Его именем названа улица во Владивостоке, упоминают о нем историки, краеведы, поэты слагают стихи… Но вдруг прозвучали уже в наше время вопросы: а был ли такой прапорщик Комаров? А если и был, то чем он таким прославился, чтобы о нем помнили? Вот о нем пишет историк-краевед: «В июле 1860 года на пустынный берег бухты Золотой Рог сошел со своей командой прапорщик Н.В. Комаров. Кроме этого факта, информации о деятельности первого командира поста Владивосток практически нет». На нет, казалось бы, и суда нет: ищите данные! Но тут же следует иное: «Сегодня мы склонны идеализировать прошлое, приписывать исторические поступки тем людям, которые их не совершали». Так произошло с прапорщиком Комаровым. Заголовок этого материала: «Первый командир поста Владивосток», а подзаголовок такой: «А всегда ли он был первым в делах и помыслах своих?»

Это только присказка, а сказка впереди… Тот же автор историк-краевед, но на этот раз не в газетной статье, а в книге иронизирует по тому же поводу: прапорщик Комаров не был первым в делах и помыслах своих. «История Владивостока для большинства его жителей кажется предельно простой: летом 1860 года некий [166]Курсив мой. — С. К.
прапорщик со своими солдатами основал на пустынном берегу пост. И к очередному юбилею города появляются дежурные статьи про зимовку русского корвета, его первого жителя-купца и т. д. и т. п.» Наш историк-краевед решил нарушить традицию и написать на этот раз нечто не юбилейное об этом «некоем» Комарове. На полках Центрального государственного архива Военно-Морского Флота автор обнаружил новые документы о прапорщике Комарове: об этом было сказано в статье, но в книге, по сути, умалчивается — сносок нет. Что ж, это хорошо — находка, и она тем более приятна, что даже такой замечательный исследователь дальневосточной истории, как А.И. Алексеев, сетовал, что ему не удалось найти ни одного материала о Комарове, даже расшифровать полностью его имя-отчество.

Но в книге А.А. Хисамутдинова «Владивосток. Этюды к истории старого города» (1992) (а мы ведем речь о его работах) полное написание имени-отчества Комарова так и не прояснилось, но зато «нарисовалось» другое: наш знаменитый прапорщик, оказывается, был любителем Бахуса. Вот это и есть сенсационная новость! Наш автор вводит в научный оборот страничку из архива Военно-Морского Флота в Ленинграде, рапорт майора Хитрово, правда, без указаний единицы хранения (одно из тысячи пухлых дел, хранящихся на его полках). Не случайно этот этюд так называется: «Год первый. Майор Н.Н.Хитрово против прапорщика Н.В. Комарова».

Итак, майор против прапорщика… Вначале, судя по всему, прапорщиком были довольны. Он исправно докладывал о делах команды на берегу Золотого Рога. Вот, скажем, мы читаем в статье фрагмент из рапорта Н.В. Комарова командиру Уссурийского пешего батальона Амурского казачьего войска от 1 ноября 1860 года: «…имею честь донести Вашему Высокоблагородию, что во вверенном мне порту построено: одна казарма, одна кухня и один офицерский дом из елового леса, крытый тесом, план всех как законченных, так и предлагаемых построек препровождаю…». Заметьте, чем занимались Комаров и его команда в первые неполные пять месяцев — строили! И зимой не останутся без дела — представьте эту первую зимовку почти на пустынном берегу, с нашими стужами и ветрами. Все надо было сделать своими руками!

Но вот и рапорт самого майора Николая Николаевича Хитрово, чиновника особых поручений генерал-губернатора Восточной Сибири. Он прибыл во Владивосток на клипере «Японец» весной 1861 года, как только пролив Босфор Восточный очистился ото льда. Он отбудет отсюда в конце августа, проведя здесь несколько месяцев. То есть, по существу, после первой зимовки, почти через год после основания порта. Цель чиновника — знакомство с положением дел на месте, в частности открытие угольных месторождений. Как известно из мемуаров Бурачка, в этом деле майор особенно не преуспел, это сделают после него другие, специалисты. Но, как видим, свой след в истории поста майор Хитрово оставил. Прежде чем говорить о его главном вкладе, восхитившем краеведа, несколько слов о времени пребывания майора на посту. Как пишет автор названной статьи и книги, пробыл майор Хитрово здесь четыре месяца, во всяком случае, не больше, и то задержался с отъездом до конца августа из-за болезни своей жены. Да, он приехал сюда с женой. Зачем? Чтобы остаться на долгий период? Зачем было брать в такую вроде бы служебную командировку молодую женщину? Можно отдать должное ее мужеству, но снова возникает вопрос — зачем? Сколько неудобств и хлопот это прибытие майора с женой на необустроенный пост доставило Комарову! Так что с восхищением писать об этом не приходится. А может быть, жены не было? Но мы полагаемся здесь целиком на историка, верим ему. Ведь брал же в дальнюю поездку на восток губернатор Н.Н. Муравьев-Амурский свою жену! Но то губернатор, а тут майор…

