельности. Однако возбуждение, испытываемое на войне во время боя, вероятно, даже сильнее, чем сексуальное. На войне как лучшие, так и худшие человеческие качества проявляются во всей полноте. Начиная со времен Гомера, существовало представление, что только тот, кто рискует жизнью охотно, даже с радостью, до конца может быть самим собой, живым человеком.

Конечно, и другие факторы, включая награды и принуждение, действуют одновременно с волей к битве; но поскольку мы говорим о встрече человека со смертью, все они к делу не относятся. Как и то, что с течением времени притягательность опасности обычно тускнеет или вовсе сходит на нет. Величайшее наслаждение, так же, как и сильнейшее страдание, были бы невыносимы, если бы длились вечно. Более того, такие противоположные ощущения, как боль и наслаждение, на самом деле взаимосвязаны; одно не может существовать без другого, и если они достаточно выражены и интенсивны, то могут превращаться одно в другое. Клокочущее, спирающее, напряженное дыхание, пульсация крови, предшествующие сильнейшему возбуждению, неотделимы от него, так же, как и тяжелое дыхание и свинцовая усталость, за ним следующие. Вторжение мира причинно-следственных связей в сферу чистого наслаждения не является уникальным свойством войны. Ни бокс, ни футбол, ни другие самые зрелищные и захватывающие виды спорта не способны поддерживать напряжение бесконечно долго — и одна из причин, по которым для них установлены жесткие временные рамки, это стремление не дать эмоциям зрителей угаснуть. Сущность игры состоит в том, что пока она длится, реальность отодвигается на задний план, «отменяется», исчезает. Наслаждение битвой состоит именно в том, что она позволяет и участникам, и наблюдателям забыться и потерять ощущение реальности, пусть не полностью и ненадолго.

Раз тот, кто сражается, рискует всем, значит, то, за что он сражается, должно быть для него более ценным, чем его собственная кровь. Даже Макиавелли, великий жрец «интереса», не считал, что он может побудить своих соотечественников сражаться за освобождение Италии, указав им на выгоды, которые каждый из них мог извлечь из этого предприятия; поэтому его «Государь» заканчивается пламенным воззванием к их antico valor. Бог, страна, нация, раса, класс, справедливость, честь, свобода, равенство, братство относятся к одной и той же категории мифов, ради которых люди готовы пожертвовать своей жизнью и всегда жертвовали. Что еще более удивительно, эта формула работает и в обратном направлении. Чем больше крови пролито во имя какого-либо мифа — по большей части это относится к нашей собственной крови, но иногда и к крови врага, — тем священнее этот миф. Чем более он священен, тем меньше мы склонны рассматривать его в рациональных, инструментальных терминах. Человеческое желание придать кровопролитию великий и даже священный смысл настолько непреодолимо, что разум становится практически бессилен. Как доказывают надписи на памятниках немецким солдатам, убитым во время Второй мировой войны, — когда нет того дела, за которое стоит воевать, его нужно придумать.

То, ради чего люди воюют, необязательно имеет какую-либо действительную ценность. Напротив, предметы, которые в иной ситуации совершенно бесполезны, могут приобрести самую высокую ценность только потому, что их появление связано с войной, напоминая таким образом о встреченных, пережитых и преодоленных опасностях. Принятая у индейцев Северной Америки система получения coups (трофеев) в качестве доказательства доблести — это как раз характерный случай такого явления. То же самое относится и к трофеям, которые часто украшают дом современного солдата. Существует предание о Чингисхане: когда его спросили, какая самая приятная вещь в жизни, он ответил: прижимать к груди жен и дочерей поверженного врага — при этом он, конечно, не имел в виду, что испытывал недостаток в женщинах для постельных утех. От Эльзаса и Лотарингии до Данцига, от Кашмира до сектора Газа существует множество мест, которые были бы совсем забыты Богом и никогда не приобрели бы значимости, приписываемой им, если бы они не были обильно политы кровью в непрерывных с сражениях. Напротив, последующие поколения, которые не участвовали в этих битвах, часто недоумевают, что же так возбуждало их предков и ради чего те проливали кровь.

