Иванов и Рабинович, или Ай гоу ту Хайфа

Кунин Владимир Владимирович

Часть вторая

«АЙ ГОУ ТУ ХАЙФА»

 

 

Как Боба Бонд протянул руку помощи

И вот уже нет берегов ни спереди, ни с боков, ни сзади. Только вода, вода, вода…

Маленькие волны со вспененными загривками бегут друг за другом на равном расстоянии, с равными промежутками во времени…

А потом силы их иссякают, белые загривки мелкими пузырями рассыпаются в черной воде, и море рождает новые маленькие упорные волны, которые через несколько секунд тоже погибнут, чтобы уступить место вновь рождаемым…

«Опричник» покачивался на воде. Двигатель молчал. Отчетливо слышался плеск до срока умирающих волн, разбивающихся о его драгоценные борта красного дерева.

Наверное, титаническими усилиями был поднят и уже полоскался на слабом ветру стаксель, потому что вид Арона и Васи очень напоминал их вид в шиномонтажной в конце рабочего дня.

Теперь они поднимали грот. Собственно говоря, грот поднимал один Арон. Вася же держал в руках «Справочник яхтсмена» Боба Бонда, подаренный им Марксеном Ивановичем Муравичем еще в Ленинграде, и читал вслух:

— «Матрос делает один оборот фала вокруг лебедки и поднимает…» Арон! Делай же один оборот фала!‥

Арон послушно заложил фал вокруг лебедки.

— «…и поднимает бо́льшую часть паруса руками…» Давай, Арон!

Арон с усилием стал поднимать огромный парус…

— «…и поднимает бо́льшую часть паруса руками, пока это не станет слишком трудно…» Тебе трудно, Арон?

— А ты как думал, едрена вошь?! — прохрипел от натуги Арон.

— Хорошо… Так и должно быть. Читаем дальше! «Заложить еще несколько оборотов фала вокруг лебедки…» Погоди. Я сам заложу… — Вася обернул фалом лебедку и снова уткнулся в книгу:

— «…и прибегнув к помощи другого члена команды…» Вот он я… Тут…

Арон изнемогал под тяжестью паруса, держа его на вытянутых руках:

— Васька! Читай быстрей, сукин кот! У меня уже руки отваливаются!‥

— Тяжело в ученьи — легко в бою, — невозмутимо проговорил Вася и снова уткнулся в книжку: — Начинаем вращать лебедку!

Он стал крутить рукоятку и парус действительно пополз наверх, освобождая Арона от огромной тяжести.

Вращать лебедку становилось все труднее и труднее, и Вася в отчаянии закричал:

— Арон! Возьми книжку скорей!‥ Мне одной рукой не провернуть. Не чухайся!‥

— Да брось ты ее на палубу!

— За борт свалится! Бери книжку, читай, что дальше делать-то!‥

Арон перехватил у Василия «Справочник яхтсмена». Вася двумя руками стал крутить рукоять лебедки. Арон прочитал вслух:

— «…Работающий на лебедке должен смотреть за передней шкаториной, чтобы она излишне не натягивалась…» Васька! Ты смотришь за «шкаториной»? Чтобы не натягивалась…

— Чтобы что «не натягивалась»?!

— Шкаторина! Неужели не понятно?!

— А что это?‥

— А хрен его знает…

— Ладно, не бери в голову. Лопнет, тогда узнаем!‥

 

Как первый раз в жизни делать разворот

Впервые после сорокапятилетнего перерыва, ставший сегодня уникальным, реликтовым явлением в яхтенном мире, возрожденный «Опричник» неторопливо шел под собственными парусами…

Уже не полоскался беспомощно стаксель, упруго заполнился ветром грот, в меру натянулось все, что должно было натянуться, и Арон, стоявший у штурвала, уже нахально мурлыкал себе под нос:

— Я моря-ак красивый сам собою, мине от ро-ду двадцать лет. Па-алюби меня со всей душо-ою, что ты ска-ажешь мне в ответ…

Василий деловито сидел в каюте за столом над первым листом карты Черноморского бассейна. И казалось, все идет очень толково и, до удивления, успешно, пока Василий не крикнул:

— Арончик! Курс?

Арон глянул на компас, бодро ответил:

— Нормальный!

Вася вздохнул, взял со стола карту и вышел в кокпит. Сказал Арону с мягкой укоризной:

— Ароша, когда я спрашиваю курс, ты должен посмотреть на компас и сказать, каким курсом мы идем, куда…

— Я посмотрел, — пожал плечами Арон. — Правильно идем, по картушке. Куда она показывает — туда и идем…

— Ты в своем уме?! — тихо спросил Вася и даже прикрыл глаза от возмущения. — У нас курс — сто девяносто три градуса! А ты… «По картушке…» Она-то всегда на север показывает! На ноль! Жопа с ручкой!!!

Василий бросил карту и вылез на крышу рубки. Вгляделся в горизонт и саркастически проговорил:

— Матрос-партизан Железняк!‥ «Он шел от Одессы, а вышел к Херсону…» Чего было затевать эту волынку с вызовами, с паспортами, с ОВИРом, если мы через два часа окажемся на родной советской земле… «Здравствуй, Леха! Здравствуй, Гриня! Привет, Нема!‥»

Обескураженный Арон, придерживая штурвал, поднял карту, посмотрел на курс, проложенный еще Марксеном Ивановичем, и сокрушительно покачал головой:

— А я, дурак старый, по картушке и по картушке… Ну, ничего, Вася! Не боись! Сейчас все поправим!‥

Он резко крутнул штурвалом на разворот в обратном направлении. Яхта перевалилась с одного бока на другой, возмущенно захлопали паруса, и гик, несущий на себе сто квадратных метров грота, мгновенно перелетел справа налево, сметая Василия с крышки рубки в открытое море.

— Ар-о-он!! — раздался истошный крик, и Арон увидел, что Василий болтается над водой, судорожно уцепившись руками за гик.

— Держись, Васька!‥ Держись!!! — закричал Арон.

Он бросил штурвал, ухватился за гика-шкот и стал руками подтягивать огромный парус к середине яхты, приговаривая:

— Держись, Васечка… Держись, родненький!‥

Неуправляемую яхту разбалтывало все сильнее и сильнее. Влажный гика-шкот выскальзывал из могучих рук Арона, прожигал ладони, но Арон не выпускал эту толстую нейлоновую веревку и все тянул ее и тянул на себя, преодолевая ветер, бьющий в огромный парус, утяжеленный болтающимся под ним Василием.

Когда же ноги Василия показались над яхтой, Арон прокричал:

— Бросай эту палку! Бросай, твою мать, тебе говорят!‥

Вася разжал сведенные судорогой пальцы, свалился на крышку рубки и скатился в кокпит к ногам Арона.

В изнеможении Арон рухнул на Васю, помахивая на ветру своими обожженными и кровоточащими ладонями…

К вечеру похолодало.

«Опричник» шел курсом сто девяносто три градуса, и это было видно по компасу, от которого Арон теперь почти не отрывал глаз.

Был он в оранжевом спасательном жилете с надписью на спине: «Одесский военный округ». Руки Арона, лежавшие на штурвале, были забинтованы.

Из камбуза в кокпит вылез Василий — в таком же оранжевом жилете. В руках он держал большую кружку Муравича с горячим чаем.

Протянул чай Арону, а сам встал за штурвал. Арон уселся пить чай тут же — в кокпите, держа кружку двумя забинтованными руками.

— Болит? — спросил Василий.

— Не, нормально. Только бинты присохли. Потом отдирать придется…

— Отмочим, Ароша, не дрейфь, — успокоил его Василий и, продолжая, наверное, давно начатый разговор, сказал: — Даже если мы толкнем нашу яхту не за двенадцать миллионов долларов, а только за десять, тоже будет не кисло! Купим большой дом, заведем солидное дело…

— Ах, жалко Марксена Ивановича… — вздохнул Арон. — Как бы он за нас порадовался!‥

При упоминании имени Муравича Василий часто задышал, засопел, заморгал… Из глаз непроизвольно пролились две слезинки, поползли по щекам до уголков рта. Руки Василия были заняты штурвалом, и с одной стороны он вытер слезинку плечом, а вторую просто слизнул языком. Помолчал, отдышался и сказал хрипловато:

— Если бы Марксен доплыл с нами до Израиля, клянусь тебе, я уговорил бы его остаться там с нами!‥ Разделили бы эти десять миллионов на троих… Неужели ты не согласился бы?

— Я-то пожалуйста, а вот Марксен… Он бы ни в жисть не согласился! Он был настоящий русский интеллигент. А это — железные ребята… Они не бегали. Они стояли до последнего, — с нескрываемой завистью и печалью тихо возразил Арон.

— Что ты мне говоришь! — загорячился Василий. — Да, начиная с семнадцатого года… Все эти писатели, художники, музыканты!‥

— Во-первых, не все они интеллигенты. А настоящих силой выкидывали. А то так обкладывали со всех сторон, что оставалось только два выхода — или в петлю, или за бугор. И то потом все норовили вернуться…

Дважды хлопнул ослабевший парусиновый грот, мелко заполоскал стаксель.

Арон привстал, тревожно посмотрел на паруса, на компас, на горизонт и сказал:

— Следи за курсом, Васька! А то у тебя яхта рыскает, как пьяная курва на танцплощадке…

Первую половину ночи у штурвала стоял Арон. Напряженно вглядывался в непроницаемую черноту, следил за компасом, освещенным слабенькой подсветкой, и веки его время от времени смыкались от усталости и изнеможения. Но Арон пересиливал себя, испуганно открывал глаза, убеждался, что не успел сбиться с курса, и снова таращился в темноту черноморской ночи…

А Василий в это время спал в каюте. Но это был не сон-отдохновение, не успокоительное состояние, и уж совсем не восстановительный процесс. Сон Василия напоминал нервную, тяжелую работу. Он храпел, храп его неожиданно прерывался какими-то вздрагиваниями, Василий чмокал губами, тоненько повизгивал, на мгновение открывал бессмысленные глаза, приподнимал голову, ронял ее, со стоном переворачивался на другой бок и снова начинал храпеть, исторгая такие рулады, такую полифонию храпа, наличие которой нельзя было даже заподозрить в его тщедушном теле…

 

Как происходят восход и затмение солнца

Под утро Василий уже стоял на руле. Невыспавшийся, с красными опухшими глазами, раздираемый зевотой, он всматривался в слабенький серый утренний туман, вслушивался в мерный скрип такелажа и плеск воды за бортом и ежился от сырости и холода.

На шее у него, словно у музыканта военного оркестра, висел скрученный из проволоки пюпитр, на котором вместо нот лежал раскрытый «Справочник яхтсмена» Боба Бонда. Изредка Василий отрывал руку от штурвала, слюнил палец, перелистывал книгу, вчитывался в ее строки и производил какие-то манипуляции, соответствующие указаниям мудрого Боба…

Теперь в каюте спал Арон. Спал спокойно, глубоко и размеренно дышал. Одна толщенная и волосатая рука была закинута за голову, вторая, с синей корявой надписью «Не забуду мать родную», свисала с узенькой койки на пол каюты. Арон спал так же, как всегда спал дома, будто под ним не толща соленой воды в тысячу метров, а любимый продавленный диван на втором этаже ленинградской блочной «хрущобы»…

Туман оседал, ложился на спокойную, гладкую воду. Слева по курсу небо все розовело и розовело, вдруг…

…на горизонте появилась тоненькая сверкающая полоска!‥

С востока по воде помчался первый огненно-желтый солнечный луч, ударился о левый борт «Опричника», вызолотил верхушку мачты и залил паруса утренним радостным светом!‥

Пораженный невиданным зрелищем, Василий не смог один наслаждаться восходом солнца и негромко прокричал:

— Арон!‥ Арончик! Проснись!‥ Посмотри, что это?!

Вылез из каюты заспанный Арон. Увидел восход и обомлел!‥

И сказал хриплым ото сна голосом:

— Умереть…

— Что?‥ — не понял Василий.

Арон помотал головой, проглотил комок:

— Я говорю, что мы с тобой могли состариться, умереть и никогда этого не увидеть…

Солнце торжественно выползало из-за горизонта. Потрясенный Арон растроганно сказал:

— Спасибо тебе, Васька…

Василий рванулся к нему, захотел обнять, но мешал пюпитр со справочником.

— Подержи штурвал, — попросил он.

Одной рукой Арон придержал штурвал. Василий сорвал с груди пюпитр со спасительным Бондом и бросился в объятия к Арону:

— А тебе-то какое спасибо, Арончик!‥

Подставив лица восходящему солнцу, они стояли в обнимку и были не в силах оторвать глаз от этого живительного, сверкающего диска, который теперь уже наполовину показался над водой!‥

Когда же их восторг достиг мистического предела, из воды, на фоне солнечного диска неожиданно стало всплывать что-то огромное и черное. Оно перекрыло бо́льшую часть солнца и «Опричник» оказался в тени этого неведомого чудовища.

— Батюшки!‥ Это еще что за хреновина?! — воскликнул Арон.

— Подводная лодка… — почему-то шепотом сказал Василий. — Я точно такую же по телевизору видел!‥

И в ту же секунду с подводной лодки раздалась длинная английская фраза, усиленная мощными динамиками.

— Чего он сказал? — спросил Василий у Арона.

— А я откуда знаю?‥ — огрызнулся Арон.

— Но ты же учил английский!‥

— А он это по-английски?

— Ну, не по-еврейски же! В море говорят только по-английски…

С лодки вновь раздалась та же фраза, но уже с угрожающими интонациями.

И тогда Арон заорал, что было мочи:

— Ай гоу ту Хайфа!!! Ай гоу ту Хайфа, еб твою мать!‥

В рубке подводной лодки человек в штатском сказал командиру лодки капитану второго ранга:

— Я же говорил вам, что это они!

— Мне это дело вот как не нравится! — капитан второго ранга провел себе ребром ладони по горлу. — Военный корабль может остановить и досмотреть любое другое судно, если он подозревает его в торговле людьми, наркотиками или в пиратстве. Если же это не будет доказано, мне грозят такие неприятности!‥ Тем более, что мы уже давно находимся в нейтральных водах!‥

— Вам грозят гораздо большие неприятности, если вы не выполните моего указания! — рявкнул на командира лодки человек в штатском. — Я осуществляю безопасность нашей страны и…

— Хорошо, хорошо… — брезгливо оборвал его командир лодки…

…и тогда Василий и Арон услышали из динамиков привычную русскую речь в привычном повелительном наклонении:

— Предлагаю замедлить ход, лечь в дрейф, убрать паруса и подготовить документы и судно к досмотру!

 

Как важно понять, что это «наши люди»

Солнце уже давно стояло в зените, а «Опричник» со спущенными кое-как парусами все еще покачивался на воде.

В кокпите яхты у наглухо закрытого входа в каюту стояли два матроса с автоматами. На баке расположился третий вооруженный матрос.

На подводной лодке раздраженный капитан второго ранга нервно посматривал на часы и говорил своим двум помощникам — капитану третьего ранга и капитану-лейтенанту:

— Почему именно нас выбрали для этих гнусностей?! Да еще и в нейтральных водах!‥

В душной каюте «Опричника» с задраенными иллюминаторами и дверью за столом по-хозяйски сидел человек в штатском. Перед ним лежали документы Арона и Васи.

По другую сторону стола, измученные трехчасовым допросом, стояли мрачные Василий Рабинович и Арон Иванов. Дышать было нечем. Хотелось пить, и Арон и Вася все время облизывали пересохшие губы.

— Теряем время!‥ — сокрушенно сказал человек в штатском. — А нужны мне от вас, Арон Моисеевич и Василий Петрович, сущие пустяки: сколько и в какой валюте вы заплатили подполковнику Ничипоруку, полковнику Казанцеву и бывшему майору Блюфштейну за транспортировку яхты из Ленинграда в Одессу?

И в ожидании ответа человек в штатском протянул в сторону Арона и Васи диктофон.

— Ничего мы никому не платили, — просипел Арон, с ненавистью глядя на человека в штатском.

— Таких ответов у меня уже целая кассета, — сказал человек в штатском. — Тогда, что вы им такого пообещали, что заставило Ничипорука погрузить вашу яхту в транспортный самолет Военно-воздушных сил, а Казанцева поднять в воздух боевой тяжелый вертолет и доставить вас вместе с яхтой на спортбазу военного округа к Блюфштейну? За что они пошли на такой риск?

— Да ни за что! Просто так, по дружбе… — вздохнул Вася.

— Может быть, они вас о чем-то просили? Что-то кому-то передать? Сообщить?‥ А, Василий Петрович? Арон Моисеевич?‥

— Нет, — сказал Арон.

— Я даже допускаю, что вы тут совершенно ни при чем. Но я хотел бы понять действия Ничипорука, Казанцева и Блюфштейна. Тем более, что у Блюфштейна родственники в Америке…

— Гражданин начальник, а просто в нормальные человеческие отношения вы верите? — устало спросил Вася.

— Нет! — широко улыбнулся человек в штатском. — Не верю, Василий Петрович. Мой долг и моя профессия не позволяют мне таких роскошеств. Хотя ничто человеческое мне не чуждо. Вы хотите пить… И я хочу пить!‥ Вот видите, у нас даже желания совпадают!

Он взял со стола чайник, взболтнул его, убедился, что там есть вода, и добавил:

— Но я попью сейчас, а вы только после того, как ответите на все мои вопросы.

Он обернулся к посудной полке и взял большую старую кружку Марксена Ивановича Муравича.

— Положь кружку на место!‥ — вдруг негромко просипел Арон.

Человек в штатском замер на секунду, но решил не накалять обстановку:

— Что же это вы, Арон Моисеевич? Я к вам на «вы», а вы мне — на «ты»… Неинтеллигентно.

Осмотрел кружку со всех сторон, не нашел в ней ничего подозрительного и поставил на место. Налил воды в стакан и, смачно прихлебывая, в упор посмотрел на Арона и Василия:

— А может быть, вы, Арон Моисеевич, и вы, Василий Петрович, получили какое-нибудь задание от Блюфштейна, Казанцева и Ничипорука?

— Что-о-о?‥ — удивленно переспросил Вася, и Арону стало понятно — в голове у Василия родилась какая-то идея.

— Я спрашиваю, было ли у вас какое-нибудь задание от… — но человек в штатском так и не успел договорить фразу.

Василий облегченно вздохнул и без разрешения рискованно и свободно уселся на противоположный диванчик. Легко сказал Арону:

— Садись, Арончик. В ногах правды нет.

Он насильно усадил Арона рядом с собой и незаметно наступил ему на ногу. И только после этого улыбнулся человеку в штатском:

— А вы, коллега, отложите диктофончик в сторону. И выключите его. Вот так… И уберите матросиков от дверей каюты. Береженого — Бог бережет…

По лицу человека в штатском проскользнула тревога и непонимание ситуации. Было видно, что он явно теряет почву под ногами.

— Уберите, уберите, повторил Вася. — Здесь все свои.

И налил воду в стаканы — себе и Арону.

Человек в штатском выглянул за дверь каюты и распорядился:

— Быстро на нос яхты! И смотреть в оба!‥

Он вернулся за стол и с нескрываемым волнением уставился на Василия и Арона. А Василий, продолжая наступать на ногу Арона под столом, тихо рассмеялся и сказал:

— Узнаю наше родное ведомство!‥ Сколько лет твердим о порядке, о взаимодействии, об элементарной информированности всех отделов и подразделений, а ведь по сей день одна рука не знает, что делает другая!‥ Ах, нет на нас Андропова… Не вовремя ушел от нас Юрий Владимирович!‥ Не вовремя.

— Вы это… о чем? — насторожился человек в штатском.

— Ваше имя-отчество? — светски поинтересовался Василий.

— Феликс Сергеевич… — растерянно ответил штатский.

— Ну, что, Арон Моисеевич? Не будем играть с Феликсом Сергеевичем в кошки-мышки? — негромко спросил Вася и еще сильнее нажал под столом ногу Арона.

— Я бы не рисковал, Василий Петрович, — вдруг ответил Арон.

Смятение Феликса Сергеевича достигло предела. Он быстро поправил галстук и одернул на себе пиджак.

— То, что вы не поверили в историю нашего случайного знакомства с экипажем Ничипорука в ленинградском ресторане, делает вам честь! — покровительственно сказал Вася. — Всегда приятно иметь дело с профессионалом. Ну, конечно же, Феликс Сергеевич, никто просто так не поднимет в воздух огромный военный самолет, чтобы перевезти яхту каких-то зачуханных эмигрантов! И тут вас не обманула ваша интуиция!‥ А уж тем более цеплять эту яхту к тяжелому боевому вертолету! Не говоря уже о снабжении этой яхты за счет вашего военного округа…

Вася встал и выложил перед Феликсом Сергеевичем спасательные жилеты с надписью «Одесский военный округ».

— Все эти буквы, цифры, конечно, недоработка местных органов, но… Еще до Босфора их не будет. И конечно же есть задание! И тут вас чутье не подвело! Мало того, Феликс… Виноват, отчество забыл.

— Сергеевич, — быстро подсказал человек в штатском.

— Так вот я и говорю: мало того, уважаемый Феликс Сергеевич, задание — архисерьезное!‥ Дойти живыми до Израиля, легализоваться, продать эту яхту, купить большой дом, завести солидное дело и как можно плотнее внедриться в чужую нам пока обстановку! А там… Ясно вам, Феликс Сергеевич?

— Так точно, Василий Петрович, но…

— Сами понимаете, Феликс Сергеевич, всего сказать не могу.

— Я понимаю, но все же странно… Надо же было как-то…

— Ничего странного, — оборвал его Арон. — Значит, не надо было. — Он развалился на диванчике, закинул ногу за ногу и, пристально глядя на совсем растерявшегося Феликса Сергеевича, угрожающе проговорил:

— И не вздумайте трогать Ничипорука, Казанцева и Блюфштейна! Это НАШИ ЛЮДИ!

— Слушаюсь, Арон Моисеевич…

— И еще, Феликс Сергеевич. Если хоть одна живая душа, включая и ваше непосредственное начальство, узнает истинное положение вещей… — сказал Вася.

— Ох, не завидую я тебе, парень! — добавил Арон.

— Что вы! Что вы!‥ Как можно… — Феликс Сергеевич был совсем раздавлен. — Мне ли не знать!‥

— И кончайте волынить с Блюфштейном! — уже совсем строго сказал Василий. — Наш человек специально со скандалом уходит из армии, подает заявление на выезд, а вы его тормозите!‥ Тем самым срываете легальную переброску нашего человека за границу! Вы что у себя там, с ума посходили?! Тем более, у него тетка в Америке! Когда еще представится такой случай!‥

На компасе — сто девяносто три градуса.

Паруса наполнены свежим ветром, и «Опричник» мчится по водяной глади, оставляя за кормой черноморские мили…

Дело близилось к вечеру, и солнце теперь высвечивало правый борт яхты, окрашивая паруса нежно-оранжевым светом.

А пока усталый Василий стоит у штурвала, с трудом удерживая яхту в нужном направлении.

В камбузе орудует Арон. Вскрывает консервные банки, кипятит чайник на газовой плите. Готовит ужин.

— Как тебе это в голову пришло?! — кричит он из камбуза и хохочет, как сумасшедший.

— Как только он спросил — не было ли у вас задания! — крикнул ему Василий.

— Ну, портянщик!‥ Ты, Васька, для меня непрочитанная книга! Что ни день — новая страница!

— Не прибедняйся, ты тоже — не подарок! — крикнул Василий и передразнил Арона: — «И не вздумайте трогать Ничипорука, Казанцева и Блюфштейна! Это НАШИ люди!‥»

— А что мне оставалось?‥ Ты ему лапшу на уши вешаешь, а я что, пальцем деланный?‥

— Арон, мы давно выяснили, чем тебя делали. Ты лучше в английском потренируйся, а то мне не очень понравилось твое произношение.

Ночью на руле стоял Арон. Вглядывался в черноту южной ночи, посматривал на компас.

Дверь в каюту была открыта. Там за столом, под небольшой лампочкой сидел Василий и заполнял большую бухгалтерскую книгу. Рядом были разложены карта, линейка, транспортир…

— Васька! Кончай аккумуляторы расходовать! — сказал ему Арон. — Случись что — потом двигатель не заведем. Чего ты там корябаешь?

— Веду вахтенный журнал. Марксен велел… — Василий посмотрел на фотографию Марксена Ивановича, висевшую на переборке каюты. — В Израиле, Арончик, долгими зимними вечерами мы будем читать его друг другу вслух…

— В Израиле нет зимы, — на полном серьезе возразил Арон. — Ложись спать. Тебе через полтора часа на вахту…

— Интересно, где мы сейчас? — уткнулся в карту Василий.

— А хрен его знает, — легкомысленно ответил Арон.

— Марксен говорил — суточный переход яхты — сто миль. Если от Одессы до Босфора триста двадцать шесть миль, а мы уже топаем вторые сутки… Значит…

— Этот мудила — Феликс Сергеевич — нас еще полдня продержал. Учти.

— Учел… — Василий приложил линейку к карте, посчитал шевеля губами: — Где-то недалеко от Румынии… Километров сто, примерно, от Констанцы.

— Иди ты! — удивился Арон. — Значит, мы уже за границей?!

— Конечно.