Однако вернемся к главному. «В архиве сохранилось несколько его рапортов, которые дают нам возможность взглянуть на жизнь первых владивостокцев», — пишет А.А. Хисамутдинов. К сожалению, приводит он только один из них, да и то не полностью, но, очевидно, на взгляд историка, самое важное. Что же оказалось таковым? «Во время моего пребывания в порту я неоднократно делал замечания прапорщику Комарову держать себя прилично званию офицера, как-то не напиваться в казармах вместе с солдатами», — начинает майор Хитрово, кстати, ни разу не назвав Комарова по имени-отчеству. И далее: «…я узнал, что вопреки уже отданным мною прежде приказаниям, сторож в тот вечер не поставлен, когда снова велел его поставить, то дежурный во второй раз пришел ко мне и доложил, что он передавал мои приказания в казарму прапорщику, но прапорщик не велел меня слушаться. Тогда я попросил прапорщика Комарова к себе на квартиру, и, видя, что он в крайне нетрезвом виде, так что не мог стоять на ногах, не упираясь в дверь, я позвал стоявшего в отряде за фельдфебеля унтер-офицера Бородина, в присутствии которого прапорщик Комаров позволил себе мне говорить дерзости.

Видя, что ни совесть, ни мои замечания и выговоры прапорщику не производят никакого действия, видя неуважение к нему всей команды, которое он заслужил своим дурным поведением и жесткими с нею поступками, я вынужден нашел по званию адъютанта войсками, в Восточной Сибири расположенными, отстранить прапорщика Комарова от командования им отрядом».

«Этот рапорт Хитрово написал 20 июня 1861 года, — комментирует А.А. Хисамутдинов, — когда недостойное поведение командира поста Владивосток прапорщика Комарова окончательно вывело его из себя. Тем самым был отмечен первый год жизни поста». Словом, исследователь вслед за майором решил поставить прапорщика на «свое место». И ни тени сомнения, как будто не было в истории и рапорта на капитана Невельского, по которому предлагалось разжаловать его в матросы. Автор принимается объяснять, что же «вывело окончательно майора Хитрово из себя», почему он впал в такой гнев, что решился изгнать командира поста ровно в годовщину его основания? Ведь по-русски так не делают.

Еще 8 мая, проверяя остатки хранящегося на посту спирта, Хитрово обнаружил, что не хватает полутора ведер. Комаров обещал возместить недостачу за свой счет. Но 21 мая, вернувшись из экспедиции, майор увидел, что казенный спирт исчез полностью. Расспросы солдат помогли выяснить, что прапорщик, напиваясь, «впадал в буйство» и заставлял солдат петь для него песни, выстроив их перед офицерским домом, а в это время шел дождь. Очевидно, это и есть самая явная «жестокость» прапорщика, «жестокие поступки» — заставлять петь строевые песни под дождем! А 20 июня 1861 года — пел вместе с солдатами по случаю годовщины! И майор Хитрово дождался своего дня, подгадал, рассчитал, когда с наибольшей силою можно уязвить, унизить, растоптать строптивого прапорщика: в праздничный день высадки команды! Запросил, по словам автора, и капитана Черкавского, подготовился к этому дню. «Вот так и был снят со своей должности начальник поста Владивосток Н.В. Комаров, — сообщает автор и добавляет назидательно: — Мы часто идеализируем историю. А нужно ли это делать?»

Разумеется, не нужно! Не нужно идеализировать прапорщика Комарова. Но надо ли идеализировать майора Хитрово? Если он даже чиновник особых поручений? Ведь в его действиях видны следы явного самодурства. На что нажимал сам Хитрово и на что нажимает наш исследователь? Кстати, прочитайте слова, которые приведены в книге, в той же статье: «Муравьев-Амурский советовал не обижать его адъютантов потому только, что они не становятся в струнку». Но ведь Хитрово от прапорщика Комарова требовал, чтобы он вытянулся перед ним в струнку (дисциплина есть дисциплина — это ясно!), но далеко не все тут сводится к недостаче спирта. А как же сам Комаров? Что же он? Еще ранее, в другой своей книге «Терра Инкогнита, или Хроника русских путешествий по Приморью и Дальнему Востоку» А. Хисамутдинов писал: «Комаров с негодованием воспринял сообщение о снятии его с должности. Майор Хитрово услышал еще много оскорблений в свой адрес — прямых и косвенных, пока прапорщик не покинул Владивосток, уезжая в Посьет в распоряжение Черкавского. Даже там он не оставил попыток навредить Хитрово, сочиняя в его адрес пасквили и обвиняя во всех смертных грехах». Негодование Комарова? Чем он был недоволен? О каких оскорблениях идет речь? Кто кому навредил? Майор прапорщику или прапорщик майору? Какие пасквили сочинил и кто их сочинил? Опять нет ответа. Вторая сторона — Комаров — нашим историком не выслушана, и не услышана: а ведь драматизм всей этой истории не так однозначен и прост. Какой конфликт для художника!