Те же мыслительные процессы, которые приводят к повышению значимости целей войны, вызывают и склонность к приукрашиванию средств ее ведения. На протяжении всей истории человечества оружие и снаряжение были предметом нежной заботы и даже поклонения, и все только потому, что они имели отношение к вооруженным конфликтам. Одним из проявлений этого феномена был обычай давать имена пушкам, копьям и т. д. В «Песне о Роланде» мечи: «Дюрандаль» («крепкий, несокрушимый»), «Жуайез» («радостный, неугомонный») и «Пресьоз» («ценный, дивный») — окружены таким почитанием, как если бы они были живыми существами. Кроме того, оружие не просто утилитарное устройство, а символ могущества. Этим объясняется и тот парадоксальный факт, что, хотя из всего снаряжения вероятность потерять или повредить именно оружие в бою наиболее высока, последнее чаще всего украшают, причем иногда до такой степени, что оно превращается в весьма дорогостоящее произведение искусства. Уже раввины, которые писали Талмуд, спорили между собой, можно или нельзя носить оружие в субботу: дело в том, что его эстетическая ценность считалась столь же важной, как и функциональная. Хотя с течением времени видоизменялась декоративная отделка оружия, она не исчезла полностью. Так же, как древние греки и римляне посвящали оружие богам и вешали его в их храмах, сегодня мы водружаем его в центре площадей и выставляем напоказ при соответствующих обстоятельствах.

Процесс, в ходе которого оружие приобретает значимость символа могущества, выглядит еще более поразительным в свете того факта, что, не будучи обусловленным утилитарными соображениями, этот процесс может достичь такой точки, где он сначала подрывает, а затем и отрицает первоначальный смысл существования оружия. Публичная демонстрация и пропаганда могут сделать оружие слишком ценным, чтобы подвергать его риску, особенно если оно мощное, и потому дорогое и редкое. Именно это произошло, к примеру, с линкорами во время Первой мировой войны. Сначала их значимость была раздута годами пропаганды и участием в военно-морских парадах. Когда пришла война, они по большей части простаивали в порту, предоставив более мелким, дешевым и предназначенным для расхода подводным лодкам, эсминцам и миноносцам вести бои между собой. Современные авианосцы оказались пойманными в ту же ловушку. И в этом случае мы обнаруживаем, что мощь, дороговизна, немногочисленность и символический смысл оружия выступают вкупе и таким образом многократно усиливают значимость друг друга, создавая некий порочный круг. Ценность этих кораблей как с материальной, так и с символической точки зрения настолько велика, что трудно представить себе такую цель, ради поражения которой их можно было бы осмысленно подвергнуть риску. По этой причине в наименовании их официальной миссии — «проецирование силы» — заложено противоречие. Если же действительно разразится война, велика вероятность того, что они разделят судьбу своих предшественников.

То, что применимо к орудиям войны, в равной степени можно отнести и к одежде. Племенные воины всегда считали войну великим событием, дающим им повод облечься в самые пышные украшения, какие только у них есть, включая перья, плюмажи, маски и татуировки. Восхваление великолепного убранства героев всегда было неисчерпаемой темой великих эпических поэм о воинах. Хотя Август был намного более талантливым политиком, чем полководцем, статуя, которую он воздвиг в Форуме, названном его именем, изображает его в доспехах. Его примеру позднее последовал Марк Аврелий, который, если судить по его знаменитым «Размышлениям», по темпераменту был одним из самых мирных правителей, когда-либо живших на земле. Сохранившиеся образцы свидетельствуют, что средневековое оружие столь же часто ценили за декоративные достоинства, как и за практические. В 1799 г. мамлюки шли на бой, одевшись в лучшие доспехи и взяв свое лучшее оружие, из-за сильного желания завладеть которым французы, одержав победу, вылавливали из Нила их тела. Каждый посетитель музея военной истории знает, что целые состояния расточались на золотые шлемы, гравированные, рифленые и инкрустированные латы, лакированные доспехи и т. п.; даже сегодня на экипировку одного гвардейца британской королевской Конной гвардии уходит сумма, равная стоимости небольшого автомобиля.