Арон закрутил головой, вглядываясь в черноту ночи:

— О, бля!‥ И как назло ни хрена не видно!‥ Васька! Давай, махнем в Румынию! К утру будем…

Василий улегся на диванчик, натянул на себя одеяло и сказал:

— Сохрани нас, Господь, от заходов в какую-нибудь страну бывшего Соцлагеря и Экономической Взаимопомощи! Как только они узнают, откуда мы, они тут же нам яйца отрежут. Это в лучшем случае, а в худшем…

— Но мы-то тут при чем?! — закричал Арон.

— Ароша, мы с тобой почти по пятьдесят лет прожили в Стране Советов. Хотим мы этого или нет, но в какой-то степени мы за все в ответе, — и за Венгрию, и за Чехословакию, и за Афганистан, и вообще за все, — уже сонно проговорил Василий и потушил свет в каюте.

 

Как задушевно поболтать на стометровой глубине!

Глубоко под водой шла подводная лодка.

Ни один луч света не проникал в мрачные черноморские глубины, и силуэт лодки лишь угадывался в кромешной тьме подводного царства.

Во всех отсеках лодки, словно каторжане в рудниках, работали измученные люди. Потухшие глаза, усталые лица, залитые потом, широко раскрытые рты от недостатка воздуха. Каждый на своем месте — у своего пульта, у своего агрегата, у своего дисплея… Негромкие отрывистые команды, короткие ответы.

…В маленькой тесной каюте командира подводной лодки очень пьяный капитан второго ранга говорил не очень пьяному человеку в штатском:

— У нас, Феликс Эдмундович…

— Сергеевич, — поправил командира человек в штатском.

— Виноват… У нас, Феликс Сергеевич, на лодке строжайший, категорический сухой закон!‥ Но для вас, Феликс Эдмундович…

— Сергеевич, — снова поправил Феликс Сергеевич командира.

— «Сергеевич»… «Эдмундович»… Какая разница?‥ Все вы «Феликсы Эдмундовичи»! Давай, Эдмундыч, выпьем с тобой за упокой души этих… На яхте… Которых ты допрашивал…

Феликс Сергеевич поднял свою рюмку, усмехнулся:

— Ну зачем «за упокой души»… Это серьезные, опытные люди…

Командир лодки рассмеялся, тоже поднял свою рюмку:

— Опытные!‥ Я видел, как они в дрейф ложились, как паруса убирали…

— А может быть, так было нужно?

— Я тебя умоляю!‥ Они уже покойники. Давай выпьем!

— За их успех с удовольствием! — приподнято произнес Феликс Сергеевич, посмотрел куда-то вдаль слегка увлажненными глазами и медленно выпил рюмку до дна.

Командир лодки тоже собрался было выпить, но вдруг увидел лицо Феликса Сергеевича, все еще хранившее торжественное выражение, и все понял! Он поставил рюмку на стол и ошеломленно спросил:

— Так это, что… ВАШИ ЛЮДИ?!

Феликс Сергеевич горделиво улыбнулся и красноречиво промолчал.

Командир лодки прямо зашелся от бешенства! Закричал:

— Мы каждую минуту жизнью рискуем!‥ А вы!‥ На наши деньги! Да если бы я знал!‥ Я бы по ним еще до всплытия так жахнул, что от них даже дыма не осталось бы!!! Ползаете, сволочи, по всему свету, мутите воду, строите разные пакости, а расхлебывать нам?!

Феликс Сергеевич тихонько вынул из кармана диктофон, включил его и незаметно положил на стол под салфетку.

— Мне бы не хотелось разговаривать в таком тоне, — степенно сказал он.

— Молча-а-ать!!! — рявкнул командир лодки, схватил со стола одну из бутылок и с размаху ударил ею как раз по тому месту, где под салфеткой лежал включенный диктофон. Брызнули во все стороны осколки. — Молчать! Я здесь царь и бог, и воинский начальник!!! Я один, своей старой дерьмовой лодкой, даже не всплывая, могу в одну секунду развязать третью мировую войну!!! Я несу такой ядерный заряд, что тебе Чернобыль покажется раем!‥ Слышишь ты, Эдмундыч хуев?!

Феликс Сергеевич не на шутку испугался:

— Я не хотел сказать ничего обидного… Я ценю ваше повседневное мужество, я с глубочайшим вниманием отношусь ко всему, что вы говорите… — он незаметно заглянул под салфетку и увидел там ошметки от диктофона. — Боже меня сохрани, что-либо…

— Вот именно… — уже негромко, приходя в себя, сказал капитан второго ранга и залпом выпил большую рюмку. И повторил:

— Вот именно — Боже тебя сохрани! А то я прикажу записать в вахтенный журнал, что ты погиб при исполнении служебных обязанностей и… привет, Феликс Эдмундович! Понял?‥

 

Как проводить «урок гуманизма» в открытом море

«Опричник» лениво покачивался на воде. На слабом ветру трепыхался полуспущенный стаксель. Большого паруса — грота не было и в помине. С мачты свисали обрывки каких-то веревок, и вообще яхта имела довольно потрепанный вид.

Не лучше выглядели и мореплаватели.

На физиономиях полуседая щетина почти недельной давности, провалившиеся от усталости и постоянного недосыпа глаза, оранжевые спасательные жилеты, надетые на голое тело, руки, изрезанные шкотами и тросами…

Василий сидел на крыше каюты, зашивал большой парус толстой цыганской иглой. Рядом лежал раскрытый «Справочник яхтсмена» Боба Бонда, придавленный тяжелым разводным ключом.

Сделав несколько стежков, Василий заглядывал в книгу и сам себе читал вслух:

— «…а затем с обратной стороны стежка в точку С…» Так! Сделал… Дальше? «Вытащив иглу в точке С, повторите стежок столько раз, сколько потребуется…»

Василий тупо посмотрел на парус, снова заглянул в книгу и возмутился:

— А сколько требуется, ни черта не сказано!‥ Ну, Боба! Написал «Справочник»!‥

— Васька! — крикнул Арон из машинного отделения. — Чего ты на Бобу лаешься? Он же написал «Справочник яхтсмена», а не пособие для идиотов!

Перемазанный с ног до головы машинным маслом, грязными по локоть руками Арон перебирал в двигателе систему впрыска топлива — промывал разобранные форсунки, тонюсенькие отверстия продувал, прочищал проволочкой, протирал чистыми тряпками, которые тут же становились неузнаваемо грязными…

— Очень остроумно! — обиделся Василий. — Возьми иглу и шей сам.

— А ты будешь двигатель перебирать? Хватит того, что ты вместо солярки в топливный бак пресную воду захерачил! А я теперь мудохаюсь… Ни о чем попросить нельзя!‥

— Я виноват, что ты канистры рядом поставил, да?! Виноват?!

— Смотреть надо было, раздолбай! Теперь ни воды, ни топлива!

— Я «раздолбай»?!! А кто ночью большой парус порвал? Я, что ли?!

— Он сам порвался!

— Он порвался потому, что ты вовремя не взял рифы!

— Засранец! — закричал Арон. — Как я один, на руле, в темноте рифы возьму?! Ты дрыхнешь без задних ног…

Василий воздел руки к небу, трагически схватился за голову:

— О, боже мой!‥ Как это космонавты по полгода вдвоем летают — ума не приложу!‥

— Очень просто, — сказал Арон. — Если один космонавт говорит другому, что нужно залить в двигатель солярку, так тот льет солярку, а не пресную воду!

— Да пошел ты со своей соляркой!!! Окончательно заколебал, говнюк!‥ — в ярости заорал Василий и схватил тяжелый разводной ключ…

Неизвестно, чем кончилась бы эта нервная перепалка, но вдруг послышался нарастающий вой мощных двигателей, и Арон с Василием увидели, что к ним на бешеной скорости мчится судно, похожее на современный торпедный катер.

Катер был чуть не вдвое больше «Опричника». Когда он подлетел почти вплотную, да еще и обогнул «Опричник», не снижая оборотов своих могучих двигателей, бедную деревянную яхту разболтало так, что Арон и Василий только чудом не вывалились за борт!

Двигатели катера взвыли еще сильней, вода за его кормой вспучилась белым пенным грибом, и катер остановился, как вкопанный.

— Вот это реверс!‥ — восхитился Арон.

Тяжелые крупнокалиберные пулеметы катера мгновенно развернулись в сторону «Опричника», и с борта катера раздался короткий приказ по-английски.

— О, мать вашу в душу! Да что мы медом намазаны, что ли?! — выругался Арон и закричал во весь голос: — Ай гоу ту Хайфа!!!

В ответ раздалась короткая пулеметная очередь, вспоровшая воду у самого борта «Опричника».

Другой голос прокричал в мегафон эту же фразу, но по-немецки.

— Ай гоу ту Хайфа!‥ — снова завопил Арон.

И снова прогрохотал пулемет.

Третий голос повторил приказ по-румынски.

— Ай гоу… — только было начал Арон, как пулемет снова дал очередь, а четвертый голос произнес приказ по-чешски.

Тут Арон в отчаянии закричал по-английски все, что успел выучить еще в Ленинграде:

— Кян ай юз е терминал энд бай дринк уотер!!! Йес, сэр, плиз, ю кян юз ауа терминал энд бай дринк уотер!‥ Айм сори! Айм вери глед ту си ю!‥ Хау мач кост сикс ауэ стендинг ту хендринт литерз ов дринк уотер… Ай гоу ту Хайфа!‥ Ол райт!‥ Бай-бай!‥

На катере возникло замешательство. Затем пятый голос прокричал в мегафон что-то по-польски…

— Ай гоу ту Хайфа… — тупо прошептал Арон.

— М-да… — сказал Вася, не отрывая глаз от пулеметов. — Как говорится, «Говно твои дела, Иван-царевич, садись-ка ты на своего серого волка и скачи-ка ты к такой-то матери…» Говорил тебе — учи английский! — и зажмурился в ожидании пулеметной очереди.

Но на этот раз пулеметы промолчали. Зато шестой голос отдал приказ по-болгарски.

Вася и Арон беспомощно, но достаточно выразительно пожали плечами и развели руки в стороны.

И тогда с катера раздалась русская речь:

— Всем лечь лицом вниз! Руки за голову! В случае неповиновения открываю огонь!‥

— Так бы и сказал!‥ — пробормотал Арон и брякнулся на палубу. — Ложись, Васька! А то пристрелят ни за хрен собачий…

Как только Василий упал на палубу рядом с Ароном, с катера трижды прозвучали позывные — первая музыкальная строфа некогда популярной мелодии «Сталин и Мао слушают нас…», и на самой высокой точке катера, над радарной установкой, взвился большой черный флаг!

— Арончик, ты читал в детстве «Остров сокровищ»? — шепнул Васька.

— Конечно.

— Ну, так сейчас ты увидишь пиратов…

Поначалу все, действительно, происходило, как в добротном пиратском фильме!

«Опричник» пришвартовали к борту катера точно так же, как три дня тому назад к советской подводной лодке.

Арон и Вася были подняты на ноги и прикручены обрывками собственных шкотов к собственной же мачте. Рты у них были заклеены широкой липкой лентой.

А вокруг них, в черных комбинезонах с короткими рукавами и черных спортивных шапочках с козырьком и большим желтым иероглифом спереди до зубов вооруженные, с большими ножами у пояса стояли и ржали трое молодцов, каждый из которых в физическом развитии не уступал легендарному Арнольду Шварцнегеру.

И вдруг смех прекратился. Шварцнегеры вытянулись в струнку и, с несколько пугливой преданностью, уставились на проход в каюту…

…в проеме которого, удивленно подняв брови, стоял маленький, тощенький, очень пожилой китаец в легкомысленном ярко-желтом комбинезончике с длинными рукавами и такой же ярко-желтой шапочке с козырьком, но с черным иероглифом. И без какого бы то ни было оружия.

В одной руке он держал документы Арона и Васи, а в другой — двести шестьдесят долларов, проданных им советским банком.

Глядя на своих пленников снизу вверх из кокпита, пожилой китаец спросил на превосходном русском языке:

— Это все, чем вы располагаете?

Вася и Арон замычали, закивали утвердительно…

Китаец нахмурился и дал знак своим молодцам освободить пленников. Один тут же бросился отвязывать их от мачты, а двое поспешно сорвали куски липкой ленты с их ртов.

Раздался дикий двухголосый вопль боли! На том месте, где небритые лица Арона и Васи были заклеены лентой, — пятидневной щетины как не бывало…

Зато вся она осталась на внутренней стороне ленты, которую теперь разглядывали три здоровенных пирата, с трудом удерживаясь от хохота.

Пожилой китаец укоризненно покачал головой и, протянув тоненькую хрупкую ручонку с кровными долларами Арона и Васи:

— Я сейчас повторю вопрос. А вы, прежде, чем спешить с ответом, хорошенько подумайте. Мы обладаем приборами, которые безошибочно реагируют на золото, платину, бриллианты, где бы они ни были спрятаны: забиты ли в виде гвоздей, впаяны ли в монтажные схемы радиостанций, заделаны ли в киль яхты, в ее такелаж… В случае обнаружения этот участок выпиливается электронной пилой, а яхта сжигается напалмовыми огнеметами вместе со всем экипажем. Даю справку: все предыдущие суда сгорали за шесть-восемь минут…

— О, бля, техника!‥ — удивленно сказал Арон.

Китаец польщенно улыбнулся:

— Естественно, это зависит от конструкции судна и его водоизмещения. Итак, повторяю свой вопрос. Это все, что у вас есть?

И китаец чуточку раздраженно потряс жиденькой пачкой долларов.

— Да!‥ — сказал Вася, морщась и потирая безволосый квадрат на лице.

— У нас больше не меняют… — мрачно подтвердил Арон.

— Это вам выдали на один день? — не понял китаец.

— На всю оставшуюся жизнь, — объяснил ему Вася.

— А как же провиант, топливо, ремонт, наем лоцмана, оплата стоянок, зарядки аккумуляторов, покупка пресной воды?‥

— А кого это у нас колышет? — буркнул Арон.

У пиратов вытянулись физиономии. Пожилой китаец возмущенно втянул ноздрями воздух, прикрыл глаза.

Из воды, при помощи толстого линя и острозубой «кошки», через борт яхты перевалился четвертый пират в легком водолазном костюме с аквалангом на спине и безошибочным прибором в руках.

Китаец открыл глаза, вопросительно посмотрел на него. Тот отрицательно покачал головой. Пираты переглянулись…

В эту секунду из каюты, зажимая рот, со стоном выскочил пятый пират и, чуть не сбив с ног пожилого китайца, помчался на бак. Там он перегнулся через носовой релинг и стал неудержимо блевать.

За ним из каюты вышел шестой пират. В руке он держал точно такой же прибор, как и у аквалангиста. И тоже, как аквалангист, отрицательно покачал головой.

— Это я уже понял, Сташек, — негромко произнес старый китаец. — Что с Клаусом?

И он показал на блюющего пирата. Пират Сташек начал было отвечать ему по-китайски, но старик улыбнулся и сказал:

— Можешь говорить по-русски. Тебе не повредит практика. Так что с Клаусом?

— Он решил немножко кушать у них на камбузе. Хотел узнать, чем питаются русские в море… — с легким акцентом сказал Сташек.

— Как неосторожно, — старый китаец поднял глаза к небу и горестно покачал головой.

Пираты смотрели на Арона и Васю с ужасом и жалостью.

— Что он там у нас сожрал? — шепотом спросил Вася у Арона.

— Да там ничего особенного не было! Перловка и частик в томате… Абсолютно свежий. Только сегодня банку открыл… — прошептал Арон.

— Надо было хоть луковку покрошить! Иностранцы же!‥

— Кто ж знал!‥ У нас двести восемьдесят миллионов жрут и радуются, а его, видишь ли, блевать потянуло, суку!‥

Пожилой китаец оглядел пустынный горизонт, помолчал и наконец принял решение.

— Так… — Негромко сказал он. — Будем считать этот захват учебно-тренировочным. А пока, пользуясь тем, что объект захвата не может продолжать самостоятельное движение из-за неисправности двигателя и парусной оснастки, попробуем на нем детальную отработку редчайшей ситуации в нашей профессии — всестороннее оказание помощи объекту или так называемый «Урок гуманизма». На протяжении всего «Урока» говорим только на языке объекта!‥

Уже через десять минут один пират виртуозно зашивал парус.

…второй — быстро и ловко менял оборванные шкоты и фалы…

…третий — помогал Арону собирать двигатель…

…четвертый — корпел в каюте над картой. Рассчитывал для «Опричника» подходы к Босфору…

…пятый — добросовестно перемывал гору грязной посуды на камбузе…

…шестой — мотался между своим пиратским катером и яхтой — таскал на «Опричник» какую-то провизию, бутылки с минеральной водой…

В кокпите сидели старый китаец и Василий. Великосветски пили горячий китайский чай из черных китайских чашечек, закусывали крохотным печеньицем с черного лакированного китайского подносика.

Одновременно с чаепитием старый китаец разглядывал вырезку из иностранного спортивного журнала, которая и подвигнула Василия и Арона на покупку «Опричника».

— Цена здесь, как и в любом рекламном издании, излишне эффектна, но… Если вашу яхту переоборудовать и реставрировать… — снисходительно говорил старый китаец.

— Мы двадцать тысяч заплатили за реставрацию! — горячо сказал Василий.

— «Двадцать тысяч» чего? — любезно осведомился китаец.

— Рублей!‥

— Реставрация, о которой говорю я, должна стоить не двадцать, а двести тысяч. И не рублей, а долларов. Тогда за вашу яхту вы сможете получить миллионов восемь. Так что потенциально — вы очень богатые люди! Если не будете торопиться с продажей. Но мысль — превосходная! И яхта очень, очень хорошая… Поверьте моему профессиональному опыту — за тридцать пять лет беспорочной службы во всех акваториях мирового океана я потопил таких яхт более полутора сотен и могу по достоинству оценить вашу покупку.

От последней фразы старого китайца Васю слегка качнуло, но он взял себя в руки и сказал, элегантно прихлебывая из чашечки:

— Спасибо на добром слове… Но я никогда не знал, что ваша деятельность распространяется и на Черное море.

— Да, сравнительно недавнее начинание… Я бы сказал, что это уже плоды НАШЕЙ перестройки, — улыбнулся китаец. — Когда у нас на Тайване было решено создать хотя бы одну группу пиратов в бассейне Черного моря, мне предложили возглавить ее в качестве капитана-наставника. Или, как теперь говорят, в роли «играющего тренера». Буду честен: не хотелось покидать родные места. Семья, возраст… Но!‥ Новизна так заманчива, а я по натуре человек творческий, ищущий… Я не смог отказаться. И не жалею об этом. Коллектив прекрасный, абсолютно интернациональный, из представителей всех, в прошлом, социалистических стран. Очень закаленные люди. Здесь и венгр, и поляк, и чех, и румын, и восточный немец, и даже болгарин…

— А русских нет?

— Поначалу был и русский, был и северный кореец. Но они оказались столь ортодоксальными, что их пришлось… Сами понимаете, — улыбнулся пожилой китаец и потыкал пальчиком куда-то вниз.

— Откуда они все русский знают?

— Ну, во-первых, вы заставляли их изучать ваш язык еще в школе. А потом, помните, было ведь очень модно приглашать в Союз на учебу иностранцев. Почти все они — выпускники советских институтов.

— Интересно… А вы… Виноват, не знаю имя-отчества… — культурненько отставив грязноватый мизинец, Вася прихлебнул из маленькой чашечки.

— Ши Го-сюн, — слегка поклонился китаец.

— Очень приятно! А вы откуда же так, по нашему?

— Оттуда же. Только на много лет раньше. В пятидесятые годы, когда два великих народа с упоением пели «Русский с китайцем братья навек…», я заканчивал философский факультет Московского университета. И очень хорошо учился.

— Так оно и видно, — искренне согласился Вася.

Из каюты вышел пират с картой в руках. Что-то почтительно проговорил по-китайски, оборвал себя на полуслове и сплюнул:

— Тьфу, епа мать!‥ Все в башка перемешалось!‥

— Продолжай, Иржи, не нервничай, — сказал ему китаец.

Иржи показал карту Василию, стал тыкать в нее пальцем:

— Смотри, Вася… Вас отнесло вот сюда. Теперь на Босфор у вас курс изменился — сто четырнадцать градусов! И помните о магнитном склонении! Оно здесь три и четыре десятых градуса. Маяк Румели остается с правого борта. Почитай обязательно лоцию!‥ Строго идите по курсу. Вот сюда не заползайте — это район военных учений и стрельб. Прихлопнут в одну секунду. Или ваши, или турки. А дальше по своей прокладке. Ты сам ее делал?

— Нет, — честно признался Вася. — Это делал один наш друг. Его теперь нет в живых…

— Жалко, — сказал Иржи. — Очень высокий уровень прокладки. Профи!‥

— Спасибо, Иржи!‥ Большое тебе спасибо!

— Нема за цо… — ответил Иржи и пожаловался китайцу: — У них навигационный инструментарий времен Магеллана и Кука…

— Я видел, — грустно улыбнулся китаец. — Они очень мужественные люди…

Из камбуза высунулся еще один пират, сверкнул белозубой улыбкой и подмигнул Васе:

— На камбузе все о’кей! Не ленитесь, ребята, мыть посуду сразу после еды — очень воспитывает характер.

Перепрыгнул через борт яхты на катер и исчез.

— Какой симпатяга парень! — радостно сказал Вася китайцу.

— Очень, очень симпатичный! — подтвердил пожилой китаец.

— Мы вчера брали французскую шхуну, так он так весело перестрелял там полэкипажа, что о них даже никто пожалеть не успел!‥

И тут от ужаса Вася ненадолго потерял сознание…

Когда настало время идиллического прощания, пиратский катер и «Опричник» под парусами около полумили шли параллельными курсами.

В черных пиратских шапочках с козырьками и желтым иероглифом спереди, с пиратскими ножами у пояса, Василий и Арон поочередно передавали друг другу бинокль и наблюдали, как пираты весело и дружелюбно махали им руками.

Затем катер приветственно приспустил наполовину свой черный флаг, трижды в воздухе прозвучала первая музыкальная строфа из песни «Сталин и Мао слушают нас…», и катер, взвыв своими чудовищными двигателями, чуть ли не в три секунды совершенно исчез из виду…

Василий стоял на руле, смотрел в расходящийся кильватерный след исчезнувшего пиратского катера. Потом вздохнул глубоко и задумчиво проговорил:

— Черт его знает, что лучше!‥ В мире все так относительно…

Арон понял его состояние. Вытащил из-за пазухи большую бутылку «Баккарди», отвинтил пробку и протянул бутылку Василию:

— На-ка, хлебни… Сейчас — в самый раз.

Василий взял бутылку, прямо из горлышка сделал солидный глоток. Удивился крепости напитка, изумленно посмотрел на этикетку и вернул бутылку Арону:

— Откуда?

— Да этот румын Михай подарил, — Арон тоже приложился к бутылке. — Крепкая, стерва!‥ Они меня с Клаусом, с немцем с этим, все к себе в команду пытались склеить. Им для ровного счета очень еврей нужен. И именно русский еврей!‥

— Так чего же ты? — ревниво и неприязненно спросил Василий. — Шел бы! «Еврей-пират» — это звучит гордо!‥

— Дурак ты, Васька, и уши у тебя холодные! — обиделся Арон. — Как же ты, сукин кот, мог подумать, что я тебя брошу?! Совесть у тебя есть? Ах, ты, Васька, Васька… Отлупить тебя, что ли?‥

— Ладно тебе, — благодарно улыбнулся ему Василий. — Давай еще по граммульке!‥

Арон отхлебнул из бутылки, передал ее Василию и огорченно покачал головой:

— Ну надо же было такое сказать!‥

 

Как проходить Босфор с кларнетом

В северные ворота Босфора «Опричник» входил в большой компании самых разных судов — от рыболовецких сейнеров до огромных танкеров.

Справа по борту отлично был виден мыс Румели, окаймленный высокими крутыми скалами, старый, разрушенный форт, маяк и небольшое селение, из которого приметно торчали мачты радиостанций.

Слева — низенький и почти незаметный мыс Анадолу, тоже с маяком, сигнальной мачтой и каким-то большим белым строением рядом с минаретом…

По мере вхождения яхты в пролив количество судов, идущих вместе с «Опричником» в одном направлении, и судов, следующих навстречу, все увеличивалось и увеличивалось.

Арон стоял у штурвала, Василий читал лоцию, сверял ее с картой.

— Арон! Пора переходить на двигатель… Вот Румели, вот Анадолу… — Василий на всякий случай заглянул в лоцию. — Все. Пора убирать паруса!

— Погоди, Васек! Погоди, родной… — Арон тревожно смотрел вперед, крутил головой, испуганно поглядывал на скопление судов вокруг. — Там горючего — кот наплакал!‥ Надо на парусах тянуть сколько можно…

— Ты чувствуешь, что течение увеличилось?

— Чувствую, чувствую!‥ Ну, хоть еще пару миль…

— Нельзя, Арончик! — Василий нырнул в каюту, вылетел оттуда со «Справочником яхтсмена». — Вот, пожалуйста!‥ Послушай, что пишет Боб Бонд…

— Да вали от меня со своим Бондом!‥ — плачущим голосом закричал Арон, еле увернувшись от какого-то нахального сейнера. — Не до него мне сейчас!

— Единственных три человека, которым можно было доверять, строго-настрого предупреждали — проливы проходить только на двигателе! — крикнул Василий.

— Что ты мне голову морочишь?! Какие еще «Три человека»?!