Словом, развенчание одного и идеализация другого в этюдах налицо. О приверженности Комарова к Бахусу наш историк пишет вновь и вновь, при этом многое не договаривая или своеобразно истолковывая «рапорт». Хороший ведь документ, ценная «телега», в ней прочитывается и характер того, кто эту «телегу» сочинял, характер майора Хитрово. Ну, прежде всего тон рапорта какой-то фискальный, кляузный и вместе с тем оправдательный: мол, погорячился, по долгу звания своего имел право. Право на самодурство. В его рапорте, с одной стороны, много плохо прикрытого недоброжелательства, даже мстительности (снять командира в день юбилея!), а с другой — льстивой угодливости к начальству. И какое себялюбие! Единственно, кого он позволяет себе тут же похвалить, это он сам, но как умело: «Поведение нижних чинов в четырехмесячное мое пребывание в посте Владивосток безукоризненно…». В его пребывание! Четыре весенне-летних месяца! И вся прошлая зимовка в пребывание Комарова как бы перечеркнута! Каков майор Хитрово!

Автор тут же подхватывает этот тон возвеличения идеального майора и порицания отрицательного прапорщика, пишет о майоре в крайне восторженном духе: «Майор Хитрово с жаром окунулся в жизнь поста», «неутомимому майору до всего было дело», «понимая, что верующим солдатам нужна церковь, он взял на себя смелость построить ее». Да, 8 июня 1861 года церковь была заложена, ясно, что такое начинание не мог позволить себе прапорщик. Вице-губернатор Казакевич разрешил продолжать стройку, хотя, по его словам, «он не имел права разрешать». Строили солдаты из команды Комарова, хотя Хитрово не преминул сообщить, что его «выбрали в строители…» Он же писал, что солдаты «работали по собственному желанию, даже в праздничные дни». А вот по словам Бурачка, солдаты согласились на дополнительные работы лишь тогда, когда им пообещали выдавать по полчарки. Кто пообещал? Конечно, не прапорщик, а майор. Интересно, кем хотел заменить майор прапорщика Комарова? Прапорщик был снят 20 июня, а 22 июня «на край света восточной Руси» пришел клипер «Разбойник», на котором служил лейтенант Бурачёк: и не заболей он, кого бы назначили командиром поста? Майора Хитрово? Вскоре, а именно 20 июля, т. е. через месяц после изгнания Комарова, здесь оказался контр-адмирал П.В. Казакевич, кстати, знавший Комарова по первому посещению поста, в июле 1860 года. Тогда он отметил расторопность команды Комарова, начавшей строительство. «Команда, состоящая из 30 человек и доставленная сюда на транспорте „Маньчжур“, успела уже начать постройку, но преимущественно занималась заготовлением леса. Из всех осмотренных мною в настоящем плавании гаваней, бесспорно, гавань Владивосток есть лучшая». И в новый приход свой на пост Казакевич заметил сделанное солдатами и матросами на берегу. Кстати, в первый раз Казакевич пробыл на посту четверо суток. И дальнейшее строительство было обговорено с Комаровым. В конце же октября 1860 года на посту побывал хорунжий Головин, посланный с Амура, из Хабаровска, с целью наладить сообщение с постами Владивосток и Новгородский, дать сведения о их состоянии. И он отметил, что в посту выстроена казарма и домик для офицера. 3 ноября 1860 года Головин вышел в обратный путь в сопровождении трех человек. С Головиным отправил свой рапорт, датированный 1 ноября 1860 года, и начальник поста Н.В. Комаров. Он докладывал командиру Уссурийского пешего батальона Амурского казачьего войска, что во вверенном ему посту «построено: 1 казарма, 1 кухня и один офицерский дом из сплавленного леса, крытые тесом; план же всех как конченных, так и предполагаемых построек и самого укрепления при сем препровождаю». Словом, солдаты Комарова не сидели сложа руки, не разленились, как показалось майору Хитрово. У них даже выходных не было, на что обратит внимание 2-й командир поста, Бурачёк.

Прибывшему на пост в июле 1861 года Казакевичу и пришлось разбираться с новым назначением. «Бурачёк поспешил к начальству с докладом. Тут-то Казакевич и предложил ему остаться начальником поста вместо прапорщика Комарова, пообещав отпустить лейтенанта в Петербург, когда здоровье его поправится», — пишет А.И. Алексеев. 21 августа 1861 года П.В. Казакевич официально доложил в Иркутск: «Начальником поста Владивосток назначен мною старший офицер клипера „Разбойник“ лейтенант Е.С. Бурачёк, согласно его собственного мнения». И ни слова, порочащего его предшественника. Нет, не восхитился Казакевич майором Хитрово, учинившим разгром в годовщину основания порта. Знал, как умеют осадить стоящего ниже по чину, унизить его, наказать, опозорить в тот день, когда ему надо сказать спасибо. Ведь тут тонкие грани: ослушание или мелкая месть за недостаток чинопочитания, за то, что прапорщик не стал в струнку… Да еще при Кате… Так и просится все это в рассказ с психологическим конфликтом.

