Как был покорен Запад (сборник)

Ламур Луис

Шефер Джек

О.Генри

В четвертой книге серии "Библиотека вестерна" представлены всемирно известные шедевры этого мужественного и романтического жанра, посвященного первопроходцам Дикого Запада, их отваге, чести и любви.

 

Луис Ламур. Как был покорен Запад

 

Часть первая. РЕКИ

 

Глава первая

Лайнус Ролингз наткнулся на след военного отряда ютов , когда после восхода солнца не прошло еще и часа. Высокие обрывы сужающейся долины Рио-Гранде отрезали все пути отхода, и Лайнус понял, что попал в переплет.

Ситуация была далеко не нова, поэтому он терпеливо ждал в рябой тени осинника. Конь под ним был соловый, с темной полосой вдоль спины. Сзади были привязаны в поводу три вьючных лошади, нагруженные пушниной, которую он добыл за зиму, а впереди расстилался горный склон, яркий от первой, робкой весенней зелени.

Ничто на склоне не шевелилось, да и в долине внизу… только трепетали листья осин. Но Лайнус давно уже приучился не верить в индейской стране внешнему виду вещей — и не двигался с места.

На фоне осинника он был невидим, пока не двигался, потому что его одежда, лошади, их поклажа — все было нейтрального цвета и полностью сливалось с окружающим пейзажем.

Глаза Лайнуса методично обшаривали склон, прочесывали от одного края до другого, останавливаясь на каждом кустике, дереве, скальном выходе, примечая каждое изменение цвета травы.

Давно прошли те времена, когда Лайнус Ролингз мог показаться на фоне неба на вершине гребня или лечь спать рядом с костром. Он знавал людей, которые делали такие вещи… теперь их уже нет в живых. И уж никак не случайно он всегда останавливался только в таких местах, на фоне которых его силуэт не мог быть замечен.

Если ты находишься в индейской стране, рисковать нельзя никогда, независимо от того, подозреваешь ты близость врага или ничего не подозреваешь. Ты быстро приучаешься разводить самый маленький костер, лишь бы хватило приготовить ужин, а после еды переносить лагерь на несколько миль дальше и спать в темноте, без огня.

Всякие такие мелочи — это простые способы сохранить жизнь в индейской стране; а кроме них есть еще много разных правил: никогда и шагу не делать без оружия, следить за птицами и животными — они всегда предупредят об опасности… Лайнусу давно не нужно было напоминать себе о необходимости соблюдать эти правила — для него это стало естественным, как дыхание.

По следам он увидел, что в индейском военном отряде всего дюжина ютов; и если они собрались в набег на испанские поселения на юге, то, скорее всего, сговорились встретиться по дороге с другими индейцами. Они опережали его всего на несколько минут пути, и все зависело от того, знают они о его присутствии или нет.

Он обшаривал склон подозрительным взглядом.

За ленивой, беспечной внешностью Лайнуса Ролингза скрывались острый ум и чувства, отточенные тридцатью двумя годами жизни на границе . Родился он в темных лесах западной Пенсильвании, где его семья была в числе первопоселенцев, а потом, когда ему едва исполнилось пятнадцать лет, переехал вместе с отцом на запад, в Иллинойс. Но отец вскоре умер, и тогда он нанялся в команду кильбота — шестидесятифутовой баржи с веслами и небольшим парусом — и отправился на запад, чтобы заняться охотой на пушного зверя.

За последующие шестнадцать лет он объездил Запад от реки Кутенал в Монтане до Хилы в Аризоне, от тихоокеанского побережья до восточных склонов Черных Гор — Блэк-Хилс. Он ставил ловушки вместе с Джимом Бриджером, Дядюшкой Диком Вуттоном, Биллом Уильямсом, Джо Уокером, Осборном Расселом и Джедедаей Смитом. За все эти годы он лишь дважды покидал горы, если не считать короткого наезда в Пуэбло Лос-Анжелос — Город Ангелов. В те два раза он посетил Сент-Луис и Новый Орлеан.

Теперь Лайнус прикинул возможный маршрут военного отряда, тщательно его изучил, но не обнаружил ничего, достойного внимания. Но он припомнил, что говорил ему Кит Карсон много лет назад: «Когда ты видишь индейцев, будь осторожен. Когда ты их не видишь, будь осторожен вдвойне».

Лайнус испытывал огромное уважение к индейцам. Он знал их по-настоящему, для него индеец был не диким язычником, которого белый человек превосходит во всем, а свирепым воином, живущим ради того, чтобы воевать и воровать лошадей. Индеец знает дикую землю, знает, как надо жить на ней. Никакая кошка не сможет двигаться бесшумнее, ни у какого сокола нет столь острого глаза — потому что вся жизнь индейца держится на его чувствах. И белый человек может выжить в индейской стране только в том случае, если он индеец в большей степени, чем сами индейцы.

Время шло… утреннее солнце тронуло золотым лучом горный хребет у него за спиной. Трава не колыхалась, только трепетали осины. Одна из вьючных лошадей нетерпеливо ударила копытом. Лениво прожужжала пчела в невысоком кустике.

Винтовка лежала перед ним поперек седла, ствол смотрел влево, вниз по склону, правой рукой он держался за шейку приклада, большой палец лежал на курке.

Ниже него и правее росла другая рощица, чуть побольше размером. Он оценил на глаз высоту деревьев и свое положение на местности. Чтобы добраться туда, ему придется утратить невидимость самое большее на одну минуту.

Где-то сзади зашумел легкий ветерок, затанцевал среди листвы, взъерошил траву. Когда волна ветра добралась до Лайнуса, он двинулся тоже, оставив первую рощицу за спиной. Остановился он, только когда обогнул вторую рощицу, а потом пустился вниз по склону, однако теперь под другим углом.

Впереди, совсем недалеко, неширокая долина сужалась еще больше, а потом вновь расширялась и плавно выливалась на равнину. Если индейцы знают, что он здесь, и устроили засаду, то она ждет его именно там. Не в самом узком месте, а перед ним — или сразу после него.

Когда путник приближается к опасному месту, внимание его направлено вперед, к предполагаемой точке засады, и он лишь поверхностным взглядом скользит по безопасному на вид участку местности, который ему сейчас придется пересечь. А когда человек оставил опасное место за спиной, он переводит дух и расслабляется.

Лайнус не торопился. Злачные места Востока могут подождать на несколько часов больше — или на несколько дней… С бесконечной осторожностью, держась поближе к одному из бортов долины, он прокладывал путь, следуя течению реки и выбирая дорогу поближе к деревьям или между ними.

Добравшись до места, где индейцы перебрались через поток, он остановился и подождал, пока напьются лошади. Потом спешился и напился сам, пройдя на несколько шагов выше по течению от того места, где пили лошади. Поднялся с земли — и услышал выстрел.

Он замер на месте, прислушиваясь.

Далеко ли? Полмили? Миля?

Хрипло рявкнул второй выстрел, за ним последовали еще три без перерыва, чуть не сливаясь друг с другом.

Он поднялся в седло, пересек речушку и поехал дальше, стараясь держаться в тени деревьев. Местность впереди чуть поднималась, вода прорезала в холмике глубокое русло. Здесь он отъехал от ручья немного в сторону, двинулся вверх по склону и остановился, когда глаза его оказались выше гребня возвышенности.

Перед ним лежал просторный, поросший травой луг площадью акров триста, а то и больше. С левой стороны ручей впадал в небольшой пруд — очевидно, разлившийся перед бобровой плотиной; вода отражала солнечные лучи и вспыхивала искрами, когда ветер поднимал рябь. Дальше, за лугом, речка снова бежала через долину к узкому проходу на противоположном ее конце.

В этом месте стены гор поднимались почти на тысячу футов, взбираясь крутыми склонами к гребням. Человек мог бы влезть на эти склоны практически в любом месте, но для лошади они были непреодолимы.

Клубок синеватого дыма висел над серебряной от росы травой, а ярдов на пятьдесят ближе отчаянно билась в траве раненая лошадь.

Сначала Лайнус больше ничего не увидел. Утро было тихое, молчаливое, оно будто выжидало… в воздухе еще оставалась легкая прохлада, хотя солнце над хребтом уже светило ярко. Индейский пони в последний раз взбрыкнул ногами — и издох. В лучах солнца кровь на плече у него сияла ярко-алым цветом…

А потом он заметил индейца. Когда юта пошевелился, Лайнус сразу увидел и остальных двоих — его внимание резко обострилось. Все трое лежали к нему спиной и смотрели в сторону луга.

Очевидно, индейцы попали в засаду. Лайнус предположил, что они ехали вслед за отрядом арапахов или группой трапперов, не подозревая об этом. Приподнявшись на стременах, он осмотрел участок луга, лежащий дальше убитой лошади; отсюда, с пригорка, видно было хорошо, и он рассмотрел их ясно: пятеро трапперов залегли в «бизоньей яме» — небольшой ложбинке, куда бизоны приходят поваляться в грязи, чтобы избавиться от насекомых. Лошади трапперов, без сомнения, спрятаны среди деревьев где-то на берегу речушки и, по всей видимости, их сторожит человек — или двое.

Недалеко от трупа лошади лежал мертвый индеец. Если раненые и были, то они хорошо спрятались… Нет, индейцы еще далеко не разбиты, их и сейчас остается в два раза больше, чем белых.

Обшарив взглядом местность перед собой, он заметил еще нескольких индейцев. Остальные из этого отряда, должно быть, прячутся среди деревьев у ручья…

Лайнус ничего не мог сделать. Двинуться вперед — значит, подставить себя под удар ютов, а может, и засевшей в засаде группы — они на таком расстоянии вряд ли разглядят, что он белый. Единственное, что оставалось, — ждать… может быть, появится шанс прорваться через открытое место.

Здесь, где он сейчас скрывался, деревья росли редко, порознь, но левее, вдоль речки, лесок был погуще, и речушка извивалась среди деревьев, петляя по узкой долине. Вокруг Лайнуса деревья, хоть и редкие, давали достаточно тени, чтобы надежно укрыться — это было хорошее место. Он оставался в седле, готовый вступить в бой или бежать — в зависимости от того, как будут развиваться события.

Дымок растаял. Эхо выстрелов угасло в каньоне, солнечный свет понемногу распространялся вниз по склону. То здесь, то там разрывы гребня позволяли лучам прорваться на луг и речку.

В кустах неподалеку чирикали и перепархивали с ветки на ветку птицы. Лайнус полагался на них — они предупредят, если какой-то индеец двинется в эту сторону… Он продолжал обшаривать взглядом луг.

И наконец увидел то, чего ожидал. Два индейца ползком пробирались к бизоньей яме. Когда остальные после залпа трапперов бросились наутек, эти двое свалились с лошадей и прикинулись убитыми — именно для того, чтобы напасть отсюда.

Он поднял винтовку и оценил дистанцию. Цель была едва различима, расстояние слишком велико. Он все еще колебался, не решаясь рискнуть — предупредить выстрелом обороняющихся и выдать себя — но тут ударил выстрел из-под деревьев, где, как считал Лайнус, были спрятаны лошади.

Один из ютов хрипло вскрикнул и вскочил на ноги. Тут же из ложбинки ударили две бизоньих винтовки. Пули опрокинули индейца на траву, он какое-то время дергался, но потом ослабел и застыл неподвижно.

Второй юта не двигался, и две пули, посланные наугад в траву, не заставили его пошевелиться.

Лайнус задумчиво жевал травинку и размышлял о том, что бой редко проходит так, как это принято представлять. Минуты открытой схватки под гром выстрелов редки; куда чаще бой идет вот так… редкие, лениво звучащие в тишине выстрелы, а между ними — долгие минуты напряженного ожидания, когда ничего не происходит.

На траве сверкала роса, птицы вновь завозились в ивняке. Его конь беспокойно переступал, ударяя копытами по дерну, взмахивал хвостом. Вьючные лошади безразлично пощипывали траву, либо стояли на трех ногах, подогнув четвертую, опустив голову, подремывая в утреннем тепле.

Трапперы хорошо выбрали позицию. Такая засада на открытом месте — это индейский прием, но, по-видимому, юты были захвачены врасплох, когда их собственная тактика обернулась против них. Контратаковать индейцы опасались — из-за тех, кто прятался в ивах возле речки.

Но если это равновесие продержится до темноты, то великолепная позиция трапперов потеряет свои преимущества, потому что индейцы, превосходящие их численно, смогут легко добраться до противника. Трапперы удачно устроили засаду, но теперь они, как говорится, держали медведя за хвост. Если им не удалось уничтожить большую часть индейского отряда, они сами попадали в невыгодное положение.

Через какое-то время Лайнус сообразил, что и его позиция становится все более уязвимой. Вдруг появятся другие индейцы — прибудут на условленную встречу с этим отрядом… или какой-то юта, обходя сзади, наткнется на него. А как только его заметят, он, отрезанный от остальных белых, будет тут же окружен и убит.

Но если сейчас самому нанести внезапный удар с неожиданной стороны, то можно облегчить не только положение трапперов, но и свое собственное. И Лайнус решил действовать немедленно, пока индейцы не стали хозяевами положения.

Его винтовка глядела в сторону трех ютов. Один таился в траве подальше, двое залегли сравнительно близко… Он прижал приклад к плечу и прицелился в спину ближайшему индейцу. Глубоко вздохнув, свободно выдохнул — и на выдохе спустил курок.

В узкой долине выстрел прозвучал громом. Индеец, в которого он стрелял, резко дернулся, а потом перекатился и замер лицом к небу. Лайнус немедленно выстрелил еще раз, потом, повернув винтовку левее, — еще, и каждый громовой выстрел накладывался на эхо от предыдущего.

Первая пуля попала точно, вторая пролетела мимо, третья достигла цели. Лайнус пришпорил коня и понесся по лугу с воплями и гиканьем.

Удар в спину напугал индейцев, они бросились удирать из кустов, и когда Лайнус влетел в бизонью яму, трапперы вскочили на ноги и принялись палить вслед убегающим ютам. Лайнус проехал дальше, к деревьям, и увидел, как с ивы спрыгнул худощавый мускулистый человек со слегка опущенными плечами.

— Здорово, Лайнус, — сказал он, приближаясь с широкой улыбкой, — ты появился, когда петля начала затягиваться. Откуда едешь?

— С Зеленых гор.

Тем временем появились остальные трапперы и начали садиться на лошадей. Их вьючные кони были тяжело нагружены.

— До черта у вас добычи, — заметил Лайнус.

— Год был поганый, — сказал Уильямс, — но несколько недель назад забрались мы на какой-то горный отрог и добыли больше шкурок, чем за весь год.

Он перебросил ногу через седло.

— Мы направляемся вниз по Рио-Гранде, к Таосу.

Лайнус поехал рядом с ним.

— А я на восток собрался. Спущусь по реке Платт, по Миссури, а потом поднимусь по Огайо. Что-то мне вдруг припекло поглядеть на океанские волны.

— Н-ну… скорее уж на шлюх тамошних…

— Тоже верно. Я уже целую вечность не видел женщину приодетую, расфуфыренную. А взглянуть охота. И все же в мыслях у меня вода океанская. Я вот все думал — что ж я за человек, столько лет прожил, а ничего в жизни не видел, кроме индейцев, гор да шкурок.

— Ну, воду ты увидишь… насмотришься. Я-то сам вырос в Северной Каролине. Там я, конечно, моря не видал, но после побывал на Тихом океане. Надо сказать, на горы это не похоже. Раз посмотрел — и, считай, на всю жизнь насмотрелся.

— Самая большая вода, какую мне повидать довелось, — это Большое Соленое озеро.

— Народ говорит, в тех краях скоро полно людей будет. Считай, самую малость времени пройдет, и туда повалят. Я слышал болтовню про паровые повозки: будто прокладывают железную дорогу в Калифорнию.

— Глупая болтовня, — заметил Лайнус. — Кому дури хватит везти женщин сюда, в индейскую страну? А кроме того, зачем их сюда везти? Шкурок становится все меньше… а больше тут и нет ничего. Такого, чтоб вспомнить стоило.

— Земля… люди земли хотят.

— Ну, на этот счет им найдут что сказать сиу… сиу , и шайены , и арапахо.

— Ты там на востоке гляди в оба, — предупредил Уильямс, — не то враз все потеряешь… Там на востоке дикости больше, чем во всех здешних горах. Я слышал, в тамошних местах бабы просто сами под мужиков ложатся… не то что в индейской стране, где ты должен отдать воину за его скво пару одеял и двух, а то и трех пони.

* * *

Два дня Лайнус ехал вместе с трапперами. Потом они расстались. Ветер был холодный, но на склонах холмов появились зеленые заплаты, деревья покрывались листьями. То здесь, то там виднелись темные пятна — земля была еще влажной от недавно стаявшего снега.

Лайнус Ролингз соблюдал осторожность. Все-таки это была страна племени юта.

Если бы все индейцы были такие, как шошоны, не-персе иди чинуки-плоскогодовые — тогда другое дело. Человек может узнать их, а узнать их — значит полюбить. Не-персе похваляются тем, что ни один воин их племени никогда не убил белого человека, и Лайнус был готов этому поверить.

Но здесь была страна ютов. В списке врагов ни одно племя не было опаснее для белых, чем юта; а следом за ютами в этом списке шли арапахо…

 

Глава вторая

Ева Прескотт стояла одна, на несколько шагов позади своей семьи, и разглядывала суда, теснящиеся на реке Гудзон и на Эри-канале. Берег был завален высокими штабелями тюков, корзин и бочек, разных товаров и домашних вещей — все это ожидало отправки на Запад. Ничто из прежней жизни на ферме или в крохотной соседней деревушке не напоминало ей подобное зрелище.

Крупные, просто одетые мужчины толкались вокруг, орали, добродушно бранились — грузили или разгружали суда и фургоны. Мимо громыхали огромные повозки, запряженные такими большими лошадьми, каких она в жизни не видела — это были першероны и клейдесдальские тяжеловозы. С реки доносились пронзительные свистки, звон колоколов, шипение выпускаемого пара.

Вокруг Прескоттов толпились другие эмигранты, такие же, как они сами, топтались возле своего багажа и сложенной одежды, ожидая, пока их вызовут грузиться на баржу, отправляющуюся по каналу. Они тоже оборвали все связи, бросили позади все знакомое и привычное и отважились двинуться на новые и пугающие земли.

Оглядываясь вокруг, она видела мужчин, похожих на ее отца; они громко разговаривали о стране Огайо, о том, как будут занимать новую землю, о новых возможностях, о черноземе, ливнях и диких животных, на которых они будут охотиться. Они говорили громко, чтобы скрыть смятение и тревогу; конечно, одно дело болтать о рискованной затее, строить планы — тут сколько хочешь простора для восторгов, горячности, предположений, но вот по-настоящему начинать новую жизнь, забрать семью и шагнуть в полную неизвестность, как все люди здесь, — это дело совсем другое.

Раньше они были смелее, и Ева, зная таких людей, не сомневалась, что смелость к ним вернется… но теперь они опасались точно так же, как она…

Сердце у нее колотилось, в горле стоял ком. Вся эта суета вокруг была какая-то чужая, непонятная. Эти мужчины с дерзкими глазами, проталкивающиеся мимо нее, с криками выполняющие свою работу, — что им за дело до нее, до всей ее семьи? Но время от времени ее глаза перехватывали смелые, одобрительные взгляды, которые дали ей понять, что этим мужчинам может быть до нее дело… по крайней мере, в одном определенном смысле.

Ева с удивлением поняла, что такие взгляды не столько возмущают ее, сколько будоражат и доставляют удовольствие. Там, дома, все мужчины были разложены по полочкам; знала она тех, что были женаты и потому отпадали, знала и одиноких. Она могла точно оценить степень интереса к ней каждого мужчины, понимала, что означает или мог бы означать этот интерес — но сама не испытывала интереса ни к одному из них.

Точно так же они знали ее. Знали, что легко завоевать ее никому не под силу, не раз наталкивались на ее высокомерное пренебрежение, когда являлись поухаживать, подумывая о женитьбе. Так что она не особенно сожалела о том, что оставалось позади — если не считать, что она расставалась со всем знакомым и понятным.

Она покидала знакомые поля и деревья, школу, где научилась читать, писать и складывать числа, дом, где ей была известна каждая скрипучая половица, где она могла заранее сказать, как будет гореть очаг в ясный или пасмурный день, или когда поднимется сильный ветер…

Здесь, в Олбани, она чувствовала себя неловко, вся сжималась — от пыли, угольной копоти и суматохи. Зеленые поля в родных местах такие свежие и прохладные. Это был дом… раньше — а теперь это больше уже не ее дом…

Ферма продана. Чужие ноги ступают теперь по половицам дома — что ж, очень хорошо. Она чувствовала, что там ее уже больше ничего не ждет.

«Уж слишком ты много мечтаешь!» — говаривал ей часто отец, как всегда наполовину ворчливым, но неизменно ласковым тоном — и это была правда. А теперь ее мечты жили на западе, где-то на Огайо…

Она лишь смутно представляла себе, где течет река Огайо, где лежит земля, куда они едут, эта неизвестная земля, их земля, которая будет принадлежать им по праву первопоселенцев… которую никто не видел. У отца даже карты не было — да и существовала ли вообще такая карта? Все, что они видели — это несколько линий, нацарапанных на земле у заднего крыльца. Какой-то бродяга прочертил палочкой течение реки Огайо и показал, где лежат свободные земли, которые разрешено занимать.

Страна Огайо — это дикий запад, пустынный, нетронутый край. И в этот край они собрались…

Вот уже несколько лет слышит она это название — Огайо… и теперь оно как будто выжжено в мозгу. Люди говорили о нем, как о земле обетованной.

Неподалеку какой-то бородатый мужчина со знанием дела толковал о реках Миссури и Платт, о путешествиях на кильботе и торговле пушниной. Он рассказывал двум подвыпившим речникам с Канала об индейцах, что живут в диких местах вдоль этих рек. Она в жизни не слышала про эти отдаленные реки — для нее и Огайо протекала уже где-то далеко-далеко.