— Как это «какие»!‥ Неблагодарный тип! Боба Бонд — раз!‥ — для убедительности Василий потряс «Справочником…» перед носом Арона. — Старый пират Ши Го-сюн — два! И самое главное: Марксен Иванович — три!‥

Упоминание имени Марксена Ивановича сделало свое дело — двумя веревками, привязанными к штурвалу, Арон закрепил его в одном положении и со словами:

— Все! Тут ты меня достал!‥ — бросился травить шкоты большого паруса. — Становись на лебедку, хрен моржовый!

На удивление и к обоюдному удовольствию, быстро и ловко убрали паруса. В их слаженных действиях уже отчетливо стал проглядывать какой-то опыт мореплавания.

— Сам уложишь? — спросил Арон.

— Спрашиваешь!‥ — кряхтя и посапывая, Василий стал укладывать тяжеленный парус на гик.

Арон отвязал штурвал и попытался завести двигатель, но тот только чихал, всхлипывал одним цилиндром и не заводился.

Яхту течением стало разворачивать поперек пролива, и тут же сзади раздался панический гудок какого-то пароходишки.

— Ну, что там у тебя?! — закричал Василий.

Арон хотел было ответить ему, но тут двигатель вдруг завелся, застучал и потянул яхту вперед.

Арон облегченно вздохнул, выровнял штурвалом направление яхты и крикнул Василию:

— Стаксель уложи верхним концом наружу! А то потом опять будем три часа искать фаловый угол!

В черной пиратской шапочке со сбившимся к уху козырьком, мокрый от напряжения всех своих небольших сил, Василий крикнул ему в ответ:

— Ароша! Смотри вперед и занимайся своим сраным двигателем! И молись, чтобы у тебя хватило горючего!‥

— У «меня»?! — возмутился Арон. — Ну, мерзавец! Ну, шейгиц!‥ Да если бы ты не перепутал канистры!‥

В самом узком месте пролива Босфор, у Мыса Ашиян с роскошной старинной крепостью, украшенной белоснежными башнями, где интенсивность судов как в одну сторону, так и в другую достигла скученности муравейника…

…большая, грязная турецкая шхуна волокла на буксире притихший «Опричник» с убранными парусами и молчащим двигателем.

На корме шхуны, свесив босые ноги за борт, сидел средних лет турок и специально для «Опричника» играл на кларнете «Калинку».

«Калинка, калинка, калинка моя…» — неслось над Босфором.

Еще три турка, таких же грязных и живописных, как и их шхуна, валялись на корме рядом с кларнетистом и прихлопывали в ладоши в такт мелодии.

Изредка они что-то по-турецки кричали Арону и Васе, на что Арон кричал им в ответ:

— Айм но индостайн! Тенк ю вери мач! Ай гоу ту Хайфа!‥

Турки заливались сочувственным смехом, а кларнетист менял «Калинку» на «Не слышны в саду даже шорохи…»

Арон сидел в кокпите, стыдливо оглядывался по сторонам на плывущие рядом суда и бормотал:

— Просто перед людями неудобно… Все своим ходом, а нас волокут, как убогих…

Василий стоял у штурвала, пытался его успокоить:

— Чего ты дергаешься?! Ну, не хватило горючего! Ай, ай, ай, ай. Делов на рыбью ногу! С каждым такое может случиться…

— И вообще… — глухо сказал Арон и уставился вниз, в решетчатый настил кокпита.

Вася посмотрел на Арона и понял, что дело не только в том, что их, на глазах у всего мира, тащут на буксире.

— Прекрати сейчас же! — мягко сказал он. Плывем на халяву — одно удовольствие… Первый раз можем хоть по сторонам посмотреть. Гляди какая крепость… Ты же таких в жизни не видел!‥

Не поднимая глаз, Арон отрешенно проговорил:

— Наша Петропавловка ничуть не хуже…

Васе вдруг до боли в сердце стало жалко Арона, да и себя вместе с ним, покойного Марксена Ивановича, оставленных Леху Ничипорука, Гриню Казанцева и Нему Блюфштейна, потерянных навсегда Клавку и Ривку, и ему захотелось бросить к чертовой матери этот штурвал, лечь навзничь на решетку кокпита и, глядя в чужое небо, завыть от нахлынувшей дикой тоски…

Но он только горько усмехнулся и тихо сказал Арону:

— Петропавловка уже вторую неделю, как не наша, Арончик… И постарайся привыкнуть к этой мысли как можно быстрее. Тогда все остальное будешь воспринимать менее болезненно…

А кларнетист на буксирной шхуне уже играл «Очи черные, очи страстные…». И плыла старая мелодия российско-цыганского романса между турецких берегов самого узкого места пролива Босфор, уводила за собой яхту под названием «Опричник» с экипажем из двух очень немолодых людей, впервые увидевших море и не умеющих плавать, в неведомые края и страны, расстилая перед ними совсем-совсем другую жизнь…

 

Как выяснилось, что «шипшандер» — не фамилия, а профессия

Недалеко от перекинутого через Босфор Галатского моста, напротив фантастически красивой Султанаметской мечети с нацеленными в небо шестью сверкающими минаретами почти рядом со старинным дворцом Султана, у причальной стенки Арнавуткея — места стоянки яхт, катеров и разной плавучей морской мелочи, слегка покачиваясь, стоял кое-как пришвартованный «Опричник».

На причале замерли четыре автомобиля, украшенные разноцветными английскими текстами. По одному шла надпись — «Полиция-иммигрейшен», по второму — «Санитарный контроль», по третьему — «Служба таможни Турции».

Четвертая машина — небольшой автофургон, стояла чуть в стороне и была снабжена надписью «Агент-шипшандер Яцек Штур. Стамбул-Галатасарай». И номера телефона, телефакса и телекса…

На палубе «Опричника» в испуге замерли Арон и Василий. А с причала, перебивая друг друга, на них одновременно орали на отвратительном английском языке все три представителя турецкой власти. Они в бешенстве потрясали документами Арона и Васи, угрожающе размахивали руками, вращали глазами, брызгали от ярости слюной и даже топали ногами от возмущения.

Повторяя за каждым из трех турецких чиновников его интонации и жесты, точно так же вращал глазами, размахивал руками и топал ногами невысокий толстенький человечек с большими висячими усами.

Правда, надо отдать должное — орал он по-русски и с откровенно польским акцентом.

Он почти синхронно переводил все, что вопили полицейский, таможенник и санитарный контролер, не упуская возможность расцветить все это русским матом и кое-что вставить от себя совершенно нормальным голосом. Выглядело это примерно так:

— Почему вы не связались с администрацией порта по шестнадцатому каналу?!! — вопил представитель иммиграционной полиции по-английски, как и положено разговаривать во всех портах мира.

— Что же вы, вашу мать, не дали радио службе порта?! — с абсолютно точными интонациями полицейского по-русски кричал толстячок с усами.

— На каком основании вы не взяли лоцмана?!! — орал таможенник.

— Что же вы, мудаки, не взяли лоцмана?! — кричал толстяк.

Так как никому из троих представителей власти ответы Арона и Васи были не нужны, вопросы летели один за другим:

— Где ваш флаг?!

— Что это за таможенная декларация?!!

— Где ваше санитарное свидетельство???

— Почему отсутствует судовая роль?!!

— Где табако и провижен-лист???

— Почему нет свидетельств о детализации?!!

Тут впервые Арон пересилил страх и пожал плечами:

— А это еще что такое?‥

— А хрен его знает, — беспечно сказал усатый. — Я здесь уже семь лет, каждый день про это слышу, и никогда не видел.

— И вообще у вас нет визы!!! — завизжал полицейский, потрясая паспортами Арона и Васи.

— И вообще у вас нет визы!!! — с визгом повторил толстяк по-русски и совершенно спокойно вполголоса сказал: — Тоже — ниц грознего! В смысле ничего страшного.

— Господи, что же делать?‥ — растерянно спросил Вася.

— Дать им по пять долларов, — сказал толстяк.

— Может, больше дать, а?‥ — тревожно спросил Арон.

— Ты мне здесь цены не поднимай, — рассудительно проговорил толстячок с усами. — Ты уплыл, а я остался. Мне здесь жить и жить… Быстренько, хлопцы, по пятерке каждому.

Полицейский, таможенник и контролер продолжали топать ногами и орать уже без всякого перевода.

Но как только Василий вытащил трясущейся рукой из кармана деньги — на причале наступила МЕРТВАЯ тишина.

— У нас только двадцатки… — растерялся Василий.

— Давай сюда, — и толстяк протянул руку через борт яхты.

Василий отдал ему двадцать долларов. Толстяк спрятал их в бумажник, а из заднего кармана брюк вынул пачку однодолларовых бумажек.

— Специально держу для таких случаев…

Он обстоятельно отслюнил пять долларов полицейскому, пять таможеннику и пять дал представителю санитарного контроля.

— И пятерочку мне за перевод! О’кей? — так легко и весело сказал толстячок с усами, что Вася и Арон только благодарно закивали головами.

А с тремя представителями турецкой власти произошла поразительная метаморфоза: милые, широкие улыбки добрых и гостеприимных хозяев, радостно потрясенных приездом дорогих гостей, сияли на их лицах!

Документы возвращались с такими длительными и сладкими рукопожатиями, что Арон и Василий заподозрили всех троих черт знает в чем и поспешили выдернуть свои ладони из дружеских и теплых рук турецкой власти.

Все трое, как по команде, уселись по своим машинам.

Таможенник с санитарным контролером тут же уехали, а полицейский прикрыл дверцу машины и что-то ласково спросил у Арона и Василия по-турецки.

— Он спрашивает, откуда у вас эти ножи и черные шапочки с желтым иероглифом, — перевел толстячок.

Только Арон было открыл рот, чтобы ответить, как Вася незаметно наступил ему на ногу и быстро сказал:

— В Одессе их на каждом углу продают!‥

Полицейский внимательно выслушал перевод толстяка, медово улыбнулся Арону и Васе и тоже укатил.

— Но так… Една полова справы юж залатвена, — потирая руки, по-польски сказал усатый толстяк. — Я говорю — полдела сделано. Приступим ко второй…

— Погоди, мужик… — сказал Арон. — А ты сам-то кто будешь?

— Я? Шипшандер.

— Еврей? — Василий улыбнулся ему, как «своему».

— Нет. Поляк. А что?

— Да так… Ничего. Ты не обижайся. Я, например, «Рабинович». Он еще до недавнего был «Рабиновичем», — Вася показал на Арона. — Я думал «Шипшандер» — тоже еврей…

— А «Боцман», «Лоцман» и «Кацман» — это уже три еврея? — рассмеялся толстячок с усами. «Шипшандер» — морской агент по снабжению. А зовут меня Штур. Яцек Штур…

 

Как должны отдыхать настоящие морские волки

Пьяненькие Арон, Вася и Яцек Штур вместе с двумя ярко раскрашенными потаскухами сидели в припортовом кабачке, забитым недорогими проститутками, загулявшей разноязыкой матросней, «бичами» и портовой шпаной.

— Мы такое прошли!!! — кричал Вася Штуру и лез за пазуху к большой дебелой проститутке, сидевшей рядом с ним. — Имеем право на расслабуху!‥ Слышь, Яцек?! Скажи, Арон!‥

— Закусывай, Вась… — просил Арон и нежно поглаживал по заду примостившуюся на коленях маленькую проститутку. На плечах у маленькой проститутки была накинута большая зеленая шелковая шаль с золотым драконом.

— Нет!‥ Ты скажи — имеем право?! — бушевал Василий.

— Имеешь, имеешь! — сказал ему Штур. — Имеешь право на все. Ты теперь свободный человек в свободном мире.

Штур был относительно трезв и, прихлебывая из стакана, что-то подсчитывал на калькуляторе и записывал в большой блокнот.

Вася тискал проститутку и орал:

— Слышал, Арон?‥ Мы теперь свободные люди… Где, Яцек?‥ Я забыл. Где, ты сказал, мы свободные?‥

— В свободном мире, — не отрываясь от подсчетов, сказал Штур.

— Вась, закусывай, а… — снова попросил Арон, и надел свою черную пиратскую шапочку на голову маленькой проститутке.

— Закусываю! — закричал Вася и впился в сочные губы большой проститутки. — Ну почему меня всегда на здоровых баб тянет?!

Яцек Штур спрятал калькулятор, сказал Арону:

— К шести утра привезу все прямо на причал, — он заглянул в блокнот: — Готовьте сто семь долларов.

— Пожалуйста!‥ — с пьяной широтой Вася вытащил все двести сорок долларов. — Нет вопросов!‥

Проститутки увидели деньги, переглянулись.

— Спрячь, — сказал Штур. — Привезу — тогда расплатитесь.

— Чего-то больно много… — усомнился Арон. — Сто семь!‥ Если считать по нашему чернорыночному курсу…

— Ваш черный рынок никого в мире, кроме вас, не интересует! Ваш курс — фикция, порожденная нищетой. Такой социализм мы уже проходили в Польше. Смотри, — Штур показал Арону запись в блокноте. — Только сто литров дизельного топлива — шестьдесят два доллара. А масло моторное? А то, се, пятое, десятое?

— Да брось ты считать, Яцек! — крикнул Василий. — Мы свободные, Арон?‥ Я опять забыл…

— Господи!‥ — Арон в пьяной тоске прижал к себе маленькую проститутку. — Сто литров солярки — шестьдесят два доллара! Да у нас в Союзе этой солярки — хоть жопой ешь! Копейки!‥ Ах, дураки, не ценили советскую жизнь!‥

Не сводя настороженных глаз с Василия и Арона, пожилой тощий бармен в высокой феске что-то негромко говорил по телефону…

Из кабачка выходили с бутылками в руках, поддерживая друг друга. Маленькая проститутка висела на Ароне, Вася на большой проститутке.

— Хлопаки! Я приеду к вам в шесть утра. Вам надо плыть через Мармурное море за одни сутки, чтобы пройти в Дарданеллы по светлому времени… — сказал Яцек Штур и сел в свою машину. — И осторожней с этими курвами! Не оставляйте ничего на виду. Скрадут в момент.

— Может, и ты с нами? Сейчас найдем третью… — сказал Вася.

— Бронь Боже! Если я через десять минут не буду — Ванда мне яйца оторвет. А кому нужен шипшандер без яиц?! — сказал Штур и уехал.

Маленькая проститутка распахнула дверцы огромной старой американской машины с открытым верхом, села за руль и крикнула:

— Давай, давай, русски!‥ Карашо!!!

Арон уселся рядом с ней, а Василий и полная проститутка плюхнулись на заднее сиденье.

И тут маленькая дала такой газ своему древнему рыдвану, что из-под задних колес полетели искры, а старый кабриолет сорвался с места будто ракета «Земля-Воздух»…

Когда старый американский автомобиль, рожденный на заре пятидесятых годов, подкатил к «Опричнику», проститутки выскочили на причал, запрыгали вокруг Арона и Василия с криком и танцами:

— Группен-секс! Спут-ник!‥ Группен-секс — перестройка!‥ Группен-секс! Рашен группен-секс!‥ Карашо!‥

— Точно, Арончик! — в восторге завопил Василий на весь ночной причал. — Сейчас такое устроим!!! Имеем право!‥ Заслужили!‥ Я моря-ак красивый сам собою!‥ За все наши мытарства и страдания!‥ Сейчас такой коллективчик замостырим! Девки, вперед!

— Форверст!!! — закричали девки.

— Стоп, стоп… — недовольно сказал Арон. — Никакого «группен-секса». Хватит с меня коллективов.

— Да ты что, Арон?! Мы ж свободные люди!‥ — поразился Вася.

— Вот поэтому я и собираюсь делать это индивидуально, — сказал Арон, поднял маленькую проститутку на руки и перешагнул с ней через борт яхты.

— А мы как же? — растерялся Василий.

Но Арону даже не пришлось ему отвечать. Большая проститутка положила Васю в автомобиль и потянула за какие-то рычажки.

Передние кресла тут же уехали вперед, спинки сидений откинулись, и старый кабриолет в одну секунду превратился в широченное ложе.

Проститутка улеглась рядом с Васей, крикнула своей подружке «Бай-бай» и ногой нажала на кнопку в приборном щитке.

Тихо загудел маленький моторчик внутри машины, и автоматически стала закрываться плотная брезентовая крыша…

 

Как опасны случайные половые связи

В полицейском участке Среднего порта метались напуганные рядовые, напяливали бронежилеты, вооружались короткоствольными израильскими автоматами «Узи» устаревшей конструкции.

Полицейские начальники тоже были очень возбуждены:

— С моря можно не блокировать. У них нет горючего!‥

— Репортеры здесь?

— Так точно!

— Переводчик?

— Вот!‥ — в кружок совещающихся начальников кто-то втолкнул старенького заспанного человечка. — Профессор славистики!

— И все-таки я бы сообщил в «Интерпол»! Пираты — их дело…

— А если это не пираты? И мы опять окажемся в дерьме?!

— А если пираты?

— Тогда премию получит этот вонючий «Интерпол»…

— Пираты, пираты!‥ Такие дорогие яхты — настоящее ретро! — могут быть только у миллионеров или пиратов! И потом, эти ножи, эти шапочки…

— Это люди Ши Го-сюна! Головой ручаюсь!‥

— Профессор, что означает название яхты — «О-прю-шник»?

— «О-прич-ник», — поправил профессор. — Это старинное забытое русское слово. Так в древности называлось КаГеБе при царе Иване Грозном…

— Что я вам говорил?! Это рука Москвы!‥

— По машинам!

— Брать только живыми!!!

Этой тихой и теплой ночью у причалов Арнавуткея в зеркальной гладкой воде, не способной всколыхнуть даже плавающую щепку, неподвижно, без единого всплеска спали десятки небольших судов.

И только одна-единственная яхта «Опричник» переживала какой-то удивительный, внутренний шторм!

Скрипели снасти, звенели ванты, а сама тринадцатитонная яхта невероятным образом, в абсолютно стоячей воде демонстрировала то килевую, то бортовую качку, сопровождавшиеся таким ритмичным мужским хрипом, такими женскими стонами и вздохами, что сравнить это можно было только с…

…такими же стонами и хрипами, доносившимися из огромной старой американской машины, стоявшей на причале рядом с «Опричником».

Бедная колымага пятидесятых годов, считавшаяся когда-то верхом автосовершенства, сейчас жалобно скрипела всеми своими амортизаторами, тряслась и раскачивалась, приседала то на передние колеса, рискуя в любую секунду развалиться от бушевавшей внутри ее страсти и собственной дряхлости!‥

И если глухо задраенные двери и иллюминаторы «Опричника» не позволяли даже краем глаза увидеть происходящее внутри, то легкомысленно приспущенные стекла дверей автомобиля время от времени предъявляли миру то полную женскую ногу, то большую лоснящуюся грудь, а то и часть тощего мужского зада…

А потом качка «Опричника» вдруг стала чаще и сильнее, старая американская машина затряслась, как в лихорадке, и причал вдруг огласился таким диким мужским рычанием, такими восторженными стонами и криками, что…

…уже сидевшие в засаде полицейские, как по команде шумно и часто задышали, мгновенно покрылись испариной, закатили глаза, и бо́льшая часть группы захвата чуть было не потеряла сознания!‥

Через несколько секунд все стихло.

«Опричник» стоял в гладкой и сонной воде без малейшего движения. Ни качки, ни скрипа…

Замер на причале и старый американский автомобиль…

Почти одновременно распахнулись каюта «Опричника» и дверца автомобиля. Из каюты вышел совершенно голый, сверкающий потом Арон, с трудом поднялся на палубу и прошлепал босыми ногами на нос яхты.

Из автомобиля, еле держась на ногах, выполз голый, мокрый Василий. Цепляясь за кузов машины, он доскребся до задней ее части, схоронился за багажником и стал справлять малую нужду прямо на асфальт причала.

Арон стоял как изваяние на носу яхты, и его струя вливалась в территориальные воды Турции.

— Ну, как, Арончик? — слабым голосом негромко спросил Василий.

— Фантастика!‥ — ответил с яхты Арон. — А у тебя?

— Нет слов!‥ — счастливо сказал Вася и удивленно добавил: — Слушай, Арон, я, оказывается, такой здоровый!‥

Не успел Василий закончить фразу, а Арон за него порадоваться, как вдруг откуда-то раздалась короткая, отрывистая команда на турецком языке, и в одно мгновение причал был залит морем света — вспыхнули прожекторы, фары полицейских автомобилей, сильные ручные фонари!

С визгом янычар, бросающихся в свой последний смертельный бой, орава полицейских, стреляя в воздух для укрепления собственного мужества, кинулась на маленького роста голого Васю.

— Вы что, мужики, охренели?! — только и успел крикнуть Вася.

— Держись, Васек!‥ — заорал Арон с яхты, и как был в парадном костюме Адама, спрыгнул на причал и бросился на выручку.

Секунд пять они, спина к спине, отбивались от суетливой кучи охранителей турецкого правопорядка, а потом на них налетела вторая волна блюстителей закона — человек пятнадцать, и они были смяты под грудой потных от страха тел в форме доблестной турецкой полиции…

 

Как Василий Рабинович и Арон Иванов стали «гражданами мира»

В полицейском участке Среднего порта на столе у начальника лежали две черные пиратские шапочки с желтыми иероглифами и два ножа Арона и Василия. Рядом со столом громоздились коробки с провизией — дары Ши Го-сюна.

Арон, с подбитым глазом и широкой ссадиной через все лицо, и Вася, со вздутой губой и распухшим носом, стояли в наручниках за решетчатым ограждением, которое охраняли четверо полицейских с явными следами недавней битвы.

Еще с десяток полицейских, разукрашенных Ароном и Василием во время их захвата на причале, болтались по участку, свирепо поглядывая на пленников.

Тут же суетились два репортера полицейской хроники — один с фотокамерой, второй с блокнотом и диктофоном.

— Мы требуем советского консула, — кричал Василий.

— Они требуют советского консула, — по-турецки вторил ему профессор славистики.

— Пусть пока объяснят, откуда у них эти коробки с французской шхуны, сожженной пиратами Ши Го-сюна! А также — эти ножи и шапочки! А также яхта, стоимостью в несколько миллионов долларов!‥ — кричал начальник участка.

— Откуда у вас все это? — сокращал вопрос начальника профессор.

— С Одесской барахолки, — твердо ответил Вася.

— Что есть «барахолка»? — не понял профессор.

— Пока не прибудет советский консул, мы отказываемся отвечать на вопросы!‥ — подражая кому-то, высокопарно произнес Василий, и тут же тихо спросил у Арона: — Ну, как я им?!

— Молодец, Васюся! Я где-то так же в кино видел…

— Я тоже!

Раскрылась дверь, и в участок вошли два человека в темных костюмах и темных галстуках, с милыми, простоватыми русскими лицами.

Начальник участка встал из-за стола:

— Господин консул! Простите, что пришлось побеспокоить вас в такой поздний час…

Второй русский, несколько мрачноватый тип, тихо перевел слова начальника. Консул кивнул головой, с интересом посмотрел на заточенных в клетку Арона и Василия.

— Чем могу быть полезен? — улыбнулся консул.

Эта улыбка, этот родной русский голос родного русского человека сразу приободрили Арона и Василия. Они радостно рванулись к решетке и закричали в два голоса:

— Товарищ консул!‥ Что же это?! Мы отдыхаем, а нас… А они…

Но советский консул даже внимания не обратил на их вопли. Он посмотрел ясными голубыми глазами на начальника участка и повторил свой вопрос:

— Так чем могу быть полезен?

Начальник стал горячо и темпераментно говорить по-турецки, а мрачноватый русский синхронно переводил на ухо консулу.

Не переставая улыбаться, консул сказал своему спутнику:

— Посмотрите их документы.

Тот очень быстро и очень профессионально проверил документы Арона и Василия и негромко сказал консулу:

— Документы подлинные. Переводить?

Консул кивнул головой. Переводчик повторил это по-турецки.

— А откуда же у них все это?! — начальник обескураженно показал на шапочки, ножи и коробки с французским провиантом. — И яхта красного дерева! Настоящее «ретро», которому сегодня нет цены?!

— Они утверждают, что купили это в Одессе на… — профессор славистики забыл слово «барахолка» и запнулся, вопросительно глядя на Арона и Васю.

— На барахолке, пердун старый!!! — рявкнул Арон из-за решетки.

— Вполне допускаю, — сказал консул и доверительно улыбнулся начальнику участка. — В нашей стране сейчас происходят такие мощные изменения, что при желании можно купить буквально все! Тем более, на Одесской барахолке. Что же касается конкретно этих господ, то должен официально заявить, что они эмигрируют в Израиль и к Советскому Союзу УЖЕ не имеют никакого отношения. Я не вправе вмешиваться в их дальнейшую судьбу. Рекомендую обратиться в израильский консулат. Всего хорошего, господа!

Советский консул обаятельно улыбнулся всему полицейскому участку и вышел вместе со своим мрачноватым спутником.

— Ну и сука… — ошалело проговорил Арон.

— Ах, так?! — закричал Василий. — Тогда давай израильского консула!‥

Израильский консул бегло просмотрел документы Арона и Василия и стал раздраженно разговаривать с начальником полиции Среднего порта по-турецки.

— Переводи, козел!‥ — крикнул Арон профессору славистики.

Профессор испуганно залопотал:

— Господин консул Израиля говорит, что вы ЕЩЕ пока не являетесь гражданами его страны, и поэтому он за вас никакой ответственности не несет. Но раз вас подозревают в причастности к пиратской группе Ши Го-сюна, он рекомендует вызвать китайского консула.