Когда доспехи утратили свои функции и были вытеснены униформой, изобретенной в XVII в., потребовалось совсем мало времени, чтобы вновь вернулся вкус к декорированию. Правители XVIII в., такие, как Людовик XIV, Петр I и Карл XII, а также мелкие князья часто в качестве хобби занимались разработкой военной формы. Неудивительно, что многие костюмы, которые они придумывали, были столь же великолепны, сколь и бесполезны с военной точки зрения. Однако не следует думать, что накрахмаленные воротнички, сияющие пуговицы, высокие головные уборы, обтягивающие рейтузы, разноцветные погоны и напудренные парики предназначались исключительно для парадов. Напротив, на протяжении значительного периода истории, вплоть до наполеоновского периода, сами сражения представляли собой величайшие парады. Тогда, как и сейчас, армии, находящиеся на марше, добывающие продовольствие или занятые рытьем траншей во время осад, часто выглядели как сборища пугал. Однако накануне каждой крупной баталии войска можно было застать за усердной работой: они начищали до блеска оружие и приводили мундир в должный вид. Склонность современных археологов приписывать «церемониальные» функции любому дорогому, богато украшенному предмету, найденному ими, основывается на непонимании прошлого и сама по себе олицетворяет это непонимание. Как говорил Платон, битва — это как раз тот момент, когда мужчине надлежит быть нарядно одетым.

За последние полтора века увеличивающаяся дальность действия оружия и его растущая поражающая способность привели к тому, что пышные военные мероприятия стали еще более искусственными; одна за другой, и обычно против воли, армии были вынуждены отказаться от пышных мундиров и заменить их однообразной практичной униформой, защитный цвет которой сливается с местностью. Однако не далее как во время Первой мировой войны униформа была обычной одеждой для глав государств, за исключением президентов республик, которые по упомянутой причине выглядели бледно на фоне своих ослепительных коллег. До сегодняшнего дня пристрастие к униформе характерная черта определенных социальных групп, которые носят камуфляжные костюмы, высокие военные ботинки и форменные береты. Для лидеров многих развивающихся стран, как и предводителей партизанских движений, начиная от Жонаса Савимби и заканчивая Ясиром Арафатом, не было и нет ничего приятнее, чем гордо расхаживать в военной форме. Несмотря на то что в развитых странах этот обычай по большей части утрачен, здесь тоже военная униформа в определенном смысле остается наиболее характерным церемониальным облачением. От Пекина и до Белого дома — если правители хотят произвести впечатление, они окружают себя почетным караулом, одетым в униформу, которая, как правило, столь же бесполезна, сколь и напыщенна.

Помимо всего прочего каждая армия имеет набор предметов, специально созданных для того, чтобы служить символами, и считающихся намного более драгоценными, чем даже пролитая кровь. Знамена, флаги и тому подобные воплощения военной традиции имеют столь же древнюю историю, как и сама война, и в обычных обстоятельствах совершенно необходимы для поддержания воинского духа. Часто в истории они имели религиозное значение; к их числу относятся библейский Ковчег Завета и средневековая французская орифламма. Наполеон лично вручал орла каждому полку. В нацистской Германии считали, что флаги «освящены» Гитлером и кровью павших товарищей. С какими бы мифами они ни были связаны, считается, что значимость этих символов берет начало от высших ценностей того или иного общества. Еще более важен для нас тот факт, что их значимость неизменно возрастает по мере того, как воины несут их в бой, затем сражаются за них и, наконец, проливают кровь. Начиная с солдат Цезаря и заканчивая ветеранами наполеоновской Великой армии, история изобилует примерами того, как солдаты отдавали и отдают жизнь за свои знамена не потому, что те обладают какой-то практической или иной ценностью, а потому, что понятие «знамя» и понятие «честь» слиты для бойцов воедино. Когда награды теряют всякий смысл, а наказание перестает быть сдерживающим фактором, только понятие чести сохраняет свою власть над людьми и побуждает их маршировать под нацеленными на них дулами пушек. Это единственное, что человек может взять с собой в могилу, даже если, как это часто бывает, у него и не будет своей отдельной могилы.