Прочитайте воспоминания Бурачка, заменившего Комарова. Как пишет он о своем предшественнике?

Как о старом служаке. Но ни тени доносительства, ни грани разоблачения. Это печаталось тогда же в журнале «Морской сборник».

Более того, в самом рапорте военного губернатора контр-адмирала П.В. Казакевича управляющему Морским министерством, который приводит А.А. Хисамутдинов, есть положительная оценка деятельности Комарова и его команды. В самом деле, прочитайте эти слова из рапорта: «Пост Владивосток значительно обустроился против прошлогоднего моего посещения…», далее перечисляется, что же в нем построено солдатами Комарова и матросами корвета «Гридень». Как же, приводя это, утверждать, что Комаров завалил все дело. А именно так пишет краевед: «Не двигалось дело и с портовыми постройками. На берегу стояли только те дома, что были собраны в первые месяцы. Трудолюбивая когда-то команда поста, имея такого командира, как Комаров, совсем разленилась». Вот так — работая без выходных и праздничных, «команда разленилась»! Мы предпочитаем верить военному губернатору П.В. Казакевичу, который увидел, что «пост значительно обустроился». В рапорте отмечалось: «Зима во Владивостоке не так сурова, как в Николаевске, и люди были совершенно здоровы». Говоря о здоровье солдат, Казакевич не мог не вспомнить, что в Императорской гавани в одну зиму погибло от цинги 29 матросов…

Кстати, в записках Е.С. Бурачка не забыт и майор Хитрово. Но дан без идеализации — он-то видел майора своими глазами. «На „Японце“ прибыл сюда майор Хитрово со своими проэктами. Он осмотрел три места каменного угля в Амурском заливе и одно в Уссурийском; всем местам дал имена. Положительных исследований о достоинствах угля и количества его не делал. Места эти были открыты самой природой: берега обвалились и тем укрыли уголь… Сюда ожидается горный инженер…» Бурачёк пишет и о «золотых приисках», которые «г. Хитрово будто бы открыл на реке Сучан…» Тон легкой иронии дает понять, что Хитрово многое хочет связать со своим именем: дает имена открытым местам, открывает известное и т. д. А вот о самой главной «находке» — о пропаже полтора ведра спирта — Бурачёк, увы, умолчал, хотя наверняка знал о «подвиге» Хитрово… Заметим, что сам Бурачёк провинился: он не уберег казенных матросских денег. При уходе с клипера у него должны были вычесть 2 700 рублей, практически все, что ему причиталось во время службы на корабле. Разобравшись в пропаже денег из каюты (беспечность, халатность), его освободили от последствий.

В книге А.И. Алексеева заслуги майора Хитрово тоже не преувеличены: «Бурачёк помнил об экспедиции майора Хитрово, совершенной еще в марте 1861 года при прежнем начальнике поста, во время которой, как показалось майору, он открыл каменный уголь в пригороде Владивостока». Прибавьте сюда и золото — тоже показалось.

А как жила команда Комарова? Снова мы обращаемся к рассказу Бурачка. Быт поста лейтенант Бурачёк не идеализирует, пишет о бедственном положение солдат. И об удручающем чувстве одиночества: «холостое одиночество в глуши невыносимо», «в подобном положении так часто является потребность в пьянстве». Понимал ли это майор Хитрово, ставил ли проблему семьи в своих рапортах? Если ставил, то отчего же не сказать об этом. Может быть, ему Екатерина, его жена, подсказывала? Кстати, насчет чарки написано: «Команда работала на церковь. За полчарки стали строить церковь». Лукавый майор и тут присочинил: «добровольно» и «в праздничные дни». Про чарку лукавец умолчал. Ведь это уже при нем. Выходит, если следовать хитровской логике, спаивал майор Хитрово солдатушек, спаивал команду. «Команда, — пишет Бурачёк, — после выгрузок с орудий на 5 дней получила шабаш: два дня было тихо, а на третий поднялся такой кутеж!». А Хитрово пишет, что поведение солдат при нем «было безукоризненно». Бедная Катя… Ей-то каково было смотреть, как куражится ее муженек!