— О, бля, попали… — еле вымолвил Арон и без сил опустился на пол.

Василий увидел, что консул уходит и истошно закричал:

— Господин консул! Господин… Мистер!‥ Как вас там, ебть!‥ Но мы же плывем к вам в Израиль!‥ Ай гоу ту Хайфа!!!

— Ай, не морочьте мне голову! — вдруг неожиданно по-русски сказал консул Израиля и захлопнул за собой дверь.

Раздавленный безысходностью ситуации, Василий тихо опустился на пол рядом с Ароном и прошептал:

— Господи… Неужели мы теперь в целом мире никому не нужны?

Арон в бешенстве вскочил на ноги, словно разъяренный орангутанг, затряс прутья решетки и закричал во всю глотку:

— Давай китайского!!! Давай любого!!! Чтобы с головой, а не с жопой на плечах!‥

Испуганные полицейские заклацали затворами автоматов…

Китайский консул разложил большой красивый альбом на столе начальника, неторопливо листал его, приговаривая:

— Так… Это у нас Тихоокеанские группировки… Не то, не то. Это пираты Карибского бассейна… Тоже не то. Это — Средиземное море… Два пиратских соединения… Не то. Это у нас Атлантика. А вот и группа Ши Го-сюна! Она контролирует весь юг Черного моря. Новая группировка, но очень, очень боевая и жестокая! Посмотрим.

Со страниц китайского альбома смотрели прекрасно выполненные фотографии Ши Го-сюна, Сташека, Клауса, Петко, Михая, Иржи…

— Очень, очень страшная группа! — с удовольствием сказал китайский консул. — Вся из представителей бывшего социалистического лагеря. Но вот этих людей здесь… — консул показал на Арона и Васю. — Здесь, как видите, нет!‥ Ошибка, господин начальник. Ошибка. Вам следовало сразу обратиться в «Интерпол». Мы их снабдили точно таким же альбомом…

— Откуда же все это?! — в полном душевном раздрае закричал полицейский начальник и стал нервно тыкать пальцем в шапочки, ножи и коробки с французским провиантом.

— А что они говорят? — поинтересовался китайский консул.

— Врут, что купили все это на Одесском черном рынке!

Китайский консул внимательно и крайне доброжелательно посмотрел на Арона и Василия, сидевших на полу в клетке, не поверил ни единому слову, но сказал тихо и вежливо:

— Очень, очень может быть. Сейчас у них в стране такие перемены!‥ Я очень, очень сожалею, что эти господа не китайцы. Они мне очень, очень понравились…

Вот тут-то и вспыхнул блиц фоторепортера, который навсегда запечатлел физиономии Арона и Васи для мировой прессы.

 

Как Яцек Штур показал себя с лучшей славянской стороны

Эту фотографию и фотографию своего «Опричника», снятую в порту при помощи фар полицейских машин, прожекторов и фотоблицев, и рассматривали Арон и Вася в утренней газете, которую привез им прямо на причал шипшандер Яцек Штур.

Рядом с «Опричником» стоял автофургон Яцека Штура, расписанный его именем и фамилией владельца, его номерами телефона, факса и телекса.

Задние дверцы фургона были распахнуты, и фургон зиял полутемной пустотой. Зато кокпит, камбуз и проход в каюту были завалены канистрами, коробками, какими-то мешочками… Здесь же в кокпите сидели все трое: Вася, Арон и Яцек. С опухшими разбитыми лицами, с руками в запекшейся крови, измученные бессонной ночью, истратившие все свои силы на портовых проституток и сражение с доблестной турецкой полицией, предательски и беспощадно отвергнутые консульствами двух стран, одна из которых почти пятьдесят лет была Родиной, а вторая должна была стать землей обетованной до конца оставшихся им дней, Арон и Василий тупо разглядывали собственное изображение, искаженное газетным растром.

— Чего там хоть написано, Яцек? — спросил Арон.

— Ну, что может написать бульварная газета? — грустно ответил Штур, проглядывая заметку под фотографией. — Что вы, два идиота, не умея плавать, не умея обращаться с парусами, ничего не понимая в мореплавании, поплыли из России в Израиль… Что по всем правилам вы должны были бы утонуть еще до Босфора, а вы вот живы, и даже подозреваетесь в связях с пиратами Черного моря… Доказать эти связи полиции не удалось, и вас выпустили с обязательством немедленно покинуть пределы Турции. Кстати! Вам все вернули?

— Только ножи и шапочки, — сказал Василий. — Те продукты опечатала и забрала санитарно-карантинная служба.

— О, матка Боска!‥ Что же вы кушать будете?!

— Не пропадем, — махнул рукой Арон. — У нас еще ленинградских консервов навалом, пшено, перловка…

— Ладно, Яцек! Не бери в голову, сказал Василий. — Читай! Что там дальше?‥

— Ну, что дальше? — Штур снова уткнулся в газету. — Дальше идут политические и экономические обобщения: что вы, как и ваша бывшая страна, обладая несметными богатствами… Тут имеется в виду ваша яхта… Ни хрена не умеете обращаться со своими богатствами.

— Хорошо, что так, а не хуже, — сказал Василий.

— Не знаю, не знаю… Эту штуку могут перепечатать газеты на пути вашего следования, и неизвестно, чем это еще для вас обернется, — засомневался Яцек Штур и протянул Василию счет. — Вот счет на сто семь долларов. Не потеряйте. Мало ли, какая у вас будет еще проверка…

— Погоди, Яцек. Сейчас принесу деньги, — сказал Арон и ушел в каюту.

Через секунду оттуда послышался густой мат, и Арон выскочил в кокпит, держа в одной руке шелковую зеленую шаль, забытую маленькой проституткой, а в другой руке — пустой растерзанный бумажник.

— Гляди, Васенька!‥ — Арон чуть не плакал.

Василий посмотрел на пустой бумажник, на зеленую шаль с золотым драконом, взялся за голову и тихо произнес:

— Пиздец…

Яцек Штур тоже все понял и нервно проговорил:

— Я же предупреждал вас, чтобы были поосторожнее с этими курвами!

Какое-то время все трое подавленно молчали, а потом Василий решительно встал и сказал Арону:

— Выгружаем, Арон. Все выгружаем! Не боись, Арончик. Не пропадем… Извини, Яцек. Извини…

И первый стал вытаскивать на причал все, что привез им Штур. Горестно вздохнув, Арон стал ему помогать.

Штур сидел в кокпите, смотрел на воду остановившимися глазами. Потом почесал в затылке, откашлялся и от волнения сказал на чудовищной смеси польского языка с русским:

— Чекайте, панове!‥ Чекайте, кому говорят!!! Зоставь жечи на мейсте, холера! Арон, цо те мувилэм?! Зоставь, е… твою мать!‥

Он вытащил из кармана визитную карточку, протянул ее Василию и сказал:

— Будут пенензы — пришлете… Не будут — я ваши сто семь долларов разбросаю по трем кораблям так, что ни один капитан не заметит! Так что я все равно при своих останусь! Не денервуйте…

— Яцек… — только и смог сказать растроганный Арон.

Вася схватил руку Яцека Штура, стиснул, затряс, что было силы.

— Слухайте, хлопаки! — горячо заговорил Штур и от собственного благородства у него даже слезы блеснули в глазах. — А цо я не вем як ченько выезжать зо властнегу краю?! Вшистко поментам!‥ На то мы и славяне…

— Я не славянин. Я — еврей, — застенчиво уточнил Арон.

— Ты — еврей?! — рассмеялся Штур. — Ты посмотри на себя в зеркало! Ты хоть раз в жизни был в синагоге?!

— Нет, — признался Арон.

— Ну, так заткнись!‥ — закричал Штур. — До видзенья, хлопаки. И дай вам Бог сченьстя!‥

 

Как не следует открывать консервы

Многострадальный «Опричник» с не менее многострадальным экипажем покидал неприветливые воды Стамбула и, сильно накренившись, под всеми парусами входил в открытое Мраморное море.

Справа, в утренней дымке еще проглядывали берега Турции, но слева и впереди уже была видна только вода, вода, вода…

На флагштоке, сооруженном из старой швабры для мытья палубы, трепетал на ветру и нахально сверкал на солнце новый флаг «Опричника» — зеленая шелковая шаль с золотым драконом, впопыхах забытая маленькой портовой проституткой в ночь любви и сражения!

Василий стоял за штурвалом, посматривал на компас и выглядел уверенно, что и подумать было нельзя, что еще две недели тому назад он впервые увидел море.

Обложившись картами и лоциями, в каюте сидел Арон и что-то писал в большую бухгалтерскую книгу. Над его головой, рядом с фотографией Марксена Ивановича Муравича, была прикноплена вырезка из турецкой газеты.

— Вась, а Вась!‥ Как правильно писать — «паД-шие женщины» или «паТ-шие женщины»? «Дэ» или «Тэ» в середине?

— Пиши просто — «бляди», не мучайся!

— Не, Вась… Писать надо культурно. Еще Марксен говорил: «Вахтенный журнал — лицо судна». Так «Дэ» или «Тэ», Вася?‥

— Если культурно, то «Дэ», Арончик, «Дэ»! «ПаД-шие».

Василий посмотрел направо, увидел высокий скалистый берег и крикнул Арону:

— Эй, писатель! Справа по борту, кажись, этот мыс… Как его? «Ельшикей»! Язык сломаешь, мать их за ногу… Что там у нас дальше?

— Джастер момент! — крикнул Арон, отложил вахтенный журнал и взялся за карту: Ельшикей… Ельшикей… Есть Ельшикей! Курс?

— Двести сорок!‥

— Плюс пятнадцать и держи двести пятьдесят пять! Все! Мы в Мраморном море! И пошла она, эта Турция, знаешь куда!‥

Василий довернул штурвал, сверился с компасом, но тут при изменении курса заполоскали паруса и он крикнул:

— Арон! В темпе — на гика-шкот! И подбери стаксель!

Арон проворно выскочил из каюты и так ловко управился с парусами, что Василий не удержался и спросил:

— Извините, Арон Моисеевич, ваша девичья фамилия не адмирал Нельсон?

К полудню Василий от усталости почти висел на штурвале. Нагрузка на его обессиленной организм была столь велика, что он и не пытался этого скрывать:

— Спать хочу!‥ Жрать хочу!‥ Руки отваливаются, ноги не держат. Арон! Посмотри на часы!‥ Сколько мне еще стоять?

Арон шустрил на камбузе, помешивая в кастрюльке перловку.

— Потерпи минут двадцать!‥ Сейчас перловка доварится, я все приготовлю и сменю тебя… Тебе что к перловке подать — частик или тушенку?

Вася из последних сил удерживал штурвальное колесо.

— Все равно!‥ Лишь бы быстрее…

— Тогда я лучше частик открою. Он в томате, такой остренький. Сразу тебя взбодрит! А тушенка — один жир…

Арон наклонился к двум большим коробкам, забитым консервными банками, вытащил пару банок из одной коробки, положил их на столик у газовой плиты и, желая отвлечь Василия от бедственного состояния духа, сказал с наигранным оптимизмом:

— Не боись, Васенька! Прорвемся! Солярки у нас теперь — хоть на край света!‥ Газа для плиты — трех быков можно зажарить, консервов навалом, пресной воды — пей, не хочу!‥ Крупа, хлеб… Еще четыре луковки осталось!‥ Да ты что, Васенька? Живем!‥ А что бляди у нас доллары смылили, так и их понять можно… Тебе с твоей хорошо было?

— Хорошо… — через силу улыбнулся Василий.

— И мне с моей было хорошо! Так о чем жалеем?!‥ Зато какой мы теперь имеем флаг?!! Ни у кого в мире такого флага нет!

Василий невольно повернулся, посмотрел на зеленую шаль с золотым драконом на флагштоке из швабры и рассмеялся.

Одной рукой Арон приставил свой пиратский нож острием к краю банки, а вторую занес для удара по рукоятке, приговаривая:

— Сейчас все приготовлю, стану за руль, а ты пожрешь и завалишься отдыхать… О’кей?

И Арон сильно ударил сверху по рукоятке ножа…

Тугая вонючая струя томатно-коричневого цвета со свистом и шипением фонтаном хлестнула ему в физиономию, залила с головы до ног и обгадила потолок и переборки камбуза…

Потом Василий сидел в кокпите по колени в сотне вздутых консервных банок, доскребывал из алюминиевой миски перловку, закусывал ее луковкой с хлебом и одновременно, меланхолически, одну за другой выбрасывал банки через плечо за борт…

Переодетый и умытый Арон стоял у штурвала. Перед ним стояла на крыше рубки миска с перловой кашей и горячий чай в кружке Марксена Ивановича. Без отрыва от ответственного процесса судовождения Арон обедал, придерживая тяжелый, напряженный штурвал одной рукой.

— Все вспухли? — спросил Арон, глядя на горизонт.

— Все.

— И тушенка?

— И тушенка.

— Интересно, сколько же они лет на складах валялись? — задумчиво спросил Арон.

— А что мы жрать будем — тебе не интересно?! — Василий злобно пнул ногой кучу банок с протухшими консервами. Ни продуктов, ни денег!

— Ты кончай ногами дрыгать! — опасливо оглянулся Арон. — Они вот-вот взрываться начнут. Пол-яхты разнесут и нас поубивают!

— А я уж и не знаю, что лучше… — в отчаянии проговорил Василий. — Мгновенная гибель или медленное голодное умирание… Я что-то в этом роде в одном кино по телевизору видел. Жуткая картина!‥

Арон тяжело вздохнул, покачал головой и спросил:

— Вась… А ты не можешь сейчас припомнить какое-нибудь другое кино? Где все хорошо кончается.

Василий отложил пустую миску в сторону, подумал и ответил:

— Нет. Сейчас — не могу.

И снова принялся методично выбрасывать за борт одну банку за другой…

 

Как маленькие острова рождают большие сомнения

Вечером, почти в темноте, подошли к маленькому скалистому островку с крутыми берегами, лишенному всякой растительности, со смешным и непривычным для русского уха названием.

— Хай-ир-сы-зада!‥ Хайирсызада… — удивленно повторял Василий и убирал спущенный стаксель в мешок на носу яхты. — Надо же было так сложно назвать эту груду камней! Тоже мне — остров…

Изнемогающий от усталости и бессонницы, Арон тяжело укладывал большой парус на гик. Посмотрел воспаленными глазами на берег, сказал Василию:

— Гляди, Васька… Ни одной живой души!‥

— А может, он необитаемый? Давай, Ароша, останемся здесь навсегда! Я — Робинзон, ты — Пятница…

— Почему это именно я — «Пятница»? — обиделся Арон.

— Ну, ты — Робинзон, я — Пятница… Какая разница? Я и не думал, что ты так тщеславен, Арон! У тебя прямо-таки восточная тяга к власти!‥ — воскликнул Василий.

Но Арон ему не ответил. Он тревожно вглядывался в скалистый берег, до которого было всего метров пятьдесят.

— Эй, Васька! Тебе не кажется, что нас сносит на камни?!

Василий поднял голову, увидел надвигающийся берег.

— Точно!‥ Мамочка милая… — прошептал он. — Сейчас нас об этот остров как…

— А хрен ему в грызло!!! — рявкнул Арон. — Держись крепче!‥

Он молниеносно спрыгнул в кокпит и лихорадочно стал нажимать на приборном щитке кнопку стартера двигателя.

Но двигатель чихал, кашлял, покрехтывал, из выхлопной трубы вырывались синие клубочки дыма, но не заводился…

Яхта была уже совсем близко от гибельных камней, и течение неудержимо влекло «Опричник» к трагической развязке.

— Что же ты, Арон?! — панически закричал Василий, мертвой хваткой вцепившись в носовой релинг.

— Выручай, родимый… — шептал Арон и все нажимал и нажимал кнопку стартера. — Выручай, дружочек…

В момент, когда яхта уже должна была неминуемо шарахнуться о торчащие из-под воды прибрежные скалы и закончить свое существование на этом свете возле маленького островка с длинным, нелепым названием, двигатель услышал мольбы Арона и взревел средними оборотами!‥

Не веря до конца в привалившее счастье, Арон пару секунд слушал постукивание двигателя, а потом уверенно толкнул сектор газа вперед, довел обороты до максимума и круто переложил штурвал вправо.

Медленно, словно нехотя, «Опричник» уходил от собственной смерти…

Когда же на Мраморное море и на коварный островок Хайирсызада опустилась ночь, яхта уже стояла на якоре в защищенной от ветра крохотной бухточке и впечатывалась черным неподвижным силуэтом в чужое фиолетовое небо.

Измученные Арон и Василий лежали по своим койкам в каюте.

Над головой Василия теплилась маленькая лампочка. Он читал «Справочник яхтсмена» Боба Бонда и что-то подчеркивал в нем карандашом.

— Кончай, Васька… — сонным голосом проговорил Арон. — Побереги аккумуляторы. Не дай бог опять что-нибудь… и труба.

— Сейчас, Арончик. Только дочитаю раздел «Выбор якорной стоянки и постановка на якорь».

— Так стоим же уже на якоре… Чего читать?

— Я хочу понять, что мы делали неправильно.

Арон открыл глаза, уставился в деревянный потолок каюты, помолчал и негромко сказал:

— А мы, Вась, все делаем неправильно…

Что-то в интонации Арона заставило Василия насторожиться:

— О чем ты, Арон?

— Да обо всем на свете…

— А конкретно?

Арон тягостно молчал. Наконец глухо сказал:

— Может, мы поторопились, Вася?‥ Может, надо было подождать? Посмотреть, чем там у нас кончится… Может, помочь кому-нибудь. А так ведь все потеряли — страну, город, дом… Ривку с Клавкой… Марксена… Какого мужика с места сорвали! И не уберегли. А теперь — вокруг все чужое. И мы на старости лет — как слепые котята.

Василий разволновался, отложил Боба Бонда, сел.

— Погоди, Арон!‥ Ну что уж так-то!‥ Доберемся до Израиля, продадим эту яхту… Ты слышал, все говорят, что она миллионы стоит. Купим себе большой дом! Заведем солидное дело. По всему миру будем путешествовать!‥

Арон молчал, смотрел в потолок. Потом вздохнул и тихо сказал:

— Но это будет чужой мир, Вася. Чужое дело… И дом, который мы купим, будет чужим. Вот что страшно, Васенька….

 

Как был блокирован порт Чанаккале

Под парусами нахально вошли в пролив Дарданеллы и включили двигатель только тогда, когда справа по борту возникли бледно-желтые утесы восточного склона горы Ак Ярлар.

Ветер был слабенький, попутный, и убрать паруса не представляло большой сложности. Тем более, что в действиях Василия и Арона уже зримо проглядывал тот необходимый комплекс навыков, о котором при выходе из Одессы они и мечтать не смели.

Но так как в жизни ничего не дается даром, а, выражаясь научно, все проистекает по строгим законам компенсаторного замещения, то, приобретя кое-какую уверенность в управлении яхтой, Арон и Василий стали быстро утрачивать тот нормальный человеческий облик, в котором они, казалось бы, совсем недавно покидали родные берега.

Одежда их была уже сильно потрепана, количество пуговиц — значительно меньше количества соответствующих им петель. Загорелые похудевшие лица — не бриты, из-под черных пиратских шапочек с длинными козырьками и желтыми иероглифами вылезали нестриженные полуседые космы.

Несмотря на жару, в голосах появилась простудная хрипотца. Глаза провалились от постоянного недосыпа и усталости, руки были иссечены шкотами.

— В Гелиболу будем заходить? — спросил Василий, уступая Арону штурвал.

Арон встал к рулю, обстоятельно осмотрел ближний правый берег и сказал:

— Принеси карту.

Вася притащил из каюты карту. Арон заглянул в нее и сказал небрежно:

— Пошла она, эта Гелибола! В гробу я ее видел вместе со всеми Дарданеллами… Дойдем до Чанаккале, там и заночуем. Посчитай расстояние и загляни в лоцию.

Что-то в интонации Арона прозвучало такое, что Василий посмотрел на него с уважительным удивлением и безропотно полез в каюту.

— Да!‥ И еще, Вася… — вспомнил Арон. — Я там пошуровал на камбузе — так перловка и пшено малость того… Отсырели. Пока идем под двигателем, да пока солнышко, расстели стаксель на рубке, просуши крупу. А то заплесневеет — совсем по миру пойдем. В порту встанем — кашки наварим, постираемся. А то от меня, как от козла уже… О’кей?

— Ноу проблем! — крикнул Вася из каюты.

В табуне больших и малых судов и суденышек входили в порт Чанаккале…

Только было направились к причальной стенке для яхт и прогулочных лодок, как от пирса сразу же на большой скорости отвалил полицейский катер и, вздымая за собой высоченный водяной бурун, помчался наперерез «Опричнику».

В катере стояли представитель иммиграционной полиции, чиновник службы безопасности, таможенник и два репортера.

— Это они, они… — сказал полицейский и ткнул пальцем в Стамбульскую газету с фотографиями «Опричника» и его владельцев.

— Это их почерк! — обеспокоенно проговорил чиновник службы контроля безопасности. — Не запросить ни лоцмана, ни разрешения захода в порт, не дать о себе никакого радио!‥

— А может быть, у них вообще нет радио?! — вступился за «Опричник» один из репортеров.

— На яхте стоимостью в несколько миллионов долларов? Не смешите меня!‥ — сказал таможенник.

— Но вы не имеете права запретить им подойти к причалу! — сказал второй репортер.

— Я осуществляю контроль безопасности своего государства и имею право на все!

— А я получил строжайшее указание от своего начальства… — начал было полицейский, но первый репортер перебил его:

— Их связи с пиратами Ши Го-сюна не доказаны! Запрещая им стоянку в Чинаккале, вы нарушаете все международные правила! Это может вылиться в скандал мирового уровня!

— Никакого скандала не будет, — спокойно сказал таможенник. — Сегодня они не принадлежат ни одной стране. За них просто некому заступиться…

— Тем более это отвратительно! — потряс газетой второй репортер, вгляделся в «Опричник» и охнул: — О, Аллах всемогущий!‥ Что у них за флаг на корме?!

Полицейский поднес бинокль к глазам и презрительно сказал:

— К тому же они еще и идиоты. Такие тряпки носят почти все портовые проститутки!‥

И прокричал в мощный мегафон по-английски:

— Яхта «Опричник»! Прекратить движение, остановить двигатель!‥

— Кян ай э терминал?! — надрывался Арон. — Ай гоу ту Хайфа, едрена вошь!!! Васька! Кажется, Яцек был прав. — Теперь они нас будут всю дорогу тормозить, суки…

Спустя полминуты «Опричник» и катер стояли в пятнадцати метрах друг от друга, и это небольшое расстояние было покрыто таким чудовищным русским матом, такими истошными криками иммиграционного полицейского и представителя службы безопасности порта Чанаккале, что казалось, по этому участку воды, разделявшему катер и яхту, можно пройти легкой походкой Иисуса Христа «аки по суху»…

Репортеры щелкали камерами, записывали на магнитофон весь этот гвалт и всячески поддерживали Арона и Василия, пока иммиграционный полицейский и представитель службы безопасности не крикнули хором:

— Ноу!!! — и недвусмысленно показали, дескать, «Вон из бухты!».

Катер взбутетенил за кормой воду, бешено набрал скорость, угрожающе обогнул «Опричник» и ушел, на прощание обдав его почти до середины мачты высоченной веерной волной…

…которая окатила Василия и Арона с головы до ног и мгновенно смыла С КРЫШИ РУБКИ ВСЕ ОСТАТКИ ПЕРЛОВОЙ И ПШЕННОЙ КРУПЫ, в секунду лишив владельцев многомиллионной яхты последнего провианта и предоставив им полную возможность в скором времени умереть тихой и голодной смертью!‥

 

Как поймать большую рыбу

На вторые сутки скандального и трагического захода в Чанаккале, уже в Эгейском море, совершенно обессилевший от голода Василий буквально висел на штурвале.

Руки его были заняты, и он снова нацепил на шею пюпитр, и теперь, без отрыва от судовождения, вслух читал лоцию…

Арон при помощи пассатижей, молотка, трех гвоздей и старой консервной банки, служившей до сего момента пепельницей, изготавливал уродливую, но внушительную блесну.

Лица их еще потемнели, небритая щетина начала превращаться в некое начальное подобие бород.

— «…Плавание в Эгейском море с использованием радиотехнических средств не представляет трудности…». Слышишь, Арон?

— Слышу!

— «…так как обрывистые берега моря и многочисленные острова четко изображаются на экране радиолокатора». Арон!‥ Ты смотришь на экран радиолокатора?

— А как же! Не отрываюсь… — пробормотал Арон, расклепывая самодельный крючок на «теле» блесны.

— Думаешь, что-нибудь поймаем?‥

— А хрен его знает… — Арон взялся привязывать к блесне конец тонкого капронового шнура, намотанного на большую катушку.

— «К особым явлениям, которые следует учитывать при плавании в Эгейском море, следует отнести сейсмическую и вулканическую деятельность и миражи…» — читал Василий.

— Только этого нам еще не хватало!‥ — Арон безуспешно пытался совладать с премудростями морского узла. — Васька! Помоги завязать беседочный узел… Я с голодухи все позабыл.

— Подержи баранку… — Василий передал штурвал Арону и ловко завязал узел на блесне. — Только затяни потуже. У меня сил нет… Откуда такой шнур?