Ева была девушка замкнутая и сдержанная. Вот и сейчас она молча следила за суетой вокруг, но мысли ее были далеко — в этой пока неизвестной стране Огайо. Если она не смогла никого найти себе дома, как можно надеяться, что кто-то встретится там, где людей еще меньше? Многим из ее подружек пришлось удовольствоваться куда меньшим, чем они мечтали. Когда девушке переваливает за восемнадцать, ею постепенно начинает овладевать отчаяние… Но эти неотвязные мысли никак не отражались у нее на лице.

Впереди рядом с родителями стояла ее шестнадцатилетняя сестра Лилит, тоненькая и красивая. Она резко повернулась и подошла к Еве.

— Ой, Ева, до чего интересно, да? Только я никак в толк не возьму, зачем нам ехать на запад. Почему мы не могли остаться здесь?

— Папа — фермер. Ему надо ехать туда, где есть свободная земля, которую можно занять, обрабатывать. Ну, а насчет остального, так ты скоро убедишься, что все это страшно скучно. Все интересно, пока оно для тебя новое, пока ты не привыкла, не разобралась, что к чему… а потом оно становится обыденным и нудным…

— Но разве тебе никогда не хотелось делать что-нибудь другое, не такое как раньше? Знаешь, Ева, я тебя порой вообще не понимаю!

— А как ты можешь меня понять? Иногда мне кажется, что ты и себя-то не понимаешь.

Лилит быстро покосилась на сестру.

— Но ты-то понимаешь, да? Я имею в виду, что ты знаешь, чего ты хочешь, и всякое такое. Хотела бы я так… — она наморщила лоб. — Ева, я не знаю, что со мною делается. Знаю только одно — что мне не хочется ничего этого… ни фермы, ни вообще… — Она оглянулась на забитую судами реку. — Может, я гадкая? Или просто дурочка? Понимаешь, я мечтаю о многом… о невозможных вещах.

— А они и правда невозможные, Лил? Если ты можешь о них мечтать, то, может, они возможны? А пока что они помогают тебе быть счастливее. Мечты помогают… я это точно знаю.

— Тебе легче. Ты знаешь, чего хочешь. Тебе нужен мужчина, муж, и ты даже знаешь, каким он должен быть… и тебе нужен дом. Это… это вовсе не то, чего мне хочется. По крайней мере, сейчас…

— Я знаю.

— Ева… а что, если ты никогда не найдешь его? В конце концов, тебе уже двадцать лет, и ты…

— И я старая дева? — усмехнулась Ева. — Не бойся называть вещи своими именами, Лил. Но я знаю, что найду его. Я твердо знаю.

С одного из речных пароходов донесся высокий пронзительный свисток, а потом долетел хриплый сигнал рога с баржи на канале. Колеса парохода закрутились в обратную сторону, из-под плиц полетела вода.

— Не место делает человека счастливым или несчастным, Лилит, нет — это делают люди, которых ты любишь и которые любят тебя.

— Мама говорит, что я взбалмошная, непостоянная. Ты тоже так думаешь, Ева?

— Нет, — ответила Ева и помолчала. — Ты не такая, как мы все, Лил, но на свой лад ты вполне постоянна и тверда. Я никогда не видела, чтоб кто-нибудь столько сидел с аккордеоном, как ты… Папа говорит, ты в тетю Мэй пошла.

— В ту, что сбежала с картежником? Мне папа ничего подобного в жизни не говорил! Господи, да он при нас даже имени ее никогда не упоминает! А что с ней сталось, Ева? Она что, жутко несчастная?

Но тут их брат Сэм, худощавый, сильный девятнадцатилетний парень с быстрой, легкой усмешкой, приблизился широким шагом со стороны реки и остановился возле младшего брата, Зика, который лежал на скатанных постелях.

— Теперь уже скоро, — сказал он. — Как ты, Зик?

Зик вскинул глаза.

— Я вовсе не такой больной, как поет мама. Если б она перестала скармливать мне это лекарство ложками, думаю, я бы уже давно поднялся.

Ева перевела взгляд с братьев на родителей. Зебулон и Ребекка Прескотт выглядели именно теми, кем они были: стойкие, независимые крестьяне, фермеры… и пионеры. Поначалу мать не соглашалась бросить дом, который с каждым годом становился все уютнее; но когда все было решено, возбуждение захватило и ее.

Главный аргумент Зебулона был убедительным: мы! тут не богатеем, хоть это и неважно, потому что живем неплохо… но для наших мальчиков здесь земли нет разве что для одного только.

Внезапно в толпе вокруг них началось движение, покрывая общий шум, загремел голос:

— «Гордость Ютики», начинается посадка! Всем грузиться на «Гордость Ютики»! Семья Рэмси… семья Питера Смита… Джон и Джейкоб Вури… Ли Бейкер… семья Стоэгер, все восьмеро… всем грузиться на «Гордость Ютики»!

— Следующие — мы, папа, — сказал Сэм и, наклонившись, взвалил себе на плечо сундук. — Лучше перенести вещи поближе к берегу.

Длинный сухопарый шотландец в выгоревшей домотканной рубахе покосился на Зика, который с усилием поднимался со своей временной постели, и спросил:

— Прескотт, это вы на запад собрались ради мальчишкиного здоровья?

— Отчасти… только отчасти. Главной нашей печалью, — серьезно сказал Прескотт, — были камни. Понимаешь, бывали года, когда у нас урождались по сотне бушелей камней с акра.

— Ну, Зебулон, ты лжешь и не краснеешь! У нас земля хорошая была.

— Лгать? Вот, Ребекка, ты меня знаешь, я человек богобоязненный и не вру никогда. Я говорю правду — как я ее вижу. Так вот, в той стране, где мы жили, человек плугом не пользуется. Он просто прокладывает борозды взрывами, ружейным порохом… Вот и пришло время, когда я всем этим стал сыт по горло. Вытаскиваешь ведро из колодца — так даже в нем полно камней… ну, я и сказал себе: «Зеб, вот ты сидишь тут с хворым сыном и с двадцатилетней дочкой, которая никак себе мужа найти не может…»

— Папа! Что за разговоры ты затеял!

— «…и с другой дочкой, которая ведет себя так, будто у нее мозги набекрень» — и дал я себе зарок. Если я найду человека с пятью сотнями долларов в кармане, то, значит, у этой фермы будет очередной дурак-хозяин. Что ж, сударь, Господь по доброте своей послал мне такого человека — и вот мы здесь.

— Мистер Харви, — запротестовала Ребекка, — не верьте ни единому его слову! У нас была самая лучшая ферма на весь округ. Это просто у отца нашего зуд в ногах, только из-за этого мы тут оказались, и один Бог знает, где это закончится!

— Я направляюсь в Иллинойс, — ответил Харви. — Говорят, там есть взрослые люди, которые в жизни не видели камня.

Он показал рукой на трех здоровенных парней неподалеку, которые украдкой бросали на девушек жадные взгляды.

— Это мои мальчики, Ангус, Брутус и Колин. По-моему, им охота познакомиться с вашими дочерьми.

— Они у тебя холостые, я так понял?

Харви кивнул.

— Пока да… но они стесняются.

— Этот Иллинойс… звучит вроде как неплохо… Лилит, возьми-ка ты свой аккордеон и нажми на клавишу-другую для этих парней.

— Не то настроение, па.

— Лилит, — твердо сказал отец, — иногда можно и поломаться, чтоб тебя попросили, поуговаривали, но сейчас для этого не время. Возьми и сыграй что-нибудь!

Она пожала плечами, взяла аккордеон и взглядом пожаловалась сестре. В глазах у нее было презрительное раздражение. А потом она все же растянула меха и под аккомпанемент аккордеона запела «Призрак мисс Бэйли». И сразу стало понятно, что и играет она, и поет с необычайным вкусом и талантом.

— Ну что ты завела, Лилит! Ты ж знаешь вещицы, куда лучше, чем эта! Ты играй что-нибудь такое, чтоб и мальчики могли подтянуть.

Она оглядела троих братьев.

— Какие вы песни знаете?

— Я могу спеть «Янки Дудл», — предложил Колин,

— «Янки Дудл»! — презрительно глянула на него Лилит. — Кто ж захочет петь такое?..

— Их мама умерла, — извиняющимся голосом объяснил Харви. — Их не шибко много учили, как себя вести в обществе, но они мальчики хорошие. И сильные.

— Давай-ка, Лилит, выдай им «Дом на лугу»!

Лилит снова глянула на Еву и пожала плечами, показывая, что вся эта затея ей не по вкусу, но начала песню.

Прескотт повернулся к старшей дочери.

— Ева!

Ева неохотно присоединилась — три неуклюжих, нависших над головой сына Харви произвели на нее не лучшее впечатление, чем на Лилит. Парни подошли поближе и начали подтягивать, а потом и сам Зебулон, захваченный настроением песни, запел низким звучным голосом.

— Зеб! — предупредила Ребекка. — Надеюсь, ты не станешь всех заглушать…

К поющим начали присоединяться люди из соседних групп. Когда хор стал достаточно велик, Лилит позабыла про свое раздражение и, выступив вперед, с пылом повела песню дальше.

Они пели просто для своего удовольствия, не рисуясь, не сознавая даже, что большинство из них поет плохо — и их песня, казалось, осветила весь берег. Мужчины оставляли свою работу и разгибали спины, чтобы послушать, где-то далеко на одном из пароходов песню подхватили матросы. Какой-то полупьяный ирландец несколько раз притопнул в такт музыке… на короткое время эхо их голосов залило мрачные окрестности.

Когда песня кончилась, Лилит, раззадоренная собственной игрой, грянула «Эри-канал» — тут уж подхватили все, кому было слышно музыку. Но не успели они закончить припев после первого куплета, как разнесся голос распорядителя:

— Объявляется посадка на «Летящую Стрелу»! Всем грузиться на «Летящую Стрелу»!

Зебулон подхватил тяжелый мешок.

— Это нас вызывают! Берите вещи и пошли!

Поскольку они, по предложению Сэма, успели перетащить вещи поближе, им оставалось всего несколько шагов до сходней, и Лилит, помахав в ответ тем, кто выкрикивал прощальные пожелания, заиграла бодрый марш и повела пассажиров на борт ожидающей баржи.

Палуба была забита толпой, и Ева едва протолкалась к поручням. Она замерла, глядя на Олбани. В горле стоял комок — они уже были на палубе и это, казалось, окончательно отрезало все прошлое. Теперь для них обратного пути нет…

Из Олбани, если надо, можно добраться к дому пешком, в Олбани их все еще окружали такие же люди, как они сами… но уже первый шаг на палубу положил всему этому конец. Это был шаг, разительно отличающийся от всего, что им приходилось делать раньше. Только сейчас ей стало ясно, насколько серьезное решение они приняли. Больше у них нет корней. Теперь они поплыли по воле волн…

Вокруг толпились незнакомые люди, беззаботные, шумливые чужаки — но в эту минуту даже собственная семья казалась ей чужой. Ева вступала в другой мир — и ей было страшно.

Под низким серым небом, под нависшими облаками, набухшими близким дождем, «Летящая Стрела» двинулась в путь.

На берегу канала человек в клетчатой рубашке щелкал бичом, погоняя упряжку лошадей, буксирующих баржу вдоль берега.

Понемногу пассажиры находили места для своих тюков и ящиков, и суета на палубах затихала. За спиной у себя Ева слышала рокот голосов и случайный смех.

* * *

От Олбани на реке Гудзон до города Буффало на озере Эри прорыт канал длиною четыреста двадцать пять миль. Прокладывали его несколько тысяч необузданных ирландцев, только-только прибывших со старой родины. «Хмыри болотные», — вот так их обзывали. И рыли они землю восемь лет.

Губернатор Клинтон Де Витт торжественно открыл канал осенью 1825 года, а вместе с ним — дорогу, открывшую Запад для заселения. За двадцать лет штат Огайо перескочил по численности населения с тринадцатого места на третье, а население Мичигана увеличилось в шестьдесят раз. Четыре тысячи судов бороздили воды канала, больше двухсот тысяч человек жили на его берегах.

Ирландцы построили канал, и именно они установили здесь тот образ жизни, который стал общей нормой. Жизнь вдоль этой водной дороги была непрерывной и жестокой дракой. Люди дрались за выпивку, за женщин, за место в доках, за лошадей, за все, о чем только подумать можно… а очень часто они дрались просто ради удовольствия.

Кое-кто из этих ирландцев остался на канале, другие двинулись на запад строить железную дорогу или вступили в армию, воюющую против индейцев. Зачастую реестры личного состава армейских подразделений тех времен напоминали списки избирателей Белфаста или Дублина . Однако пришло время, когда их сыновья и внуки перестали быть презренными «ирландскими голодранцами», когда они становились политическими, общественными и промышленными лидерами в пятидесяти городах — почтенными, уважаемыми и богатыми людьми.

Баржи, ходящие по каналу, имели экипаж в три-четыре человека. Мальчик или взрослый мужчина, управляющий лошадиной упряжкой, которая двигалась по специальной дорожке на берегу, — бечевнику, — и тащила баржу на бечеве, получал от семи до десяти долларов в месяц. Рулевому порой платили целых тридцать долларов в месяц — по тем временам это был приличный заработок. Капитан часто сам работал за рулевого; в противном случае он сидел на палубе, покуривая трубку, и выкрикивал оскорбления людям на других баржах. Иногда обязанности кока исполняла жена капитана, но чаще это была одна из тысяч женщин, которые пробирались вдоль канала, связываясь то с одним речником, то с другим, женщин, столь же ревниво отстаивающих свою независимость, как и любой мужчина на канале.

Баржи всех форм и размеров, выкрашенные в самые разные цвета, двигались по каналу вверх и вниз, наперегонки мчались за грузом — а порой их экипажи дрались за груз, и все действия этих людей сопровождались криками и протяжными гудками — по всему Эри-каналу звучали судовые рожки.

Продвижение на запад, участниками которого они стали теперь, началось уже больше сотни лет назад, но лишь сейчас оно набрало такой размах, какого не помнит мировая история.

Всегда были люди, которые уходили на запад, чтобы поглядеть и пощупать нетронутый дикий мир; кто были трапперы — охотники на пушного зверя — и торговцы с индейцами, которые каждый сезон продвигались чуть дальше в дикие места. Так же как и разведчики гор, проникшие до крайнего Запада, это были люди, не боящиеся приключений, это были охотники, это были одинокие мужчины. Они просачивались через горы, спускались по реке Огайо и наконец добирались до Миссисипи. Таким человеком был, к примеру, Дэниел Бун .

А потом в 1803 году Джефферсон купил Луизиану , и за одну ночь границы молодой нации продвинулись далеко на запад. И это вызвало перемену в национальной психологии.

На запад отправилась экспедиция Льюиса и Кларка , чтобы исследовать пути через отдаленные горы к Тихому океану; а некоторые, вроде Джона Коултера, предпочли остаться на Западе. За ними последовали Кит Карсон, Джим Бриджер, Билл Уильямс, Джо Уокер… и Лайнус Ролингз.

Парни с ферм бросали свои плуги и отправлялись на запад. Путешествие начиналось из Сент-Луиса или Индепенденса. Блуждая по улицам этих городов, деревенские парни видели на реке Миссури кильботы и каноэ, приплывшие с ее дальних притоков — рек Платт и Йеллоустон, они видели, как сходят на берег люди с холодными глазами, одетые в куртки из оленьей кожи; их легины и набедренные повязки оставляли открытыми ягодицы, от загара бурые, как их одежды из оленьей кожи. В тавернах, разбросанных вдоль берега реки, они проводили время с портовыми женщинами, пили, орали и рассказывали потрясающие истории о далеких горах, о несущихся с них потоках белопенной воды и о прекрасных индейских девах. Парни с ферм слушали и завидовали.

Одни говорили, что идут на запад за мехами, другие — за золотом, третьи — за землей; но, если разобраться толком, то выходило, что и первых, и вторых, и третьих на запад манит сам Запад. А все остальное -это были лишь отговорки, загодя припасенные простые ответы на простые вопросы. Они шли на запад ради дикой вольной жизни, ради отчаянных приключений в пустынных горах, шли на зов открытых прерий, где буйные ветры веют над тысячемильными просторами покрытой травой земли.

Они плыли по Эри-каналу, шли по Дороге-в-Дикий-Край, по Тропе Натчезов , и эти диковинные имена возвращались обратно, звучали в ушах слушателей — и пробуждали в людях странные желания… эти имена будили в них беспокойство, и в глазах появлялась какая-то жажда.

Люди шли на запад по Сухопутному Тракту, по Тракту Санта-Фе, Орегонскому Тракту, через Переход Гастингса, по Аплгейтской Дороге. Многие из них проливали свою кровь на этой земле, но там, где они умирали, проходили другие, живые…

На равнинах им встречались индейцы — лучшие в мире конные воины всех времен, которые жили ради войны и битвы. Они громили лагеря белых людей, и там, где им удавалось победить, они грабили, жгли и пытали, а потом возвращались в свои селения, нагруженные добычей. Но белые люди продолжали приходить.

Однако теперь появилось отличие — они везли с собой своих женщин. Они шли, чтобы остаться здесь навсегда.

Молодые, старики, зрелые люди — никто не мог устоять перед мечтой, зовущей людей на Запад. Слабые падали в пути или сдавались и возвращались обратно в свои деревни, и сидели там, скорчившись от страха, вместе с другими такими же… но сильные выживали или погибали, сражаясь, а те, кто выжил, становились еще сильнее.

Это была пора исследований, борьбы, время титанов, идущих по титанической земле. Это были времена сродни гомеровским и елизаветинским , и люди, взращенные в те эпохи, были бы как дома на Западе, и говорили бы на одном языке с окружающими.

Ахиллес и Джим Боуи имели между собой много общего; сэр Фрэнсис Дрейк и Джон Коултер или Кит Карсон отлично поняли бы друг друга.

Это были люди мира, где все решает сила, сильные люди с сильными страстями, жизнь которых держалась на их силе и умении. Одиссей мог бы шагать рядом с Джедедаей Смитом, Крокетт мог бы штурмовать стены Трои. В командах Фробишера, Хокинса и Дрейка любой из них чувствовал бы себя как дома…

* * *

Баржа медленно двигалась по темной воде канала. Ева Прескотт стояла у поручней; за спиной у нее разговаривали люди, произнося странные, поэтические, музыкальные имена и названия, и звуки этих слов будоражили ей кровь.

Это были волшебные, волнующие названия, каждое звучало, как символ дикой романтики. Санта-Фе и Таос, Аш-Холоу — Лощина Праха и Кросс-Тимберс, Арканзас, Богги-Депо — Болотная Станция, Уошито… Коттонвуд-Крик — Тополиная Речка и Южный рукав реки Симаррон… в этих названиях жило волшебство.

Мимо скользили берега, солнечный свет отражался в глядящих на канал окнах домов, а потом вдруг раздался крик:

— Мост! Мост! Пригните головы, а то потеряете скальпы!

Загудели большие рога; кто-то неподалеку произнес незнакомое слово «арапахо»; сзади звучали другие голоса, каждый вел свой разговор, из которых она вылавливала какую-то мешанину слов — непонятную, но странно музыкальную:

— Я предпочитаю карабин Норта. Никто не может сделать такой карабин, как Симеон Норт… Шайены.. потерял свои волосы… Спэниш-Форк… Работы Симеона Норта, по патенту Хэла… Капсюльная винтовка? А что ты будешь делать, если все капсюли выйдут? Нет, я предпочитаю кремневое ружье… уж кремень-то я везде найду… Команчи… Речные пираты… Техас… выселиться из страны… Мех такой густой, просто поверить невозможно… Везде воры… Речные пираты.

Снова раздался звук рога… «Мост!»… на берегу щелкнул бич, будто выстрелили из пистолета… «нет, для сиу это слишком далеко на юг»… «вниз по Огайо»… никогда не видели его больше»… «Мост!» Снова взревел рог, от дальних холмов докатилось эхо…

Неожиданно рядом с ней появился Сэм.

— Эй, Ева, разве не здорово? Я все удивлялся, куда ты подеваласъ! Ты только подумай, Ева, мы построим плоты и поплывем вниз по Огайо! Здорово, а?

— Да, Сэм, здорово…

Но мысли у нее были об одном: найдется ли тот мужчина, которого она никогда не видела, о котором мечтает, найдется ли он где-нибудь там, в стране Огайо?

Она глянула снизу вверх на Сэма — он был такой возбужденный, так горел желанием одолеть любую трудность… Внезапно ее охватил страх, настолько острый, что она чуть не закричала.

— Сэм, будь осторожен, — сказала она тихо, почти шепотом. — Ох, будь осторожен…

Он улыбнулся, в глазах у него запрыгали чертенята.

— Осторожен? А из-за чего тут быть осторожным?

 

Глава третья

Ева Прескотт выпрямилась над костром и отвела с лица прядь волос. Лицо у нее разгорелось от огня, она немного постояла, прислушиваясь, как булькает в котелке.

Над ней вздымались высокие деревья, черные, чернее ночного неба, даже неба без звезд. Это были древние, массивные деревья… отец, Сэм и Зик едва смогли втроем обхватить самое маленькое из них.

Ветер шевелился в ветвях, ласково потрескивал огонь… под речным берегом, ярдах в двадцати от костра, таинственно журчала вода.

Веселье и легкомысленные разговоры, которые она слышала на Эри-канале, остались далеко позади. Они сошли с баржи у горловины канала в Буффало и за Два доллара купили разбитую двухколесную тачку, куда поместилось все их добро. На себе они толкали ее и тащили почти триста миль, а здесь построили плоты — Прескотты сколотили плот для себя, а Харви, которые путешествовали вместе с ними — второй.

Сейчас оба плота привязаны к деревьям у берега, а утром они двинутся дальше, будут весь день спускаться вниз по реке… она просто бесконечная. Какая непривычная жизнь, путешествие это… Каждый день полон забот, и в дороге они не думали ни о чем, кроме нынешнего дня… А все остальное было забыто до тех пор, пока не закончится путешествие…

У огня было уютно. Даже здесь, на полянке у самой реки, расстояния казались громадными. Сэм с отцом натягивали брезентовый навес на ночь, а мама нарезала ломтями мясо — Сэм утром подстрелил оленя.