И еще несколько слов к этому «сюжету» с церковью и чаркой. Хитрово и здесь не забывает своих заслуг, как будто бы без него не было бы и церкви, но ведь совершенно не случайно на одном с ним транспорте, на «Японце», добрался до Владивостока иеромонах Филарет, назначенный сюда священником. Хитрово написал в рапорте, что ему удалось «уговорить и убедить» солдат выстроить деревянную церковь во имя Успения Святой Богородицы. Ну, мы уже знаем, каким образом удалось, и не потому, что солдаты разленились: ведь они изнурены работами с рассвета до глубокой ночи. Об этом пишет и современный краевед, сравнивая их труд с трудом каторжных: «Жизнь самих линейных мало отличалась от каторжной — изнурительные работы по 12–14 часов в день, зачастую без выходных и праздников, скудная, однообразная еда». Кто же тут изленился? Правда, Бурачёк сравнивает работу не с каторжными, а с героем, оказавшимся на необитаемом острове: «Да разве похождения Робинзона Крузо могут дать понятие о жизни тружеников-солдат?» Так что можно согласиться, что труд был почти каторжный. Но вот у нашего исследователя прорывается и нечто радужное: «Что удивительно, — замечает он, — это никак не сказывалось на здоровье солдат». За три года строительный батальон потерял из 300 человек лишь троих: «одного по болезни и двоих от пьянства». Но, помилуйте, дорогой автор. А Бурачёк даже в тех фрагментах, которые вы приводите в другом этюде, пишет, что такие условия не могли не сказываться на здоровье: болезни, лихорадка, «изнурение от работы». Даже сам Бурачёк заболел «горячкою». Да и госпиталь никогда не пустовал. А ведь Комарову было не легче: он начинал первым, и даже лейтенантских эполет у него не было. К чести Комарова, он сохранил своих солдат. Заметил ли это Хитрово, когда писал свои рапорты?

Бурачёк писал и о том, что рота капитана Черкавского, одна часть которой строила Владивосток под началом Комарова, даже весь линейный батальон численностью в 300 человек имеет свои заслуги в прошлом: «Кажется, что все почти построено по Амуру солдатами этой роты». «Едва обстроятся, обзаведутся на одном месте, их переведут на другое, для новых построек; оттого такие команды очень бедны. Следующие зарабочие деньги инженерное ведомство высылает через несколько лет, в самом ограниченном количестве…» Подал ли сигнал и об этом бедственном состоянии майор Хитрово? Ведь с этой проблемой встретился и Бурачёк: деньги-то вовремя не выплачиваются!

Заметим, что историк-краевед мог быть точнее и в деталях. Вот, скажем, на странице 29 дан перечень свезенного на берег с корабля имущества: «Ящик с амуницией — 1, бочек с мясом — 4, веревок — 50 метров (?), листового железа — 5 пудов 20 фунтов». Стоп! Всего 50 метров веревки? Как же при этом вести заготовку леса и т. д.? И кто же листовое железо измеряет в пудах? И об этом майор Хитрово писал? Но, впрочем, майора можно оставить в покое. На самом деле, как сообщает А.И. Алексеев в книге «Как начинался Владивосток», веревок было взято 5 пудов 20 фунтов, а железа 50 листов. Одна ошибка в фальшь не ставится, но плохо, когда их многовато.

И еще один штрих к портрету Комарова. В книге Н.П. Матвеева «Краткий исторический очерк г. Владивостока» приведен любопытный документ — «жалоба китайцев», точнее, просьба китайских крестьян от провинции Шань-дунь. Они с благодарностью вспоминают Комарова, при котором «свободно производили на деньги и меновую», а теперь, «с удалением Комарова торговли совсем нет». Китайские крестьяне просят наладить торговые отношения. Следует шестнадцать подписей. Вот вам и «некий» прапорщик Комаров! Значит, умел он обходиться с соседями. И строить. И оберегать команду от цинги. Ну и, очевидно, выпить чарку. Нет, мы не оправдываем его за это пристрастие, ни в коем случае. Кстати, и не стремимся принизить Бурачка: при нем дела пошли, естественно, живее — он продолжил уже начатое дело.

И еще раз: давайте судить по сделанному. В этой связи вспоминается капитан Тимохин из «Войны и мира» Л.Н.Толстого. Распек капитана Тимохина командир полка, и, кажется, даже за дело: один солдат из роты Тимохина вырядился в нечто несуразное — в синюю шинель. Это был разжалованный Долохов. А тут смотр, полк обходит сам Кутузов. Остановился он, поравнявшись с третьей ротой капитана Тимохина, узнал старого знакомого. «А, Тимохин! — сказал главнокомандующий, узнавая капитана с красным носом, пострадавшего за синюю шинель… Еще измайловский товарищ, — сказал он. — Храбрый офицер! Ты доволен им? — спросил Кутузов у полкового командира». И потом пояснит полковнику: «Мы все не без слабостей, — сказал Кутузов, улыбаясь и отходя от него. — У него была приверженность к Бахусу». После смотра и полковник нашел добрые слова капитану Тимохину, назвав его впервые по имени-отчеству: Прохор Игнатьич. Но ведь не всем довелось встретиться с таким командиром, как Кутузов! И Лев Толстой не перечеркнул капитана Тимохина за его приверженность к Бахусу. Судил, как и его герой, командующий Кутузов… Словом, без идеализации, но и без шельмования.