— Нашел среди вещей Марксена Ивановича.

— Он нам даже после смерти ворожит… — тихо сказал Василий.

Арон туго затянул изготовленный Василием узел, раскрутил блесну, словно пращу, над головой, и с криком:

— Помоги, Господи, жрать же хочется!‥ — далеко забросил блесну в море.

Сел лицом к корме и уставился на воду. В одну точку. Туда, куда уходит белый капроновый шнур Марксена Ивановича Муравича…

— «…в Греции следующие нерабочие (праздничные) дни»… — снова читал Василий. — «Первого января — Новый год; шестого января — Крещение; двадцать пятого марта — День независимости…» Ну, как там, Арон?‥

— Не клюет, стерва. Читай дальше…

— «Двадцать первого мая — День святого Константина; пятнадцатого августа — Успенье…» Ну, и так далее. И во все эти праздничные и выходные во всех портах Греции — полная халява! Представляешь? Вода, электричество, стоянка — все бесплатно! Ай да греки!‥ Надо же!

Арона вдруг рвануло к корме, шнур врезался ему в руку и он истошно закричал, наматывая шнур на швартовую утку:

— Есть!‥ Есть, Васюся!‥ Здоровая, падла!!!

Срывая с шеи пюпитр с лоцией, Василий бросил штурвал и кинулся к Арону.

Но «Опричник» не простил такого предательства! Из стороны в сторону резко качнулся гик, заполоскал, захлопал большой парус, застрелял стаксель, и яхту стало опасно разворачивать носом к ветру.

— Марш на место, Васька!‥ — крикнул Арон. — Держи судно по курсу!

В панике Василий снова ухватился за штурвал, с невероятным трудом вернул яхту в прежнее положение, а сизый от натуги Арон все подтягивал и подтягивал к корме что-то мощное, тяжелое, яростно сопротивляющееся!‥

— Ох, здоровая, блядюга! На неделю хватит, не меньше!‥ — хрипя, приговаривал Арон. — Ну, иди ко мне, рыбка… Иди, миленькая.

— Держи ее, Арончик!‥ — кричал Василий и все время поворачивался к корме, стараясь не упустить ни одного момента борьбы Арона с рыбиной. — Аккуратненько!‥ По малу, по малу!‥ Не дергай только!‥ Тяни, тяни ее!‥

— Не каркай под руку! — огрызнулся Арон и сладким до приторности голосом взывал к рыбе: — Ну, иди ко мне, моя лапочка!‥ Сладенькая моя… Рыбонька моя любименькая!‥ Что же ты дергаешься, сучка?! Мы же двое суток крошки во рту не имели… Совесть у тебя есть?! Рыбочка!‥ Ну, пожалуйста…

А рыба была все ближе и ближе к корме, мокрый шнур спутанными петлями ложился на решетку кокпита, Арон хрипел от натуги, Василий с вывернутой к корме головой истерически выплясывал у штурвала и приговаривал с какой-то сумасшедшинкой в голосе:

— Если так долго не везет, то ведь должно повезти?‥ Правильно? Мы же никому ничего плохого не сделали?‥ Мы себе плывем и плывем. Нам немножечко, хотя бы немножечко покушать, и мы поплывем дальше. А что консулы нас не признали — так это ничего… Их тоже понять можно… И потом, консулы — не народ… А народ… Простые люди нас поймут… Арон!!! Смотри!!! — неожиданно завизжал Василий.

Но Арон и сам видел, как из воды, прямо в синее небо взлетела огромная, метра в полтора, толщенная рыбина, на мгновение зависла в воздухе и шумно шлепнулась обратно в воду!

Последовал страшный рывок, Арон чудом не перелетел через корму и упал на настил кокпита с ослабевшим, вялым шнуром в изрезанных руках…

Еще не веря в произошедшее, он вытащил из воды шнур с оборванным крючком, поднял глаза к небу и тихо спросил:

— Боженька… Что же ты над нами так измываешься, мать твою богородицу в душу так?!

 

Как выглядит улыбка судьбы

Вблизи какого-то нежилого островка свежий ветер сменился почти полным штилем. Паруса повисли, изредка слабо вспухая под угасающим дуновением теплого, вяло струящегося воздуха.

Яхта двигалась, повинуясь только течению.

С биноклем на груди, забросив ноги на форлюк рубки, головой на жестком якорном ящике, на носу яхты лежал недвижимый Василий. Глаза его из-под козырька черной пиратской шапочки были бессмысленно и отрешенно устремлены в небо…

— Вась!‥ А, Вась… — негромко позвал его Арон.

Василий не ответил. Молчал, смотрел в голубое Эгейское небо.

— Ну, очнись, Вась… — мягко сказал Арон. — Сел хотя бы. А то кровь к голове прильет — совсем чокнешься. Вредно лежать так…

Молча Василий снял ноги с форлюка.

— Ну, чего уж так убиваться-то, Вась?‥ Ты вспомни, когда в лагере мы блатным пиздюлей накидали, как нас тогда вертухали, в зоне отметелили и в штрафной изолятор запхнули… Что, лучше было, что ли? А мы с тобой им тогда еще назло песни пели! Ты еще стихи читал: «Я волком бы выгрыз бюрократизм…» Как сейчас помню! Неделю жрать не давали… И ничего, оклемались. Помнишь?

Василий прикрыл глаза, качнул головой из стороны в сторону, словно отгоняя от себя эти воспоминания, и надвинул длинный козырек черной шапочки на лицо.

— И ведь не я тебя тогда из изолятора вытаскивал, а ты меня!‥ Вспомни. Я, дурак здоровый, на девятые сутки сломался, а ты был еще ого-го!‥

Молчал Василий… Над его головой бессильно висел стаксель, под ним в борт яхты тихонько плескала слабенькая волна, поскрипывали снасти.

— А тут ты вдруг малость подраскис… А я без тебя — как без рук. Вот, к примеру, где мы сейчас? Я лично понятия не имею! — искренне сказал Арон.

Вася с трудом разомкнул пересохшие губы — хотел ответить. Но голоса не было. Он проглотил комок, откашлялся, отперхался и глухо сказал:

— Я тоже…

Арон обрадовался, что Василий хоть разомкнул уста, заговорил ласково, с фальшиво-бодрыми интонациями, как с маленьким капризным ребенком:

— Вот и хорошо! Вот и возьми лоцию, карту… Посчитай время, примерную скорость… Определись, дай мне точный курс!‥ А то, не дай бог, погодка переменится — нам с тобой некогда будет на карту глянуть…

Василий снова замкнулся, лежал, не шевелясь, на носу яхты.

Арон совсем было пришел в отчаяние:

— Хоть бы вокруг огляделся!‥ Что же тебе Марксен зря бинокль подарил?! Приставил бы ты его к своим глазкам — вон островишко какой-то рядом… А вдруг мы там чего-нибудь прожрать бы нашли?

При слове «пожрать» Василий тяжело и судорожно вздохнул, медленно приподнялся, сел и сдвинул козырек пиратской шапочки набок. Увидел неподалеку островок и нехотя поднял бинокль к глазам…

В окулярах бинокля остров резко приблизился, все на нем сильно увеличилось, и первое, что заполнило поле зрения Василия, была большая белая коза с огромным тяжелым выменем!‥

Упругие струйки козьего молока с веселым звоном били в дно большой эмалированной кастрюли.

Обливаясь потом и задыхаясь от непривычной работы, Василий сидел на корточках и доил козу. Теперь его черная шапочка была повернута козырьком назад.

Чтобы коза не дергалась, а еще чего хуже не вздумала бы убежать, ноги ее были крепко привязаны к четырем колышкам, вбитым в землю, на рога накинута веревочная петля и конец веревки закреплен на низкорослом инжирном деревце с бесчисленным множеством спелых фиолетовых плодов.

Перед мордой козы на коленях стоял счастливый Арон, кормил инжиром козу и Василия, у которого руки были заняты добычей молока из нехудеющего козьего вымени, и ел инжир сам…

На прибрежной песчаной отмели валялся дар Немы Блюфштейна — резиновый тузик с двумя короткими веслами и белой надписью по толстенькому бортику «Я-К. Од.В.О.», что должно было означать «Яхт-клуб Одесского военного округа».

Метрах в тридцати от берега на якоре покачивался «Опричник» со спущенными и впопыхах брошенными на рубку и палубу парусами.

И коза, и Василий жрали инжир так быстро, что Арон просто не успевал совать им в рот сладкие и спелые плоды.

— Вы куда так торопитесь, ребята? — тревожился Арон. — Ну, козе простительно. Коза, она и есть «коза»!‥ Ты-то, Васька, поберегись. Столько дней не евши… Кишки же в брамштоковый узел завяжутся!

— Ни хрена!‥ Я бы вообще отсюда уже никуда дальше не плыл, а попросил бы на этом острове гастрономического убежища… Давай еще!‥ — задыхаясь от непрерывного доения и безостановочной еды, прохрипел Василий и широко открыл рот…

Поздним вечером, в одних трусах сидели в каюте за столом друг против друга со стаканами козьего молока в руках.

Тут же стояла пустая эмалированная кастрюля и алюминиевая миска с одной-единственной инжириной.

Сидели точно так же, как когда-то сидели в Ленинграде на кухне Арона и приканчивали вторую бутылку водки. И выглядели точно так же, как после литра водки — пьяными, со слипающимися глазами, с заторможенной, неуверенной речью и не очень четким произношением.

Наверное, сказалось все — и изнурительная бессонница, и дикая усталость, издерганность последними событиями, внезапно навалившаяся сытость после долгого голодания. А может быть, такой замечательный эффект был достигнут при помощи активного сочетания козьего молока со свежим греческим инжиром.

— Все!‥ По последней, и на боковую… — решительно произнес Арон заплетающимся языком и поднял свой стакан с молоком. — За тебя, Васюся!

Василий тоже поднял стакан, сыто икнул и возразил:

— Ни в коем случае!‥ Сегодня за тебя! По разгонной — на ход ноги!‥ Я тебя, знаешь, как уважаю?!

— Протестую!!! Несправедливо!‥ — сказал Арон. — Ты меня уважаешь, и я тебя жутко уважаю! А козу мы, значит, не уважаем?!

— Очень уважаем!‥

— Тогда пьем за козу! — Арон тяжело встал из-за стола.

— За козу пьем стоя!‥

Вася поднялся на ноги только со второй попытки и закричал:

— За козу!!!

Они одновременно залпом опрокинули в себя остатки козьего молока, по привычке сморщились — будто от водки, и понюхали одну инжиринку на двоих.

И, словно в благодарность за произнесенный тост, с берега раздалось нежное блеяние…

 

Как Вася, Арон и Боба Бонд спасли «Опричник»

Пробуждение было более чем странным и неожиданным!

В иллюминаторы уже во всю заглядывало солнце, когда каюта «Опричника» вдруг качнулась с боку на бок, спящие мертвецким сытым сном Василий и Арон перекатились в своих койках, повторяя движение каюты, под днищем яхты раздался долгий и противный скрежет, и каюта вместе с ее обитателями просто легла на бок!‥

Василий оказался впечатанным в стенку, а Арон кубарем свалился на пол, прокатился под столом, сметая все на своем пути, и влип в койку Василия.

С полок полетели все незакрепленные предметы. Из камбуза послышался грохот и лязг сыплющихся кастрюль, сковородок и алюминиевых мисок…

— Что?‥ Кто?‥ Где мы?! — пролепетал со сна Василий.

— Нет!‥ — сказал Арон, пытаясь понять, что происходит, и встать на ноги. — В этом мире нам пощады не будет…

И первый пополз к двери каюты.

Когда они с величайшим трудом отворили дверь и выкарабкались наверх в кокпит, выяснилось, что…

…яхта лежит на боку на песчаной отмели, и воды вокруг нее, хорошо если по пояс, да и то с одной стороны.

Якорная цепь обнажилась на всю длину, и положение казалось безнадежным. Тем более, что невдалеке, по берегу бегала вчерашняя коза и так тревожно блеяла, что просто сердце сжималось!‥

— Что это?‥ — растерянно спросил Арон.

— Что, что!‥ На мель сели!‥ — сказал Василий.

— Но мы же никуда не двигались, на якоре стояли?!

— Отлив!

— Чего-о-о?!

— Отлив. Это когда мы стоим на месте, а вода из-под нас уходит, — объяснил Василий Арону. — Я точно такую же ситуацию в одном кино по телевизору видел!‥

Помолчали, огляделись, и Арон спросил:

— А в том кино не показывали, как из такого говна выбираются?

— Вот слушай, что пишет про это Боба Бонд, — говорил Василий Арону.

Он сидел на берегу рядом с козой, прихлебывал уже надоенное утреннее молоко и держал перед собой «Справочник яхтсмена».

Арон в оранжевом спасательном жилете на голое тело стоял около надувного тузика и с кислым видом жевал инжир.

— «Если яхта села на мель, во-первых, не следует паниковать…» — читал Василий, и коза с интересом заглядывала через его плечо в «Справочник…».

— Я не паникую, — сказал Арон. — Я просто хочу понять, сколько еще судьба будет трясти нас за шкирку?!

— Ладно, заткнись! Слушай дальше… «Если яхта села на мель при высокой воде квадратурного прилива…»

— Эт-то еще что такое?!

— Ты меня спрашиваешь? — посмотрел на него Василий и снова уткнулся в книгу: — «…то можно прождать пару недель, прежде чем появится возможность снять ее с мели».

— Не годится! — сказал Арон. — За это время ты тут женишься на этой козе, попросишь у греков убежища под инжирным деревом, и мне придется добираться до Хайфы одному… Есть еще варианты?

— Вариантов — куча! Это гениальная книжка!‥

Спустя час Арон сидел в тузике далеко в море и с усилием дергал за две толстые веревки, идущие прямо из воды к яхте.

Василий стоял на покосившейся палубе и кричал:

— Ну, как?! Держит?‥

— А хрен его знает!‥ Меня держит! А вот как они тринадцать тонн выдержат — этого я тебе сказать не могу!‥ — крикнул в ответ Арон.

Василий тоже подергал эти концы, заложенные на две лебедки. Рывки передались по всей длине до Арона, сидящего в тузике, и тузик опасно заколыхался на воде.

— Эй, ты шлемазл!‥ Кончай свои эксперименты!‥ Если я упаду в воду, кто меня вытаскивать будет? Твоя коза, что ли?! — встревожился Арон. — Я же, как колун, на дно пойду!‥

— Ты оба якоря завел? — спросил его Василий.

— Оба!

— Тогда греби сюда! Мне одному с лебедками не справиться. И посмотри гребной винт. Не вылез он из воды?

— Я уже смотрел!‥ — крикнул Арон, осторожно подгребая к яхте. — Нормально! В воде…

— Очень хорошо, — сказал Василий. — Еще и двигателем поможем!‥ И не забудь привязать тузик…

Арон с интересом оглянулся на Василия:

— Я про тебя все понял, Васька! Тебя нужно постоянно и много кормить! Тогда тебе — цены нет!‥

Теперь тузик был привязан сбоку яхты. Тарахтел двигатель. За кормой от винта вспенивалась и бурлила желто-серая вода, подымая с близкого дна ил и песок…

От якорей, заведенных Ароном на большую глубину, на яхтенные лебедки тянулись две толстые веревки. Василий стоял у одной лебедки, Арон у другой.

— «Все операции важно производить оперативно, так как высота воды может уменьшиться…» — читал Василий «Справочник…» Бонда.

— Я и так вижу, что она уменьшается!‥ Еще полчаса — и яхту три слона на глубину ни хера не стащут! Кончай лялякать! И так все ясно! Раз-два, взяли!!! — и Арон подналег на рукоять лебедки.

Василий бросил книжку, попытался провернуть свою лебедку.

— Прибавь обороты! — крикнул ему багровый от натуги Арон.

Василий спрыгнул в кокпит, передвинул сектор газа вперед до максимума. Двигатель взревел, и яхта легонько качнулась…

— На лебедку — быстро! — закричал Арон.

Василий бросился к своей лебедке и, скользя босыми ногами по палубе, всем телом налег на рукоять.

И… О, счастье!‥ Лебедка провернулась на четверть оборота. Как струны, натянулись якорные канаты.

— Еще-е-е ра-а-а-азик!‥ Е-еще ра-а-аз!!! — распевно хрипел Арон, и в его натужном хрипе явно прослеживалась исконно-русская мелодия бурлацкой «Дубинушки».

Снова лебедки провернулись на четверть оборота! Под килем раздался легкий скрежет… Но уже не противный, пугающий, не оставляющий надежд, а легкий, нежный, спасительный…

— Взяли-и-и!!! — кричал уже Василий и наваливался, наваливался всем тщедушным тельцем на рукоятку своей лебедки.

Бешено молотил воду винт норвежского двигателя, украденного с одного из ленинградских складов; с паническим блеянием металась по берегу покинутая коза, щелкали стопорные «собачки» лебедок; уже во всю скрипел песок под днищем «Опричника»; кричали, хрипели, вопили Арон и Василий…

— Васька!!! Бросай свою лебедку! Поднимай грот!!! Ветер с берега!‥ Счас мы ей поможем, родимой!‥ Давай быстрей, мать твою!‥

Василий вскочил на ноги, рванулся к мачте…

Медленно, тяжело, нехотя пополз вверх большой парус. Явственно заскрежетал киль по песчаному дну!‥

— Трави гика-шкот!‥ — прокричал Арон, проворачивая лебедку уже почти на три четверти оборота.

Василий моментально освободил гика-шкот, вытравил его почти на всю длину и наполненный ветром с берега огромный парус встал перпендикулярно всей яхте.

Арон и Василий снова навалились на лебедки, запели, заскрипели, закричали жуткими голосами:

— Э-эй, ухнем!!! Э-эй, ухнем!‥ Еще-е ра-а-а-азик, е-еще раз!

«Опричник» вольготно покачивался на свободной глубокой воде у того места, куда Арон заводил якоря.

Берег с инжирным деревом и козой теперь были сильно удалены от яхты, и жалобные призывы брошенной козы, к счастью, были слышны гораздо слабее, чем раньше…

Мокрые, обессилевшие Арон и Василий в пропотевших спасательных жилетах неподвижно лежали на палубе. Рядом валялся «Справочник яхтсмена» Боба Бонда.

— Чего-то нам последнее время не везет… — слабым голосом тихо проговорил Арон.

— Не гневи Господа, — сказал ему Василий. — Более везучих людей, чем мы — может быть, и на свете сейчас нет. Знаешь, что по этому поводу Боба пишет? Я еще раньше прочитал — не хотел тебя запугивать…

Василий усмехнулся, взял «Справочник…», раскрыл его и сказал:

— Слушай, шлемазл! «Когда КОМАНДА работает на лебедках…» Слышишь? «КОМАНДА»!‥ А не два жида в три ряда, как мы с тобой! «…то все ОСТАЛЬНЫЕ ЧЛЕНЫ ЭКИПАЖА должны…» Ну, и так далее. То есть, предполагается минимум семь-восемь человек! А мы с тобой, Арончик, умудрились все это ВДВОЕМ сделать! Считай, десять миллионов долларов со дна подняли! И ты еще будешь говорить, что нам не везет?‥

К концу дня шли под парусами в открытом Эгейском море. Арон стоял за штурвалом, неспокойно переминался с ноги на ногу. Наконец, не выдержал, постучал по крыше рубки:

— Ну, сколько можно?!

Из гальюна раздался сдавленный голос Василия:

— Ну, счас, счас…

— Пятый раз там по часу просиживаешь!

— Четвертый.

— Ну, четвертый! А мне, что? За корму задницу свесить?‥

Из гальюна донесся томительный стон, звук спускаемой воды, щелчок задвижки, и в кокпит, застегивая штаны, вылез истомленный поносом, страдающий Василий.

Перехватил у Арона штурвал и сказал:

— Иди уже, иди… Только не больше десяти минут, а то я за себя не ручаюсь…

Рассупониваясь на ходу, Арон юркнул в гальюн, захлопнул за собой дверь и уже оттуда крикнул:

— Говорили тебе — не наваливайся на молоко с инжиром!

 

Как академик Сахаров решил еврейский вопрос

Потом Василий лежал на крыше рубки лицом к Арону, стоявшему за штурвалом, поглядывал в расстеленную между ними карту и удивлялся:

— Ничего не понимаю!‥ Мы проходили Лесбос?

— Никакого Лесбоса не было… — говорил Арон.

— По левому борту должен был быть такой громадный островина! — настаивал Василий. — Ты не мог его не заметить!‥

— А я тебе говорю, что ни по левому, ни по правому борту никакого острова не было, — возражал Арон.

— А курс?

Арон быстро глянул на компас, неуверенно произнес:

— Сейчас — сто восемьдесят…

— Арон! Посмотри мне в глаза! Когда ты последний раз глядел на компас?

Арон промолчал. Глядя на него в упор, Василий снова спросил:

— Я тебя спрашиваю — когда ты последний раз глядел на компас?

— Ну, чего ты привязался?! — огрызнулся Арон. — Часа три, четыре тому назад…

— А потом?

— А потом мы с тобой вперегонки на горшок бегали!‥

— Та-ак… — растерянно протянул Василий. — И где мы теперь?

— Ты меня спрашиваешь? — посмотрел на него Арон. — У тебя перед носом карта…

Василий приподнялся и сел на крыше рубки, скрестив ноги.

— Пока мы не знаем, где мы находимся, эта карта — как рыбе зонтик. Можешь свернуть ее в трубочку и засунуть себе… Отгадай куда?

Арон виновато молчал. Василий посмотрел через его плечо на корму, где трепетал флаг «Опричника» — зеленый шелковый платок маленькой стамбульской проститутки, увидел в километре идущее судно и сказал:

— Начинаем восстанавливать потерянную ориентировку методом опроса местного населения или случайных прохожих, Арончик. Оглянись, детка. Во-о-он там идет какой-то пароходик… Так ты спустись в каютку, возьми в лапки свой английский словарик и попробуй составить три вопросика — где мы, как нам выйти на нужный курс и нет ли у них чего-нибудь пожрать. А я пока постою на руле.

Василий спрыгнул в кокпит и решительно отобрал штурвал у Арона.

Когда судно почти догнало «Опричник» и расстояние между ними сократилось, Арон уже стоял на носу яхты со словарем в руках и шептал про себя заготовленные фразы, изредка пугливо заглядывая в словарь.

Судно замедлило ход и дало пять коротких гудков.

— Да, видим, видим… — пробормотал Василий. — Приготовься, Арон! Начинай со своего традиционного «Ай гоу ту Хайфа!» и чеши дальше!‥

Слышно было, как тише стали работать судовые машины, судно поравнялось с «Опричником» и на совсем малом ходу пошло рядом параллельным курсом.

Было очень хорошо видно, как высыпала на палубу вся команда, сгрудилась у борта и, размахивая руками, уставилась на «Опричник».

— Начинай, Арон! — зашипел Василий, словно театральный суфлер. — «Ай гоу ту Хайфа…»

— Ай гоу ту Хайфа!!! — закричал Арон что было силы.

А с борта судна закричали ему в ответ на чистом русском языке.

— Знаем, знаем!‥ Читали про вас!

Арон растерялся и по запарке крикнул еще раз:

— Ай гоу ту Хайфа!

Это сообщение вызвало на судне взрыв гомерического хохота и кто-то с мостика прокричал в мегафон:

— Эй, парень! Ты так уж по-английски не надрывайся! Мы и по-русски понимаем!

— Наши!!! — закричал Арон и отшвырнул словарь. — Наши!‥ Гляди, Васька! «Академик Сахаров»! «Ленинград»!‥ Только не по нашему написано! Ну, надо же!!!

— Ребята!‥ — счастливо завопил Василий, и глаза его увлажнились. — Ребята…

Он восторженно схватился за голову, а потом молитвенно воздел руки к небу, бросив штурвал на произвол судьбы.

Яхта тут же отреагировала резким креном вправо — в сторону «Академика Сахарова», на что с мостика сразу же тревожно сказали в мегафон на все Эгейское море:

— Держи штурвал, мудила! А то шваркнешься к нам в борт — костей не соберешь! И никогда свою Хайфу не увидишь!‥

Спустя какое-то время на «Опричнике» были убраны паруса, с носа и кормы яхты к «Академику Сахарову» тянулись два швартовых конца, а с судна был спущен шторм-трап.

Притянутый к «Академику Сахарову» «Опричник» продолжал двигаться по морю вместе с судном, нескончаемой вереницей в яхту спускались канистры с соляркой и моторным маслом, ящики с фруктами, коробки с провизией, какие-то инструменты…

Часть команды, свободная от несения вахты, торчала у борта, висела на шторм-трапе, помогая передавать в яхту все эти неожиданные и столь необходимые дары водоплавающего братства.

Василий и Арон принимали коробки, ящики и канистры, кричали наверх:

— Спасибо, ребята!‥ Ну, куда столько?! Тут же до Австралии хватит!‥

А наверху ржали:

— Вы хоть до Хайфы доберитесь, салаги!

— Про вас в газетах такое написано!‥

— Нам на политинформации первый помощник читал… Сдохнуть можно!

— Мужики! Вы и вправду плавать не умеете?!

Неподалеку от шторм-трапа у борта стояли капитан «Академика Сахарова» — парень лет тридцати пяти в кремовой форменной фуражке и в белоснежных шортах и первый помощник — человек лет сорока в темно-синей куртке и длинных брюках. На лице у первого помощника было весьма кислое выражение.