Ева начинала понимать, что может сделать с человеком дикий край, нетронутая природа. Впервые она осознала едва заметную перемену в отношениях родителей между собой. Раньше мама всегда была сильной, всегда держалась на равной ноге с Зебулоном, а временами даже брала над ним верх. А сейчас она больше полагалась на папу. Зебулон разбивал лагерь, рубил дрова, выполнял все другие работы в лагере, и в каждом движении его ощущалась спокойная уверенность, сознание своих сил — такого она никогда раньше не замечала за отцом. Никогда до сих пор Ева не понимала, какую он представляет собой надежную опору для семьи.

В диком краю мужчина — самый главный, потому что от его силы зависят все. Лучше, чем когда-нибудь раньше, она начала понимать, почему мужчины любят дикий край: он требует от них силы и изобретательности, и им по душе ощущение дела и созидания, которое дает им природа.

Ева взяла свою книжку и села на землю, наклонившись к огню, чтобы лучше видеть. К костру подошла Лилит. Ева подняла глаза.

— Лилит… вот послушай: «И в этом лесу пришла минута мучительного расставания. Красивый молодой охотник вырезал на стволе дерева два сердца, а потом, отойдя на десять шагов, метнул нож и вонзил его в место слияния двух сердец…»

— Слияния… как это?

— Ну, то место, где они касаются друг друга. А теперь молчи и слушай дальше: «Меткость его была несравненна. Трижды бросал он нож. „Этот раз — на счастье“, — сказал он после первого броска. „А этот — за любовь“, — после второго. „А это — молитва, мольба о неумирающей любви“… — Ева вздохнула и мечтательно добавила: — Разве это не прекрасно?

— Наверное… Только так никто никогда не разговаривает.

— Дело в чувствах, а не в словах.

— Ева, что-то ты не то говоришь. Ты хочешь стать женой фермера, но тебе никогда не сыскать фермера, чтоб был таким мужчиной, о каком ты мечтаешь. На самом деле тебе вовсе не хочется выходить за фермера.

— Тебе тоже.

— Я не хочу иметь ничего общего с фермой, — ответила Лилит, глядя в огонь. — Я хочу ходить в шелковых платьях и ездить в красивых каретах, вроде тех, что мы видели в Олбани.

Она повернула голову и посмотрела на Еву.

— Я хочу, чтобы от мужчины приятно пахло, хочу обедать в ресторане. Все, чего мне хочется, есть там, на востоке… а мы здесь, и уходим все дальше и дальше! Но подожди — у меня еще будут красивые платья… и все остальное!

— Тебе всего шестнадцать лет, Лил. У тебя еще много времени впереди. А кроме того, главное — это сам мужчина, а не место, где он живет.

— А мужчина, какого тебе хочется, вообще нигде не живет, такого на свете нет и никогда не будет.

— Не верю, Лил. Не могу я в такое поверить. Я знаю, что я чувствую… не может быть, чтоб я одна на свете это чувствовала. Я хочу найти такого мужчину, чтобы любил меня, а вовсе не такого, которому просто нужна подходящая жена. Есть где-то на свете человек, который чувствует то же, что и я…

— И ты собираешься найти его на Западе? — с сарказмом протянула Лилит.

— А где ж еще? Мне кажется, человек с таким строем мыслей обязательно отправится на Запад. В нем должна быть поэтичность, а поэтичные люди любят леса и горы. Конечно, в жизни и работе фермера тоже есть своя поэзия. Да, работа тяжелая, но большинство дел, которыми стоит заниматься, — нелегкие, и когда человек вспахивает землю, бросает в нее зерно, а потом наблюдает, как у него растет хлеб, он в этом находит свою поэзию — так мне кажется. Я слышала как-то, один человек говорил, что вся настоящая сила идет из земли — и я ему верю…

— Ева! — позвала мать. — Взгляни-ка на жаркое! Пора уже лук класть!

К костру подошли Зебулон и Сэм.

— Ночью нам придется дежурить, Сэм, — сказал отец. — Поговаривают о речных пиратах. Они людей убивают, чтобы их добро забрать. А с нами ведь женщины, так что надо быть здорово бдительными…

— Я буду сторожить первую половину ночи, па. А ты — вторую. Эти Харви, — добавил он, — уж слишком крепко они спят, нельзя на них полагаться. — Он поднял глаза к деревьям. — Они говорят, там равнины, куда они направляются… люди толкуют, там жизнь совсем другая. Почва богатая до невозможности, можешь самую глубокую яму вырыть — и все будет чернозем.

— Человеку надо строиться поближе к дровам, — возразил Зебулон. — А иначе чем топить станешь, когда зима придет? Вам, ребята, никогда не приходилось суетиться ради дров, как мне довелось, когда я мальчонкой был. Не так уж далеко приходилось ходить за ними, но когда зима наступает, любая дорога становится слишком длинной…

Он прислушался к звонким ударам топора, доносящимся от стоянки Харви.

— Крепкие парнишки, — сказал он. — Хотел бы я, чтоб Ева пригляделась к какому-нибудь из них.

— Да брось, па, — мягко возразил Сэм, — ничего ты такого не хотел бы. Эти парнишки не для Евы… и уж никак не для Лилит. Я думаю, люди они вполне хорошие, и работники отменные, но Ева и Лилит — они ведь совсем другие. Слишком уж по-особому они скроены, чтоб за таких парней выходить.

Девушки отошли от костра, было слышно, как они плещут водой, умываясь у навеса.

— Ну, а как же им не быть особыми! Ведь мама — женщина с тонкими чувствами.

— Да, насчет этого они в нее пошли, — задумчиво отозвался Сэм. — Но только я все вспоминаю истории, что ты любишь рассказывать… как вы ездили в Олбани поглядеть представление. Я тебе говорю, пап, ты временами и сам не знаешь, что у тебя в мозгах. Да возьми хоть это нынешнее путешествие. Только ты меня правильно пойми, я же сам был за. И, кстати, мама тоже. Но вспомни: ты ведь отделался от хорошей фермы, чтобы двинуть на Запад. И отчего ж, ты думаешь, так вышло? А просто оттого, что тебя тянуло к другой жизни. Ты любишь перемены в жизни, и яркие цвета, и когда люди поют — и в этом нет ничего плохого. Но выдай одну из наших девочек за такого Харви — и ты разобьешь ей сердце.

— Глупости ты говоришь, — буркнул Зебулон, но в душе порадовался невольно. — И что же… я тебе и вправду рассказывал про это представление? Эх, Сэм, была там одна девчонка, в красном платье с блестками — ты такой в жизни не видел!

Внезапно до них донеслись чьи-то торопливые шаги — это прибежал Зик; глаза у него были широко раскрыты и горели от возбуждения.

— Па!.. там что-то на реке! Вроде бы я слышал, как весло плеснуло!

В это время к воде направлялся Брутус Харви с ведром в руке. Он свернул в сторону и вышел на плот, чтобы лучше видеть реку — туда не доходили отблески костров.

— Никакой честный человек не станет путешествовать по реке в ночную пору, — решительно заявил Зебулон и пошел за винтовкой.

— Я вижу всего одного человека, — сказал Брутус негромко, так, чтобы только им было слышно.

Сэм схватил свою винтовку и скользнул в темноту. Дикий край уже понемногу накладывал на них свой отпечаток, и к ним возвращались самые древние инстинкты, дремавшие столько времени, — в том числе стремление прятаться в темноте, пока противник не выйдет на видное место.

Подошел от своего костра Харви с другим сыном — Колином, и Сэм с одобрением отметил их спокойствие и уверенность.

— Мне говорили, это обычный трюк речных пиратов — залягут на дно лодки, чтоб видно не было, — сказал Харви, — а как приблизятся — тут на тебя и выскакивают.

Брутус поставил ведро, перебежал, пригнувшись, под укрытие шалаша, построенного на плоту, и вытащил из-за пояса огромный револьвер.

Тем временем из темноты выплыло каноэ. Гребец сидел на корме. Все остальное пространство лодки было закрыто сшитой из оленьих кож попоной, под которой громоздился объемистый груз.

— Плывет медленно, — шепнул Зебулон старому Харви. — Там могут быть спрятаны люди, запросто. — А потом, шагнув на освещенное место, Прескотт сказал громко: — Подплывайте медленно и спокойно, незнакомец, и держите руки на виду!

Лайнус Ролингз сделал последний гребок, и дальше каноэ плыло по инерции. Он видел на заднем плане стоящих женщин, а в тени под ближайшим деревом заметил отблеск света на ружейном стволе. Другой человек, едва заметный, прятался, присев на корточки, на ближнем плоту. Только эти двое действовали так, как должен действовать в подобных случаях мужчина.

«Фермеры, — подумал он. Если они собрались на запад, то наверняка потеряют волосы. Кроме, может, этих двоих.»

— Попридержите свои пушки, — сказал он как бы между прочим. — Меня зовут Лайнус Ролингз, я голодный, как волк и мирный, как старая тетушка Элис.

Харви спустился к воде и подозрительно глянул на тюки под оленьими кожами.

— Что это у вас тут?

— Бобровые шкурки. — Однако, когда Харви шагнул ближе, чтобы получше разглядеть груз, Лайнус повторил, но теперь более низким и холодным голосом: — Я сказал: бобровые шкурки!..

Харви колебался — он все еще не избавился от подозрений, но и угрозу в тоне Ролингза хорошо расслышал.

— Что это вы такой обидчивый… — раздраженно сказал он.

— На западе, — отвечал Лайнус, — слово человека не подвергают сомнению. — Увидев в глазах Харви недоверие и понимая, что это новичок в здешних местах, он добавил более дружелюбным тоном: — Там, к западу от здешних мест, у нас маловато законников и нотариусов, так что если человек дает вам слово, вы ему верите. А если оказывается, что слово человека ненадежно, то этот человек — конченый… ему никто не станет доверять, никаким бизнесом он заниматься не сможет, нигде… Поэтому, — продолжал Лайнус, продвинув каноэ вдоль плота и выходя на берег, — если назовешь человека лжецом, то без стрельбы не обойдется.

Он привязал каноэ, а когда выпрямился, то увидел, что рядом со вторым мужчиной стоит девушка. Она была тоненькая, но этак красиво округленная, и осанка такая… уверенная, гордая — это ему понравилось… она напоминала молодую олениху на краю поляны.

— Мне никогда не доводилось видеть бобровый мех, мистер Ролингз, — сказала Ева. — Вы не могли бы показать мне одну из ваших шкурок?

— Ну-у, мэм, в таком случае…

Он встал на колени на краю плота, отвязал сыромятные ремешки, которые держали попону из оленьих кож, и вытащил из-под нее бобровую шкурку. Мех был густой, коричневый, блестящий. Когда Лайнус выпрямился и протянул шкурку Еве, она в первый раз поняла, какой он высокий.

В его лице просвечивал добродушный, слегка подтрунивающий юморок — и это ей сразу понравилось, но была в нем и какая-то хладнокровная, спокойная сила-такой она раньше не видела ни в ком.

— Какой мягкий, — сказала Ева, — вот уж действительно мягкий!..

— Это первосортная шкурка.

— А мы боялись, что вы окажетесь пиратом, — сказал Харви. — Нам про них столько наговорили…

— Проходите, поужинаем, — добавил Прескотт, — да и познакомимся. Нам будет здорово интересно послушать рассказы про западный край.

Ева протянула шкурку Лайнусу, но он мягко оттолкнул ее обратно.

— Это подарок. Оставьте ее себе, мэм.

Слишком ошеломленная, чтобы поблагодарить его, она стояла, прижимая мех к щеке, и смотрела, как он идет к костру рядом с ее отцом — высокий, сухой…

Рядом появилась Лилит.

— Здорово! — прошептала она. — Ты времени даром не теряешь! Это что, тот самый охотник, из-за которого у тебя мозги набекрень? Только сдается мне, на Востоке его ждут жена и шестеро детишек.

Сэм вернулся из-под дерева и подошел к костру. Лайнус поднял на него глаза.

— Из тебя выйдет толк. Осторожность всегда окупается.

Сэм покраснел — смущенно и гордо.

— Мистер, отличная у вас винтовка… Вы добирались до гор с сияющими… снежными вершинами?

— Я там жил. Я четырнадцать лет, как из дому.

Он сел, скрестив ноги по-турецки, чуть в стороне от костра и взял тарелку, которую подала ему Ребекка Прескотт. Затем пришли все Харви, принесли свои кастрюли, чайники и поставили их к огню.

— Как там земля, на западе, — спросил Харви, — хороша она для фермерства?

— Ну, я в этом не разбираюсь, но, полагаю, некоторые места хороши. Сложность в том, что люди на востоке двести лет учились, как осваивать лесистые места, а когда увидели равнинные степи, тут же объявили их пустыней. А на самом деле — ничего подобного. Просто там жить по-другому надо, вот и все.

Он очистил тарелку и с удовольствием принял добавку. Лилит взяла аккордеон и начала играть «Хочу быть одиноким». Играла она потихоньку, чтобы не мешать разговору.

— Вы припозднились в дороге, — заметил Харви.

— Не терпится добраться до Питтсбурга. Много лет уже не видел большого города, охота малость погулять.

— А эти горы, там, далеко, они что, и вправду такие высокие, как говорят? — спросил Сэм.

— Ну, насчет этого… — Лайнус задумчиво сдвинул брови и очистил тарелку, — если по чести… точно не могу сказать. Мы с Джимом Бриджером вдвоем… полезли мы, значит, как-то на махонький такой пригорочек, так, вроде как подножие горы. Тогда только-только июнь начинался. Где-то около середины июля мы уже подобрались довольно близко к настоящим горам — как вдруг встречаем парня с красивыми белыми крыльями и с арфой в руках. «Джим, — говорю я Бриджеру, — что-то мне не нравится, как этот парень на нас глядит». Посмотрел Джим — и отвечает: «Да и мне тоже». Ну, мы тут же развернулись на месте — и задали драпака… так что я и по сей день не могу точно сказать, какой высоты эти горы.

Наступило молчание. Зебулон откашлялся, прочищая горло, но, прежде чем он успел что-то произнести, Ребекка сказала:

— Ну, Зебулон, а ты помолчи. Хватит в компании и одного брехуна.

Лайнус передал свою тарелку Ребекке, она, не спрашивая, наполнила ее снова, и Лайнус сказал:

— Спасибо, мэм. Здорово вкусно.

— А что вы еще сказать можете? — отрывисто бросила она. — Вы ведь уже две тарелки умяли.

— Конечно, нажираться на пустой желудок — вредно для здоровья, мэм, только я не могу припомнить, чтоб когда-нибудь ел чего вкуснее.

Зебулон поднялся на ноги.

— Спать пора… мы утром поднимемся рано. Позавтракаете с нами, мистер Ролингз?

— Спасибо, мистер Прескотт, но временами я с постели подхватываюсь, будто силой что поднимает, и тут же в дорогу. К восходу солнца уже могу быть черт знает где… Так что спокойной ночи.

Лайнус Ролингз взял винтовку и пошел прочь от костра. Отойдя немного, оглянулся, чтобы запомнить, как что расположено в лагере. Неохотно признал, что эти новички разбили лагерь разумно, а когда заметил, что Сэм Прескотт устраивается сторожить, повернулся и пошел к своему каноэ.

Его внимание привлекло какое-то движение под деревом, он присмотрелся и увидел, что это Ева Прескотт— опустившись на колени, она расправляла одеяла, постепенные поверх куч и аккуратно нарезанных веток. В тусклом свете, доходящем от костра, можно было разглядеть на одеялах индейский рисунок.

— Кажется, это мои одеяла.

— Ваши.

— Тогда я малость не понял. Это кому будет постель?

— Вам.

— И вы все эти ветки нарезали?

— Хватит их? — обеспокоенно спросила она. — Мне раньше не приходилось делать подстилку из веток…

— Вы все хорошо сделали. — Он посмотрел на нее с сомнением. — Но зачем? Зачем вы это сделали? Уж не думаете ли вы, что должны со мной расплатиться за ту бобровую шкурку?

Она поднялась на ноги легко и изящно, не хуже любой индейской девушки.

— Это не очень… не особенно вежливо спрашивать у девушки, зачем она что-то делает.

— Манеры у меня не особенно тонкие, мэм. Мне уж довольно давно не приходилось про них вспоминать. — Он аккуратно положил винтовку на ветки — так, чтобы она была под рукой. — Спасибо вам, мэм, и доброй ночи.

Она не двинулась с места.

— Скажите, индейские девушки — красивые?

— Некоторые — да… некоторые — не очень… Ну, это зависит от того, как давно ты в последний раз видел белых девушек. А они, сдается мне, становятся чем дальше, тем красивее.

— И давно вы в последний раз видели белую девушку?

Лайнус держался настороженно. Слишком опытный он был траппер, чтоб не чуять опасность…

— Что-то я не пойму, мэм, куда вы клоните… а время уже позднее. Ваш папаша может…

— Скажите, я, на ваш вкус, красивая?

— Не слишком ли вы быстро погоняете, мэм? Я имею в виду… ладно, вы здорово красивая девушка даже для человека, который никуда не уезжал. Вас бы признали красивой где хочешь… только, сдается мне, разговор у нас сворачивает на больно уж вязкую почву.

— Вы плывете вверх по реке, а я — вниз. У нас не так много времени, чтобы получить ответы на все вопросы.

— А вы уверены — твердо уверены, что хотите получить эти ответы?

А она ведь гордая, — внезапно понял он, — страшно гордая. Не похоже это на неё — вот так разговаривать с мужчиной… что ж, голова на плечах у нее есть, и смелости хватает…

И славная она… Он до сих пор не набрался духу поглядеть на нее толком — сам-то он был не особенно смел с девушками, и знал из долгого опыта, что проезжему человеку не годится слишком внимательно разглядывать чужих женщин. Он неловко переступил с ноги на ногу. Уж слишком сразу это на него свалилось, а он не привык в таких делах торопиться с решениями. Будь это бизон, или там пума… или любой краснокожий… но это была цивилизованная белая девушка, да еще и очень красивая…

— Вы уверены, мэм? — повторил он.

— Да.

— Быть одной в ночное время… в лесу, и вообще… это не самое безопасное место для девушки. Есть в лесах что-то такое, мэм… они пробуждают в мужчине… стремление…

— В женщине тоже.

Он снова переступил с ноги на ногу. Ситуация ускользала у него из рук. Он был готов, как любой другой мужчина, но… она ведь порядочная девушка, да и родня ее тут же рядом…

— Я пришел из далеких мест, мэм, и ухожу дальше. Вряд ли вы еще когда меня увидите.

— Пожалуй, да. — Она посмотрела прямо ему в глаза. — Мне грустно будет, если так случится.

И тогда он взял ее за плечи и привлек к себе. Она подчинилась охотно, хоть и как-то скованно, и он понял, что это для нее что-то особенное, необычайное. Он обнял ее, прижал к груди и поцеловал. Он целовал ее крепко, с каждой секундой в нем нарастало желание — но целовал он ее не крепче, чем она его.

Она отступила на шаг, пытаясь перевести дыхание.

— Господи Боже, вот это да!

Лайнус с удивлением заметил, что и у него дыхание слегка нарушено, и это его обеспокоило.

— Мэм… похоже, т а к вам раньше не приходилось целоваться.

— У меня… никогда раньше не было постоянного парня, чтоб так целовать меня.

Он неловко покосился на костер — ему почти хотелось, чтобы отец начал искать ее и пришел сюда. Лайнус Ролигз никогда не задумывался особенно над словами «постоянный парень», и теперь они возродили в нем старые опасения — он нутром чуял опасность, угрозу для своей свободы.

— Послушайте, мэм, я хочу, чтоб вы одного не забывали: я уплываю вверх по реке, вы — вниз.

— И раньше бывало, что возлюбленные разлучались — но они встречались вновь.

Так они теперь уже возлюбленные?! Лайнус колебался в нерешительности, не зная, что сказать. Он чувствовал, что надо развернуться на месте и удирать во все лопатки… как последнему трусу. Бросить эту постель, свои одеяла… даже винтовку, если на то пошло.

— Мэм…

— Ева…

— Ева, я старый грешник. Закоренелый, черный грешник. И в Питтсбург я еду, чтобы грешить снова. Жду не дождусь, пока попаду туда. Ты пойми, скорее всего, весь первый месяц я буду пьяный в дым, не смогу вспомнить шлюшку, с которой развлекался, или человека, которого порезал просто так, потому что У него морда противная — а уж тебя и подавно не вспомню.

В глубине души Ева знала твердо, что это — ее мужчина. Как-то девушки умеют это определять. И сейчас она сражалась за того, кто ей нужен, о ком она всегда мечтала. Она вовсе не была уверена, что пустила в ход именно то оружие, что нужно, у нее не было опыта, который бы помог ей, но она знала, что должна выиграть свою битву здесь и сейчас.

«Я поступаю бесстыдно», — подумала она, но ей припомнились слова одной женщины: мужчина женится по случайности, женщина выходит замуж по своему плану; каждый мужчина в душе бродяга, странник, и не захочет по доброй воле расстаться со своей свободой, с правом бродяжничать.

Каждой женщине нужен дом, защита для себя и для детей, которых она выносит… поэтому, когда встречаются мужчина и женщина, всегда идет эта битва, не столько за то, чтобы завоевать мужчину, сколько за то, чтобы удержать его, когда он уже завоеван. А у нее на это не было ни недель, ни дней, ни даже часов… у нее были только минуты.

— Лайнус, скажи мне… ты еще чувствуешь на губах этот поцелуй? Или это только у меня так? Хочешь ты забыть его? Хочешь ты уйти прочь?

— Что ж ты со мной делаешь? Я чувствую себя как человек, который повстречался с медведем гризли на узкой тропе… тут уж никак не сделаешь вид, что не заметил…

Он снова шагнул к ней, а она не сдвинулась с места — стояла, подняв лицо, спокойная, уверенная, гордая… и тряслась от страха…

 

Глава четвертая

За час до рассвета было тихо и холодно. Зебулон Прескотт осторожно выбрался из-под одеяла, так, чтобы не разбудить Ребекку. Он сделал это с ловкостью, выработанной за многие годы, потому что привычка вставать рано глубоко въелась в его натуру. А жене нужно отдыхать… путешествие для нее — тяжкий труд, как си ни пытается облегчить ей этот труд…

В штанах и нижней сорочке, со спущенными помочами он направился к реке с жестяным тазиком для умывания в руках. Оба плота были на месте, как и положено, но каноэ исчезло. Он прошел по плоту, наклонился, чтобы зачерпнуть тазиком воды, и замер — его поразила неожиданная мысль.