В одном из своих рассказов коснется этой темы и русский классик морской литературы К.М. Станюкович. «Не будьте слишком строги и торопливы в приговорах о людях», — скажет старый адмирал мичману Леонтьеву в рассказе 1863 года «Беспокойный адмирал». Возможно, эти слова Станюковичу были навеяны историей «строгого и торопливого» приговора Комарову, историей его отстранения чиновником Хитрово, которую, конечно же, ему рассказали в 1861 году, когда он оказался во Владивостоке, в одной комнате с Евгением Бурачком, сменившим Комарова.

Итак, дела у прапорщика Комарова примет лейтенант Бурачёк. Нет, не примет: Хитрово удалил Комарова на пост Новгородский, в распоряжение капитана Черкавского. Только через месяц будет назначен начальником поста Бурачёк. Почти ровно через год после этого на пост прибудет генерал-губернатор М.С. Корсаков. Что он сделает первым делом? Он пригласит к себе Бурачка, попросит его собрать солдат, всю команду и привести к его квартире в шинелях. Лейтенант Бурачёк недоумевал. «Я не знал, для чего. Как только доложили ему, что команда готова, он вышел к ней, поблагодарил за работы, за поведение, за усердную службу и прибавил: „Ребята! Вы не получали до сих пор зарабочих денег…“». Он выдал награду солдатам, подняв и их дух, и командира. А ведь это в основе своей была все та же команда прапорщика Комарова: как же нам не отметить этих психологических деталей.

А теперь вернемся к тому, что еще писали о прапорщике Комарове в последние годы. Много доброго о его делах было сказано в книге доктора исторических наук А.И. Алексеева «Как начинался Владивосток», изданной в нашем городе в 1985 году: эту книгу в предисловии к ней академик А.И. Крушанов по праву назвал «великолепным трудом». «Черкавскому и Комарову довелось оставить первые следы русской жизни на берегах облюбованных Муравьевым и Казакевичем красивых бухт Золотого Рога и Посьета», — писал А.И. Алексеев. Но, к сожалению, историку не удалось найти дополнительные материалы о Комарове. И главу под характерным названием «Главные и первые» ученый заканчивал словами: «Нам осталось с горечью закончить эту главу с признанием, что не удалось буквально ничего найти о первом начальнике поста Владивосток прапорщике Н.В. Комарове. Мы даже не знаем, как расшифровать его инициалы…». Историк посмотрел сотни личных дел «всяких Комаровых», но нашего Комарова не нашел. Каких-либо упоминаний о нем в делах сибирских батальонов 60-х годов он не обнаружил. И выдвинул предположение, что Комаров, очевидно, «очень мало служил на Дальнем Востоке».

Поиск вели и другие авторы. В тот же юбилейный 1985 год во Владивостоке возникла идея возвращения названия улицы прапорщика Комарова. Была такая во Владивостоке еще в прошлом веке, потом ее меняли то на Геологов, то на Шевченко и т. д. Был сделан запрос в Ленинградский музей флота. В газете «Красное знамя» за 25 мая 1985 года появилась статья В.Обертаса «Как зовешься, улица?» Речь шла о Комарове. Автор ссылается на документы из Центрального военно-исторического архива. Расшифрованы инициалы «Н.В.» — Николай Васильевич. Даны основные вехи его биографии. Родился Николай Васильевич Комаров в 1831 году в Тобольской губернии. Выходец из семьи государственных крестьян. Кстати, об особенностях сибирского крестьянства, не знавшего крепостного права, писал еще И.А. Гончаров во «Фрегате „Паллада“»: о его независимости, умении, крепости. Вот откуда и у Комарова «сибирский характер» — особый вариант русского характера. В Омске окончил училище армейских прапорщиков, а с 1850 года, то есть с двадцати лет, на военной службе, на Амуре, в частности, в 3-й роте 4-го батальона, командовал которым капитан Иван Францевич Черкавский: заметим, о капитане, о его мужестве и жертвенности написал хорошо в своих «Воспоминаниях заамурского казака» Е.С. Бурачёк. В 1859 году рота, в которой служил Комаров, была расквартирована в Хабаровске, затем в Софийске (ныне село Софийское на Амуре), а год спустя, в 1860 году, прибыла в Николаевск-на-Амуре. И оттуда морем направилась в южные гавани. Кстати, добавим к этому и приведем еще одну деталь, снова из книги А.И. Алексеева. 22 мая на рейде Николаевска собралась эскадра для плавания, в числе судов транспорт «Маньчжур», 24 мая 1860 года (по ст. ст.) на транспорт прибыл прапорщик Комаров. Еще 20 мая начали грузить провизию и багаж солдат 4-го линейного батальона Восточной Сибири… 2 июня был получен приказ П.В. Казакевича о подготовке к отходу… 19 июня вышли из бухты Ольга и направились вдоль приморского берега. В порт Владивосток пришли в 3 часа ночи 20 июня. Термометр показывал 18 градусов тепла. На основе шканечного журнала Алексеев устанавливает, что на берег высадились 28 рядовых, два унтер-офицера и один прапорщик, то есть всего команду пост Владивосток составил 31 человек, а не сто и не сорок, как весьма часто об этом пишут разные авторы.