Все эти и другие предметы, применяющиеся в военных церемониях и обладающие соответствующим символизмом, несут в себе глубокий парадокс. Все они без исключения и «реальны», и «нереальны» одновременно. Флаг — это всего лишь кусок цветной материи, орел — позолоченный кусок бронзы, отлитый в форме довольно неприятной птицы и водруженный на деревянный шест. Козел, которого ведут впереди полка, — это всего лишь покрытое шерстью четвероногое животное, однако в то же время он и бережно хранимый талисман. То же самое можно сказать и о прихотливой униформе, отполированных доспехах, пышно украшенном оружии и заветных трофеях, а также о «гусином шаге», строевой маршировке и горделивом расхаживании вокруг всех этих символов. Предположить, что воины, которые выполняют все эти ритуалы, носят доспехи и маршируют за козлом, не имеют понятия об их вещественной сущности, значило бы оскорбить их, усомнившись в их умственных способностях. Однако верно и то, что успешное ведение войны требует своего рода мальчишеского энтузиазма. В свою очередь, этот энтузиазм может привести к тому, что обладающие им так и останутся мальчишками. Война всегда была делом юных.

То, что верно в отношении всевозможных ритуалов, верно и в отношении братства, равенства, свободы, чести, справедливости, класса, расы, народа, страны, Бога. Как часто подчеркивали критики с рационалистическим складом ума, начиная с Сократа, с одной стороны — все это просто пустые слова, которые существуют, если вообще существуют, только в головах у людей. Поэтому в некотором смысле пролитие крови за эти идеалы в конечном счете есть деятельность, вызванная фантазией, и она мало чем отличается от игры ребенка, который изображает собой поезд. Война обладает уникальной способностью развенчивать глубоко укоренившиеся мифы, расшатывать глубочайшие убеждения и лишать смысла даже самые впечатляющие ритуалы. Только в том случае, если они переживаются как что-то великое и чудесное, другими словами, как самоцель, эти идеальные предметы могут вдохновлять людей на жертвы. Наглядные средства для подъема боевого духа, преднамеренно выставляемые в этом качестве, вроде: «Мы преподносим вам этот флаг, чтобы вы могли ежедневно отдавать ему салют и таким образом развивать в себе желание сражаться и умереть», — просто вздор. Они не выполнят своего предназначения и будут осмеяны.

Одним словом, война — это грандиозный театр. Театр замещает собою жизнь, становится ею; жизнь, в свою очередь, становится театром. Мы, рациональные стратеги, вольны высмеивать театральные аспекты войны, называя их неуместными и глупыми; и действительно, занять такую позицию труда не составляет. Однако у нас перед глазами вся история войн, которая свидетельствует, что ради именно таких глупых безделушек — при условии, что они воспринимаются достаточно серьезно, — люди охотно и отважно встречают опасность, совершают героические поступки и подвергают риску свою жизнь. В конце концов, война именно в том и заключается, чтобы рисковать жизнью, совершать героические поступки и храбро встречать опасность. Как сказал командующий израильскими танковыми войсками после Шестидневной войны: «Мы смотрели смерти в лицо, и она опустила глаза». Ни одна армия не сможет служить инструментом достижения или защиты политических или иных целей, если она не готова и не желает именно этого. Вовсе не будучи, по Клаузевицу, средством достижения целей, война может вдохновить людей на борьбу только потому, и лишь в той мере, в какой она является единственным видом деятельности, способным свести на нет различия между целями и средствами. Высшая степень серьезности заключена в игре.

 

Сила и слабость

Опасность является raison d’etre войны, противостояние — ее необходимое условие. Напротив, беспрепятственное истребление людей считается не сражением, а предумышленным убийством или, в случае, когда оно происходит на законных основаниях, казнью. Отсутствие сопротивления делает невозможным существование военной стратегии, и для армии воевать в такой ситуации было бы ни к чему и попросту нелепо. Все это означает, что, называя неопределенность характерной чертой войны, Клаузевиц и его современные последователи переворачивают реальность с ног на голову. Неопределенность не просто среда, в которой протекает война и которая помогает влиять на действия противника; прежде всего это необходимое условие существования вооруженного конфликта.

Когда исход борьбы известен заранее, сражение обычно прекращается, так как одна сторона сдается, а другой становится неинтересно. На протяжении всей истории отдельные воины и целые армии, которые чувствовали, что находятся в безвыходном положении, просили о пощаде. Победители, если они могли контролировать свои чувства и не теряли голову от ярости или жажды мести, обычно принимали капитуляцию. Какие бы неприятные события ни следовали затем — а то, что случалось позже, часто было даже более неприятным, чем сама война, — все это считалось уже не частью сражения, а, как бы сказали римляне, расплатой. Такая расплата могла быть более или менее необходимой или оправданной, в большей или меньшей степени отвечать принятым военным обычаям. Однако когда исход уже известен, отсутствует то напряжение, которое составляет сущность сражения. И те, кто участвуют в осуществлении этого возмездия или извлекают из него выгоду, не считаются заслуживающими каких-либо особых почестей, даже наоборот.