— Ева! — крикнул он и выпрямился. В голосе его смешались страх и изумление. Он посмотрел в сторону навеса, где спали девочки. — Ева?..

Из-под одеял вынырнули головы, Харви сел, глядя на него. Сэм выпростал ноги из постели и принялся натягивать сапоги.

Зебулон выронил тазик и кинулся на берег, к навесу. Его охватил страх. Но тут Лилит откинула кусок брезента, который служил занавеской.

— Что случилось, папа? Что-то не так?

— Можешь ты мне сказать, где твоя сестра? — спросил он, и в голосе его звучал нарастающий гнев.

Брезент снова откинулся, и наружу шагнула Ева, убирая назад волосы.

— Папа? Что случилось?

— Э-э… так ты все еще здесь! — сказал он запальчиво. — А я уж думал, ты уехала с этим… этим траппером!

Она посмотрела на реку. Место рядом с плотом было пусто. Каноэ исчезло. Лайнус уплыл…

— Я видел, что ты вертелась вокруг него, но сказал себе, что, по крайней мере, ты наконец обратила внимание на мужчину… пусть хоть такого тощака копченого… да разве это мужчина? Так, струйка дыма…

У нее на глаза навернулись слезы. Лайнус уплыл… «Я пыталась… что еще могла я поделать? Я хотела, чтобы он остался, я старалась удержать его рядом с собой…»

— Так ты по нем слезы проливаешь? Это что же должно означать? — у Прескотта вновь нарастали подозрения. Он схватил ее за плечо. — А, ну, говори, — почти кричал он, — что это значит?

— Ничего, па… Лайнус уплыл, вот и все…

— Когда ты легла спать?

— Рано было, — мигом соврала Лилит. — Я еще не спала,

Ева подняла голову.

— Нет, не рано. Я легла поздно.

— Дочка, — голос Прескотта звучал сурово. — Я задам тебе только один вопрос. Было что-нибудь такое, из-за чего мы с мамой должны тревожиться?

— Нет… нет, папа. Ничего такого не было.

Ева нырнула под навес, взяла тазик и пошла к реке вместе с Лилит. Под деревом, где она устроила для него ложе, остались только сложенные ветки. Одеяла исчезли.

— Лилит… смотри! — Ева обошла вокруг дерева и показала рукой. На стволе были глубоко вырезаны два сердца — совсем недавно. Их соединял глубокий разрез в коре. Лилит смотрела с интересом — и с завистью.

— Ты говоришь… ты хочешь сказать, что действительно заставила взрослого мужчину сделать это? И эти нелепые слова говорить ты его тоже заставила?

— Да… точь-в-точь как в книге. И, кажется, ему это понравилось.

— Ева Прескотт, ты врешь почище, чем твой папаша! Ты сама вырезала эти сердца!

— Не стану говорить, что мне не пришлось подлизаться, но все же он это сделал. Он сказал, что это случай серьезный, все равно что проходить речной порог без весла.

— Но это все-таки не удержало его рядом с тобой! Я так думаю, он согласился на все эти глупости, лишь бы поскорее от тебя отвязаться и удрать. Ты ж знаешь, какие они, эти бродяги… вовсе им не хочется оставаться на одном месте. Считай, тебе повезло, что он уплыл. Или ты хочешь бродить всю жизнь, как какая-нибудь скво? Как индейская женщина? Видать, к таким он только и привык.

— Я увижу его снова, — сказала Ева с глубокой убежденностью. — Я знаю это… и, во всяком случае, у него нет жены и шестерых детишек. Пока что нет!

* * *

Вечер опустил на реку прохладу. Солнце садилось у Лайнуса за спиной, косые лучи окрасили потемневшую воду реки угасающими цветами. Обрывистые берега теперь поднимались выше, стволы лесных деревьев сливались в сплошную черную стену, хотя верхушки все еще выделялись неровной линией на фоне неба.

День тянулся медленно. Течение казалось более сильным, чем прежде, а может быть, он греб не так усердно. Его раздражало, что мысли, помимо воли, все возвращались к этой девушке на последней стоянке. Обычно его разум был кристально чист и открыт для восприятия впечатлений, предостережений, признаков опасности. Инстинктивно он улавливал каждую перемену света и тени, любой намек на движение…

— Да, это женщина что надо, — сказал он вслух. — Будь я из тех парней, что хотят жениться…

Он заметил белую надпись раньше, чем смог разобрать слова. Объявление стояло прямо на берегу, а за ним вверх по обрывистому склону поднималась тропка к пещере, внутри которой были видны, слабые отблески огня.

Он подгреб чуть поближе, чтобы прочитать надпись, слегка подгребая веслом, пока его проносило мимо.

«ЗДЕСЬ ПРОДАЕТСЯ ДОБРАЯ СТАРАЯ ВЫПИВКА»

Это было приглашение — и вызов. А вообще-то, уже довольно поздно. Если выпить стаканчик-другой, можно будет крепко заснуть и хорошо выспаться… а он нечасто позволял себе спать по-настоящему.

— Н-ну… ладно. — Он ловко повернул каноэ и направил к месту, где были причалены две лодки-долбленки .

Из пещеры наверху доносились едва слышные звуки музыки — кто-то наигрывал на гармонике в веселом плясовом ритме.

— Н-ну!… — повторил он. — Против такого я не стану возражать. Это, конечно, не Питтсбург, но выпивка лишней не бывает… один черт, сколько ни пей, а опохмеляться придется…

Лайнус привязал каноэ, взял винтовку и пошел вверх по тропке. Левее, за деревьями, он заметил остатки другой тропы. Темно не было, хотя солнце уже село некоторое время назад. Старой тропой давно не пользовались, но, раз она тут есть, значит, кто-то жил здесь задолго до того, как появились эти люди. Скорее всего это была индейская тропа — а может, ее оставили какие-то давние охотники.

А потом музыка наверху замолкла, и кто-то выкрикнул:

— Посетитель!

У входа в пещеру появилась босая светловолосая девушка, довольно хорошенькая, хоть и одетая в какую-то рвань.

— Что, мистер, жажда замучала? — окликнула она. — Проходите, тут у нас виски первый сорт!

— Я сухой, как кузнечик на сковородке.

Лайнус вытер губы тыльной стороной ладони и прошел за девушкой в пещеру. Человек, который играл на гармонике, заметил Лайнус — а он обычно все замечал — тощий сухопарый парнишка, глянул на него как-то странно, с усмешечкой, как будто засчитал себе победу над Ролингзом.

Изнутри пещера была освещена пламенем костра, который горел в созданном природой очаге — дым вытягивался через отверстие в кровле пещеры. Был здесь бар — две доски, положенные на бочки, а за баром Лайнус увидел высокое узкое отверстие, ведущее в следующий грот. Через этот проем проникало легкое дуновение ветерка.

Два худых, сурового вида мужчин играли в карты, поставив у стены вместо стола упаковочный ящик. Еще один человек, облокотившись на доски, беседовал с седоголовым патриархом, который стоял за стойкой.

Патриарх протянул Лайнусу руку.

— Меня зовут Хокинст, са-а (так, по-южному протяжно, он выговаривал слово «сэр»). Полковник Джеб Хокинс, недавно из Алабамы. Куда направляетесь, са-а?

— В Питтсбург.

— Он по виду человек с гор, па. Бьюсь об заклад, у него в каноэ полно шкурок!

— О! Ну, са-а, я в восхищении? Человек, достаточно смелый, чтобы двинуться на запад, чтобы с отвагой противостоять индейцам равнин, чтобы одолеть расстояния и горы?.. Са-а, первая выпивка за мой счет. Садитесь, са-а!

Лайнус прислонил винтовку к бару и наблюдал, как полковник взял в руки оловянную кружку и глиняный кувшин.

— В этом виски никакого перца, никаких змеиных голов , са-а. Чистое зерно, сладкий поцелуй солода и вода из родников округа Бурбон в Кентукки. Лучшая ключевая вода по эту сторону от рая, са-а. Мы называем виски «бурбон», по названию округа.

Лайнус игнорировал кружку и потянулся за кувшином; наклонил его, оперев на согнутый локоть, и жидкость полилась ему в горло. Люди за карточным столом прервали игру и восхищенно уставились на него, разинув рты.

Наконец Лайнус остановился и перевел дух.

— Да, сэр? Вы правы. Настоящее виски, такое, что только глоточками цедить.

— Родники округа Бурбон, мой мальчик? Хорошего виски не приготовишь без чистой воды, а эта — самая лучшая. Вода из расщелин в известняке, вот что это за вода. Известняк удаляет все нечистое и оставляет только прозрачную, искристую воду. Пейте, са-а!

— Па, — сказала девушка с надеждой, — он же ведь траппер и все такое… как ты думаешь, может, он знает, что это у нас там за зверюга такая?

— Ну, Дора… может, он и знает. Са-а, — он подождал, глядя, как у Лайнуса ходит вверх-вниз кадык с каждым глотком виски, — словили мы какую-то пещерную тварь, какую в здешних краях никто отродясь не видел. Здорово интересно… может, вы нам скажете, что это такое…

— Не очень-то я разбираюсь в пещерном зверье… — Виски уже добралось до мозгов, и Лайнус ворочал головой замедленно. — Конечно, приходилось мне видеть в жизни кой-каких тварей, и мог бы…

— Она вон там, — Дора показала на внутреннюю пещеру, — можете взять кувшин с собой. — Заманчиво улыбнулась и протянула ему руку. — Я вам покажу.

В ее голосе слышался явный намек, что там можно найти не только зверя; да и сама она, — сказал себе Лайнус, — кобылка подходящая…

Свет факела отражался от стен. Она передала свой факел Лайнусу, взяла из кучки другой и подожгла. Эта пещера была поменьше, в нее доносился откуда-то далекий шум бегущей воды.

— А что, у вас много в Питтсбурге ласковых приятельниц?

— Ни одной — пока, во всяком случае.

— Мы с папой собираемся провести здесь зиму…

Теперь она была совсем рядом с ним, задела его бедром… Случайно ли?

— Я буду жить в отеле «Дюкесне-Хауз», если он еще не сгорел. — Лайнус отодвинул факел чуть в сторону и посмотрел на нее. Она была совсем молоденькая, но вполне округлая везде где надо, да и выражение глаз у нее было вовсе не такое уж наивное. — Вы уверены, что у вас тут действительно есть какой-то зверь?

— Мы его держим в яме, вон там.

Она показала на углубление в конце пещеры — довольно большое, футов шести в поперечнике.

— Чтобы что-то увидеть, надо наклониться поближе, а то там совсем темно.

Она держалась за его руку, как будто для защиты, и почти прижималась телом к нему сзади. Он поднял факел и наклонился над ямой.

— Так где?..

В последний миг он все понял — но сделать уже ничего не успел: девушка внезапно сильнее стиснула его руку и дернула вперед и вниз, сделав ему подножку. Он потерял равновесие и начал падать в яму, в темноту, сжимая в одной руке факел, в другой — кувшин.

Толкнув его вперед, она отдёрнула руку; он не увидел ножа, но почувствовал удар клинка… она запоздала с ударом, и нож только проткнул куртку, слегка зацепив кожу… а Лайнус тем временем уже летел в жуткую черноту провала.

Падая, он успел на миг увидеть ее лицо — в нем светилась отвратительная страсть. Факел коснулся воды на мгновение раньше, чем он сам, и резко зашипел, а потом он рухнул в воду в полной тьме. Она была немилосердно холодная… и он погружался все глубже, глубже, глубже в ревущую бездонную ночь.

— Он увидел зверя, па!

Хокинс заглядывал в проход, сжимая в руке двухствольный пистолет. Услышав слова дочери, он быстро повернулся к остальным.

— Отлично — а теперь вперед, ребятки! К нам еще не одна рыбка приплывет, прямо на сковородку. Перебираемся вниз, на остров!

Все немедленно принялись очищать пещеру и перетаскивать вещи в долбленки.

— Хорошая работа, Дора, — сказал Хокинс, похлопав ее рукой по плечу.

— Не уверена. У него очень твердые мускулы, и он упал слишком быстро.

— Практика — вот что для этого нужно! Вот у твоей мамочки была сноровка… упокой Господь ее душу…

* * *

Лайнус не знал, как глубоко он погрузился, но внезапно пришел в себя и замолотил руками и ногами, пытаясь выплыть вверх, на поверхность. Резкое падение в холодную воду протрезвило его… по крайней мере, частично, и когда он вынырнул из воды, рассудок уже действовал холодно и ясно.

Очевидно, он находился на дне ямы, но наверху не было света, и ни один звук не доносился сюда, кроме рева воды. Этот шум издавал какой-то подземный поток, соединяющийся с тем, куда он упал. Вцепившись в стенку ямы, он судорожно хватал воздух, чтобы восстановить дыхание.

«Черт, попался в ловушку, поймали, обвели вокруг пальца, как сосунка, но все это неважно… сейчас главное — выбраться отсюда… если получится.»

Осторожно перехватываясь руками по каменной кромке, он двигался вдоль стенок. Они были мокрые и скользкие; неровностей здесь хватало, но опоры для рук они не давали, так что выбраться наверх в темноте не было никакой надежды.

Поток, в который он свалился, тащил его на юг… а в той стороне протекала река Огайо.

«Насколько тут далеко до реки? Я шел от каноэ… ярдов пятьдесят? Может, и меньше. Часть пути поднимался вверх по склону… так что это место, где я цепляюсь сейчас за камни, вряд ли находится ниже уровня воды в реке… разве что на несколько футов… Подводный туннель… Будет ли выходное отверстие достаточно большим, чтобы человек мог пролезть. А вдруг там коряги и камни, перекрывающие проход?»

Он оставался на месте всего несколько секунд, но успел подумать обо всем — и четко осознал, что всем этим рассуждениям грош цена, потому что, как бы то ни было, все равно придется рисковать… Выбор прост— или умереть тут, на этом месте, или рискнуть и попробовать выбраться через темный, ревущий подводный туннель.

Не медля больше, он выпустил из рук опору и нырнул головой вперед, отдавшись на волю течения. Его швыряло, грубо колотило о каменные стенки, течение волокло его дальше, и он скользил по темному каналу с жуткой, как ему казалось, скоростью. В каком-то месте оба плеча на мгновение коснулись стенок… а потом его выбросило в более теплую воду, и он начал бешено грести, выплывая наверх.

Лайнус вылетел из воды, задыхаясь, — и вокруг него был свежий воздух, а над головой — яркие звезды.

«Какой я все же дурак! — это была первая мысль. — Трижды распроклятый дурак… вот так рисковать своей жизнью, когда можно было преспокойно остаться с той девушкой, этой… как там ее звали?..»

Ева…

Он доплыл до берега, выполз на сушу, увязая в грязном илистом дне, и долго лежал, восстанавливая дыхание. У него болело в груди. И еще ощущалась боль там, где ударил нож, но ему случалось получать раны и прежде… это пустяк.

Он перевернулся и сел; потом поднялся, с трудом сделал несколько шагов — и упал. Наконец сел снова — и увидел реку.

Он все еще сидел, медленно восстанавливая силы, когда заметил проплывающую мимо маленькую флотилию — две длинные лодки-долбленки и свое собственное каноэ.

Эх, была бы сейчас в руках винтовка… но у него был только нож, удержавшийся в ножнах под поясом из сыромятного ремня.

Он поднялся на ноги и попытался хоть немного отжать воду из кожаной рубашки и легин. Бахрома поможет воде стечь… Потом посмотрел наверх, в сторону пещеры. Там могло что-нибудь остаться… может, сумеет он чем-то воспользоваться…

Он больше не думал о Питтсбурге. Вез шкурок ему там делать нечего — но он не собирался так легко отказываться от них. Уж слишком много он рисковал ради них, слишком тяжко трудился. И, если уж на то пошло, то слишком дорого они ему достались, чтобы спустить их на выпивку за один сезон.

«В конце концов, что может человек получить от жизни? Как это Бриджер говаривал? Что каждый за свою жизнь может заслужить одну хорошую собаку и одну хорошую женщину…»

Эта мысль вызвала у него на лице улыбку.

«Интересно, что сказала бы на это Ева? Небось, вышла бы наружу и привела мне собаку.»

Эге, да он снова подумал о Еве… Да что он — глупый мальчишка? И эти глупости, чтоб вырезать на дереве два сердца, а потом еще бросать в них нож с шести шагов…

Шесть шагов! Он рассмеялся.

Ладно, вырезал он эти сердца, и это даже доставило ему удовольствие. Но шесть шагов? Он отошел назад и метнул нож в цель с двенадцати шагов, в темноте. Ну, правда, немного света от костров доходило…

Ладно, не до того теперь. Всему свое время…

А сейчас главное вот что: воры направились вниз по течению, и где-то им придется остановиться. Очевидно, то, что они с ним сделали, они проделают и с другими; уж слишком все хорошо спланировано, чтоб это был первый раз, уж слишком все гладко провернуто…

Нужна лодка или плот… Самое паршивое, что когда он свалился в эту яму, то потерял кувшин. Сейчас вовсе не вредно бы выпить…

Конечно, этот человек вор и убийца, но виски он продает хорошее…

 

Глава пятая

Лесистый остров был неширок, берега его обглодала и отшлифовала река. На верхнем конце острова, чтобы бросалось в глаза людям, спускающимся по течению, была устроена примитивная пристань — простой настил из едва ободранных жердей, приподнятый едва на пару футов над водой в крохотной бухточке. Над пристанью приколочена к столбу доска с надписью:

«МАГАЗИН БЕДЛОУ — ЧЕГО ВАМ НЕДОСТАЕТ? ПИТТСБУРГСКИЕ ЦЕНЫ»

Чуть подальше от пристани, в конце ведущей от нее тропки, стояло бревенчатое сооружение под брезентовой крышей. Марти, тот, что играл на гармонике, остановился, опустил на землю тючок шкурок и вытер пот со лба.

«Хорошо бы, — подумал он, — чтоб папаша изобрел какой-нибудь способ полегче делать дело… вот только он здорово норовистый и упрямый. Может, так сказывается на человеке, если он едва-едва ускользнул от виселицы… но у папаши одно на уме — все время менять места, и все время в спешке».

Марти взвалил шкурки на плечо — и тут появился Хокинс.

— Тут будут появляться переселенцы и всякий другой люд, так ты смотри, работай ловко и разговаривай любезно, — сказал он. — Мы должны на людей производить хорошее впечатление. А лодку эту утопи.

— Па, — запротестовал Марти, — но это же хорошее каноэ. Стыд и позор такое дырявить и топить…

— Делай то, что тебе твой папаша велит, — резко оборвал его Хокинс. — Мало ли кто мог видеть это каноэ? Нам вовсе ни к чему, чтоб люди задавали вопросы!

Марти снова опустил тючок на землю.

— Па, а куда они едут? Ну, все эти люди…

— На запад… какой-то новый исход, сынок. В первый раз такое переселение с тех пор, как сыны Израилевы ушли из плена египетского. Свет такого еще не видел, люди и» всех стран, Господом созданных, устремились на запад, плывут, как приливом их несет, кто пешком, кто на фургонах, кто верхом. Ты гляди на это все, сынок, и запоминай — этот люд едет заселять новую землю.

— Так что, и мы тоже когда-нибудь двинем на запад, па?

— Не думаю, сынок. Мы — одно из препятствий на дороге у этих путешественников, этих странников земных. И, могу добавить, быть таким препятствием — занятие куда более прибыльное, чем взращивать злаки, пахать землю или там… боронить… Это уж точно… или, кстати, чем копать золото…

Полковник Джеб Хокинс лихо сдвинул шляпу набекрень.

— Слушайся, сынок, своего старого папашу! Мир населен людьми двух сортов: ограбленными и грабителями… и, как мне представляется, несравненно лучше быть грабителем. А теперь — смотри в оба. Люди будут приезжать…

Хокинс повернулся, чтобы уйти обратно в сооружение под брезентовой крышей, но остановился и добавил:

— И слышишь: не забудь уничтожить это каноэ!

Когда Марти уложил в хижине последний тюк пушнины, он вернулся на пристань, чтобы затопить каноэ. Не хотелось ему делать это, просто рука не поднималась — уж больно хороши были красивые, чистые обводы лодки… Он перевернул ее днищем кверху и ударил по нему камнем — но только после нескольких ударов кора треснула. Потом он столкнул каноэ в воду и затопил, на всякий случай пригрузив камнями.

А после подумал о винтовке того человека с гор. Хорошо бы папаша отдал ее ему, а не продавал. Папаша всегда предпочитает все продать, а его собственному сыну приходится обходиться без винтовки.

Но тут его глаз поймал какое-то движение вдали на воде.

— Па-а!.. — закричал он. — Плот идет!

Из-за деревьев появился еще один человек и, прикрывая глаза от солнца, посмотрел вверх по течению.

— Два, — бросил он через плечо. — Два больших плота…

Марти смотрел, как приближаются плоты, и ему было немного жалко этих людей.

«Ладно, — думал он, — папаша знает, что делает. Во всяком случае, обычно все получается, как он говорит… только временами люди на этих плотах такие славные… Дора — она точно такая же, как папаша. Она круто берется за дело… как с этим человеком вчера вечером… — Он, нахмурившись, смотрел на плоты, и почти надеялся, что они не остановятся. Ему вдруг стало завидно. — Почему мы с папашей и Дорой не можем отправиться на запад сами? Папаша всегда прикидывается землевладельцем, но иметь свой кусок земли на самом деле… это было бы здорово».

Однако ему даже в голову не приходило бросить их и жить самому. Они — семья, и всегда должны быть вместе. Ему никогда не доставляло удовольствия то, чем они занимаются… он только один раз участвовал в убийстве, да и то во время драки. Это обычно делали Дора или отец, а он работал только снаружи.

Марти хмуро отвернулся от реки. Папаша знает, что делает. Они почти всегда при деньгах, и время от времени отправляются в город и тратят эти деньги; но пару раз ему случалось попасть туда, где только что вспахали землю… она пахла… или сено недавно скосили… и в такие минуты ему хотелось иметь свою землю.