Командир батальона Иван Францевич Черкавский был назначен начальником поста Новгородский (Посьет), ибо в то время этому посту придавали больше значения, отдавая ему пальму первенства, а командир взвода прапорщик Николай Васильевич Комаров был назначен начальником «менее важного поста в гавани Золотой Рог». Как известно, рядом с солдатами моряки корвета «Гридень», которым командовал лейтенант Густав Христофорович Эгершельд, — в те годы его фамилию писали через «Е»: Егершельд. Вот откуда у нас название мыса. И Комаров, как говорится в книге А.И.Алексеева, хорошо взаимодействовал с лейтенантом Эгершельдом. Это еще одна грань характера прапорщика Комарова: умение наладить отношение с моряками, которые к сухопутным относились весьма придирчиво. Но строить-то как солдаты они не умели, у этих была особая сноровка. Та, о которой писал Гоголь, — про ярославского расторопного мужика. А море требовало иной, не менее важной сноровки.

А как сложилась судьба Комарова после Владивостока? Куда он подевался-то? В статье В. Обертаса «Как зовешься, улица?» есть ряд сведений на сей счет. «В 1861 году команда Н.В. Комарова была переведена из Владивостока для строительства портов вдоль реки Уссури, и Николай Васильевич навсегда покинул созданный им пост», — пишет В. Обертас. Здесь напрашивается одно уточнение: неужто всю команду послали со строптивым командиром? Со штрафником, хотя и с подачи заезжего чиновника? И это после рапорта Н.Н. Хитрово? Нет, так не бывает ни у гражданских, ни у военных тем более. Субординация не позволяла. Кстати, Бурачёк не пишет, что команду сменили, более того, он называет того же Бородина, которого трусливо призывал в свидетели майор Хитрово. Но это деталь. Итак, прапорщик Комаров продолжал служить и строить новые посты, и на этот раз на Уссури. В армии отслужил он еще пятнадцать лет: а это не фунт изюму. Но вышел в отставку поручиком, почти не продвинувшись в чине. «Что не удивительно, — замечает В. Обертас, — в царской армии трудно было рассчитывать на карьеру выходцу из крестьян…» Не забудем, что у прапорщика появился в верхах его личный «заклятый друг». Но так ли это было?

Во Владивостоке, к счастью, помнили Комарова. 7 июня 1860 года Владивосток получил статус города. И одна из его улиц стала называться Комаровской. Это было решение городской управы, а там не хуже, чем мы сегодня и чем майор Хитрово, знали первостроителей нашего города.

Личности Н.В. Комарова слегка коснулся Борис Дьяченко в своей интересной историко-художественной книге «Три истории из жизни далекой окраины» (1989) Но он тоже сетует: «Мы, кроме фамилии, ничего о нем не знаем». Ну, так уж и ничего? Или приведенные факты в газете ничего не прибавили в биографии? И еще одна деталь из книги Б.Дьяченко. Передавая впечатление современника Комарова, он пишет: «Любопытный малый все же этот прапорщик. И прозвище у него интересное — Авраам. Прилипло оно с легкой руки одного из офицеров парохода „Америка“, что заходил прошлым летом с Казакевичем на борту. Пошутил тот остряк: Авраам-де со своим семейством поселился на кущах. Сам бы попробовал пожить здесь — кущи, да никак не райские, а прозвище прилипло как банный лист…». Сравнение с библейским Авраамом, когда тот прошел по земле до дубравы Море и поселился там, пришло в книгу Б. Дьяченко из книги известного русского писателя-путешественника С.В. Максимова «На востоке». Однако там было одно замечание, которое вносит ясность. Слова остряка тут же оспаривал сам писатель: «Не совсем справедливо. Линейный офицер напоминал Авраама мало». В книге Н.П. Матвеева «Краткий исторический очерк г. Владивостока» этот момент не упущен. Так что какой там библейский герой? В 1860 году Комарову шел двадцать девятый год… Был еще молод наш русский молодец, а дело ему поручили великое… Без полной расшифровки имени-отчества войдет Комаров и в пользующийся несомненной популярностью «Путеводитель по Владивостоку» В. Маркова.

В одной из владивостокских газет как-то появилась заметка, автор которой глубокомысленно вопрошал: «А был ли прапорщик Комаров? Не выдумка ли это?» Как говорится, приехали! Улица Комаровская была, а самого Комарова не было! А улица, как пошутила моя внучка, названа так из-за обилия здесь комаров. Уж не полемический ли это прием автора? — спросит читатель. И где это, в каком издании сие могло появиться? Что ж, пожалуйста, удостоверьтесь. Откройте статью Сергея Чесунова «Владивосток, или Как русские овладели Востоком», опубликованную в газете «Тихоокеанский курьер» за 20–26 мая 1993 года. Сообщив, что бухта Золотой Рог на английской карте была занесена под названием Мей (о, какое открытие!), автор спешит поделиться и другими своими открытиями. «Так что у русских, — глубокомысленно заключает С.Ч., — не было никаких особых прав на занятие этой гавани». У русских не было, а у английских колонизаторов, ведших в те годы войну с Россией, в том числе и на Тихом океане, где их суда разбойно гонялись за русскими корветами, из-за чего была потоплена «Паллада», — так вот у них такие «особые права», оказывается, были. И ни к чему, мол, законы первенства открытий, землепроходчества и т. д. Какая поразительная и, мягко говоря, какая угодливая логика! И какая отчужденность от этих «русских»!