Хорошей иллюстрацией того, сколь сильно «определенность» может влиять на войну, могут служить осадные войны начала XVIII в. Вспомним, что война этого типа в ту пору состояла в научно рассчитанном применении пушечного огня против крепостных сооружений. Техника проведения военных операций благодаря сочетанию практического опыта и теоретических знаний была настолько усовершенствована, что всего-то и нужно было — применять на практике законы физики, описанные Галилеем и Ньютоном. Принимая во внимание размеры крепости, число пушек и количество боеприпасов с обеих сторон, результат осады и даже ее продолжительность можно было рассчитать заранее. При данных обстоятельствах нет почти ничего удивительного в том, что такая война превратилась, как тогда говорили, в искусство не столько защиты крепости, сколько почетной ее сдачи.

Читатель не должен думать, что это просто интересный, но не относящийся к делу исторический эпизод. Напротив, отсутствие возможности обороняться, т. е. то обстоятельство, что войну можно свести к чистой физике, а ее исход заранее известен, — представляет собой, вероятно, наиболее решающий фактор, управляющий современным миром. В этом заключается главная причина как невозможности ядерной войны, так и того факта, что, несмотря на напряженную конфронтацию между сверхдержавами на протяжении сорока пяти лет, которая, если следовать логике предшествующего исторического опыта, давно уже должна была бы закончиться военными действиями, до сих пор не произошло прямого столкновения. Все это не означает, что никто никогда не применит ядерное оружие. Это может случиться, и некоторые даже наверняка принялись бы доказывать, что вероятность этого возрастает с каждым днем из-за процесса распространения ядерного оружия. Суть в том, что если такое случится, то последующие события будут не войной в историческом понимании этого слова, а массовым убийством, актом самоубийства, либо тем и другим одновременно.

По той же самой причине не суждено сбыться предсказаниям о войне компьютеров, делавшимся специалистами по искусственному интеллекту, а также их последователями в среде военных. В настоящем и в будущем, насколько возможно в него заглянуть, компьютеры соответственно работают и будут работать с длинными цепочками логических значений «да/нет» со скоростью, недоступной человеку. Хотя современные разработки дают возможность обрабатывать части цепочки одновременно (параллельная обработка информации), это по-прежнему не позволяет машинам справляться с неопределенностью. Таким образом, их функционирование зависит от достижения определенности по всем имеющим отношение к делу факторам в сфере их применения. В настоящее время это не исключает возможности использовать компьютеры в некоторых хорошо отработанных видах военных операций, особенно в тех, которые проводятся в условиях хорошо структурированной, но простой среды. Но это и означает, что при наличии полной информации, т. е. если станет доступной полная математическая модель поля боя, само наличие этой модели будет означать конец сражения как такового. Как и в любой игре, когда исход войны можно предсказать заранее, сражение не будет иметь смысла, поскольку оно не сможет служить для участников ни испытанием, ни развлечением. Такая ситуация позволяет заменить вооруженный конфликт компьютером. На самом деле в данной работе уже было показано, что одной из причин того, почему конфликт низкой интенсивности постепенно приходит на смену войне и вытесняет ее в более сложные среды, является именно тот факт, что в более простых средах все больше начинает преобладать компьютер.

Полномасштабная компьютеризированная война все еще лежит в отдаленном будущем, тогда как ядерная война, будем надеяться, вообще никогда не произойдет. В реальных исторических обстоятельствах главным фактором, влияющим на проблему неопределенности, было не наличие полной информации о враге или недостаток надежной обороны, а взаимоотношения между силой и слабостью. В настоящее время вооруженные силы представляют собой большие, сложные и многогранные системы; это еще в большей степени относится к обществам, частью которых они являются. Их мощь всегда образуется из множества элементов, причем некоторые из этих элементов «действуют» в различных, а иногда даже в противоположных направлениях. Вполне возможно, и даже нормально, что та или иная конкретная армия сильна в одном отношении и слаба в другом. Более того, восприятие реальности и сама реальность редко полностью гармонируют; очень часто то, что с виду кажется мощным, оказывается прогнившим изнутри, и наоборот — слабая с виду структура на поверку оказывается мощной и устойчивой. Однако, несмотря на все эти оговорки, нет сомнения в том, что сила и слабость также являют собой абсолютную, вполне осязаемую реальность. На стороне одних вооруженных сил — численность, командные качества, организация, техническая оснащенность, боевая подготовка, опыт и боевой дух, и следовательно, они сильны; в то время как другие вооруженные силы не обладают всеми этими качествами или обладают ими в меньшей степени, и соответственно, они слабы.