* * *

Зебулон Прескотт разглядел узкий остров издали и выпрямился, держа одной рукой рулевое весло, а другой прикрывая глаза от солнца. Там вывеска, что ли, какая-то… и вроде как строение.

Плот Харви плыл чуть впереди, и Харви крикнул:

— Остров! Остановимся?

— А как же! — ответил Прескотт. Теперь они подплыли уже достаточно близко, чтобы разобрать надпись. — Похоже, не скоро нам попадется другой магазин. Разузнаем, может, новости какие есть на реке…

Говорили, что на Огайо есть водопады, и хоть кое-кто твердил, что не такие они страшные, но для человека, У которого семья на плоту, любой водопад или порог — дело серьезное… Он подгреб рулевым веслом и направил большой плот к волнолому.

Это был естественный барьер из камней и наносов, частично прикрывавший мелкую бухточку с акр площадью, где была построена пристань. Большие плоты были неповоротливы, но бухточка располагалась так удобно, что потребовалось всего несколько взмахов длинными веслами, чтобы направить плот в заливчик.

Такие плоты сильно разнились по размеру, в зависимости от материала, который подвернулся под руку строителям, и от их нужд. У Прескотта плот имел чуть больше двадцати футов в длину и пятнадцать футов в ширину. В середине плота стояла будка — просто каркас из жердей, обтянутый палаточным брезентом, семи футов длиной, шести — шириной. За будкой были сложены их пожитки, накрытые другим куском натянутого брезента.

Плот Харви был практически таким же, только будка побольше — в ней помещались и люди, и вещи.

Сам полковник Хокинс вышел на пристань приветствовать прибывших. Он поднял шляпу и жестом пригласил их в магазин.

— Меня зовут Бедлоу, джентльмены! А это — пристань Бедлоу! У нас есть все товары и припасы, что для людей, что для зверья…

Зебулон Прескотт стоял в нерешительности. Отвернувшись от Бедлоу, он смотрел на магазин. Человек этот ему сразу не понравился, но, с другой стороны, он видел возбужденные лица Ребекки и девочек, и понимал, что им невтерпеж сделать покупки в настоящем магазине.

Бедлоу этот — чистый пустозвон, Прескотт таких людей недолюбливал, но он надеялся присмотреть кое-что в магазине. Ему были нужны некоторые вещи, и что-нибудь он бы купил, если цены будут подходящие. В конце концов, когда человек начинает устраиваться на новом месте, ему не обойтись без инструмента, а он кой-чего прозевал, собираясь в путь…

— Проходите в магазин, почтенные люди! Добро пожаловать на Пристань Бедлоу! Проходите — все! Мои ребята присмотрят за вашими вещами!

Все были рады оказаться на берегу, всех будоражила возможность купить что-нибудь. Они толпой двинулись к магазину, смеясь и переговариваясь.

«Магазин» был хорошо снабжен добычей, взятой у нескольких ограбленных переселенцев, и товарами, купленными у бродячих торговцев. Формы-пулелейки, порох, кремни, ножи, топорики, бухты веревок, большие обоюдоострые топоры, пилы, штуки брезента… а также несколько подержанных винтовок, револьверов и дробовиков — вот такой товар предлагался на продажу.

Сбоку на доске были расставлены несколько флаконов туалетной воды, разложена дешевая бижутерия и дюжина гравюр-литографий.

Лилит схватила флакон туалетной воды.

— Папа, можно мне взять эту туалетную воду? Тут написано, что это настоящая парижская парфюмерия!

Зебулон взял флакон — осторожно, пальцами.

— Пятнадцать центов? Это слишком дорого.

— Правильно, са-а! — сказал Хокинс. — Экономь пенни, а доллары сами нарастут. Думаю, человек с вашей рассудительностью, са-а, заставит нарасти много долларов.

— Ладно, мистер Бедлоу, — сухо ответил Зебулон, — я всю жизнь выбивался из сил, чтобы увернуться от богатства, и, думаю, справился неплохо. И что у меня лежит в чулке, там и останется.

— Ну, точь-в-точь мои мысли, са-а! — Полковник повернулся к Харви. — А вы, са-а, — вы, я вижу, человек с достатком. Да такой человек, как вы, может себе позволить расход хоть и тысячу долларов!

Харви едва глянул на него, потом перевел взгляд на Сэма, который взял с полки винтовку и вертел ее в руках. На ложе были выжжены инициалы — «Л. Р.».

— Па…

Что-то в голосе Сэма привлекло внимание Зебулона, он повернулся и подошел к сыну, держащему в руках винтовку.

— Па, — сказал Сэм, понизив голос, — ты видел эту винтовку раньше?

Хокинс, видимо, что-то услышал — он быстро взглянул на них, а потом перевел взгляд на Дору. Та разговаривала с Евой.

— А книги у вас какие-нибудь есть? — спросила Ева.

— По-моему, у нас есть календарь. Я посмотрю. — Дора уголком глаза поймала отчаянные сигналы отца и торопливо вышла за дверь.

— Это его винтовка, — прошептал Сэм. — Но как же она оказалась здесь, если он уплыл вверх по течению? И он бы никогда, ни при каких обстоятельствах не продал свою винтовку!

Зебулона охватила внезапная паника. Убирайся отсюда, — подсказывал ему инстинкт, — немедленно уматывай отсюда!

— Сынок, я думаю…

Внезапно брезентовая стена магазина рухнула, и они увидели четверых мужчин с жестокими глазами, глядевшими через прицелы направленных на них винтовок. Ребекка пронзительно вскрикнула и прижала к себе Зика. Зебулон осторожно повернул голову. Еще три винтовки смотрели им в спину.

— Ну-ну, только полегче! — предупредил полковник. — Не нужно ничего бояться. Тут женщины и дети, думаю, никому из вас не хочется, чтобы началась стрельба.

Зебулон Прескотт колебался. В нем нарастало бешенство. Сэм беспокойно смотрел на отца. Он хорошо знал его нрав — обычно добродушный и дружелюбный, Зебулон был вспыльчив и становился бешеным, как бык, когда его задевали.

— Мы стоим, с места не двигаемся, — спокойно сказал Сэм.

Как будто сговорившись, все мужчины из их группы повернулись лицом к речным пиратам. Зик вырвался из рук матери и стал вместе с другими.

Брискли, Хокинс, Марти и Дора принялись обыскивать пленников, отбирая у них все мало-мальски ценное, и тщательно держась в стороне от линии огня.

— Приободритесь, почтенные люди! — весело приговаривал Хокинс. — Это же в самых благородных традициях — идти вперед и завоевывать дикий край голыми руками и стойкими сердцами! Мы вас оставим на этом острове, и если вы будете держаться спокойно, то, может быть, даже дадим вам топор, чтоб вы могли построить новые плоты и устремиться дальше, в духе ваших предков. Американцев одолеть нельзя!

— Я еще увижу тебя в петле, Бедлоу! — свирепо прорычал Прескотт. — Я увижу тебя повешенным, даже если это будет последнее, что я увижу в жизни!

* * *

Лайнус Ролингз, направляя веслом старое каноэ, рассматривал остров на стрежне. Глубоко погрузив лопасть весла, он повернул каноэ к поросшему кустарником берегу. Когда он накануне проплывал мимо этого острова, направляясь вверх по течению, никакой вывески на нем не было… а теперь она появилась, и написанные краской буквы имели знакомый вид. Привыкший читать следы, оставленные всевозможными животными, он сейчас находил в начертании букв что-то, как ему казалось, знакомое. А если он ошибается, так это выяснится очень скоро…

Там, на берегу, когда он отдышался и восстановил силы настолько, чтобы обследовать место, где его одурачили и ограбили, он обнаружил, что пещера покинута. Вернулся к реке, туда, где причаливал, но там не нашлось ничего, на чем можно было бы плыть — все исчезло.

Вот тогда Лайнус вспомнил заброшенную тропинку, которую заметил, когда в первый раз поднимался к пещере; он возвратился к этому месту, пошел по старой тропе и вышел к крохотному потаенному заливчику. В кустах было спрятано дряхлое каноэ с пробоиной в борту. Он заделал дыру березовой корой, ободранной с ближайшего дерева; заплату он поставил кое-как, не потратив на работу и часа. Каноэ было брошено здесь давным-давно, и вряд ли грабители догадывались о его существовании. А весло он нашел самым простым способом — посмотрел в тех местах, куда сам бы его спрятал, будь это его лодка…

Он привязал каноэ у самого берега острова, под нависшим деревом, и осторожно пробрался через кусты к пристани. Подполз поближе, ловко, как индеец. Жаль, из оружия только нож.

Вниз по тропинке спускались люди, неся пушнину… его пушнину.

— Мы что, смываемся? — спросил один из них.

— Со всеми потрохами, — сказал Марти. — Папаша хочет, чтобы мы с этого места умотали раньше, чем появятся другие. Сейчас на Огайо чертова уйма народу, а вы знаете папашу… Он не любит сидеть на одном месте. Может, через полгода, может через год он снова сюда вернется и будет работать на тех же местах.

Марти посмотрел на плоты.

— Отвяжите плоты, когда закончите. Спустим их на пороги, пусть там разобьются.

Люди, носившие пушнину, пошли обратно за следующей порцией груза, а Марти забрался в долбленку и принялся укладывать винтовки.

Без единого звука, как призрак, Лайнус пробрался обратно в кусты, а оттуда сполз в воду. Нырнул и под водой поплыл к пристани. Не прошло и двух минут, как он бесшумно вынырнул под настилом. На минуту замер неподвижно, восстанавливая дыхание. Наверху возился Марти, сквозь щели сыпался песок, падали чешуйки коры с жердей. Корма долбленки отошла от причала, и Марти наклонился, чтобы подтянуть лодку поближе.

Один из людей, спускавшихся по тропинке с тюком шкурок, видел, как Марти схватился за долбленку… и исчез.

Человек этот остановился, тупо пялясь на воду и пытаясь понять, что же это он видел. Только что Марти был здесь, а теперь его нет. Лишь круги расходятся по воде…

Внезапно Марти вынырнул на поверхность, задыхаясь и крича от ужаса. Из раны в боку текла кровь. Потом он снова погрузился в воду.

Носильщик бросил тюк и с испуганным криком побежал обратно по тропе… но недостаточно быстро.

Лайнус вынырнул из-под причала, выхватил из долбленки винтовку, вскинул к плечу и выстрелил в тот момент, когда убегающий носильщик должен был вот-вот исчезнуть из виду. Но слишком опытный был охотник Лайнус, чтобы промахнуться с такого расстояния…

Убегающий вскинул руки и повалился лицом вперед, скрывшись из виду.

Лайнус мгновенно кинулся в кусты и замер неподвижно. У него не было ни пороха, ни пуль, и его разряженное оружие сейчас годилось только как дубинка.

Быстро пробравшись через кусты, он подполз к полянке, где был магазин. Полковник Хокинс стоял снаружи с двухствольным пистолетом в руке. Он прислушивался, пытаясь понять, что произошло на пристани.

Лайнус быстро оценил ситуацию у магазина и понял, что сможет действовать быстро, если вмешается Зебулон или Сэм. Он вытащил из-за пояса нож и метнул в спину человеку, который сторожил их.

И сразу же как будто ад разверзся. Зебулон выхватил из рук у падающего бандита винтовку и. держа ее за ствол, сильно ткнул в лицо второго охранника, который стоял у стены магазина. Тот качнулся назад, а Зебулон перехватил винтовку за приклад. Оба выстрелили одновременно. Бандит промахнулся, его пуля ударила в дальнюю боковую стену, отщепив кусок коры. А выстрел Зебулона свалил врага…

Хокинс мгновенно развернулся и выстрелил. Его первая пуля попала в Сэма. Тот повалился на колени. Вторая пуля убила Колина Харви. Хокинс пригнулся и бросился в кусты. Фалды сюртука развевались на бегу. Дора, которая была снаружи, на полянке, помчалась за ним следом.

Размахивая ружьем, как дубинкой, Лайнус бросился вперед. Правда, ему никогда в жизни не приходилось драться на дубинках, но он сумел уложить последнего из людей Хокинса.

Ева, которая вместе с матерью и Лилит отступала к кустам, узнала Лайнуса. Ее глаза поймали его худощавую быструю фигуру в тот момент, когда он выскочил из кустов и кинулся в драку.

— О, это он! — вскрикнула Ева. — Это он!

Как всегда в подобных случаях, схватка закончилась так же внезапно, как и началась. Мгновение назад раздавались крики, выстрелы, люди бежали и наносили друг другу свирепые удары, а теперь все затихло, светило солнце, тени падали от деревьев вокруг поляны… кто-то шумно переводил дыхание… кто-то приглушенно стонал.

Ребекка, позабыв о Зике, опустилась на колени возле Сэма. Харви вломились в кусты, преследуя Хокинса и Дору, а Ева бросилась к Лайнусу.

— Ты ранен! У тебя кровь на спине!

— Все нормально, — сказал он. — Мне надо собрать свои шкурки и двигаться дальше…

Она отступила назад, бессильно уронив руки, взглядом она искала его глаза.

— Так ты вернулся не для того?.. — Лицо ее потускнело. — Нет… я вижу, что нет. Они, значит, отобрали у… у вас пушнину, и вы вернулись за ней. Я должна была понять сразу…

Лайнус смущенно отвел глаза — он видел обиду у нее во взгляде и чувствовал себя виноватым.

«Это замечательная женщина, — подумал он, — с отважной душой… Ведь именно такое мужество меня всегда восхищало. Я-то видел, чего стоило ей, при ее гордости, прийти ко мне тогда. Вся беда в том, что я-не из тех парней, кто женится. Будь я таким, это была бы для меня самая подходящая девушка на свете, это уж точно».

Тяжело шагая, из кустов появились Харви.

— Они смылись, — устало сказал отец. — У них была долбленка в кустах на другом конце острова.

— Я стрелял, — сказал Брутус. — Думаю, влепил в него свинец. Но точно не знаю.

— Пусть удирают, — сказал Прескотт. — Их собственные грехи покарают.

Он боялся даже взглянуть на Сэма. Ребекка с помощью Лилит делала все возможное. Зебулона глубоко ужасала мысль, что он может потерять Сэма, он боялся услышать, что. у мальчика серьезное ранение. Сэм так изменился с начала путешествия, он стал мужчиной почти сразу, сам принимал решения, и в движениях у него появилась уверенность, какой Зебулон никогда не замечал в нем раньше.

Может быть, причиной тому было само расставание с фермой — фермой, принадлежавшей Зебулону. А теперь они просто Двое мужчин, делающих вместе одно дело, два самостоятельных человека, каждый из которых несет свою долю общей ноши.

— Глядя на раненого сына и на тело Колина Харви, Зебулон Прескотт впервые начал понимать, какой может оказаться цена этой дороги на запад.

«Нельзя добыть новую землю без крови и страданий. Мы проявили отвагу, когда бросили все и двинулись сюда, на реку Огайо. Что ж, может быть, нам придется дорого заплатить за свою отвагу. Мы ведь едва начали… сколько людей погибнет, прежде чем Запад будет покорен? Скольких убьют река, болезни, снежные бури, смерчи и наводнения? Сколько умрет от голода и истощения? До заснеженных гор и сияющих вершин путь долгий. Слава Богу, что мы не собираемся так далеко… И не стремимся дальше, к слову сказать…»

Потом он решил разобраться, что осталось в магазине. Не так уж основательно они могут пополнить собственные запасы — немного пищи можно взять, боеприпасов, пару лишних пулелеек — и оружие. Позвав на помощь Зика, он начал понемногу отбирать вещи. Все тут, или почти все, ворованное. Настоящие хозяева теперь, наверное, мертвые — или ушли дальше на запад. Порой это сводится к одному и тому же.

Лайнус Ролингз сложил пушнину на маленькой пристани. Он уже увидел свое каноэ на дне заливчика — неглубоко, всего несколько футов под водой — и надеялся, что сможет его починить. Нашел свою винтовку и пополнил запасы пороха и свинца.

Ева с матерью приготовили под навесом постель для Сэма, и Лайнус помог Зебулону перенести раненого.

Только когда все его шкурки были уже на пристани, он зашел в воду и выбросил из каноэ камни. Брутус Xарви помог ему вытащить лодку на пологий берег, и Лайнус проверил, большой ли требуется ремонт. Оказалось, что нужно заменить всего два куска березовой коры… недаром у Марти душа не лежала портить такое каноэ.

Лайнус негромко выругался и взялся за работу. Кажется, в эти дни он только и делает, что латает каноэ. Эта лодка была большая, довольно новая и, если не считать поврежденного места, в отличном состоянии. Дряхлое каноэ, которое он нашел в кустах возле пещеры, слишком мало для его груза — а жаль, оно легкое на ходу и поворотливое…

На тропинке у него за спиной раздались шаги… он внутренне сжался. Но даже при этом ощутил странную теплоту, ему было по-настоящему приятно. Он разозлился, что может так смущаться. Но, черт побери, чего же ему, в конце концов, хочется на самом деле?

Она подошла к нему и остановилась, глядя на поврежденное каноэ.

— Придется поработать, — сказал Лайнус, — но я его так залатаю, что будет как новенькое.

— Лайнус…

— Ева, давай больше не будем говорить об этом.

— Лайнус, я должна тебе сказать. Ты сам не знаешь, что у тебя на душе.

— Может, так — а, может, и нет. Не стану отрицать, ты все время была у меня в мыслях — и все же я пошел «поглядеть на зверя» с этой пиратской девчонкой. И всегда я буду бегать «поглядеть на зверя», Ева, — просто не так я скроен, чтобы быть фермером и мужем.

— Лайнус, больше я об этом не заговорю, независимо от того, увижу тебя когда-нибудь снова или нет.

— Вот так-то лучше, Ева. Храни тебя Господь… знаешь, я уж и не припомню, когда в последний раз говорил такие слова кому-нибудь…

Сдерживая слезу, она резко отвернулась и пошла к тропинке. Лайнус выпрямился. Какое-то мгновение ему хотелось окликнуть ее. Но он только угрюмо сцепил зубы. И сказал про себя: «Ты не создан для женитьбы. Не успеешь ты осесть на месте, как тут же начнешь вспоминать, как свистит ветер над Южным перевалом или как плещет вода в озере у подножия Тетонских гор. А шагая за плугом, ты будешь слышать ярые ветры в вершинах сосен на гребне Могольон в Аризоне, или плеск бобрового хвоста в каком-нибудь пруду в Зеленых горах. Нет, сэр! Лайнус, ты не создан для женитьбы, не приближайся ты к этому делу и на пушечный выстрел».

Он ободрал с березы кусок коры и принялся за дело — нужно было удалить поврежденный лоскут и поставить вместо него целый — но лицо девушки осталось у него в мыслях и мешало работать. Он потихоньку ругался и хмурился, пришивая заплату на место.

«Пора уже отправляться в Питтсбург… и чем скорее, тем лучше. И вовсе сейчас ни к чему предаваться нежным мыслям о какой-то девчонке-переселенке…»

 

Глава шестая

Был полдень, но на реке лежала тьма. Черная вздувшаяся вода быстро неслась, вспугнутая опускающимися все ниже черными, нависающими над головой облаками. Гром ворчал в далеких скальных коридорах, дождь все громче колотил по воде.

Плот Харви несся на четверть мили впереди, едва различимый сквозь стальную сетку дождя. Похоже, у рулевого весла стоял Брутус… он был крепкий, стойкий, с ровным характером. Никогда не приходил в возбуждение, никогда не тревожился; когда надвигались неприятности или опасность, он просто наклонял голову, набычивался и шел вперед — как делают все такие люди до своего последнего дня.

Когда другие ударяются в панику и вопят, когда они стенают и льют горькие слезы, кляня переменчивые времена, всегда остаются такие люди, как Брутус, которые просто продолжают идти вперед. Переменчивые времена, гнев, разочарование, поражение — все они воспринимают хладнокровно и стойко, и живут свою жизнь в спокойном упорстве…

Так Думала Ева, глядя из-под навеса на дождь. Брутус хороший человек, жалко, что он не тот, кто ей нужен. Правда, он тоже не проявлял к ней никакого особенного интереса сверх обычного дружеского внимания.

Зебулон щурился — дождь хлестал в лицо; он смотрел вперед, выискивая коряги. Лилит мучилась с веревкой, пытаясь покрепче натянуть брезент — жестокие порывы ветра совсем раздергали его.

— Поосторожней, Лил! — закричал он, стараясь перекрыть раскаты грома, шум ветра и дождя. — Осто-ро-о-ожнее!

За дождем уже не было видно плота Харви. Река как будто неслась еще быстрее… или это казалось из-за ветра и дождя?

Зебулон с тревогой смотрел вперед. Один сын раненый, другой — больной… девочки изо всех сил стараются заменить Сэма. Он до сих пор никогда не осознавал, насколько все они зависят от Сэма; внезапно его разум как бы разделился странным образом на две части — не оставляя мыслей о сыне, он одновременно пытался оценить реку и справиться с ней.

Удивительно, но он и в самом деле не знал своего сына. У человека есть дети, и он воспринимает их как данное; это твои дети, они выросли у тебя в доме, и ты знаешь их как облупленных. А потом однажды понимаешь вдруг, что они — люди. Личности со своими мыслями, мечтами и устремлениями… может быть, весьма далекими от того, что ты когда-нибудь мог себе представить.

Он думал о Сэме, сравнивая его с девочками — с Лилит, которая сама не знает, чего хочет… или, по крайней мере, еще не нашла названия для своих желаний… и с Евой, которая стремится к своей цели со спокойным упорством… Сэм видит его насквозь. Недаром он вспомнил, как отец ездил поглядеть на то представление и на тех артистов. Сэм увидел это в нем, прочитал все его мечты, как на бумаге написанные, и от этого Зебулону вдруг стало стыдно перед сыном. Сэм, по крайней мере, хоть что-то понял в нем — а что он знает о Сэме?

Неожиданно Зик, сидевший на передней части плота, повернулся и сложил ладони рупором.

— Отец! — закричал он, стараясь перекрыть ветер. — Это водопад! Водопад Огайо!

Зебулон испуганно выпрямился во весь рост, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь завесу дождя. Этого не может быть, этого просто не может быть… Водопад — на другом рукаве реки!