И насчет прапорщика Комарова у С.Чесунова тоже сужденье свое: «Прапорщик же Комаров — настолько мифическая личность (неизвестно даже его имя, не говоря о датах рождения и смерти), что и… а был ли он на самом деле? В документах „обер-офицер — и все…“» Для молодого историка С. Чесунова тоже нет ни записок Бурачка, ни свидетельств историков города, того же Н.П. Матвеева, ни архивов, в которых, конечно же, основательно надо поработать… Миф, и все! Вздор все, что не знает Митрофанушка! Печаталось это «откровение» в газете «Тихоокеанский курьер», издававшейся на двух языках, — русском и английском. Так что рассчитано на обман русского и английского читателя. Правда, газета оказалась недолговечной.

Но опять же, к счастью, помнят Комарова не только во Владивостоке. Помнят его и земляки: родом-то он из Сибири. Заведующая отделом краеведческой библиографии Приморского государственной публичной библиотеки им. А.М. Горького Нина Семеновна Иванцова тоже глубоко была затронута «антикомаровскими» настроениями, отлучением прапорщика от города, который он основал, разумеется, с десятками других подвижников — малых и больших чинов. И тут на глаза ей попалась статья об этом самом прапорщике — статья И. Ермакова «От Иртыша до Золотого Рога», опубликованная в «Тюменской правде» 7 октября 1990 года. И она была внесена в картотеку. В статье дана краткая биография Комарова, отмечены основные штрихи биографии. Нина Семеновна делает запрос на имя автора статьи Ермакова: заметьте, фамилия тоже иртышская — ведь на «диком бреге Иртыша сидел Ермак, объятый думой». Оказывается, Ермаков работает заведующим отделом государственного архива Тюменской области. Ему и карты в руки. И вот — ответ из Тюмени.

«1. Действительно, Николай Васильевич Комаров родился в 1831 году в селе Комарово Тобольской области. В настоящее время село Комарово входит в состав Московского сельсовета Тюменского района и находится в пяти километрах от Тюмени.

2. Н.В. Комаров учился в Омской школе армейских прапорщиков. Ныне это Омское военное командное дважды Краснознаменное общевойсковое училище имени М.Ф. Фрунзе.

3. В 1861 году Н.В. Комаров был переведен на р. Уссури, где принял участие в топографической съемке местности… В 1875 г. он вышел в отставку в звании (чине) капитан-инженера в возрасте 44 лет. Какими-либо другими сведениями о жизни и деятельности Н.В.Комарова я не располагаю. С уважением Ермаков И.И. Зав. отделом ГАТО» (Государственный архив Тюменской области). Ответ от 31.05.1995 г.

Здесь не только подтверждение некоторых сведений из морского архива, но и некоторые новые детали. Выходит, прапорщик стал не поручиком, а капитан-инженером. Здесь надо справиться с военным словарем, точно ли указано звание. И после службы Комаров жил еще на родине, и, возможно, в архиве Тюмени еще отыщутся какие-либо материалы о жителях села Комарово, о самом роде Комаровых, а может, и о самом капитане-инженере. Выходит, что поиск необходимо продолжить… А как история первой зимовки русских людей на берегах Золотого Рога просится в повесть! Где же вы, наши местные художники-летописцы?! Имя Комарова входит в стихи многих поэтов края: Геннадия Лысенко, Бориса Лапузина и др. Художник Г. Пронский написал романтическую картину «Прапорщик Комаров». По его словам, он в своем герое увидел черты народные. Первостроитель города в том ряду героев, которые и дала нам сама жизнь, сама история нашего края. Не случайно в популярной песне приморского автора Льва Ширяева это имя — в ряду других славных имен:

Причудливо движутся тени, По сопкам туманы плывут — Как будто Дерсу и Арсеньев ходят на новый маршрут. Встают Комаров и Пржевальский, Фрегаты белеют вдали… Приморье, мой край океанский, Жемчужина русской земли.

От Иртыша до Амура, а затем и до Тихого океана, до Золотого Рога пролегли дороги Николая Васильевича Комарова. А далее — по нашей русской приморской таежной земле. Двадцать пять лет прослужил он на Дальнем Востоке, придя сюда после училища двадцатилетним воином-строителем (в пост Владивосток он прибыл в 29 лет). И вернулся на родину, к своему истоку, в Сибирь, на Иртыш Николай Васильевич Комаров настоящим дальневосточником. Нам ли забывать его славное русское имя?!