Оба разглядывали газету со статьей, которая так и называлась — «Ай гоу ту Хайфа!». Статья была проиллюстрирована фотографиями Арона и Василия и «Опричника» во время скандала в бухте Чанаккале.

— Ах, как мне все это не нравится! — сказал первый помощник.

Капитан усмехнулся, сделал вид, что не понимает истинных причин беспокойства своего первого помощника:

— Кому это может понравиться? Рации — нет, локатора — нет, эхолота нет… Лага простейшего нет! Кошмар какой-то!‥ Ни порт запросить, ни сигнал о помощи послать, ни определиться… Фантастика! Один компас, да и тот врет, как сволочь! А они плывут…

Первый помощник нехорошо посмотрел на капитана.

— Вы, Борис Борисович, напрасно делаете вид, что не понимаете меня. Эти люди навсегда покинули Родину! Бросили нашу страну в самый тяжелый момент ее истории! И вот такое, понимаете, братание нашей команды с эмигрантами-сионистами под этим идиотским флагом…

— Вы тоже с наслаждением покидаете свою Родину, — сказал капитан, наблюдая за погрузкой «Опричника». — И домой возвращаетесь с одной мыслью: когда следующий рейс?

— Это мой долг, моя работа! Идеологическое воспитание моряков, поддержание в них настоящего патриотизма…

— Да бросьте вы, — прервал его капитан. — Кому нужна сейчас ваша идеология? Даже вам она — как собаке — здрасссте… А в рейс стремитесь только потому, что здесь нам каждые сутки грошовая валютка капает, на которую в нашей стране сейчас хоть как-то прожить можно.

— Но вы же настоящий русский человек, Борис Борисович! — воскликнул первый помощник шепотом. — Неужели вас самого не тошнит от всех этих Циперовичей, Гольдбергов, Рабиновичей?! Пролезли, понимаете, своими лупоглазыми, носатыми мордами во все сферы… Куда ни глянь!‥ От районной поликлиники до Политбюро! Довели, понимаешь, страну до ручки, а теперь…

— Точно! — рассмеялся капитан. — Нет, чтобы нам, настоящим русским людям, собраться бы с духом, вспомнить наше славное прошлое, да устроить по всей нашей нищей стране полсотни показательных еврейских погромов — то-то зажили бы! И сытно, и счастливо!‥

Первый помощник выпрямился, одернул на себе синюю курточку:

— Борис Борисович! Считаю себя обязанным предупредить вас, что по возвращении в Ленинград я буду вынужден…

— Пишите, пишите, — сказал капитан. — Страна, воспитанная в традициях Павлика Морозова, в повальном доносительстве, не может сразу отказать своим верным сынам в возможности нагадить в карман ближнему. Пишите. Я же помню, сколько вы писали во все концы, чтобы наше корыто не переименовали в «Академик Сахаров». Пишите, но если нас с вами после этого уволят из пароходства, то я со своим дипломом смогу хоть детишек по Неве катать на речном трамвайчике, а вот что вы-то будете делать со своим высшим партийным образованием?

— Я могу идти? — напряженно спросил первый помощник.

— Идите, — равнодушно сказал капитан и закричал громовым голосом на все судно: — Боцмана ко мне!!!

Примчался боцман — здоровенный молодой полуголый парняга в стираных-перестиранных джинсах и с каскеткой на голове. Вытянулся перед капитаном в струнку:

— Слушаю, Борис Борисович!

Капитан вытащил из нагрудного кармана рубашки небольшое портмоне, порылся в нем, оставил себе несколько одно- и пятидолларовых бумажек, а двадцатидолларовую купюру протянул боцману:

— Двадцатник передай этим чудакам. Мало ли на что сгодится…

— Борис Борисович… — замялся боцман. — Там ребята уже собрали им по мелочишке…

— Ну и дураки, — спокойно сказал капитан. — Придут в Ленинград — самим жить надо будет. Выполняй!

— Слушаюсь! — боцман расплылся в улыбке.

— Да! И еще… Пошуруй у себя в хозяйстве — какие-нибудь шмотки для мужиков. Гляди, как обтрепались…

— Слушаюсь, Борис Борисович! У меня в заначке есть пара новых тельников. Пойдет?

— Пойдет, — сказал капитан. И дай-ка две бутылки «Столичной» из моего представительского запаса.

 

Как Клавка и Ривка упустили свое бабское счастье!

Свежий ветер дул в паруса «Опричника». Сильно накренившись, он мчался с добротной скоростью по южным водам Эгейского моря, оставляя за собой короткую белопенную тропу, которая уже в пятидесяти метрах за кормой съедалась мелкими злобными волночками с седыми загривками…

В русских полосатых тельняшках и черных пиратских шапочках с желтыми китайскими иероглифами, в продранных, обтрепанных штанах, с ножами у пояса, под невиданным зеленым шелковым флагом с золотым драконом Арон и Василий выглядели более чем живописно!

Штурвал держать было невероятно тяжело — ветер был сильный, скорость достаточно велика, и от этого нагрузка на руль увеличивалась втрое. Но Василий, сжав зубы, всеми силами, всем небольшим весом своего тела удерживал яхту в нужном направлении.

Арон возился на камбузе, беспокойно выглядывал в кокпит, понимая, как трудно сейчас приходится Василию, стоявшему на вахте. И поэтому с материнскими интонациями в голосе время от времени спрашивал:

— Тебе жареную корейку с чем сделать — с картошечкой или с макарошками?

Василий глубокомысленно задумался, пресыщенно выбирал, прикидывал и наконец отвечал:

— Давай с картошечкой… Макарошки уже малость поднадоели.

— А на сладкое? — спрашивал Арон. — Может, компотику? Есть абрикосовый, сливовый, яблочный!‥

И снова Василий раздумывал и в конце концов говорил:

— А может, кофейку покрепче замостыришь?

— Нет вопросов! — радостно кричал Арон. — Тебе со сгущенкой или с сахаром?‥

После обеда на вахте у руля стоял Арон, а Василий в каюте попивал кофе со сгущенкой из большой фаянсовой кружки Марксена Ивановича Муравича.

Над его головой на переборке каюты уже образовывалась некая выставочная экспозиция. Начиналась она с фотографии Марксена Ивановича, за ней следовала вырезка из иностранного спортивного журнала с изображением яхты-ретро стоимостью в двенадцать миллионов долларов, дальше к стене была прикноплена турецкая газета с фотографиями «Опричника» у Стамбульского причала и его владельцев в полицейском участке Среднего порта, затем следовала вырезка из греческой газеты тоже с фотографиями и под английским названием «Ай гоу ту Хайфа!»…

— Ах, дуры, дуры, дуры!‥ — прихлебывая кофе сокрушенно проговорил Василий, и от огорчения даже стукнул кулаком по столу.

Арон тревожно заглянул в каюту:

— Ты чего, Вася?!

Василий взял кружку с кофе, вышел в кокпит, уселся рядом со стоявшим Ароном.

— Я говорю, Ривка и Клавка — дуры стоеросовые! Не путались бы со всякой швалью, со шпаной — не попадали бы в разные заморочки… Пошли бы сейчас с нами, мир поглядели бы!‥ Увидели бы — какие настоящие мужики бывают на свете…

— Это ты про нас? — спросил Арон.

— Нет. Я про ребят с «Академика Сахарова», — сказал Василий.

Подумал немножко, допил кофе и отнес кружку в каюту.

Вернулся в кокпит и сказал:

— Ну, и про нас в какой-то степени…

— Это точно! — горделиво согласился Арон. — Прошлепали они свою жизнь, курицы несчастные!‥

Ветер крепчал. Даже в кокпите, стоя рядом друг с другом, разговаривать было уже трудно, приходилось кричать.

— Васька! Погодка-то того!‥ — стоя у штурвала крикнул Арон.

— Пора рифы брать!‥ Для такого ветра — парусов слишком много! — прокричал в ответ Василий.

— Надень жилет и привяжись концом к релингу! — крикнул Арон.

— Да ладно тебе…

— Я тебе что сказал, едрена вошь?! — рявкнул Арон.

Василий смотался в каюту, надел там спасательный оранжевый жилет. Вылез на палубу, привязал себя к носовому релингу и вопросительно посмотрел на Арона.

— Ослабь оттяжку гика, а я попробую одной рукой протралить грота-фал! — крикнул ему Арон.

Василий ослабил оттяжку, и парус сразу заполоскал и слегка обвис. Скорость уменьшилась…

Арон с трудом дотянулся до грота-фала, не выпуская штурвал из рук.

— Порядок? — Арон слегка припустил большой парус, и он захлопал на ветру так пугающе, что Василий с нескрываемой тревогой посмотрел наверх на конец мачты.

— Не боись! — крикнул Арон. — Теперь крепи риф-кренгельс! И не мудохайся! Побыстрее!‥ Давай сюда — на конец гика!‥ И осторожней, жопа с ручкой! Кувыркнешься в воду — спасать некому!‥ Так… Молодец! Закладывай риф-шкентель!‥

Василий попробовал заложить риф-шкентель, но натяжение паруса было настолько еще велико, что это ему не удалось. Ноги скользили по мокрой палубе, влажный конец вырывался из судорожно сведенных рук…

— Доверни чуток вправо! — крикнул Василий. — Мне шкаторину не оттянуть ни хрена!‥

Арон переложил штурвал вправо, и яхта опасно легла на правый борт. Василий мгновенно заложил риф-шкентель и крикнул:

— Хорош! Выравнивай!!!

— Молоток, Васька! Становись к штурвалу, я буду вязать риф-штерты! А то тебе не осилить!‥

Они быстро поменялись местами и, уже стоя на руле, Василий крикнул Арону:

— Привязывайся, задрыга! Я лично плавать не умею, чтобы тебя потом из воды вытаскивать!‥

Арон кое-как пристегнулся к мачте и стал вязать рифы под гиком.

То, что делали в эти минуты Арон и Василий на такой огромной семнадцатиметровой и тринадцатитонной яхте, с мачтой высотой с четырехэтажный блочный дом постройки времен незабвенного Никиты, было невероятно! Наверное, они делали что-то не так, как того требовала бы строгая наука мореплавания, но площадь парусов они уменьшили, скорость движения яхты снизили, опасности утонуть избежали!‥

— Знаешь, Васька, чего нам не хватает? — спросил Арон, спрыгивая в кокпит.

— Ну?

— Еще человек пять команды… Тогда вообще все ни хрена не страшно было бы! Все успевали бы…

— Боже нас упаси! — крикнул ему Василий. — Представляешь, какая толкотня была бы? Мы вдвоем-то здесь еле поворачиваемся!

— Ну, ты нахал!‥ — удивился Арон. — Отдыхай.

Он перехватил у Василия штурвал и крикнул под свист ветра:

— Вот это свежачок! Держись, Васька! Сейчас нас потреплет!

— Главное до Родоса добраться! Там укроемся. А дальше уже Средиземное море, и имели мы все в виду!‥

— Еще неизвестно, пустят ли нас в Родосский порт… — пригорюнился Арон. — Мало ли на каких идиотов нарвемся!‥

 

Как нужно давать интервью в Греции

Лавируя среди стоявших на рейде судов, к Родосу подходили при помощи двигателя.

Ветра в бухте почти не было, и Василий читал Арону вслух лоцию:

— «Главное занятие населения острова Родос — земледелие, скотоводство, добыча губок и кораллов, а также рыболовство…»

— Рыбки, охота… — мечтательно проговорил Арон, направляя яхту в бухту порта, где вдалеке была видна причальная стенка для малых судов, около которой торчал лес яхтенных мачт.

— Совсем зажрался, браток, — заметил ему Василий.

Не успел Арон достойно ответить, как от пирса, далеко выдающегося в море, отвалили сразу два катера — большой и средний, и помчались навстречу «Опричнику».

— Начинается!‥ — сокрушенно сказал Василий.

В среднем катере стояли четыре человека в служебной полицейской и таможенной униформе, зато в другом, большом катере было по меньшей мере человек десять-двенадцать самой разнообразной публики.

Арон пришел в неописуемую ярость!

— Ну, бляха-муха, все!!! — сказал он. — Сейчас я кому-то рыло начищу! У меня терпение кончилось!‥ Я им, бля, и перловку, и гречку припомню, сукам!‥

И когда катера приблизились, Арон и Василий злобно заорали хором свое привычное:

— Ай гоу ту Хайфа!!!

Оба катера вдруг совершенно неожиданно разразились аплодисментами и восторженными разноголосыми криками:

— Ай гоу ту Хайфа!‥ Браво!!! Ай гоу ту Хайфа!‥ «О-пришник»! «О-приш-ник»!‥ Браво!‥ Ай гоу ту Хайфа!!!

Василий и Арон растерянно переглянулись. Уже заранее готовые к сопротивлению, скандалу, может быть, даже к драке, со всеми вытекающими из этого полицейскими последствиями, они были потрясены и обезоружены!

А тут еще большой катер стал довольно слаженно скандировать:

— И-ва-нов энд Ра-би-но-виш! И-ва-нов энд Ра-би-но-виш!‥

Арон ошалело посмотрел на Василия и тихо сказал ему на ухо:

— По-моему, они здесь все того… Охренели.

Никогда за время своего долгого и многострадального существования, начатого в кровавом тридцать седьмом и возвращенного к жизни спустя пятьдесят три года, на пятом году смутного времени Перестройки, «Опричник» не видел на своем борту такого количества молоденьких роскошных длинноногих красоток!

В вечерних туалетах, в милых домашних платьицах, в купальных костюмчиках и без — с клипсами на торчащих сосочках и узенькой ленточкой на приличном месте полтора десятка манекенщиц и фотомоделек, то и дело меняя позы по возрастающей шкале соблазнительности, лежали на палубе, сидели на крыше рубки, висели на мачте, рискованно оседлывали гик, крутили штурвал, примеряли черные шапочки Арона и Василия на свои прелестные головки, опоясывали свои стройные чресла их ремнями с пиратскими ножами и, томно закатывая глаза, сладострастно открывали хорошенькие ротики, многообещающе облизывали губки и нежно обнимали грязных и заросших, обтрепанных и пропотевших героев этого неожиданного шоу — Василия Петровича Рабиновича и Арона Моисеевича Иванова…

А вокруг бесновались фотографы, репортеры, телевизионщики с видеокамерами, хроникеры с «Арефлексами» и радиожурналисты с микрофонами!‥

Обалдевшие от такого напора, Арон и Василий были поставлены на бак «Опричника», на шеи им были повешены гирлянды из живых цветов, головы покрыты лавровыми венками, а в руки каждому были воткнуты по бутылке «Метаксы» и бокалу…

Пирс был украшен огромным плакатом с надписью по-английски — «АЙ ГОУ ТУ ХАЙФА!» и уставлен десятком машин, в том числе и передвижной телевизионной станцией.

Сверкали блицы фотографов, слепили подсветки хроники и телевидения, маленький оркестрик в национальных костюмах играл, конечно же, «Сиртаки», стоял дикий шум и крик, и ошалевших Арона и Василия при помощи двух переводчиков-синхронистов буквально расстреливали вопросами:

— Что вы сделаете со своими миллионами, когда продадите яхту?

— Купим большой дом, заведем солидное дело… — сказал Вася.

— А вы? — комментатор сунул микрофон в физиономию Арону.

— Я лягу на них и буду трое суток спать без просыпу.

По одной из Стамбульских торговых улочек ехал Яцек Штур на своем «фирменном» грузовичке. Внимание его привлекла группа зевак, глазеющих на витрину магазина, где были выставлены работающие телевизоры. С разнокалиберных экранов вещали Арон и Василий в гирляндах цветов и в окружении красоток.

Яцек резко затормозил именно в тот момент, когда комментатор спросил:

— У вас был конфликт в Стамбуле. Чем вам особенно не понравилась Турция?

— Консулами, — ответил Василий. — Советским и израильским.

— А хоть что-нибудь вам там понравилось?

— Да! — твердо сказал Арон. — Шипшандер Яцек Штур!‥

В припортовом кабачке у стойки сидели и смотрели телевизор две проститутки — маленькая, спавшая с Ароном на яхте, и большая — любившая Василия в старом американском автомобиле.

На экране телевизора появился крупно флаг «Опричника» — зеленый шелковый платок с золотым драконом. Раздался вопрос:

— Что означает ваш флаг?

— Это флаг любви, — ответил Арон.

Красотки на яхте сладострастно застонали.

— И он нам очень дорог, — добавил Василий.

— В каком смысле? — не понял репортер.

— Он обошелся нам в двести двадцать долларов, — сказал Арон.

Большая проститутка в упор посмотрела на маленькую, и дала ей такую пощечину, что маленькая слетела с высокой табуретки на пол…

В Чанаккале, в огромной редакционной комнате у телевизора торчали несколько сотрудников редакции, в том числе и два репортера, присутствовавших при скандале в бухте. На стене была приколота статья с фотографиями Арона и Васи.

— Но у вас было столкновение и в Чанаккале!‥ — терзал Арона и Василия третий репортер. — Каковы ваши впечатления?

— Власти — говно, а журналисты — отличные ребята, — не задумываясь ответил Арон, к восторгу всей редакции…

В Черном море, на пиратском катере Ши Го-сюна, в строгой и большой кают-компании за столом сидели все пираты во главе со старым бандитом-китайцем, выпускником философского факультета Московского университета.

Делили добычу. За иллюминаторами кают-компании катера в полмиле догорала большая торговая шхуна…

Работал телевизор. На экране в эту секунду Арона и Василия спрашивали:

— Вас подозревают в связях с пиратами Черноморского бассейна. Со знаменитой группой Ши Го-сюна. Какова в этом доля правды?

Пираты затаили дыхание.

— Мы не знаем, о чем вы говорите, — спокойно ответил Василий.

— Может быть, вы нас с кем-то путаете? — спросил Арон.

И старик Ши Го-Сюн поднял вверх большой палец…

Шел по Средиземному морю советский сухогруз «Академик Сахаров».

Сидел в своей каюте одинокий капитан, пил виски со льдом, смотрел телевизор.

На экране репортеры продолжали допрашивать Арона и Василия:

— Но в море вам хоть кто-нибудь помогал?

— Конечно! — сказал Арон. — «Академик Сахаров» и его команда.

— Позвольте! Ведь академик Сахаров, к несчастью, уже умер.

— Но дело его живет! — тут же сказал Василий.

Капитан поднял стакан и грустно чокнулся с экраном телевизора…

А на «Опричнике» Василий и Арон уже совсем освоились. Отдали бутылки и бокалы висевшим на них рекламным девицам, прихлебывали «Метаксу» из их прелестных ручек, и во всю лапали без разбора каждую, кто попадал под руку…

— Как вы решаете на яхте свои сексуальные проблемы?

— Никак… — пожали плечами Василий и Арон.

— Вы гомосексуалисты? — с надеждой спросил комментатор.

— Нет! Нет! Нет!!! — хором закричали манекенщицы и модельки, откровенно щупая Арона и Василия за все мужские места.

— Я могу полагаться на ваше мнение? — немедленно спросил у девиц один из репортеров.

— На все сто процентов!!! Уж мы-то в этом понимаем!‥ — уже в разнобой завизжали девицы и еще сильнее прижались к Василию и Арону.

— Вы впервые в Греции… Что вам здесь особенно симпатично?

Как по команде, Арон и Василий заглянули за пазуху двум ближайшим красоткам и сказали:

— Всё!

— Вы хотели бы остаться здесь навсегда?

— Нет. Но очень многое с удовольствием захватили бы с собой в Израиль, — ответил Василий, поглаживая голенькую попку одной из девиц.

— И последнее! — сказал главный комментатор. — Почему для эмиграции вы выбрали именно Израиль?

Вот тут последовала долгая пауза. Все притихли. И наконец Арон сказал совершенно серьезно:

— Там мне никто не скажет — «Жидовская морда».

 

Как следует плавать в тумане

Средиземное море встретило «Опричник» почти полным безветрием и таким плотным туманом, что, стоя у штурвала, Арон не мог различить нос собственной яхты, а верхушку мачты и вовсе не было видно. Краспица еще угадывалась, да и только…

Набрякшие влагой паруса провисали и еле улавливали слабенькое движение воздуха. От этого «Опричник» тащился медленно-медленно, почти вслепую. Только негромкий ритмичный плеск воды за бортом да заунывное гудение обычной железнодорожной дудочки взамен настоящего «туманного горна» сопровождали это осторожное, томительное плавание.

Одной рукой Арон удерживал штурвал, второй рукой сжимал дурацкую дудочку — подарок все того же Немы Блюфштейна и дул в нее, не переставая, надеясь, что встреченные суда услышат в тумане идущий «Опричник».

Что-то зажевывая и утирая рот рукавом, из каюты вылез Василий с неизменным Бобом Бондом под мышкой.

— Гляди, чего я вычитал!‥ — возбужденно сказал он. — Оказывается, уступает дорогу тот, кто видит другое судно с правого борта! Причем, даже если мы кого-нибудь стукнем в правый борт…

— Типун тебе на язык!‥ Накаркаешь… — одернул его Арон.

— Ты послушай! Даже если мы кого-нибудь стукнем в правый борт или он нас в левый — он будет виноват! Это даже в «Международных правилах предупреждения столкновения судов» написано! Здорово, да?! И мы сможем требовать компенсацию! Гляди!‥ — и Василий стал совать Арону под нос маленькую книжечку.

— Да пошел ты со своей компенсацией!‥ — заорал на него Арон, — лучше дуди в эту хреновину! А то из меня уже весь воздух вышел. У нормальных людей на яхте баллон со сжатым воздухом для этого, а я второй час пердячим паром надрываюсь!

— Это потому, что ты не хочешь мозгами пошевелить. Где насос от тузика?

— Здесь, под банкой, — ответил Арон, тревожно вглядываясь в непроницаемую мглу.

Василий отобрал у Арона дудочку, приподнял скамейку кокпита и вытащил оттуда ножной насос для надувной лодки.

Привязал дудочку к поручню крыши рубки, приладил к ней шланг насоса и положил его на решетку кокпита. И нажал насос ногой.

Дудочка исторгла из себя резкий и противный звук, что привело Василия в полный восторг, и он не преминул сказать Арону:

— Ну, кто из нас Кулибин, он же Ползунов, он же Вестингауз, он же Томас Альва Эдиссон?! — и стал методично нажимать на насос ногой, воспроизводя тревожные звуки «Туманного горна».

— Ты, ты, ты!‥ Только, ради всего святого, смотри по сторонам внимательней! Не дай бог, во что-нибудь вляпаемся!‥

— Не дрейфь, Арончик! — легкомысленно воскликнул Василий. — Мы теперь в Средиземном море! Как говорится, на последней финишной прямой. Впереди у нас нет даже занюханного островочка, и поэтому нам ничего не грозит! Всего-то четыреста двадцать миль! Или, чтобы тебе было яснее — семьсот шестьдесят километров. Пять суток ходу, и — привет, Хайфа!‥ Вперед! Только вперед!‥

— Так будем плестись — вся неделя уйдет, — пробормотал Арон. — Может, на якорь стать? Подождать, когда туман разойдется…

— На какой якорь, Арон?! Под нами глубина две с половиной тысячи метров! О каком якоре идет речь? Плюнь, не думай! Вспомни лучше ту, с титечками и кругленькой жопкой!‥

— Все они там были с титечками и жопками… — сказал Арон. — Ты давай, гуди!‥

Вася нажал пару раз на насос и засмеялся:

— Она мне чего-то шепчет, шепчет… Я — балдею! Ну, думаю, все! Сейчас кончу!‥

Арон подозрительно посмотрел на Василия. Тот перехватил его взгляд, непринужденно спросил:

— Выпить хочешь? Тебе чего налить, «Метаксы» или «Столичной»?

— Одурел, что ли?! — закричал на него Арон. — Вона откуда ты такой веселенький! Шлепнул уже?

— В свободное от вахты время имею право…

— В такую погоду?! — возмутился Арон. — Вот я тебе сейчас покажу «право», гад свинячий!

Он бросил штурвал, схватил Василия поперек туловища, силой напялил на него спасательный жилет и стал обвязывать его вокруг пояса длинным фалом, приговаривая:

— «Право» он имеет! Алкоголик чертов!‥ Нашел время для поддачи! Компенсации ему захотелось! Я тебе сейчас скомпенсирую… Тут, того и гляди, какой-нибудь мудак тебя сослепу потопит, а он кирять взялся!‥ Да еще права качает!‥ Правозащитник вонючий!‥

Арон туго затянул узел на поясе Василия, а второй конец фала намотал себе на руку. Встал к штурвалу и грозно сказал:

— Чтобы сидел здесь у меня на глазах и дудел без продыху! Понял?!

— А это-то зачем?‥ — уже не стараясь казаться трезвым, спросил Василий и подергал фал, обвязанный у него вокруг пояса:

— Чтобы я не сбежал?‥

— Чтоб не утоп, дубина!!! — закричал Арон.

ДАЛЬШЕ ПРОИЗОШЛО ЧТО-ТО НЕВЕРОЯТНОЕ.

Неизвестно откуда появившееся белое, огромное, размытое густым туманом чудовище с ревом надвинулось на бедный «Опричник» и страшно ударило его в левый борт!‥

— Ой-ой-ой-ой!‥ — уже в воздухе заверещал Василий и исчез за бортом.