Если… если только они не прозевали места, где река разделяется. Но где же Харви? Не могли же они настолько оторваться… Он, значит, прозевал рукав, и Харви исчезли, они сейчас по ту сторону острова…

В нем нарастал страх. Он пытался преодолеть его, пытался не замечать мерзкого вкуса во рту. Пока что белой воды не видно, но Зик прав: уже чувствуется, как тащит течение, с какой силой давит оно на плот и на рулевое весло.

Теперь вода потемнела и стала гладкой, плот заметно набирал скорость. Знающие люди предупреждали, что он увидит белую воду, только когда станет уже слишком поздно, и что быстрина будет казаться безопасной. Только тот, кто сам проплывал в этих местах, может оценить опасность… тут все выглядит так спокойно, так гладко…

Зик снова закричал. В его голосе слышалась паника. Зебулон увидел впереди громадный камень. Вода кипела, переливаясь через него. А за первым камнем виднелся второй…

Ужас прошел по всему телу ледяной волной. Зебулон отчаянно работал длинным веслом, сражаясь с течением, он понимал, что ничего не сможет сделать с этим неуклюжим плотом — а течение уже волокло его на камни.

Плот теперь уже не просто несся по течению, он как будто ожил, ныряя и подпрыгивая в кипящей воде. Внезапно, в тот момент, когда нос плота приподнялся на гребне несущейся воды, порыв ветра сорвал тент, привязанный к бревнам и прикрывавший будку. Брезент рванулся вверх, как гигантский воздушный шар, Лилит отчаянно вцепилась в его край…

В следующее мгновение ее сбросило с плота, она упала в стремительно летящую воду, брезент заполоскал и полетел следом за ней.

Когда она вынырнула, Ева протянула к ней шест, но Лилит промахнулась — не успела схватиться, и вода унесла ее. В последний момент, прежде чем она исчезла из виду, они увидели, что она перевернулась в воде и мощно гребет, оседлав течение и пробиваясь в сторону берега.

— Па! — закричал Зик. — Брезент тащит нас! Обруби его! Обруби-и!

Бросив ставшее бесполезным рулевое весло, Зебулон схватил топор и, с трудом пробираясь по ныряющему плоту, принялся отчаянно рубить перепутанные веревки. Брезентовый тент, действуя как плавучий якорь, разворачивал плот боком.

Он непрестанно бил топором. С виду отчаянно, как попало, но удары были точны; наконец он обрубил все веревки, и тент унесло ветром. И вовремя — еще мгновение, и их плот перевернулся бы и опрокинулся.

— Выравнивай! Выравнивай его, па!

Зебулон кинулся к рулевому веслу, но его швырнуло вниз головой. Он почувствовал жестокий удар по темени, однако поднялся и схватился за весло — и в этот момент конец плота врезался в камень. Это был жуткий удар, от которого весь плот сотрясся, а потом течение потащило корму и развернуло его.

С нарастающим ужасом Зебулон увидел, что от удара лопнула по крайней мере одна из веревок, связывающих бревна, и они начали расходиться. Между ними показалась вода. Он хрипло закричал, выпустил бесполезное весло и кинулся к жене, сидящей возле Сэма.

— Держитесь! — кричал он. — Хватайтесь за бревна!

Ева слышала крик отца, но слов не разобрала, а в следующее мгновение бревна под ней разошлись, и она провалилась в ледяную воду.

И тут же бревна с грохотом сомкнулись у нее над головой. Она забила руками, чтобы не попасть под удар. Прямо перед ней одно из бревен уперлось в скалу, течение задрало его толстый конец, и бревно перевернулось,

Они услышали вопли, хриплый вскрик, увидела отца, одной рукой схватившего Ребекку. Бревна ударились друг о друга с пушечным громом, полетели щепки. Одна из них вонзилась Еве в щеку. Ева заколотила руками и ногами, выгребая вниз по течению и поперек реки.

Оглянувшись назад, она заметила несущееся бревно и успела уклониться от нацеленного в нее комля. Отчаянно вцепилась в шершавую кору, ощутила, как она обдирает ладонь, но сумела перебросить через бревно руку и повиснуть на нем.

Сам водопад был невысок, всего несколько футов, и с берега, наверное, выглядел совсем невинно. Она пронеслась через него, вцепившись в бревно, и вместе с ним вынырнула на поверхность. Внезапно бревно успокоилось и перестало нырять. Впереди виднелся широкий плавный водоворот, а дальше, ближе к берегу, вода была почти гладкой.

Освободив руку, она отбросила с лица мокрые волосы. Впереди мелькнул крохотный пляжик, на нем лежало что-то темное и неподвижное. У нее от страха сжалось горло, она принялась грести одной рукой и ногами, чтобы подогнать бревно поближе к берегу.

Когда ноги коснулись дна, она бросила бревно, выпрямилась и побрела на берег, с шумом разгребая воду.

При этих звуках темное тело вздрогнуло, поднялась голова. Это был Сэм… живой!

Она опустилась на колени рядом с братом, он с трудом сел. Передернулся всем телом и начал судорожно выкашливать из себя речную воду.

— Как ты, Сэм? Тебя не побило?

Он покачал головой.

— Я в порядке.

Она повернула голову, оглядываясь вокруг и опасаясь того, что может увидеть. Что-то — может быть, бревно, отсюда не разглядеть — застряло в прибрежных кустах. Больше ничего она не разглядела. Время было уже позднее, небо затянуто тяжелыми облаками.

— Как ты думаешь, они выплыли? Лил… ты видела Лил?

— Она, должно быть, на несколько миль выше по течению. — Ветер был холодный, она дрожала. — Сэм, нам нужен огонь.

Помогая друг другу, они добрались до деревьев. Ева собрала обломанные ветки и мусор, оставшийся после весеннего половодья. Потом под высоким деревом сложила хворост для костра. Отодрала с дерева кусок коры, отделила сухую внутреннюю часть и измельчила ее; и еще она нашла на стволе повыше немного сухого мха — его можно было использовать вместо трута.

Сэм с помощью кремня и кресала сумел после нескольких попыток добыть хорошую искру; мох задымился, Сэм принялся раздувать его, и наконец появился маленький огонек. Он осторожно подкладывал кусочки измельченной коры, потом маленькие веточки, пока наконец пламя не разгорелось.

К этому времени они оба уже тряслись от холода. Ветер все усиливался и пронизывал мокрую одежду насквозь. Они принялись строить из веток навес, хоть какую-то защиту от ветра на ночь.

Сэм воткнул поглубже в мокрую землю ветку-рогульку, потом нашел длинную ветку, один конец уложил на рогульку, второй — в развилку дерева. А после начал косо втыкать в землю другие ветки, опирая их на эту поперечину. Так получилась основа для навеса. Затем они торопливо наломали веток потоньше, заплели и закрыли ими основу. Когда навес был готов, они соорудили по другую сторону костра стеночку-отражатель, которая будет отбрасывать тепло в сторону навеса. И наконец сняли с себя верхнюю одежду и развесили вокруг костра на просушку, а сами прижались друг к другу, чтобы сберечь тепло.

Близился вечер. Дождь продолжался, но тяжелый ливень сменился мелкой моросью, которая, похоже, затянется на всю ночь. Время от времени Сэм поднимался и приносил еще веток, чтобы сделать навес поплотнее, или собирал сучья для костра.

Еве было страшно смотреть на брата. Лицо у него осунулось и посерело, рана снова начала кровоточить.

— Сэм? Как ты себя чувствуешь?

Он ответил не сразу:

— Нормально… просто страшно устал.

И повалился на мокрую землю возле нее.

— Ева… как ты думаешь, что случилось? С ними, я имею в виду… Ты думаешь, мы одни остались в живых?

— Не могу об этом думать… Я видела, как папа. держал маму… она ведь так и не научилась плавать.

— Она боялась воды…

С реки тянул холодный ветер. Пламя отчаянно плясало на сильном ветру, время от времени дождевые капли падали в костер и шипели. Навес плохо укрывал от ветра и дождя, но они могли, поддерживая небольшой огонь, держаться поближе к костру. Сэм в очередной раз побрел в лес и притащил поваленное деревце. Ветки с него он обломал и бросил в кучу дров.

Ева боялась подумать о Лилит и Зике. Лилит плавала отлично, лучше любого из них, даже лучше Сэма, но Зик был слабенький… по крайней мере, с виду. После его детской болезни мама вколотила себе в голову, что он слабый, хотя мальчик, пожалуй, всегда стремился быть на воздухе и двигаться…

Больше они не разговаривали, просто сидели у маленького огня, прижимаясь друг к другу, мокрые, промерзшие, жалкие, и поднимались с места, только чтобы подбросить дров. Ева старалась скрыть от Сэма свой страх. Ему надо отдохнуть, он совершенно обессилел… Но что с отцом и матерью? Где они?

Ветер усилился… еще не совсем стемнело. На востоке в мрачных облаках появился разрыв. Дождь кончился, но с деревьев еще срывались большие тяжелые капли, а иногда резкий порыв ветра стряхивал с листьев настоящий душ.

Ее одежда высохла, насколько это было возможно. Ева оделась и пошла вдоль берега. Она пробиралась в ту сторону, где заметила что-то темное, запутавшееся в кустах. Вечерняя темнота скрыла все вокруг, она ничего не различала…

Наконец она нашла этот предмет — это оказался тюк с одеждой, вынесенный водой на берег. Одежда не промокла, потому что была завернута в просмоленную парусину. Еще она нашла деревянное ведро и чайник — каким чудом чайник не затонул?..

И вдруг до нее донесся крик — и из лесу выбежал Зик, а за ним Лилит. Они бросились друг другу в объятия, крепко прижимаясь одна к другой, молча, без слов. Первым заговорил Зик:

— Где мама? С ней все в порядке? А папа?

— Там у костра Сэм, — сказала Ева — и больше она ничего не могла сказать. Лилит все еще была мокрая до нитки.

— Когда я выбралась на берег, — сказала она, — я поняла, что единственное, что можно делать — это идти вниз по течению и надеяться на встречу с вами.

— Ты не видела, что случилось?

— Зик мне рассказал. Я шла все время, как на берег выплыла… это было чуть позже полудня. — Она присела поближе к огню. — А Зика я встретила в полумиле отсюда.

— Сэм боится, что они не выплыли, — сказала Ева. — Мама не умеет плавать… а папа, конечно, пытался ее спасти. Он бы ее ни за что не бросил.

Сквозь разрывы в облаках начали проглядывать звезды. Они собрали веток побольше, чтобы расширить навес… Зик и Лилит сумели выплыть… так, может, и папа с мамой тоже?..

— Допустим, они… допустим, мы не найдем их, — сказал Зик. — Что вы собираетесь делать?

Лилит вызывающе вскинула голову.

— Я на запад не поеду, ну, уж нет! Мне этого никогда не хотелось, а теперь там для меня вообще нет ничего — и никого!

Ева молча переводила взгляд с сестры на брата и думала, что это конец чему-то… конец семье, которую они всегда составляли. Сначала не стало фермы — и с ней исчезло все знакомое, привычное… они остались без дома. А теперь не стало родителей… в душе она знала это наверняка.

Это был конец всему знакомому и начало всего нового, чему еще придется научиться.

А Лилит? Мама беспокоилась за Лилит, с ее странными желаниями, но Сэм, который был к Лилит ближе их всех, не тревожился. Она еще совсем молоденькая, но есть у нее внутри стальной стержень — и Сэм сумел это увидеть. Лилит проложит свою собственную дорогу, и на этой дороге она будет первопроходцем, как любой из них, а может, и в большей степени, чем они, потому что это будет совсем другая дорога. В каждом поколении находится человек, ломающий старые традиции… и Лилит как раз такая.

Сэм пойдет дальше на Запад, — думала Ева, — он ведь только о Западе и мечтал, бредил им задолго до того, как эта мысль запала в душу отцу. Папе он ничего не говорил, но делился с сестрами… и всегда думал, что в путь отправится он один, а не вся семья.

Ева подняла глаза и посмотрела на Сэма, который сидел по ту сторону костра.

— Ты бы лег, Сэм. У тебя усталый вид.

Вид у него был больной, а не просто усталый. Впрочем, он и возражать не стал. Просто заполз поглубже под навес и свернулся калачиком. Ева развернула сверток с одеждой, уцелевшей в смоленой парусине, и нашла отцовское пальто. Укрыла им Сэма, а потом расправила парусину, в которую была завернута одежда, и тоже набросила на него краешек. Им всем придется разделить эту парусину.

Налетел порыв ветра, зашептался с листьями. Зик поднялся, заполз под навес и прижался к Сэму, а она осталась у костра вдвоем с Лилит.

— Ты думаешь, они погибли, да? — спросила Лилит.

— Да.

— И я так думаю. Даже если их унесло далеко вниз, папа уже давно нашел бы нас — по костру.

— Лилит… что ты собираешься делать?

Младшая сестра плотнее укуталась в одеяло, которым была обернута одежда под парусиной.

— Не знаю. Единственное, что я умею — это играть на своем старом аккордеоне и немножко петь. Но мне нравятся люди. Я хочу быть там, где много народу… где происходят разные события… И мне хочется иметь красивые вещи.

Ева вслушивалась в говор реки. Сколько людей на протяжении столетий сидели вот так по ночам, слушая голос бегущей воды? Сколькие из них сидели у этой самой реки? Она вспоминала, как один человек рассказывал папе о странных курганах в краю Огайо, громадных искусственных холмах, насыпанных с никому не известной целью никому не известным народом, куда более чуждым, чем можно вообразить. Вот эти самые люди могли сидеть возле этой реки — могли здесь сидеть строители курганов, индейцы, первопроходцы… кто знает?

Она подняла глаза к деревьям. Какие они громадные, старые… просто великаны… нелегко будет расчистить

здесь участок земли. Но потом она вспомнила, что мельком заметила луг, лежащий за этими деревьями… только мгновение она видела его, но он остался в памяти — большой луг, поросший высокой зеленой травой. Может быть, и не придется расчищать землю в лесу.

Это надо будет обдумать…

* * *

За много миль от нее Лайнус поднялся с рассветом и взялся за работу. Починка каноэ заняла больше времени, чем он рассчитывал, потому что там оказалась вторая трещина, которую он сначала не заметил. Пришлось опять идти в лес за корой. Он долго выбирал, наконец нашел такой кусок, который его вполне удовлетворял… и понял, что тянет время.

Ничего тут на острове не было завлекательного, но он не хотел уходить. Стоит только двинуться вверх — и каждый гребок весла будет отдалять его от Евы.

Лайнус хотел погулять в Питтсбурге, а потом отправиться в Нью-Йорк или еще куда-нибудь и поглядеть на океанские волны, о которых столько слышал. Должно быть. чертова прорва воды, еще больше, чем Большое Соленое Озеро, а некоторые говорят, что океан пошире, чем Великие Равнины. Он продолжал думать про Питтсбург, про это море-океан… но за всеми этими раздумьями таились мысли о Еве.

Он старательно пришил заплату, потом выпрямился — и увидел, что к острову приближается долбленка, подгоняемая неслышными усилиями двух гребцов.

— Здравствуйте! — окликнул его человек, сидящий на носу долбленки. Одет он был в линялую красную рубашку, на лице сияла широкая приветливая улыбка. — Вы куда — вверх, вниз?

— Да вот, поправлю это каноэ и двину в Питтсбург.

Они остановили лодку в тихой воде у пристани, и человек в красной рубашке предложил Лайнусу жевательного табаку. Тот поблагодарил и отказался.

— Мы людей повстречали на реке, ниже водопада… Харви их фамилия. Так вот эти Харви говорят, жуткий случай там произошел. С ихними друзьями.

У Лайнуса внутри что-то замерло. Он поднял глаза:

— Случай, говорите?

— Какие-то люди, которые путешествовали вместе с этими Харви, в непогоду поплыли не в тот рукав реки… и их пронесло через водопад.

— Как фамилия людей этих, не слышали?

— Прескотт, так вроде бы… эти Харви говорят: хорошие люди были. — Он помедлил, жуя табак. — Харви сказал, что сына потерял в схватке с речными пиратами где-то в этих местах.

Лайнус мотнул головой на остров у себя за спиной.

— Он прямо вон там похоронен. А что насчет Прескоттов? Кто-нибудь спасся?

— Харви не знает. Он был уже на двадцать миль ниже по течению и не видел никого из них, ну, и думает, что все погибли, всей компанией…

Подал голос человек, сидящий на корме долбленки.

— Пора нам дальше грести. — И улыбнулся Лайнусу. — Сдается мне, приятель, вам тоже надо поторопиться, а то, я вижу, у вас виски на исходе.

Лайнус вернулся к своей работе и закончил ее в считанные минуты. Поднял каноэ, столкнул на воду. Постоял, глядя, не появится ли где течь, но днище было сухим. Пока он так стоял, в голове у него была пустота — просто стоял и тупо смотрел на дно каноэ.

Наконец он начал грузить свою пушнину, размышляя за работой, и к тому времени, когда каноэ было загружено, понял, что не хочет жить в мире, где нет Евы.

Душа у него как будто опустела — ни чувств, ни воли — ничего. Девицы и виски Питтсбурга его больше не манили; даже желание посмотреть на океан представлялось ему сейчас пустым и бессмысленным капризом.

Она погибла… Ева погибла.

До этой минуты он не сознавал, как много она для него значит. Долгие годы он жил, думая лишь о себе. Он был свободен… и одинок.

Ева спокойно вошла в его жизнь со своим собственным одиночеством, и, страшась этого одиночества больше, чем ущерба для собственной гордости, пришла к нему. Спокойно и честно попыталась завоевать его.

В ней не было искушенности, не было женского искусства. Просто честная, открытая, искренняя девушка… он был нужен ей… а она была нужна ему.

Он горько раздумывал о годах, пролетевших так быстро, и наконец понял, что нетерпение в нем порождено его собственным одиночеством… оказывается, он нуждается в ком-то, в человеке, о котором он мог бы заботиться. Поначалу его странствия были рождены любовью к незнакомым, диким краям — к свободной, открытой земле с ее величественными горами, реками, текущими Бог знает откуда, с ее возвышенной красотой… но через какое-то время оказалось, что одной только незнакомой земли еще не достаточно.

Теперь, когда Евы не стало, он понял это.

Но… а если она жива? Может, она в эту минуту лежит там где-то на берегу реки, одинокая, раненая?

Он достаточно долго жил в диких краях и из опыта, своего и чужого, хорошо знал, какие невообразимые тяготы и мучения может перенести человеческое тело. В горах любому известна история Хью Гласса, которого порвал медведь-гризли и бросили умирать спутники; но он прополз сотню миль, а потом прошел пешком еще несколько сотен, бился со стаей волков за дохлого бизона — и сумел выйти к людям.

Любому в горах известна история Джона Коултера, которого сиксики-черноногие прогнали сквозь строй, любой знает, как он сумел прорваться через линию воинов и, голый, в чем мать родила, удрал, а черноногие бросились за ним в погоню. Он убил самого первого из преследователей его собственным копьем и исчез, ушел босиком через горы; ноги у него превратились в жуткое месиво мяса и крови… но он ушел от погони и выжил.

Лайнус знал сам по крайней мере двоих людей, которые выжили после того, как с них сняли скальп… а рассказов таких слышал множество.

Он уложил последний тюк шкурок, накрыл груз оленьими кожами и привязал покрышку к бортам. Больше он не раздумывал. Он действовал быстро, потому что хотел знать правду наверняка. Если она умерла, он должен в этом убедиться своими глазами. Если она лежит где-то, раненая и одинокая, он должен прийти ей на помощь.

Он столкнул лодку и поплыл вниз по течению. Здешний водопад не опасен для человека в каноэ, который проходил по бурным водам Йеллоустоуна и Снейка. Для лодки побольше или плота он страшен своей обманчивостью… Лайнус глубоко погрузил лопасть весла в воду и швырнул каноэ в пасть быстрины.

Она могла уцелеть, она должна была уцелеть!..

* * *

Лайнус заметил их на берегу раньше, чем они увидели его. Он увидел их, но не мог разглядеть, потому что каноэ летело по крутой струе к водопаду… потом по самому водопаду… он глубоко погрузил весло и бросил каноэ в пространство. Оно ударилось о воду с гулким всплеском… взмах весла, еще один — и он вырвался из бурлящего котла.

— Это Лайнус, — сказала Ева и пошла ему навстречу.

Он вытащил каноэ на берег, обернулся к ним — и их лица сказали ему все, что ему надо было знать — их лица и те немногие вещи, которые им удалось вытащить из воды.

Сэм был худой, изможденный, видно было, каких усилий ему стоит просто держаться на ногах. Пройдут недели, а то и месяцы, прежде чем он придет в норму. Зик выглядел получше, но этому мальчику еще надо подрасти и набраться сил.

— А ваши родители? Они…

— Мы похоронили их вон там, — тихо сказала Ева. — Они утонули вместе. Мама не умела плавать, а папа был не такой человек, чтобы ее бросить. Мы нашли их в кустах, чуть ниже по течению.

— Ну, если кому и положен прямой билет на небеса, так это им, — сказал Лайнус, а потом встретился с ней глазами. — Ева… я такой уж мастак говорить, и не особенно я умею ухаживать за женщинами, но всю дорогу, пока я плыл сюда, я себе твердил, что, если найду тебя живой… Ева, хочешь поехать на восток со мной вместе?

— Нет, Лайнус, я остаюсь здесь. Я отсюда ни на шаг не сдвинусь, ни в одну сторону, ни в другую. Мама и папа… они хотели иметь ферму на западе, и вот до этого места они добрались. И мне кажется, сам Господь хотел, чтобы они здесь остановились… навсегда…

— Ева, Сэму нужно лечение и отдых, а зима не за горами. Я имею в виду, что осталось не больше двух месяцев, меньше даже, — до белых мух. А зимы здесь суровые.

— Я остаюсь, Лайнус. Мой дом будет прямо вот на атом месте.

— Мне неприятно это говорить, вы потеряли близких и все имущество… но вы поступаете неразумно, Ева. Да мне и не нужно вам это объяснять…

— Половина людей, отправляющихся на Запад, поступает неразумно, Лайнус. Вы знаете это так же хорошо, как и я.