Здесь нас интересует ситуация, когда наблюдается дисбаланс между силой и слабостью; другими словами, когда одна воюющая сторона намного сильнее другой. При таких обстоятельствах ведение войны может стать затруднительным даже в силу самого определения. Вообразите себе взрослого человека, который намеренно убивает маленького ребенка, даже если тот напал на него с ножом; нет сомнения, что этого человека будут судить и признают виновным — если не в преднамеренном убийстве, то в каком-то другом, менее тяжком преступлении. Точно так же, выражаясь правовым языком, уже само существование вооруженного конфликта, войны, сражения подразумевает, что воюющие стороны должны быть более или менее равны по силам. Неслучайно считается, что слово bellum произошло от due-lum — «борьба двух». В отсутствие симметрии по-прежнему может иметь место насилие — подчас даже организованное, целенаправленное, политически мотивированное и крупномасштабное насилие. Однако обычно такую вспышку насилия называют не войной, а беспорядками, восстанием или преступлением. Последние вызывают контрмеры, а именно репрессии, карательные акции и полицейские операции.

В сфере стратегии существует несколько вариантов развития ситуации, когда одна из сторон намного сильнее другой. Слабая сторона может объявить nolo contendere и вообще отказаться взяться за оружие, как поступили участники индийского движения сопротивления под предводительством Махатмы Ганди. Если же слабая сторона выбирает насилие, тогда у нее есть два пути. Либо она использует в качестве укрытия какое-либо естественное или искусственное заграждение, либо будет полагаться на внезапность, хитрость, организацию засад и тактику нанесения коротких ударов с быстрым отходом. Единственное, что она почти наверняка не будет делать, — это ввязываться в открытый бой; если она все-таки сделает это — либо по собственной воле, либо по ошибке, либо в силу вынужденности, — результатом будет не столько сражение, сколько массовое убийство. Таким образом, как на практике, так и по закону и обычаю сам факт того, что сражение имеет место, почти всегда подразумевает наличие реального или предполагаемого равенства сил двух сторон. Там, где нет такого равенства, война в итоге становится невозможной.

Война, которую ведет слабая сторона против сильной, весьма рискованна. Поэтому, пока разница в силе не настолько огромна, чтобы сделать ситуацию совершенно безнадежной, война представляет мало трудностей, кроме вопроса о тактике, состоящего в том, чтобы причинить как можно больший ущерб врагу, не ввязываясь в открытый бой. Напротив, война, которую ведет сильная сторона против слабой, проблематична по той же самой причине. С течением времени в результате боевых действий две стороны начинают уподобляться друг другу вплоть до момента, когда противоположности сближаются, сходятся и меняются местами. Слабость превращается в силу, а сила — в слабость. Главная причина, стоящая за этим феноменом, состоит в том, что война, по всей видимости, наиболее подражательный вид деятельности из всех, известных человеку. Весь секрет победы заключается в том, чтобы попытаться понять врага, дабы перехитрить его. Тем самым инициируется процесс взаимного обучения сторон. Даже тогда, когда борьба уже идет, каждая из сторон в процессе корректирует свои тактические приемы, используемые средства и, что самое важное, укрепляет свой боевой дух, с тем чтобы стать равной противнику. Рано или поздно наступает момент, когда обе стороны становятся уже неотличимы друг от друга.

Малым и слабым силам, противостоящим большому и сильному противнику, требуется очень крепкий боевой дух, чтобы компенсировать свои недостатки в других отношениях. Однако поскольку выживание в такой ситуации уже само по себе большой подвиг, этот боевой дух будет укрепляться с каждой победой, даже небольшой.