Затрещала деревянная обшивка старой яхты, загрохотали по палубе и крыше рубки падающие, оборванные блоки, с томительным гитарно-гавайским стоном стали лопаться тонкие стальные ванты…

От ужасного толчка Арон перелетел из кокпита на корму, в последнюю долю секунды ухватился за флагшток, но фал, которым был привязан Василий, из рук не выпустил.

Он встал на колени, уперся плечом в кормовой релинг и с напряжением всех своих могучих сил стал тащить фал наверх, на яхту.

Когда над бортом «Опричника» сначала появились ноги Василия, а затем и весь он сам — мокрый, жалкий, захлебывающийся, Арон перехватил его за шиворот, как котенка втащил в кокпит и упал вместе с ним на решетчатый пол, всхлипывая и причитая:

— Васенька… Васенька… Ты живой, Васенька?‥

Василий приоткрыл глаза и тихо прошептал:

— Что это?‥

И во внезапно наступившей абсолютной тишине, словно отвечая на вопрос Василия, откуда-то сверху, из плотной молочной мглы тумана раздался совершенно коммунальнокухонный истерический женский голос, кричавший по-русски:

— Опять! Опять ты в кого-то врезался, кретин старый!!! Сволочь пьяная!!!

 

Как трудно жить на Западе

Все, что может родить буйное, воспаленное завистью воображение небогатого человека, получившего представление о сладкой жизни миллионеров из нескольких фильмов, густо приправленных развесистой голливудской киноклюквой, не шло ни в какое сравнение с тем, что увидели Арон и Василий на громадной океанской яхте, которая так глупо (а может быть, и счастливо!) врезалась в ЛЕВЫЙ борт старенького «Опричника»…

Следует ли описывать то, что не поддается никаким самым разнузданным людским фантазиям, особенно если эти люди прожили почти по полвека более чем в скромных условиях социалистического реализма?

Все было белым и золотым! В огромном салоне (язык не повернулся бы назвать ЭТО кают-компанией!) в белых креслах сидели мокрые и обросшие Арон и Василий в белых купальных халатах на голое тело. Арону халат был мал, Василию велик. На ногах — золотые туфли с загнутыми носами и без задников. Видать, по-ихнему — домашние.

Сидели с бокалами в руках и во все глаза разглядывали очень пьяного босого краснорожего мужика лет шестидесяти пяти в длинных облегающих золотых шортах, в фантастическом белом морском кителе с золотыми шевронами и в сбитой набок белой капитанской фуражке с огромным золотым «крабом» над козырьком.

Справедливости ради следует заметить еще одно цветовое пятно, выбивающееся из общей калористической гаммы, если не считать физиономию мужика в кителе и дочерна загорелых Арона и Василия.

Это была высоченная красивая девка лет двадцати семи в короткой распахнутой золотой жилетке, которая никак не могла прикрыть ее роскошный бюст. Вместо юбки у нее на бедрах был небрежно повязан знаменитый русский павловопосадский платок, со стороны узла позволяющий лицезреть ее ноги от золотых каблуков до загорелой талии.

Даже если бы она — девица, была вся в белом, ее тоже нельзя было бы не заметить, потому что она говорила, не закрывая рот:

— Ну, что?! Ну, что ты с ним будешь делать?! Как нажрется, так обязательно надрючит вот эту форму и в рубку, к пульту управления! Капитана в сторону, всю команду — к чертям собачьим, сам свои пьяные лапы на кнопки, и начинает играть в морского волка! Уже три яхты вдребезги, вы — четвертые… Разборки, заморочки, эксперты, адвокаты!‥ В компании Ллойда о нас уже слышать не хотят. Только бабки и выручают!

— Ну, Нюся… — пролепетал краснорожий.

— Сколько раз говорила, что при людях я — Грета?!

— Ну, Грета…

— Заткнись! В одну прессу, чтобы не писали, втюхиваем каждый раз такую кучу денег, что можно было семьсот сорок седьмой «Боинг» купить!‥ Хотя «Боинг» у нас и так есть.

— Как вы хорошо говорите по-русски, — робко сказал Вася.

— А чего это я должна плохо говорить? Родилась в Москве, на Большом Толмачевском, у Третьяковки.

— Ну, Нюся?‥ — простонал тот.

— Грета!

— Ну, Грета… — послушно повторил мужик и налил себе в стакан чистого виски.

— Разбавляй хоть, алкоголик! — Грета-Нюся вырвала у мужика стакан, сама напихала лед в виски, долила воды и пожаловалась Арону и Васе: — Пятый год так мучаюсь!‥

— Неплохо, — огляделся Арон.

— Я так хотел с вами познакомиться… — вполне прилично по-русски сказал краснорожий.

— Хороший способ нашел, идиот пьяный! — сказала Нюся-Грета. — Но говорит правду. Когда мы вас увидели по телевидению, Мишка первый сказал… Вообще-то он — «Майкл», но дома я его зову «Мишкой». Он первый сказал: «Какие потрясающие парни! Хочу с ними познакомиться поближе!»

— Уж куда ближе… — пробормотал Василий.

— Он обожает Россию! Все русское!‥ Самих русских! Он за пять лет со мной выучился говорить по-русски так, что его от эстонца не отличить!‥ Мы сейчас субсидируем несколько советских совместных предприятий и на свои деньги строим в Подмосковье огромный завод презервативов. Это, конечно, все для нас копейки, но я сказала: «Мишаня! Моя страна сейчас переживает трудное время. Ты со своими миллионами… — А у него их не меряно! — Ты должен ликвидировать у нас хотя бы дефицит гондонов!» Я-то, слава богу, в этом деле понимаю… Ну, что ты молчишь, пьяная морда? Поговори с людьми! А я пока схожу в рубку к капитану, узнаю, как дела с их яхтой и вообще что почем… — и Грета-Нюся вышла из салона.

Старый Майкл облегченно вздохнул, пьяно улыбнулся Василию и Арону и вполне четко проговорил:

— Ребята!‥ Давайте, врежем по стопарю…

Капитан — здоровый, высокий человек лет сорока, стоял в ходовой рубке, напоминавшей Центр управления космическими полетами, и смотрел вниз, наблюдая за ходом восстановительных работ на «Опричнике».

Туман помаленьку рассеивался. «Опричник» был накрепко принайтовлен к миллионерскому судну; и несколько человек в белых комбинезонах с надписью на спине «Майкл Флеминг» натягивали новые ванты, меняли оборванные блоки, заделывали пролом в левом борту…

В рубку вошла Грета-Нюся и закрыла за собой дверь на ключ.

Она подошла вплотную к капитану, привычно расстегнула ему ширинку белых штанов и спросила его по-английски:

— Билли, как по-вашему, во сколько нам обойдется этот удар?

И головой кивнула в сторону «Опричника».

Капитан также привычно взял ее одной рукой за грудь, а вторую руку засунул под павлово-посадский платок, изображавший юбку.

— Трудно сказать, миссис Флеминг. Яхта — подлинное ретро, стоит баснословных денег. Красное дерево, уникальный старинный такелаж, совершенно музейные средства управления…

Капитан повернул Грету-Нюсю к себе спиной и наклонил ее к пульту управления. Нюся-Грета по-кошачьи прогнула спину, оперлась о пульт и, деловито постукивая пальчиками по кнопкам, спросила:

— Может быть, имеет смысл эту яхту просто откупить у них?

Капитан расстегнул ремень и спустил штаны к белоснежным туфлям. Откинул в сторону край Павлова-посадского платка и без малейшего выражения экстаза на лице стал делать свое мужское дело.

— Ну, это был бы идеальный вариант, миссис Флеминг, — ритмично двигаясь в Нюсе-Грете, сказал капитан. — Таким образом мистер Флеминг мог бы избежать всех неприятностей с прессой, экспертами, страховой компанией, с международным арбитражем…

— Сколько она может стоить, Билли? — заинтересованно спросила Грета-Нюся, поглядывая вниз на «Опричника».

— В этом состоянии — не больше пяти-шести миллионов долларов. Но если ее поставить к нам в док и истратить на ее реставрацию еще тысяч двести… — раздумчиво прикидывал капитан, не прекращая своих мужских занятий. — То на любом аукционе она потянет не меньше десяти, двенадцати миллионов.

— О’кей, Билли! Я подумаю. А если они не захотят продавать яхту, во сколько нам может обойтись компенсация? — спросила Грета-Нюся, начиная помогать капитану в его упражнениях. — Сколько может стоить сегодняшняя пьянка мистера Флеминга? Как по-вашему?

— Судя по тому, что о них пишет пресса — в нашем деле они ни черта не смыслят и вряд ли будут претендовать больше, чем на сорок, пятьдесят тысяч долларов. Осторожнее, миссис Флеминг! Не ставьте локти вон ва ту кнопочку. Это включение аварийных двигателей…

— Не смейте мне делать замечаний, Билли! Первый раз, что ли? — огрызнулась Грета-Нюся.

Воспользовавшись отсутствием жены, краснорожий миллионер Майкл разговорился во всю!

— Зачем, зачем вы эмигрируете из России?! — восклицал он, сидя на белом ковре со стаканом в руке. — Что вас всех так тянет на Запад?! Какое-то массовое помутнение умов! Раньше ваши советские идеологи врали, как на Западе плохо, а у вас хорошо. Теперь они же врут, как на Западе хорошо и как ему нужно подражать! Наливай, Арон!‥ Тебе со льдом, Вася?‥ Конечно! Первое, что вам бросится в глаза — изобилие в магазинах!‥ «Каждому по потребности» — основной принцип реализованного коммунизма… Но это же не даром! Ну-ка, влезайте в нашу шкуру — людей, постоянно живущих на Западе! Мы добываем средства к существованию ценой таких усилий, о каких в России и понятия не имеют!‥ Высокий уровень жизни на Западе принудителен. Ты просто обязан хорошо жить, иначе будешь выброшен за борт… Вот отвратительная суть капитализма! В Советском Союзе даже люди, живущие от получки до получки, и то выставляют на стол все, что есть в доме, когда к ним приходят гости. У нас на Западе такое не увидишь! Мы общество жмотов! И это есть один из источников нашего западного благополучия! А частное предпринимательство? Проклятая частная собственность?! Она не менее страшна, чем тоталитарный коммунистический режим! Я абсолютно согласен с критиками капитализма, что отказ от частной собственности и частного предпринимательства освобождает людей от самой страшной формы социального закабаления. Но сегодня в России это закабаление изображается, как подлинная Свобода!‥ Слепо перейти на путь Запада равносильно гибели России!‥

Майкл залпом осушил стакан и зарыдал…

Арон и Василий растерянно переглянулись.

Поправляя прическу, в салон вошла Грета-Нюся. Увидела рыдающего Майкла, коротко спросила:

— Плач по гибнущей России?

— Ага… — кивнул Вася.

— Про ужасы западной «системы» было?

— Да, — сказал Арон. — Просто лектор райкома!‥

— Это наша обычная программа. Как нажремся, так несем капитализм по всем кочкам. — Грета-Нюся уселась в кресло, закурила длинную коричневую сигарету. — Не обращайте внимания.

— Все равно жалко, — Василий осторожно тронул за плечо рыдающего миллионера: — Миша, а Миша… Послушай-ка! Может, тебе эмигрировать в Советский Союз? А, браток?‥

— Или попросить там политического убежища, — сказал Арон.

— Точно! — обрадовался Василий. — Ты же часто бываешь в Москве. Как наши за границей делают? Вышел втихаря из гостиницы, и в милицию. Так, дескать, и так — прошу предоставить мне убежище в вашей чудесной стране…

— Только надо обязательно напирать на то, что ты был всю жизнь не согласен с капитализмом, — добавил Арон.

— И кровь мешками проливал в борьбе с собственным классом, — присоветовал Василий.

— Тебя сразу примут! — сказал Арон. — У нас, знаешь, как любят страдальцев из-за бугра?!

— Это у нас на своих насрать, а к зарубежным у нас отношение будьте-нате! — подтвердил Василий.

— Получишь советский паспорт, однокомнатную квартирку в новостройке, — пообещал Арон.

— Эй! Эй! Эй!‥ — в панике закричала Нюся-Грета. — А ну, кончайте!‥ Он же с пьяных глаз может сейчас такое натворить!‥ Я не для того в него пять лет втюхала, чтобы… Все! Закрыли эту тему! Лучше поговорим о деле.

 

Как дорого стоит левый борт

На следующие сутки погода изменилась неузнаваемо! Ярко светило солнце, где-то на дальних островах, материках и вообще — на земле, наверное, стояла удушающая жара, но здесь в самом центре Средиземного моря дул освежающий легкий бриз, и добротно починенный «Опричник» мчался под всеми парусами к долгожданной неизвестной Хайфе…

Вахту нес Арон, а Василий сидел на крыше рубки и возбужденно кричал:

— Как же! Отдадим мы им яхту за три миллиона!‥ Держи карман шире! Нашли дураков! Они думают, что они хозяева жизни, а мы такие маленькие дешевые фрайера!‥ А на́ вот, выкуси! «У советских собственная гордость, на буржуев смотрим свысока…» Три миллиона!‥ Да мы за нее у нас в Израиле минимум восемь миллионов возьмем!

— Да… — сказал Арон. — Ушлая баба! Но я ее шпокнул… Что-то, Васька, у меня по этому делу тоска начинается… Сны разные вижу, Клавку вспоминаю…

— Потерпи, Арончик. Продадим яхту, устроимся, купим дом, заведем серьезное, солидное дело — за нами девки будут табуном ходить. Потерпи!‥

— Придется, — согласился Арон. — Жаль только, что теперь до самой Хайфы нет ни одного порта… Можно было бы там раскрутиться. Бабки теперь есть…

— Что ты! — воскликнул Василий и счастливо засмеялся.

— Бабок у нас теперь навалом!‥

Он стал выгребать из левого кармана штанов доллары:

— Двадцать долларов подарил капитан «Академика Сахарова»… Команда собрала нам — тридцать семь… Это уже пятьдесят семь? И самое главное! За это мы давали расписку, что претензий к мистеру и миссис Флеминг не имеем?

— Компенсация?

— Конечно! Я же говорил тебе — ЛЕВЫЙ борт очень дорого стоит. Итак…

Василий сделал роскошную театральную позу, нагнетающую волнение зрителей, медленно засунул руку в правый карман и с криком:

— От представителей мирового капитала, в компенсацию за нанесенный ущерб бедным советским эмигрантам ровно ОДНА ТЫСЯЧА долларов!!! — и выдернул из кармана десять стодолларовых купюр.

— Ура-а-а-а!!! — закричал Арон на все Средиземное море.

Василий сел, скрестив ноги, развернул доллары веером и стал томно обмахивать ими себя.

— Ну, как? Идут мне доллары? — спросил он у Арона.

— Очень! — искренне восхитился Арон. — Сфотографироваться бы с ними…

Василий сложил все деньги в одну пачку и слез на палубу. Осмотрел бывшее место пролома, по-хозяйски подергал новые ванты:

— И починили они нам все шикарно! Ни хрена не заметно…

— Починили здорово, ничего не скажешь, — согласился Арон.

— Василек! Ты бы не телепался с бабками, а спрятал бы их куда-нибудь от греха подальше. Жратва у нас есть…

Арон оглянулся на корму, улыбнулся зеленому шелковому флагу с золотым драконом:

— Флаг мы уже имеем… Так что до берега нам деньги вроде бы ни к чему.

— Точно! — сказал Василий.

Он спрыгнул в кокпит и направился к дверям каюты. Остановился в проеме, повернулся к Арону, прищурился и сказал:

— Нет! Но как мы этих Флемингов сделали на тысчонку?! А?‥

— Гениально! — ответил Арон. — Мне их даже немножко жалко…

 

Как возникают бунты на корабле

А потом, на смену бурным впечатлениям и событиям, пришло тоскливое, выматывающее, однообразное плавание — без берегов, без островов, без лагун, без заходов в чужие бухты и порты, без единого нового человеческого лица…

В ушах — томительный, ни на секунду не прекращающийся скрип снастей, комариный писк ветра в такелаже, редкое похлопывание парусов, негромкий, надоедливый плеск маленьких, частых волн о борта яхты…

Вокруг только одна вода и вода — то зеленая, то синяя, то серая, то черно-фиолетовая…

А над головой — слепящее солнце, коварное солнце, страшное солнце!‥

Видишь только свет его, но под свежим морским ветром не чувствуешь его разящих лучей. Зато к вечеру все тело горит, голова раскалывается, лохмотьями слезает со спины и плеч сожженная кожа, к груди не притронуться…

В ночи холодным светом посверкивают тысячи и тысячи звезд.

Сон свободного от вахты тяжек и удушлив. И короток. Невероятно короток! Только уронил многопудовую голову на жесткую, постоянно влажную подушку, как из кокпита несется:

— Эй! Подъем!‥ Ветер переменился. Вылезай, мать твою! Берись за паруса!‥

А поспал человек всего лишь двадцать минут, не больше…

Матерясь, вылезает из каюты, спит на ходу, но уже тянет шкоты, вяжет узлы на утках, крутит рукоятки лебедок…

Только лег, только прикрыл глаза, — снова крик:

— Проснись!‥ Проснись же, тебе говорят!

— Ну, что?‥ Что еще?‥ — чуть не плачет «отдыхающий».

— Я курс изменил. Нанеси на карту и проставь время! А то опять заблудимся к едрене-фене!‥

Зажигается свет в каюте, расстилается на столе карта. Глаза закрываются, ничего не видят, пальцы не держат карандаш, транспортир…

— Ну, что там у тебя за курс, мать-перемать?‥

— Сто тридцать пять!

— Время поворота?

— Два десять!

— Скорость?

— Откуда я знаю?! Рассчитай!

— Ой, мама родная…

Рассчитал, нанес на карту, проставил время и лег. Только, казалось бы, глаза прикрыл, опять от штурвала крик несется:

— Ты на вахту собираешься? Или я должен за тебя тут всю ночь уродоваться?!

Под утро красные от бессонницы глаза, обветренные губы потрескались, кровоточат. Тело будто исхлестано, ноги не держат, рук не поднять…

— Жрать будешь?

— Нет. Чайку бы с лимончиком…

— А с эклером не хочешь, гурман хренов?!

— Пошел ты!‥

И опять изнуряющее солнце, солнце, солнце… Скрипят блоки, подвывают ванты, плещет о борт волна — все одно и то же, одно и то же! Небо и вода… Вода и небо…

Редко-редко, где-то на горизонте появится и исчезнет что-то водоплавающее, но так далеко, что и не разобрать — пароход ли, яхта ли, а может, ничего не было — просто пригрезилось от усталости…

— Посуду будешь мыть за собой? — Да так раздраженно, будто с кровным врагом!

— Обойдешься… Сам помоешь, не сдохнешь.

— Ну, гад!‥

— На себя посмотри…

Все раздражает! Все выводит из себя!‥ Не так повернулся, не так посмотрел, недостаточно быстро что-то сделал… Ответил не так, спросил не тем тоном!‥ Слишком слабо затянул какой-то узел!‥ Слишком сильно затянул узел — теперь не распутать ни черта! И руки у тебя не тем концом вставлены, а у тебя мозги не работают!‥

— И вообще, на кой хрен ты мне сдался?!‥ Что, я один не мог?!

— Ты — один?! Ха-ха-ха! Что ты можешь один? Бездарность!‥

В глубине души оба ощущают всю меру своей неправоты и несправедливости, но уже не остановиться — момент уже упущен! И растет глухая бесконтрольная ненависть, рожденная дикой усталостью и однообразием, бессонницей, постоянным нервным ожиданием конечной цели плавания — где почти в пятьдесят лет все надо будет начинать сначала, заново. И сразу! Без времени на раскачку и раздумья!

И от этого в голову все чаще и чаще вползает одна и та же мыслишка: «А надо ли было?‥» И становится так страшно, так жутко, так хочется найти виноватого!‥

На четвертые сутки происходит взрыв!

— На кой черт ты вообще плывешь?! — кричит Василий, придравшись к какому-то пустяку. — Сидел бы себе в Ленинграде, крутил бы колеса, жлоб с деревянной мордой!

— Я плыву к себе на историческую родину! А вот ты что тут делаешь, говнюк?! Ты — вообще не еврей!!! — орет Арон.

— А кто учил иврит?! Ты, что ли? Я не еврей?! Да, я в сто раз больше еврей, чем ты! Я — «Рабинович»!!!

— Ты — «Рабинович»?! Засранец! У тебя фамилия моей родной сестры Ривочки! Ты просто бежишь от Советской власти! — Арон стоит у штурвала и орет это все, автоматически поглядывая на компас и бессознательно корректирует курс штурвалом. — А я плыву к себе! В свою страну!‥ Я чистокровный еврей…

— Ты?! Ха-ха-ха! Какой ты еврей?! Дерьмо несчастное! — кричит Василий. — Еврей!‥ Водка литрами, мат-перемат, чуть что — в морду! Еврей!‥ Кто тебе поверит?‥ Ни один нормальный еврей себе такого не позволяет! Он — еврей!‥ Смотрите на него! Ты — «Фоня-квас» — вот ты кто, уголовная твоя морда!‥

— А ты?‥ Ты кто??? — Арон в беспамятстве от ярости бросает штурвал, поворачивается к Василию и протягивает к нему свои огромные натруженные лапища: Я — работяга! Я всю жизнь вот этими своими руками… А ты — жулик! Торгаш несчастный!‥ Ворюга!!!

— Я — ворюга?! Ах, ты блядь толстомордая!!!

Василий, не раздумывая, бьет Арона в челюсть — раз, другой, третий!‥

Ошеломленный Арон отлетает назад к рубке, сильно ударяется затылком о лебедку и замертво падает в кокпит…

Паруса спущены, валяются кое-как на палубе и крыше рубки…

За штурвалом никого нет, и «Опричник», повинуясь только течению, болтается на воде, покачивая голой мачтой…

В каюте, по одну сторону стола, тесно прижавшись друг к другу, обнявшись, сидят Арон и Василий и горько плачут…

У Арона перевязана голова, у Василия забинтована правая кисть руки.

На столе, на ненужной уже карте Эгейского моря пустая бутылка из-под греческого коньяка «Метакса» и почти пустая бутылка «Столичной». Два стакана, немудрящая закусочка — одна тарелка на двоих и два пиратских ножа в сливочном масле.

— Прости меня, Арончик… — всхлипывает Василий и кладет повинную голову на широкое плечо Арона.

Арон гладит Василия по голове, говорит сквозь слезы:

— Господи… Да что же это с нами такое, Васечка?‥

Василий разливает остатки «Столичной» по стаканам. Пытается сделать себе бутерброд для закуски, но рука, разбитая о челюсть Арона, плохо слушается.

Арон мягко отбирает у Василия кусок хлеба и нож, сам делает ему бутерброд и поднимает стакан:

— Ну?‥ Ай гоу ту Хайфа? — спрашивает он и вытирает рукавом слезы с лица.

У Василия дрожат губы. Он пытается благодарно улыбнуться Арону, тоже поднимает стакан и, всхлипывая, тихо говорит:

— Ай гоу ту Хайфа, Арончик…

 

Как «…слава — яркая заплата на ветхом рубище» и т.д.

На следующий день их догнало французское пассажирское круизное судно.

— Ай гоу ту Хайфа!!! — кричали им сотни полторы пассажиров, облепив борт, со стороны которого параллельным курсом шел «Опричник». — Ай гоу ту Хайфа!‥

Чтобы уравнять скорость, судно застопорило машины и по всем международным законам морской вежливости даже приспустило флаг в знак приветствия Арона и Василия!

Вася тоже быстренько опустил зеленый платок маленькой стамбульской проститутки до середины древка от швабры, верно служившему «Опричнику» флагштоком.

С французского судна грянули аплодисменты!

— Нужна ли вам какая-нибудь помощь, продукты, деньги? — крикнули им по-английски с мостика в мощный мегафон.

— Ноу! Ноу!‥ — благодарно отмахивались Василий и Арон.

Арон бойко вопил в рупор, свернутый из старой отработанной карты:

— Айм вери глэд ту си ю!!! Айм вери глэд ту си ю!‥ Тенк ю вери мач!‥ Тенк ю вери мач!!!

— Не хотите ли подняться к нам на борт, принять ванну и пообедать с капитаном? — спросили с мостика.

— Тенк ю! Тенк ю вери мач!‥ Айм сори! Сори, говорю!‥ Времени нет! — отвечал Арон в рупор, разводил руки в стороны и показывал на часы дескать, «нет ни одной свободной минутки…»

С яхты было хорошо видно, как пассажиры вдруг засуетились, стали что-то запихивать в большой пластиковый мешок и привязывать к нему веревку. При этом пассажиры хохотали и что-то кричали вразнобой по-французски.

— Чего это они, Арон? — спросил Василий.

— А кто их знает… Ни по нашему вопят, ни по-английскому. Ни черта не разберешь!‥

Тем временем пассажиры перекинули мешок за борт и стали осторожно опускать его в «Опричник». Арон и Василий приняли пластиковый мешок, и как только пассажиры убедились в том, что теперь мешку не грозит никакая опасность, они тут же сбросили на яхту и веревку.

Лайнер гуднул на прощание так, что Арон и Василий чуть не попадали от испуга и, постепенно набирая скорость, двинулся вперед.

— Аллон з, анфан де ля патри-и-и… — пело несколько десятков пассажиров.