Лайнус долго смотрел на нее, а потом поднял взгляд и огляделся вокруг. Их окружал густой лес из громадных деревьев, под которыми почти не было подлеска — девственный лес, которого никто никогда не рубил, поэтому кусты и не могли вырасти.

Но потом его внимание привлек луг — как раньше он привлек внимание Евы. Он повернулся и крупными шагами направился к опушке, чтобы осмотреть луг и возвышающийся над ним крутой, поросший травой склон. Да, — согласился он неохотно, — это хорошее место, очень хорошее.

Струйка воды, стекающая по склону, означала, что где-то наверху есть родник, а ручей, пробегающий по лугу, имел ширину от трех до четырех футов, а в глубину — около половины того. Трава хорошая, а почва, судя по траве и другой растительности, — богатая и плодородная.

Он уже успел заметить следы и помет оленей — глаз опытного охотника не пропускает таких вещей. Немного раньше, спускаясь по реке, он видел у кромки воды черного медведя. О, эти места богаты дичью, никаких сомнений!

Река — удобное средство сообщения. Отсюда человеку легко спуститься до Миссисипи с любым товаром на продажу, какой у него найдется — с пушниной или еще с чем.

Тут можно выращивать все, чего не даст лес.

Вот на той террасе можно построить отличный дом — бревна брать со склона наверху. Топлива на зиму тут хватит — сушняк, бурелом… А если тебе охота живность завести, то по кустам всегда найдутся отбившиеся телки. Он знал, что переселенцы, направляющиеся на запад, временами теряют скот.

Он вернулся к Еве и сказал:

— Ева, ты — мудрая женщина. Будем надеяться, что я ушел «поглядеть на зверя» в последний раз.

Он повернулся к остальным.

— Приглашаю вас всех остаться с нами. Здесь будет ваш дом, пока вам не надоест — или когда вам придет в голову вернуться сюда. Сэм я думаю, ты предпочтешь двинуть на запад, но тебе лучше какое-то время побыть здесь — пока силы не восстановятся. Зик, будь с нами, прошу…

Он повернулся к Лилит, но она отступила назад.

— Я уезжаю на восток, Лайнус. Им я это уже сказала, и теперь то же самое скажу вам. Я не хочу жить на ферме.

— Что ж, я так и предполагал, — ответил он спокойно. — Если не чувствуешь, что ты должна, значит, ты не должна. Но лучше б ты подождала, пока я продам пушнину. Вещи… тебе понадобятся кое-какие вещи. Если женщина отправляется на восток и собирается жить среди порядочных людей, ей надо быть одетой как следует. По одежде встречают. И еще, я думаю, у тебя дела пойдут лучше, если ты будешь с аккордеоном… вроде того, что у тебя раньше был.

Он достал трубку и аккуратно набил ее.

— Когда я продам пушнину, то позабочусь, чтоб ты была как следует одета и чтоб у тебя были какие-то деньги на первое время. А потом — живи как хочешь.

Лилит хотела было заговорить, но к глазам подступили слезы и, резко отвернувшись, она убежала к реке.

Ева, раз мы уж собрались остаться здесь, так надо выбрать место для дома. Пошли вместе, ребята. Нам понадобится совет, это уж точно.

Они поднялись вместе вверх по склону к терраске — именно здесь надо ставить дом. Перед окнами будут луга, а справа — река, и им будут видны проплывающие лодки.

— По-моему, кухню надо устроить с этой стороны, — предложил Лайнус. — Когда женщине есть на что глядеть, ее не мучит чувство, что она заперта в помещении. А здесь ты будешь смотреть на лодки. Со временем их тут станет видимо-невидимо.

Он повернулся к Сэму.

— Даже если ты не собираешься остаться с нами, тебе стоит застолбить немного земли рядом со мной. Я буду обрабатывать ее, а если ты не захочешь вернуться, она будет моя. Ну, а если вернешься, так это твоя земля. У человека теплей на душе, когда он знает, что где-то есть у него клочок земли, своей земли.

Он повернулся к реке.

— И, конечно, нам надо будет устроить пристань. Свою собственную пристань…

 

Часть вторая. РАВНИНЫ

 

Глава седьмая

Клив Ван Вален остановился на углу и с отвращением поглядел на реку жидкой грязи, которая отделяла его от роскошного здания отеля «Плантатор», кичащегося двумястами пятнадцатью номерами и «самым большим бальным залом к западу от Аллеганских гор ».

Он вовсе не хотел оспаривать это утверждение. Единственное, чего он хотел — это перебраться через улицу, сохранив блеск элегантных башмаков парижской работы и не заляпав грязью красивый костюм из тонкого сукна, сшитый на заказ в Новом Орлеане.

Но вообще-то имелись у него проблемы и посерьезнее: Клив Ван Вален переживал полосу неудач за карточным столом и во всех прочих делах, а всякий опытный картежник знает, что любой человек окажется в проигрыше, если будет играть, когда ему необходимо выиграть.

Полоса невезения не была для него чем-то новым, потому что началась она, по сути дела, почти пятнадцать лет назад, когда его отец умер от сердечного приступа — а Клив тогда совершал гран-тур по Европе.

Добравшись домой так быстро, как позволило море, он обнаружил, что стервятники все-таки оказались быстрее: за этот промежуток времени состояние его отца таинственным образом испарилось. Едва достигший двадцати одного года, не имеющий никакого опыта в делах, выслушивал он многословные объяснения компаньонов отца — и знал, что они лгут… но они очень тщательно заметали следы.

Они показывали ему векселя, подписанные отцом, — и он знал, что это подделки, но не имел доказательств, а люди, надувающие его, были заметными фигурами в обществе и в деловых кругах. Короче говоря, доказательств у него не нашлось, и то незначительное сочувствие, которое испытывали к нему окружающие, полностью исчерпалось, когда он назвал самого Джона Нормана Блэка лжецом и вором.

Блэк вызвал его на дуэль, устроив целое представление, каковое имело целью продемонстрировать, со сколь глубоким сожалением уступает он этой печальной необходимости. Записной дуэлянт и искусный стрелок из пистолета, Блэк плакался всем знакомым, что поединок ему навязав силой и что самое последнее, чего ему хотелось бы — это стреляться с сыном бывшего компаньона.

Но на поле чести, когда они на мгновение оказались спиной друг к другу, а другие их слышать не могли, Блэк бросил через плечо:

— Если бы твой папаша не помер, мне пришлось бы убить его, потому что я его ограбил, а он про это дознался. А теперь я убью тебя.

Может быть, он надеялся разозлить Клива, чтобы тот потерял осторожность. Может быть, просто хотел повернуть нож в ране. Джон Норман Блэк стрелял без промаха и ничуть не беспокоился. Он сделал положенное число шагов, повернулся и опустил пистолет, наводя его на цель.

Клив Ван Вален никогда не участвовал в дуэли, не приходилось ему и стрелять из пистолета в минуту запальчивости, но реакция у него была отличная. Вместо того, чтобы, как положено, опустить пистолет и тщательно прицелиться, он просто повернулся и выстрелил. Пистолет Блэка, не причинив никому вреда, выпалил в воздух, а сам он свалился с пулей в сердце.

Общественное мнение было против Клива. Все считали, что он обезумел, бросая бессмысленные обвинения в адрес почтенного гражданина, и что он поступил как вспыльчивый глупец, вызвав его на дуэль. Все соглашались, что ему поразительно повезло — как же, убить такого человека!..

Без друзей, лишенный состояния. Клив ничего не добился бы, оставшись в Мэриленде . И он отправился на запад по Тропе Натчезов.

У него не было ни профессии, ни ремесла. Деловое образование, которое отец собирался дать ему в процессе работы, растаяло в сияющей дымке. Единственное занятие, в котором он был искушен, представляли карты. У него было прирожденное чутье к карточным играм, хорошая память, и играл он успешно.

Он действовал в Новом Орлеане, выигрывая и проигрывая, всегда имел достаточно, чтобы хватало на приличную жизнь, но дальше этого продвинуться не мог. Он был молод, ему нравилось иметь деньги и тратить их. И, в довершение всего, он не имел цели в жизни.

За Новым Орлеаном последовали Натчез, Сент-Луис и Цинциннати, бесчисленные речные пароходы, а потом, на гребне удачи, он отправился в Европу. Там он провел два года, перебираясь из Лондона в Париж, а оттуда в Веймар, Вену, Инсбрук и Монте-Карло. Ему пришлось второй раз сразиться на дуэли, в Ниме, на саблях, и он победил.

Но полосы удачи случались все реже, и длились они все короче. Он жил в достатке, но запас средств, с которым он садился играть, становился с каждым разом все меньше, и в нем нарастало ощущение, что скоро он будет списан со счета.

Клив вернулся в Соединенные Штаты, играл помаленьку в разных местах между Нью-Йорком и Саратогой, часто — в узком кругу. Как всегда, он играл честно — но он умел играть, и потому выигрывал.

Он уже неплохо поправил свои дела, но в один прекрасный вечер кто-то узнал в нем профессионального игрока. К полудню следующего дня двери клубов были перед ним закрыты, а полученные ранее приглашения на различные приемы отменены.

В Цинциннати он потерял почти все выигранные деньги, а теперь в Сент-Луисе дела шли ничуть не лучше. Он смотрел на реку грязи, которая именовалась улицей, и думал, что здесь тоже можно потонуть без следа.

Клив всегда был честен с самим собой, и сейчас понимал: то, как с ним обошлись в Нью-Йорке, глубоко задело его. Чрезвычайно чувствительный, он гордился своей игрой и никогда не передергивал карты… хотя и знал, как это делается.

Он смотрел на грязь. Он больше не был джентльменом — он был игроком, сомнительным типом в любой компании. Он был игроком и имел дело с игроками.

Неожиданно к нему кто-то подошел; это был Аллен Джонс, хорошо известный повсюду, где люди играли в карты.

— В отель собрался? Хочешь перейти через дорогу? — спросил он. Усмехнулся и показал на улицу. — В своих ботиночках ты этого не сделаешь, Клив.

— Спорим на самый лучший обед в Сент-Луисе, что я переберусь через улицу, и на мне даже пятнышка грязи не появится! — немедленно ответил Клив.

— Годится! — сказал Аллен. — Спорим!

Клив огляделся по сторонам. По улице в их сторону направлялся крупный широкоплечий человек средних лет.

— Эй, послушайте! — сказал Клив. — Я вам заплачу пять долларов, если вы перенесете меня на спине на ту сторону, к отелю.

Незнакомец медлил, переводя взгляд с Клива Ван Валена на Аллена Джонса.

— Я побился об заклад, — объяснил Клив, — что смогу перебраться на ту сторону и не выпачкаться в грязи.

Здоровяк мрачновато улыбнулся.

— Ну, ладно, — сказал он и повернулся спиной к Кливу. -Залезайте наверх.

Клив влез ему на спину с края тротуара, и здоровяк, неся его на закорках, зашлепал по грязи.

— Эй! — крикнул Джонс. — Даю десять долларов, если скинешь его!

Человек сказал через плечо:

— Не хотите прибавить ставку?

— Мы с вами договорились, — ответил Клив. — Договор дороже денег.

— Двадцать долларов! — крикнул Джонс.

Слегка подбросив Клива повыше, здоровяк перебрался через грязь и аккуратно поставил его на ступеньки отеля.

Клив достал тощую пачечку денег, отсчитал пять долларов и вручил своему носильщику. Тот спокойно полез в карман и вытащил кошель, туго набитый банкнотами и монетами. Сунул туда пять долларов и ухмыльнулся Ван Валену.

— Немножко здесь, немножко там. Когда-нибудь я стану богатым человеком.

— Вы не согласились взять большую сумму и сбросить меня в грязь, — сказал Клив.

Человек глянул на него.

— Вы ведь сами сказали — договор дороже денег. Если слову человека верить нельзя, в этих краях он ничего не стоит.

— Давайте зайдем внутрь, — предложил Клив, — я хочу угостить вас стаканчиком. Вы в Сент-Луисе недавно?

Здоровяк улыбнулся.

— Только не принимайте меня за простака, которого можно ощипать, друг мой. Я не игрок. Это не значит, что я никогда не пойду на риск в бизнесе, но бизнес — это моя игра. Никогда не играй в игры других людей — вот что я говорю…

Он потопал ногами, сбивая грязь с сапог.

— Ладно, выпью с вами. Мне говорили, что Профессор Джерри Томас придумал новую штуку, под названием «Том и Джерри».

— Он — лучший бармен в здешних краях, — сказал Клив. — Пойдемте внутрь. — В баре он снова посмотрел на здоровяка. — Возможно, я ошибаюсь, но теперь, когда я разглядел вас при свете, ваше лицо кажется мне знакомым.

— Сомневаюсь, чтоб вы видели меня больше одного-двух раз. Я работал на вашего отца.

Лицо Клива стало холодным.

— Вот как? Я не думал, что с тех времен у него остались друзья.

Но здоровяк был невозмутим.

— Я — Гейб Френч. Вы-то меня не знаете, но ваш отец знал. Пару раз, когда дела оборачивались неважно, он меня выручал. — Френч попробовал питье. — Он был славный человек.

— Его обчистили до нитки, — сказал Клив с горечью.

— Это точно… и вас заодно. Но вы хорошо сработали, когда Блэка пристрелили. Он на это давно напрашивался. — Френч кинул быстрый взгляд на Ван Валена. — Приходилось с тех пор еще стрелять?

— Когда нужно было.

— У вас есть сноровка, друг мой. Я ведь видел это, знаете ли. Вы просто повернулись и выстрелили, не целясь… мгновенная реакция. Вы просто повернулись и выстрелили… прямо в яблочко.

К ним присоединился Аллен Джонс.

— Я должен вам обед. Желаете получить?

— Мистер Джонс… Мистер Френч…

Френч протянул руку.

— Вас я тоже знаю, мистер Джонс. Знавал вас еще в те времена, когда вы шорничали, делали седла.

— Я делал хорошие седла, — сказал Аллен Джонс с оттенком гордости. — Это здорово приятно, — добавил он. — Нет ничего лучше, чем работать с хорошей кожей. Я вернусь к этому занятию когда-нибудь.

— Пообедаете с нами? — предложил Клив Френчу.

— Нет, благодарю. Я продаю мулов людям, отправляющимся в Калифорнию, и вот-вот, пожалуй, сам тоже решусь двинуть туда. — Он поставил стакан на стойку и повернулся к Кливу; — Хотите поехать со мной? Вы там сможете поправить свои дела.

— Я знаю, когда смогу поправить свой дела. Я останусь здесь.

Когда Гейб Френч ушел, Джонс повернулся к Ван Валену и ухмыльнулся.

— А знаете, кто такой этот человек… которого вы наняли перенести вас через грязь? Он — самый крупный торговец скотом в этой части страны. Самый богатый человек в городе, если не считать старого Шото.

— Я понимаю, почему он так богат, — задумчиво сказал Ван Вален. И поставил свой стакан на стойку. — Ну что ж, я готов сейчас пообедать.

— Самая лучшая кухня — здесь, в «Плантаторе», — сказал Джонс, — но самое лучшее представление — чуть дальше по этой улице. Там появилась новая девушка, откуда-то с востока. Настоящая красавица. Танцует, поет как ангел, играет на аккордеоне… Ее зовут Прескотт, Лилит Прескотт.

* * *

Театр-ресторан был переполнен, но официант провел их к столику у самой сцены, потому что сразу узнал Аллена Джонса, а Клив Ван Вален был явно того же покроя.

Клив огляделся по сторонам и уныло подумал, что если нынешняя полоса невезения затянется, то скоро он уже не сможет обедать в таких местах и играть в номерах «Плантатора». Ему придется ставить капканы на волков или сносить дома на береговом обрыве.

Все что угодно, лишь бы не это. Он недовольно разглядывал девушек на сцене. Танцевали они не особенно хорошо, но их нижние юбки вертелись вихрем так соблазнительно, что его досада постепенно сменилась нарастающим интересом.

Блюда были великолепны, а «Шато-Марго» — выдержанным. Он понемногу успокаивался. К их столику подсел Дик Харгрейвс, уже довольно известный на реке человек, и заказал вторую бутылку вина.

— Подождем, пока не увидим Лили, — сказал он. — В этой девочке есть что-то особенное.

Джонс засмеялся.

— Это каждому видно. Только, кажется, никто еще не разобрался, насколько особенное… Э-э, да вот и она! — он показал рукой.

Лили двигалась с легким дерзким изяществом. Сразу бросалось в глаза, что в ней действительно есть что-то, недостающее другим девушкам — потому что, помимо подлинной красоты и вот этой дерзости, она еще имела стиль.

Ее глаза скользнули по толпе, и она запела «Подожди фургона», ведя сольную партию. Танец ее превзошел все ожидания Клива. Да, где бы она ни училась, но учили ее хорошо… Он резко выпрямился в кресле и долил себе в бокал вина.

Клив Ван Вален, которому доводилось любоваться балетом в Париже, Вене и Риме, прекрасно видел, что умеет она куда больше, чем требует от нее незамысловатая программа. Где-то, когда-то она потрудилась от души, чтобы научиться всему.

Заинтересовавшись, он влился взглядом в ее лицо. А она, увлеченная музыкой, забыла обо всем… и тут их глаза встретились. Ее взгляд на мгновение остановился на нем, а потом скользнул прочь.

Действительно ли она увидела его? Огни рампы были не слишком яркие, так что разглядеть его она могла, тем более, что он сидел рядом со сценой. Ему казалось, что она его заметила — рассмотрела и тут же отвела ему точное место в каталоге… и ему, и его друзьям: перекати-поле, игроки, всегда с пустым карманом.

— Я говорю — не больше трех, — заявил Харгрейвс.

— Чего трех? — спросил Клив.

— Нижних юбок… Джонс считает, что она их носит не меньше четырех.

— Четырех? Мне очень жаль, джентльмены. На ней их надето шесть.

— Шесть?! — воскликнул Джонс. — Ты с ума сошел, Вал! Тебя ввели в заблуждение кружева. Никак не больше четырех!

Харгрейвс поставил стакан.

— Лучше не спорь с ним, Аллен. Судя по тому, что я слышал, Клив — настоящий эксперт во всем, что связано с дамами такого сорта. В любом случае, как тут докажешь, кто прав?

— Слушай, — Клив с трудом отвел глаза от девушки на сцене. — Я уже выиграл у тебя обед и совсем не против нагреть тебя еще малость. Ставлю сотню, что на ней не меньше шести нижних юбок!

— И как ты это докажешь?

— Пойду за кулисы и выясню. Согласен на пари?

— Если я пойду вместе с тобой.

— Это справедливо. — Клив поднялся. — Пошли!

За кулисами было людно. Бегали туда-сюда девушки, более или менее раздетые. Здесь не было настоящих уборных, просто ширмы высотой до плеч, и за каждой ширмой какая-то из девушек снимала платье или переодевалась.

Клив Ван Вален прокладывал в толпе дорогу с уверенностью человека, для которого не существует неудобных ситуаций. Двое игроков следовали за ним.

Найти Лилит Прескотт было нетрудно. Она тоже переодевалась за ширмой, над которой виднелись ее голова и верхняя часть плечей, а над головой висело на шнурах изысканное платье, которое вот-вот должны были надеть на нее, опустив сверху. Снаружи перед ширмой стояла костюмерша, чтобы принимать одежду по мере того, как Лилит будет ее снимать.

Клив посмотрел поверх ширмы на красивое, слегка разрумянившееся лицо девушки, и спросил себя — действительно ли он отправился за кулисы только из-за пари? Может быть, скорее ради того, чтобы еще раз ее увидеть? А, может, еще и потому, что ее взгляд успел так быстро оценить его и отмести прочь, как ничего не стоящего субъекта? Он усмехнулся при мысли, что его гордость можно задеть таким пустяком, но все же признал, что чувствует себя уязвленным. Конечно, он всего-навсего обыкновенный легкомысленный тип, но женщины пока что не обходили его своим вниманием, всякие и разные… и, в конце концов, сама-то она что такое особенное из себя представляет, если танцует в подобном заведении?

Пока он собирался с духом, чтобы задать ей вопрос, кто-то за спиной у него произнес:

— О, прошу меня извинить!..

Оглянувшись, он увидел человека средних лет, который неуверенно пробирался сквозь толпу за кулисами. Очевидно, его немного ошарашила суета и беспорядок, смутило обилие обнаженного тела и затянутых в чулки длинных ног, но он настойчиво проталкивался, пока не нашел ширму, за которой переодевалась Лилит Прескотт. Помешкал немного и позвал:

— Мисс Прескотт! Мисс Прескотт…

Она даже не подняла глаз.

— Потом.

— Но это очень важно, мисс Прескотт, я…

— Это всегда важно. Чем они старше, тем важнее это становится.

На ширму сверху шлепнулась нижняя юбка, и Клив поднял палец.

— Мисс Прескотт, вы меня неверно поняли. Я — Хайлан Сибери, поверенный в. делах Джонатана Брукса. — Сибери помолчал. — Разве это имя вам ни о чем не говорит?

— Этот старый козел?

— Ну, — раздраженно сказал Сибери, — по-видимому, вы для него что-то значили. Он включил вас в завещание.

Она в изумлении подняла голову над ширмой.

— Он что?

Ее глаза скользнули мимо Сибери и наткнулись на взгляд Ван Валена. Она тут же посмотрела в сторону.

На ширму шлепнулась вторая юбка, за ней третья. Клив поднял второй и третий пальцы.

— Я уверен, что выиграю, джентльмены. Не меньше шести.

В это мгновение в закулисном шуме вдруг возникла пауза, и в наступившей тишине его слова прозвучали громче, чем ему хотелось бы.

— Вам придется поехать в Калифорнию, мисс Прескотт, чтобы воспользоваться завещанной вам недвижимостью, но на вашем месте я бы…

— Но вы не на моем месте. И я не поеду в Калифорнию, даже если Джон Джейкоб Астор завещает мне весь Сан-Франциско! — При этих словах поверх ширмы шлепнулась четвертая юбка, и ее забрала костюмерша.

Клив поднял четвертый палец.

— Видите? Уже четыре. А я спорил, что будет не меньше шести.

— У мистера Астора нет таких владений в Сан-Франциско, мисс Прескотт. Однако вы убедитесь, что доход от собственности мистера Брукса таков, что им не стоит пренебрегать. Определенно не стоит.