Когда французское пассажирское судно стало совсем-совсем маленьким, Василий сказал Арону:

— Посмотри, чего в мешке-то. Мне его никак не развязать, — и стыдливо объяснил: — Рука совсем запухла…

— Я тебе на ночь компресс сделаю, — пообещал ему Арон, и сам взялся развязывать пластиковый мешок.

Первое, что он оттуда вынул — была бутылка «Курвуазье».

— Годится! — сказал Василий. — А то мы по этому делу — на исходе. Чего там дальше?

Арон удивленно посмотрел в мешок и вытащил целую кипу газет и журналов. Полистал их, вгляделся и всплеснул руками:

— Батюшки светы!‥ Ну, дают капиталисты!‥

Греческие и французские, турецкие и испанские, английские и немецкие, американские и шведские, итальянские и израильские газеты и журналы пестрели уже известными и еще не виденными фотографиями «Опричника» и его владельцев — Василия Рабиновича и Арона Иванова!

Все статьи о них, независимо от языка, на котором была выпущена газета или издан журнал, назывались по-английски:

— «АЙ ГОУ ТУ ХАЙФА!»…

 

Как Вася и Арон ввязались в морской бой с двумя самыми могучими военными флотами в мире и с честью выиграли это историческое сражение

Теперь в каюте не было живого места от газетно-журнальных вырезок!

Когда Василий кончил прикнопливать к стенке последнюю вырезку из американского журнала со своей собственной фотографией крупным планом, от штурвала раздался голос Арона:

— Вась, а Вась! Выйди, глянь-ко, что еще за чудо такое?!

Василий вылез из каюты и увидел метров в ста от яхты странное плоское серебристое сооружение типа огромной площадки с многочисленными сверкающими мачтoчками.

— Давай, подворачивай поближе. Разберемся, — сказал Василий.

— Становись к штурвалу, а я уберу паруса. Может, чего-нибудь там и пригодится…

Сооружение действительно оказалось большим — метров двадцать в длину и метров десять в ширину, — красивым плотом из гофрированного блескучего металла. Из него торчали в небо тонкие высокие мачты с какими-то радиоштуковинками на верхушках.

Плот стоял неподвижно — ни вперед, ни назад. Только покачивался слегка. То ли на якоре, то ли еще каким другим способом.

Арон и Василий вылезли из яхты на плот, накинули швартовый конец «Опричника» на одну из мачточек и стали расхаживать по этому плоту, прикидывая, нет ли на нем чего-нибудь такого, что может пригодится их «Опричнику» или вообще в хозяйстве…

Пока они разглядывали крепление мачт на плоту и соображали, каким способом легче всего эту мачту выкрутить, откуда ни возьмись из-за горизонта к плоту и яхте примчался большой военный катер с американским флагом.

— Ай гоу ту Хайфа! — тут же гордо представились Василий и Арон, уже привычно рассчитывая на свою популярность и на продолжение приятной беседы с такими симпатичными американскими военными моряками.

— Знаем! Знаем!‥ Видели вас, дураков, по телевизору, читали про вас в прессе! — прокричали им с катера по-английски. — А теперь убирайтесь отсюда ко всем чертям! И немедленно!!! Это район совместных учений военно-морских сил Соединенных Штатов Америки и Советского Союза! Через двадцать минут начнутся ракетные стрельбы, а так как вы, кретины, стоите на Главной мишени, от вас даже пара не останется!

— Что он сказал? — спросил Василий у Арона.

Приветливо улыбаясь и приветственно помахивая рукой американскому катеру, Арон разобрал только про телевизор и прессу, а больше не понял ни единого слова. Но нахально сказал Василию:

— Говорит, что видел нас по телевизору и читал про нас в прессе. И спрашивает, не нужно ли нам чего.

— Да пошли ты его подальше. Я уже понял, как можно слямзить эти мачты… Пусть уплывают скорее! — сказал Василий.

— Вери, вери гуд!‥ — крикнул Арон катеру. — Тенк ю вери мач!

— Вы разве не слышали по радио предупреждения о стрельбах, идиоты?! — рявкнули на них с катера.

— Чего он сказал? — снова спросил Василий, уже свято уверовав в Арона, как в знатока английского языка.

— Айм ноу радио!‥ — радостно сообщил катеру Арон и перевел Василию: — Хочет, бедняга, поговорить с нами по радио, а я ему говорю, что радио у нас нет!‥

— Вам осталось жить всего двадцать минут, болваны!!!

— Шурли!‥ Тенк ю! Бай-бай, ребята! — расточая улыбки, помахал катеру Арон. Вася тоже улыбнулся и тоже помахал рукой.

С катера посмотрели на них круглыми глазами, покрутили пальцем у виска, запустили двигатель и умчались опять за горизонт…

…откуда вдруг стали появляться далекие силуэты каких-то кораблей.

— Смотри, пароходиков сколько!‥ — удивился Василий. — То пусто, то густо!

— И вон! Гляди, гляди!‥ — прокричал Арон, указывая в противоположную сторону.

Василий развернулся на сто восемьдесят градусов и увидел еще одну группу судов, появившихся из-за горизонта, но с другой стороны света.

…Когда одна из мачточек была уже почти вывинчена и Арон радостным голосом обещал Василию сделать из нее для «Опричника» такой флагшток, что с ним будет не стыдно войти в любой порт мира…

…со стороны одной группы «пароходиков» и со стороны другой противоположной раздалось далекое тревожное уханье, воздух наполнился душераздирающим свистом и гулом и вокруг серебристого плота, на котором возились Арон и Василий, море стало вдруг вспучиваться гигантскими фонтанами ракетных взрывов!‥

Пришвартованный к плоту тринадцатитонный «Опричник», словно пушинка, подпрыгнул в воздух, ударился концами и кормой о плот, снова отскочил на длину швартового конца и снова ударился!‥

От приближающихся разрывов серебристый плот бросало из стороны в сторону. Василий и Арон, из последних сил поддерживая друг друга, цеплялись за тоненькие мачточки…

— Вот теперь нам, кажется, пришел полный пиздец… — в отчаянии простонал Арон.

— Погоди, Ароша… Может, выгребемся… — прохрипел Василий.

Арон изловчился и перекинул Василия в яхту. Впрыгнул в нее сам, выхватил из чехла свой пиратский нож и одним взмахом отхватил швартовый конец, удерживавший яхту у главной мишени совместных боевых действий двух самых могучих в мире флотов.

А с военного американского катера, на бешеной скорости летевшего к своим кораблям, истерически кричали в микрофон:

— Прекратите огонь!!! Прекратите огонь!‥ Радируйте русским, чтобы прекратили огонь!!! В районе главной мишени — деревянная яхта с двумя психопатами!!! Прекратите огонь! Сообщите русским! Немедленно сообщите русским!‥

На американском флагмане все схватились за головы!

— Прекратите огонь!!! — понеслось по всем службам.

— Деревянная яхта в районе главной мишени!‥

— Вот почему ее не было видно на локаторе!‥

Советский ракетный крейсер успел сделать еще три залпа прежде, чем с мостика раздалась команда:

— Прекратите огонь! Коллеги сообщают, что у главной мишени болтается какая-то яхта!‥

— Ну, так пусть пеняет на себя! Всех предупреждали…

После короткого разбега с огромного американского авианосца в воздух взмыли сразу три самолета…

С флагманского корабля американцев поднялись два вертолета — разведчик и санитарный.

— Постарайтесь выловить хотя бы трупы!‥ — кричали им вслед по радио.

На советском флагмане адмирал приказал капитану первого ранга:

— Поднимите вертолет, узнайте в чем дело.

— Слушаюсь! — сказал каперанг и пожал плечами: — Накрыли, как пить дать. Только горючее будем зря жечь…

— Выполняйте, — сухо сказал адмирал.

«Опричник» стоял с наполовину поднятыми парусами, а вокруг него плавали рваные остатки гофрированной платформы — главной мишени для ракетных морских стрельб. На некоторых больших кусках сохранились облюбованные Ароном и Васей мачточки — шесты с радиолокационными отражателями, сообщавшими военным кораблям о местонахождении мишени…

В воздухе стоял рев реактивных двигателей. Это совсем рядом садились на свой авианосец три американских самолета. Разведывательный вертолет военно-морских сил США тоже усаживался на палубу своего флагмана.

Над «Опричником» остались висеть только два вертолета — американский санитарный и русский — посланный по приказанию советского адмирала.

Все военные корабли — и русские, и американские, подошли чуть ли не вплотную к яхте и встали, окружив «Опричника» широким грозным кольцом.

Рядом с авианосцем, ракетными крейсерами, эсминцами, противолодочными кораблями и прочей военной водоплавающей техникой под государственными флагами самых сильных держав планеты, от киля до клотика упиханные смертоносным оружием, способные уничтожить полмира за десять минут…

…маленький, деревянный «Опричник» казался жалкой и робкой козявкой, которую окружило стадо слонов и гиппопотамов.

А два вертолета, почти касающиеся его мачты, очень напоминали двух кондоров, которые только и ждут, чтобы броситься сверху на эту козявку и растерзать ее в клочья!‥

Тем более, что с советского вертолета летчик откровенно грозил кулаком Арону и Василию и, с нотками сожаления в голосе, докладывал своему флагману:

— Живы, сволочи! Это те два жида, про которых нам еще на прошлой неделе говорили!‥

— Возвращайтесь на базу! — последовал приказ.

Вертолет взмыл вверх и пошел к своему кораблю…

Американский санитарный вертолет тоже докладывал своему начальству:

— Все о’кей, сэр! Живы-здоровы! Яхта на плаву, сэр! Кажется, наша помощь не нужна. Но я вижу только двоих, а на такой яхте…

— Их всегда было только двое. Вы уверены, что им не нужна помощь?

— Да! Я отлично вижу, как они возятся на яхте и что-то кричат. Скорее всего, это обычный шок. Для этого у меня есть прекрасное лекарство, сэр!

А на «Опричнике» разъяренные Василий и Арон поднимали паруса и злобно орали на огромные военные корабли, окружившие их яхту:

— Засранцы!!!

— Чего вылупились, подлюги?!

— Делать вам не хрена, гадам!!!

— Стрелять они учатся, падлы!‥

— Вам надо учиться в мире жить, а не стрелять, суки рваные!!!

Но вот паруса уже подняты и наполнены ветром.

— Врубай еще и двигатель! — кричит Василий. — В гробу мы их всех видели и в белых тапочках!!!

Арон завел дизель и завопил всем кораблям — и советским, и американским:

— А ну, разойдись, дерьмо собачье! Вперед, Васька!!!

Послушно повинуясь штурвалу, на хорошей скорости «Опричник» стал выходить из этого страшного военного кольца. Гордо трепетал на ветру зеленый, уже порядком выгоревший и выцветший, ничейный флаг «Опричника»…

Американский санитарный вертолет немного проводил их, сбросил им в кокпит пластмассовый тубус с вымпелом и улетел.

— С кораблей не добили, решили с воздуха доклевать, — пробормотал Арон. — Васька! Посмотри, чего там…

Василий поднял тубус, отвинтил крышку и вытащил оттуда… большой красочный журнал «Луи» с роскошными голыми и полуодетыми девками!

— Елочки точеные!‥ — сказал он и сунул журнал под нос Арону. — Гляди-ка, Ароша! Ничего себе уха?‥

Не отрываясь от штурвала, Арон скосил глаза на раскрытый журнал, обалдело покачал головой и сказал:

— С этого надо было и начинать, а не пулять в нас!

 

Как обычно доплывают до Хайфы

И еще они плыли День, Ночь и День…

И, слава богу, им никто больше не встретился на их нелегком пути!‥

Но во вторую Ночь их все-таки догнал злой и беспощадный шторм.

Снова разлетались снасти!‥ Рвались мокрые веревки, разваливались блоки, трещали по всем швам паруса!‥

Большой парус — почти в сто квадратных метров, разлетелся в клочья! Не сладить было с ним на такой волне, при таком ветре — ни рифы взять, ни убрать его вовсе!‥ Рук не хватало, сил человеческих…

Бултыхались в черной, пенной воде под одним стакселем. Может быть, это и спасло, что грот разлетелся ко всем чертям…

Штурвал в четыре руки удерживали. Молились, только бы не заклинила цепная передача! Только бы не потерять управление!‥

А вокруг — ни одной живой души!‥

Правда, под утро, когда ветер уже стал слегка стихать, осторожно подошло какое-то суденышко (так и не разобрали в предрассветных сумерках кто, что, откуда?‥), предложило помощь — все конец толстого каната с кормы показывали, дескать, «не взять ли вас на буксир, господа хорошие?‥»

Но Василий сказал Арону:

— Пошли они… За этот буксир они у нас потом все карманы вывернут! А нам еще жить на что-то надо… Когда мы еще яхту продадим? Когда свои миллионы получим!‥ Точно?

— Точно, — ответил ему Арон. — Не маленькие. Сами выгребемся.

А утром — будто ночью ничего и не было!

Тишь, гладь, да божья благодать… Вода — зеркальная, без единого барашка. Чуть парит, и от этого в усталых, провалившихся глазах горизонт дрожит, размывается, теряет четкость и смотреть на него подолгу трудно. От напряжения слезы наворачиваются, в висках начинает стучать…

Шли под одним рваным и излохмаченным стакселем и верным двигателем. Под мерный стук дизеля пили кофе из термоса.

Со встречного курса прилетел маленький самолетик. Снизился, покружился над «Опричником», помахал крылышками, развернулся и улетел обратно.

— Наверное, Хайфа близко, — сказал Арон.

— С чего это? — спросил Василий.

— А такие маленькие далеко не летают…

— Не скажи. Вспомни пацана немецкого — Руста. Откуда он прилетел, чтобы на Красную площадь усесться? А самолетик такой же!

Арон пожал плечами, ничего не ответил.

Во всю пекло солнце. Наверное, уже израильское… И на долгие разговоры просто не было сил.

Когда солнце стояло в зените и жара стала несусветной — показалась Хайфа.

Вернее, не столько Хайфа, сколько мыс Рас-эль-Курум, как сообщил Василий, держа в руках последний том лоции Юго-Восточной части Средиземного моря, изданный в одна тысяча девятьсот семьдесят шестом году Министерством обороны Союза ССР и Главным управлением навигации и океанографии.

Прямо по курсу уже виднелось большое белое здание госпиталя, неподалеку от него угадывался высоченный элеватор…

Справа торчал в небо позолоченный купол храма, а в глубине мыса, на вершине горы еще одно приметное здание. Как сказал всезнающий Василий, гостиница.

Василий приволок из каюты крупномасштабную карту «Подходы к порту Хайфа» — в одном сантиметре пятьдесят метров, поглядел на нее внимательно, прикинул на глаз новый курс и сказал Арону:

— Ароша… Лево руля градусов на пятнадцать-двадцать. Как говорят в Одессе — теперь это без разницы. Этот мыс — Рас-эль-Курум все равно обходить. — Заход в порт со стороны бухты Акко. А здесь у них главная набережная. Здесь ни рыбы не половишь, ни на якорь не станешь. Сплошные запреты!‥ Как у нас…

Арон молча довернул и повел «Опричник» параллельно берегу. Минуты через три откашлялся и неуверенно сказал:

— Знаешь, Васька… А может, не будем продавать яхту?‥ Я чего-то к ней так уже привык… Да и насобачились мы на ней вроде. Неужели мы с тобой без этих миллионов на житуху не заработаем? А по первости на ней даже жить можно…

Василий отложил в сторону карту и лоцию, уселся на банку кокпита и уставился на Арона. Покачал головой удивленно и сказал:

— Телепат хренов…

 

Как Арон и Вася бросили якоря в теплые прибрежные израильские воды на глазах у всей Хайфы

А еще через минуту от мыса Рас-эль-Курум к ним наперерез примчался большой белый катер, в котором были три человека — двое в незнакомой Арону и Василию форме, а третий — лет пятидесяти, в белых брюках и белой рубашке без воротничка.

Он так темпераментно махал руками и что-то кричал, что Арон невольно сбросил газ и вопросительно уставился на него. А Василий сплюнул в сердцах и уже отработанно гаркнул:

— Ай гоу ту Хайфа!!!

— А это что?! — простонал человек в рубашке и показал на мыс Рас-эль-Курум. — Господин Рабинович и господин Иванов!‥ Я — Шапиро из Мелитополя! Я пока буду ваш переводчик!‥ Немедленно повертайте к набережной!!! Вас же там вся Хайфа ждет!‥

— Но там нет причала!‥ — крикнул Арон.

— Для кого?! Для вас?! Мишугине! Следуйте за мной! — распорядился Шапиро и что-то на иврите сказал людям в форме.

Те рассмеялись, развернули катер и, стараясь не уходить далеко от «Опричника», неторопко повели катер к берегу — туда, где виднелся белый госпиталь, золотой купол храма, элеватор и гостиница на горе.

Арон прибавил обороты двигателю и повел яхту за катером с Шапиро из Мелитополя на борту.

Когда до набережной оставалось метров сто пятьдесят, Василий и Арон увидели огромную толпу встречающих — человек триста, не меньше!

Над набережной висел длинный белый транспарант, на котором по-английски было написано метровыми буквами:

«АЙ ГОУ ТУ ХАЙФА!»

— Ничего себе… — пробормотал Василий. — Мамочка родная!‥

— Попали!‥ — сказал Арон и резко замедлил ход яхты, переведя двигатель на реверсивный режим.

— Ты что?‥ Ты что?! — испугался Василий.

— Ничего! — отрезал Арон. — Я пока себя в порядок не приведу, близко не подойду к берегу!

— Неудобно, Арончик… — прошептал Василий, поглядывая на рукоплещущую толпу.

— Неудобно в таком виде на глаза людям показываться, — сказал Арон. — Ты на себя посмотри! Это же кошмар какой-то!‥

Арон оглядел Василия с головы до ног и будто увидел его впервые: обросшего длинными неопрятными космами, с двухнедельной щетиной, грязного, измученного, в пропотевшей и уже продранной тельняшке, в разорванных шортах, сделанных из обычных старых рабочих брюк при помощи одного взмаха ножниц, с грязными заскорузлыми руками, колени в ссадинах, черная пиратская шапочка смотрела сломанным козырьком куда-то вбок, на ногах вместо бывших баскетбольных кедов чудовищные опорки…

— Ужас… — сказал Арон. — Просто тихий ужас!‥ А теперь посмотри на меня. Что ты видишь?

Василий пожал плечами:

— Наверное, то же самое… Только в два раза больше.

— Тем более! — сказал Арон. — Вали на бок, убирай стаксель к чертовой матери и становись на носовой якорь. А я отдам второй якорь с кормы.

Шапиро из Мелитополя углядел, что «Опричник» остановился и в панике закричал с катера:

— Что случилось, господин Иванов?! Что такое, господин Рабинович?!

Ловко и очень профессионально Василий убирал стаксель. Арон выключил двигатель и крикнул в ответ Шапиро:

— Не волнуйтесь! Сейчас встанем на якорь, а через тридцать минут подойдем к стенке! О’кей?

— Никакого «о’кея»!‥ — в ужасе закричал Шапиро из Мелитополя. — Вы сошли с ума! Люди уже второй час ждут встречи с вами!

— Подождут еще полчаса, — ответил ему Арон. — Мы почти пятьдесят лет ждали встречи с ними!‥

Шапиро в отчаянии схватился за голову, а катер умчался к причальной стенке набережной, где стояла толпа местных жителей в ожидании героев всемирной прессы, радио и телевидения — легендарных Василия Рабиновича и Арона Иванова. Цветы, оркестр, восторженные крики!‥

На «Опричнике» Василий уже отпустил стаксель и даже успел аккуратно сложить его в мешок. И теперь, охая и кряхтя, подтаскивал тяжеленный якорь с толстой железной цепью к носовому релингу.

Точно то же самое, но на корме делал Арон. Только без оханья и кряхтения. Он просто поднял стокилограммовый якорь с провисающей цепью и теперь держал его в руках в ожидании, когда Василий будет в состоянии опрокинуть свой якорь за борт.

— Держись, Васюся! Сейчас мы им покажем, как это делается! — крикнул Арон. — Готов?

— Готов!‥ — сдавленным от напряжения голосом откликнулся Василий.

— Отдать якоря!!! — прогремел Арон.

Оба якоря с носа и кормы упали в воду одновременно.

Толпа на берегу зааплодировала!

Загрохотали якорные цепи…

По мере погружения якорей в пучину Средиземного моря грохот цепей все усиливался и усиливался, становился почему-то все громче, все страшнее!‥

Затихла на берегу толпа…

Арон и Василий недоуменно переглянулись и вдруг почувствовали, как «Опричник» затрясло, залихорадило!‥

Вибрация стала такой мощной, что им поневоле пришлось уцепиться за что попало, чтобы не свалиться в воду!

Жутко грохотали якорные цепи!‥ Тряска достигла невероятного предела и вдруг…

…БЕДНАЯ СТАРАЯ ЯХТА С НЕЛЕПЫМ И НЕЗАСЛУЖЕННЫМ НАЗВАНИЕМ, ПОСТРОЙКИ ОДНА ТЫСЯЧА ДЕВЯТЬСОТ ТРИДЦАТЬ СЕДЬМОГО ГОДА, СОРОК ПЯТЬ ЛЕТ ПРОЛЕЖАВШАЯ В СЫРОЙ ЛЕНИНГРАДСКОЙ ЗЕМЛЕ, КУПЛЕННАЯ АРОНОМ И ВАСИЛИЕМ ЗА ПЯТЬ ТЫСЯЧ РУБЛЕЙ, ВОССТАНОВЛЕННАЯ ЗА ДВАДЦАТЬ, ЛЕТАВШАЯ ПО ВОЗДУХУ ИЗ ЛЕНИНГРАДА В ОДЕССУ, НЕ ПОТОПЛЕННАЯ БОЕВЫМИ РАКЕТАМИ РОССИИ И АМЕРИКИ, ПРОШЕДШАЯ ПО МНОГИМ МОРЯМ ПОЛТОРЫ ТЫСЯЧИ МОРСКИХ МИЛЬ, ВЫСУШЕННАЯ БЕЗЖАЛОСТНЫМ СОЛНЦЕМ, ИСТРЕПАННАЯ БЕСПОЩАДНЫМИ ШТОРМАМИ, НЕ ВЫДЕРЖАЛА ОБЫЧНОЙ ЯКОРНОЙ ВИБРАЦИИ И НА ГЛАЗАХ У ИЗУМЛЕННОЙ ХАЙФЫ РАЗВАЛИЛАСЬ НА МЕЛКИЕ ЩЕПКИ!‥

Несчастный «Опричник» рассыпался просто в прах!‥

В прах рассыпалась и мечта о десяти миллионах долларов…

Мечта проплыла по теплой прибрежной израильской воде обломками досок, обрывками парусов, кусками мачты, каюты, карт, вырезками из газет всего мира и фотографией Марксена Ивановича Муравича.

Набережная застонала, закричала, зарыдала!‥

— Васька… Где ты?‥ — захлебывался тонущий Арон и беспомощно бил своими сильными руками по воде…

— Арончик!‥ — Василий уже наглотался воды и с выпученными глазами пытался ухватиться за что-то, выныривал и снова погружался в воду…

От причальной стенки уже мчались спасательные катера, уже летели в воду пробковые круги…

Теряя сознание, Арон ухватился за спасательный круг и вдруг совсем рядом услышал захлебывающийся голос Василия:

— Не трогай, Арон!‥ Минимум — пятьсот долларов…

Арон в ужасе отдернул руку от круга и неожиданно для себя вдруг поплыл по-собачьи, приговаривая:

— За такие бабки пошли они в жопу…

И откуда силы взялись — он даже умудрился подплыть к Василию, который уже уходил на дно, держа в зубах выловленную фотографию Марксена Ивановича, подтянул его повыше над водой и прохрипел:

— Греби, Васенька… Греби, родненький!‥

А толпа на набережной вопила, кричала, неистовствовала…

И если бы Василий и Арон не были бы сейчас так заняты спасением собственных жизней и не разучивали бы, несколько запоздало, азы элементарного плавания, а вгляделись бы в толпу на набережной, они наверняка смогли бы увидеть среди встречающих приодетых и сильно похорошевших Клавку в Ривку — своих бывших жен и настоящих сестер!

А рядом с Клавкой и Ривкой они наверняка увидели б Нему Блюфштейна с двумя детьми, женой и старенькой одесской мамой…

Но если бы Арон и Василий еще смогли бы и прислушаться к тому, что вопила толпа, они обязательно услышали бы, как Клавка и Ривка орали на весь Израиль:

— Арончик!‥ Васечка!!!

— Васечка!!! Арончик!‥

— Ой-ой-ой!‥ Они же никогда не умели плавать!‥

— Арончик!‥ Васечка!‥

Думается, что Арон и Василий могли бы услышать и бывшего инженера-майора Нему Блюфштейна, который причитал, словно синагогальный служака:

— Боже мой… Боже мой!‥ Хоть бы они выгреблись!‥

И уж конечно Василию и Арону было бы очень приятно услышать, как Ривка и Клавка, не сговариваясь, одновременно показали пальцами на своих плывущих бывших мужей и настоящих братьев и со знанием дела сказали Неме хором:

— За этих — не волнуйтесь! Эти — выгребутся!‥

Но ничего этого Вася и Арон не слышали и не видели.

Они плыли… Впервые, на исходе пятого десятка лет своей нелегкой и путаной жизни, задыхаясь и захлебываясь, помогая друг другу из последних сил, по-собачьи, но плыли!‥

Плыли к берегу Хайфы.