На ширму легла пятая юбка, и люди, которые должны были опустить на Лилит роскошное платье, разобрали шнуры.

— Все, Мэри. Давайте, ребята.

— Все?

— Ты слышала, что я сказала. Это все! — Она подняла руки, продела их в платье, опускающееся на нее сверху, и подвигала плечами, чтобы платье село на место.

— Доход, вы сказали… Доход от чего?

— От золота, мисс Прескотт. Меня заверили, что собственность эта вполне надежна. Так вот, если вы соизволите подписать эти бумаги…

— Вы сказали… золото?

— Вот именно. Эта заявка дала три с половиной тысячи долларов за первую неделю разработки.

Лилит посмотрела через голову Сибери на Клива Ван Валена, который отсчитывал золотые монеты с орлом в протянутую ладонь Джонса.

— Ты выиграл, — сказал Клив, — но, черт побери, я готов поклясться…

— Ты уже клялся, но проиграл. Ты сказал — не меньше шести, и мы все это слышали.

Бросив последнюю монету в ладонь Джонса, Клив услышал слова Лилит:

— Ради такого я даже могу поехать в Калифорнию.

Расстроенный невезением, Клив повернулся и ушел. И тогда Лилит шлепнула на ширму шестую юбку и показала ему в спину язык.

 

Глава восьмая

Ночь, и дальнее зарево в небе… откуда, интересно? Над головой сияли звезды, где-то, не очень далеко, лаяла собака. И больше никаких звуков, только поскрипывало седло и цокали копыта лошади. Воздух был прохладный и, кажется, донесся запах реки.

Клив Ван Вален знал, что он трижды дурак. С чего вдруг он кинулся за этой девушкой, которая, может, вовсе и не появится здесь? Разве он не слышал, как она сказала, что не поедет в Калифорнию? Правда, когда законник упомянул про золото, она заинтересовалась… и он тоже.

Клив внимательно взглянул на себя, как бы со стороны, и то, что он увидел, ему вовсе не понравилось — зрелый мужчина, который провел четырнадцать, а то и пятнадцать лет своей жизни за карточным столом, кинулся вдруг искать девушку просто потому, что она получила в наследство золотоносный участок. И зачем? Затем, что надеялся жениться на ней и завладеть этим участком и тем, что он дает.

В его прошлом немного было такого, чем стоит гордиться, но и ничего такого, чего надо стыдиться; но если он действительно сделает то, что собрался… довольно постыдное дело он задумал. Если, впрочем, это дело вообще выгорит… вот тут-то и появляется сомнительная карта в его колоде — ведь Лилит не проявила к нему ни малейшего интереса.

Она посмотрела на него, увидела, в какой он компании, и с той самой минуты перестала замечать. Вот это его и грызло больше всего.

От этой мысли ему стало стыдно, а потом накатило раздражение. Да что он, мальчишка зеленый, что ее невнимание так его задело за живое? Женщины его любили, женщины его ненавидели, некая девица пыталась даже убить его — но ни одна не оставалась к нему безразличной.

Так что же так тревожит его? Неужели опасение, что это золото может проплыть мимо носа?

Из-за нее он уже потерял сотню долларов, из-за одной-единственной юбки… и он собирался вернуть свое. Так он сказал себе — и безбожно соврал. Он хотел попробовать жениться на Лилит Прескотт не из-за этой сотни и не потому, что полюбил ее — нет, ему даже не нравились женщины такого типа — а просто потому, что во всем прочем он потерпел неудачу, и ему не осталось ничего другого, кроме как подыскать себе теплое местечко раньше, чем он станет слишком стар для этого. А когда человек вынужден принять такое решение, не очень-то это приятный момент…

Но как, Господи Боже, найти ему одну девушку на атом бескрайнем Западе? Даже если это такая девушка, как Лилит Прескотт?

А найти ее необходимо. В кармане у него лежат три двадцатидолларовые золотые монеты, лошадь, на которой он едет, его собственная. В кобуре на поясе у него револьвер, сзади за седлом, в скатанном одеяле немного одежды — и это все. У него нет винтовки, нет никакого опыта жизни на границе цивилизации и, в конечном счете, никаких оснований, чтобы ехать на Запад.

Он внезапно, повинуясь минутной прихоти, связал свое будущее с этой девушкой и ее наследством; а что еще оставалось ему делать?

Он даже не знал наверняка, что она поедет этой дорогой — знал только, что она бросила работу и растворилась в воздухе. Но, если принять во внимание это неожиданное наследство, то такое предположение вполне правдоподобно. Вокруг Индепенденса и по соседству с этим городом собирались люди, которые отправлялись на запад в фургонах и верхом. Здесь они собирались, сбивали караваны фургонов, приводили в порядок снаряжение и готовились к предстоящему долгому путешествию.

Неожиданно для себя Ван Вален выехал на вершину пригорка и в изумлении натянул поводья. Перед ним до самой реки протянулась широкая равнина, и посреди этой равнины лежал городок, сияющий огнями, хотя уже давно перевалило за полночь. Но удивил его не сам город, не то, что он был освещен в такое позднее время — удивили его лагерные костры вокруг.

Вокруг на невысоких холмах разместились стоянки и казалось, будто под каждой звездой на небе горит свой костер на земле. Куда ни глянь, ночь расцвечивалась огнями, поблескивающими и приветливыми.

С самого детства слышал он рассказы о людях, отправившихся на запад, разговоры о тех, кто собирался туда, но никогда, даже в самых безудержных фантазиях, не мог он вообразить такого всеобщего исхода. Должно быть, они здесь собирались не одну неделю. Несомненно, самые рисковые уже двинулись через прерию, раскинувшуюся на западе, но совсем недавно, самое большее — несколько дней назад.

Часом позже он подъехал к кузнице Боба Уэстона. В городке имелись и другие кузнецы, но эта была самая большая, самая бойкая, и она служила центром притяжения для путников, собирающихся на запад, местом, где назначались встречи, где сбивались караваны фургонов. Здесь всегда толпились люди. И здесь он решил начать свои поиски…

Дюжина наковален звенела под ударами молотов, светились раскаленные поковки, красные отблески огня ложились на черные от сажи лица и тела кузнецов. Здесь работали одновременно два десятка людей — ковали подковы, приколачивали их к копытам лошадей, изготовляли железные части для фургонов. И все это — среди ночи!

Мимо проехал очередной фургон. Женщина на сиденье держала на руках плачущего ребенка, рядом с фургоном шел мужчина с палкой в руках и погонял волов. Пусть на волах — но они все же ехали на запад.

Неожиданно чья-то рука легла на его стремя.

— Неужели это вы? Вы едете на запад?

Это был Гейб Френч.

— Да вот подумываю. А вы?

— Выезжаю завтра с компанией Роджера Моргана, у меня четыре фургона. Если решитесь ехать, найдите меня, прежде чем обращаться к кому-нибудь другому. Мне пригодятся лишние руки.

— Я огляжусь сперва.

Гейб Френч поднял руку и заторопился прочь своей странной, косолапой походкой. Клив посмотрел ему вслед.

— Да, паренек, — сказал он, обращаясь к своему коню, — этот человек справится. Пока мы с тобой будем привыкать, он уже завладеет половиной Калифорнии.

Под фонарем на другой стороне улицы какой-то человек раскидывал карты — играл с желающими в три листика. Клив присмотрелся — это был Канада-Билл.

Клив поехал дальше вдоль улицы. Он видел, как загружают фургоны и отгоняют подальше в прерию. Куда ни глянь, повсюду кипела работа — и повсюду шли разговоры. Никогда в жизни не слышал он, чтобы столько людей одновременно разговаривали об одном и том же, одними и теми же словами. Все в один голос вели разговоры о тропе, о том, какие фургоны лучше, о волах, о лошадях, о мулах. Рассуждали об индейцах, о фортах, которые ставят на тропе военные. Повсюду царило возбуждение, чтоб не сказать — экстаз… эти люди были вовлечены в грандиозное приключение, небывалое переселение под магическим сиянием слова «Запад». Это слово звучало, как «Сезам, откройся!» — и открывало фантастическое будущее.

Он повернул коня и поехал обратно. Он смертельно устал, надо было найти ночлег — а чуть дальше по улице находилась гостиница полковника Ноланда.

И тут, приближаясь опять к шуму и звону кузницы Уэстона, он увидел ее…

Она о чем-то беседовала с высоким, крепко сложенным человеком, который изучал кнуты, выложенные на продажу на столике прямо перед входом в кузницу.

Клив остановил коня в тени соседнего строения и прислушался. Человек говорил:

— Я полагаю, фургон у вас есть?

— Могу купить, — отвечала Лилит.

— А упряжка?

— Я достану все, что нужно.

— Вы замужем?

— Нет, мистер Морган.

— Путешествуете в одиночку?

— Да.

— Ну-у, в таком случае — нет. Только не в моем караване. Незамужняя женщина, путешествующая в одиночку, — да в мужчин сам дьявол вселится. Всех достанет… а вы мне поверьте — в этих караванах люди и без того совсем дикие.

— Я буду держаться в стороне, мистер Морган, а о себе я умею позаботиться. В конце концов, — сухо добавила она, — любую проблему, которая может возникнуть, мне уже приходилось решать раньше.

— Не сомневаюсь. Но… такая женщина, как вы? В один прекрасный день вы обнаружите, что… э-э… попали в беду, и вам придется затратить черт знает сколько сил, чтобы выяснить кто виноват.

У Лилит побелело лицо. Она схватила один из кнутов и, резко отступив на шаг назад, умело щелкнула им.

— А, ну, — сказала она ледяным током, — повторите ваши слова еще раз, мистер Морган, и вы получите такую порку, какую давно заслужили!

Морган засмеялся, но в глазах у него появилось уважение.

— Ну-ну, ладно. Мне нравятся женщины с характером… и я действительно не имел никакого права так разговаривать с вами… Есть у меня мысль, что вам надо сделать, чтобы ехать с нами. — Он забрал кнут у нее из рук. — Этот кнут мне нравится, — сказал он и бросил монету на столик.

А потом снова повернулся к Лилит.

— Есть тут одна женщина по фамилии Клегг — Агги Клегг. Попробуйте с ней договориться, чтобы она присоединилась к вам — или вы к ней. Вас двоих вместе я возьму с удовольствием.

Клив подождал, пока Лилит уйдет, потом последовал за ней на приличном расстоянии. Она шла целеустремленно — видимо, знала, где можно найти эту самую женщину по фамилии Клегг.

В конце улицы она повернула к нескольким фургонам, стоящим на краю прерии. При свете факела какая-то женщина заталкивала в задок фургона тяжелую корзину.

Подойдя чуть поближе, Клив услышал, как она говорит:

— Ну… не знаю. Я надеялась проделать путь вместе с мужем… и чуть не поймала себе мужа на прошлой неделе.

— Мне говорили, что в Калифорнии на одну женщину приходится сорок мужчин. Подумайте, мисс Клегг. Я бы вам охотно заплатила.

— Да не нужны мне деньги, мне мужчина нужен! — Взглянув на Лилит, она добавила: -Да и тебе он тоже потребуется, пока эта дорога кончится.

Клив легко тронул каблуком коня и шагом двинулся вперед. Они услышали и подняли глаза.

— Добрый вечер, леди, здравствуйте. Мисс Прескотт? Клив Ван Вален, к вашим услугам. Я — в вашем распоряжении, если захотите, отсюда и до самой Калифорнии.

— Благодарствуйте, — резко бросила Лилит. — Что бы вы ни предлагали, мы в этом не нуждаемся.

Агата Клегг вытерла руки о передник.

— Говори за себя, милочка. Я ведь уже сказала тебе, пока это путешествие закончится…

Клив перебил ее.

— Боюсь, вы меня неправильно поняли, мисс Прескотт. Я…

— Не волнуйтесь, я все поняла правильно. И когда я вижу перед собой пустозвона без гроша в кармане, я его ни с кем не спутаю.

— Я предлагаю вам честную ежедневную работу за честную ежедневную плату.

— Прощайте, мистер Ван Вален.

Клив повернулся ко второй женщине.

— Очень приятно было познакомиться с вами, мисс Клегг. Я никогда не видел женщины с такими красивыми волосами… естественно, я обеспокоен… для индейца это будет такой почетный трофей, когда он повесит их на гриву своего пони…

Посмотрел на Лили и сказал уже серьезно:

— Надеюсь, вы хорошо понимаете, что делаете, мисс Прескотт. Две красивые женщины, одни в диком краю, — кто защитит вас? Когда нападут индейцы, каждый мужчина станет защищать свою семью — и кто осмелится упрекнуть его за это? — Он приподнял шляпу. — Спокойной ночи, мэм. Или правильнее сказать, доброго утра?

Он повернул коня и поехал прочь между фургонами, а Лилит посмотрела ему вслед, наполовину раздраженная, наполовину смущенная.

— Черт возьми! — сказала Агата. — Никто мне раньше такого не говорил…

— Чего?

— Что у меня волосы красивые… — Она с явным удовольствием провела рукой по волосам, потом сказала Лилит: — Знаете, чую я, что мужчины на вас летят, как бабочки на огонь. Может, и я какого сумею поймать, когда он будет пролетать мимо. — Она протянула руку. — Ладно, мисс Как-Вас-Там, считайте, что у вас есть напарница.

— Меня зовут Лилит Прескотт, — ответила Лилит, — и не думайте, что я не смогу нести свою ношу. Я выросла на ферме в северной части штата Нью-Йорк.

— В жизни бы не подумала! — Агата удивленно глянула на нее. — Странно все же, что такая красивая девушка — и до сих пор не замужем.

— А я не искала себе мужа, — резко ответила Лилит. — Когда мне встретится нормальный мужчина, я за него выйду, но пока что мне не к спеху.

Клив Ван Вален ехал обратно к городу, ничуть не обескураженный неудачей. Он чувствовал, что бросил семя в плодородную почву.

Время от времени он останавливал коня, чтобы послушать разговоры вокруг. И впервые ему пришла в голову беспокойная мысль, что сам-то он не слишком подготовлен к предстоящему путешествию. Ему приходилось править упряжкой, от случая к случаю выполнять физическую работу — но таких случаев было раз-два и обчелся…

Люди вокруг него мелькали самые разные, всех нравов и ремесел, всех национальностей. Здесь были немцы, швейцарцы, поляки, французы, шведы, норвежцы, испанцы. Короче, здесь собрались всевозможные люди — и на всевозможных повозках.

Его остановил высокий человек в цилиндре и с бакенбардами-котлетками.

— Простите, сэр, не найдется ли у вас огонька? Я истратил последнюю спичку.

Клив дал ему прикурить.

— И вы тоже переселенец? — спросил он, хоть и понимал, как глупо звучит его вопрос в этом месте и в это время.

— Я — юрист, сэр. Да, адвокат, и намерен отправиться на Запад. За золотом, сэр, да, за золотом, хоть и не собираюсь выкапывать его из земли. Просто подожду, пока они мне его сами принесут…

— Вы карточный игрок? Или собираетесь открыть салун?

— Ни то, ни другое, сэр. Как я уже имел удовольствие сообщить, я юрист. Повсюду, где есть золото и есть люди, неизбежно возникают споры и тяжбы, а где есть тяжбы, там не обойтись без адвоката. Уж я-то разбогатею, на этот счет у меня никаких сомнений, сэр!

Клив доехал дальше. Может, он и юрист, но, судя по носу, уж слишком много салунов он разглядывал изнутри… Клив доехал до «Дома Ноланда» — и тут ему повезло: нашлась свободная кровать, она еще хранила тепло человека, спавшего здесь до него. Сейчас этот человек, несомненно, готовится отправиться на запад с караваном фургонов. На рассвете должны были выступить четыре каравана.

На следующее утро за завтраком в столовой «Дома Ноланда» он услышал, что караван Моргана ушел. В первым день они вряд ли пройдут больше чем восемь или десять миль — просто для того, чтобы животные в упряжках привыкли друг к другу и втянулись в работу. Из-за этого караван может остановиться совсем рано — так обычно делают, пока еще не привыкли к дороге.

Дважды за это утро у Клив а хотели купить лошадь, но он отказался ее продавать. Позднее, когда он уже насиделся в гостинице, прислушиваясь к разговорам и прикидывая, как бы организовать небольшую игру (что у него не получилось), он вышел на улицу и начал пополнять свое снаряжение. Купил кофейник, запас пеммикана , а старый миссуриец продал ему немного «холодной муки».

Клив никогда не слышал о «холодной муке», но миссуриец только хмыкнул.

— Мексиканцы вовсю ею пользуются. Берешь малость кукурузного зерна, поджариваешь, размалываешь как следует и добавляешь чуток сахара и корицы. На половине бушеля такого харча человек может месяц прожить. Да и вкусно. Просто разбалтываешь в воде и пьешь.

Он купил гуттаперчевое пончо на случай дождя, пару одеял, подстилку. Добавил еще флягу и сотню зарядов для своего револьвера.

Магазины были забиты людьми, которые делали покупки, обсуждали планы, спрашивали совета у продавцов и у других посетителей — у тех, по крайней мере, кто имел время выслушать.

— Сливочное масло? — услышал Клив чужой разговор. — Ну, с ним никаких проблем. Прокипятите его… прокипятите как следует, пену снимайте, пока оно не станет прозрачное и чистое, как растительное масло, а потом разлейте в жестяные бидоны и запаяйте. Это масло выдержит даже дорогу до Техаса, хоть там я здорово жарко… Овощи? Ну конечно, можно взять и овощи. Только берите сушеные, какими пользуется армия. Они спрессованы и запечены такими коржами, твердыми как камень. Кусок такой штуки размером с женский кулачок даст вам горшок еды на четыре-пять человек, Я снабжал ими армию, когда военные отправились в Юту приглядеть за Бригемом и его Святыми. Вкусная это штука и сытная — будь здоров…

Он нашел у Ноланда сигары своего сорта и упаковал в дорогу. Это была единственная роскошь, какую он мог себе позволить. Снаряжения и запасов он взял явно недостаточно, но у него было слишком мало денег, а ему хотелось сохранить несколько долларов, чтобы иметь что поставить, если в дороге кто-то затеет игру в карты.

Конь у него, в общем-то, был объезженный, но к такому дальнему пути явно непривычный, придется его обламывать по дороге, дать втянуться… Он сел в седло и двинулся на запад.

Пока что Клив не собирался догонять караван. Он хотел сделать это подальше от населенных мест, чтобы Роджер Морган не смог отправить его назад.

Роджер Морган имел хорошую репутацию. Он славился как отличный караванщик, один из немногих, кто сам сколачивал фургонные караваны — обычно путешественники выбирали старшего — «капитана» — из своего числа, а если он не мог как следует вести караван и командовать людьми, так и смещали. Морган прошел весь путь не один раз, исполняя обязанности и проводника, и руководителя. Он был известен, как человек твердый, не допускающий у себя в караване никаких глупостей и готовый немедленно справиться с любым затруднением.

К западу от Индепенденса и Ливенворта кое-где попадались редкие поселки и фермы — здесь с радостью встречали проезжего. Людей волновали новости из внешнего мира, им хотелось знать, что делается в людных городах, вроде Индепенденса.

Язык у Клива Ван Валена был хорошо подвешен, говорил он вежливо, без развязности, и легко находил благодарных слушателей для своих историй о делах в Сент-Луисе, Цинциннати и в самом Индепенденсе. Он не гнал, проезжая за день иногда всего несколько миль, останавливался по дороге на фермах и ранчо, чтобы поесть домашней пищи, и при каждом удобном случае, не стесняясь, задавал вопросы.

Клив был достаточно опытный игрок, чтобы не понимать своей слабости — он ведь едет в такие места, где придется играть в чужие игры, а этого ни один разумный игрок делать не станет. В последнее время ему не раз приходилось слышать — то за карточным столом, то возле игорных домов, то на речных пароходах — бесконечные разговоры о схватках с индейцами, о жизни на равнинах и в горах, и постепенно он начинал понимать, что ожидает его впереди. Теперь он старался разузнать побольше у пограничных поселенцев. Ему хотелось к моменту встречи с караваном быть подготовленным, чтобы оказаться нужным и Лилит Прескотт, и всему каравану.

К западу от Ливенворта он встретил индейца-чероки, который направлялся к месту встречи с охотничьим отрядом, и какое-то время ехал вместе с ним. Черокез этот, когда-то владевший плантацией и рабами в Джорджии, но вынужденный уехать на запад во время переселения индейцев , много рассказывал ему о кайовах , арапахо и шайенах, которых он встретит дальше на западе. Эти индейцы, в отличие от чероки, чокто, чикасо, криков и семинолов, — индейцы дикие, занимаются набегами, конокрадством и охотой за скальпами.

— При первой возможности они переполошат твой скот, стадо с перепугу понесется как бешеное — это называется «стампида»… — объяснял черокез, — они его угонят, а потом соберут. И любой человек, которого они поймают в стороне от каравана, будет убит — можешь не сомневаться.

Они ехали вместе три дня, а потом расстались у небольшого ручейка, и черокез показал Кливу фургонный тракт, ведущий на запад. Ван Вален повернул коня и уехал. Он перебрался через ручей, пересек полосу кустарника на противоположном берегу и направил коня вверх по длинному травянистому склону.

Воздух поражал необычайной чистотой… в небе ни облачка. Погода была приятная, не слишком теплая, конь легко шел шагом по высокой траве. На вершине холма Клив натянул поводья и остановился. Отсюда он увидел тракт — внизу и чуть подальше.

Сколько хватит глаз, простиралась бесконечная травянистая равнина. Далеко-далеко в траве виднелись два темных пятнышка — это паслись бизоны. Он набрал полные легкие свежего воздуха — как будто напился холодной, чистой воды. Все вокруг было неподвижно, только ветер низко клонил траву. Да… это земля для мужчин.

Его мерин поставил уши стрелками, нетерпеливо переступил с ноги на ногу — его влекло вперед.

Весь долгий день ехал он по траве, миля за милей. На ночь остановился в ивняке у ручья. С рассветом поднялся, в первый раз за всю дорогу сварил кофе, разболтал немного «холодной муки» в воде и выпил. А потом поехал дальше…

Когда он приблизился к каравану, фургоны уже остановились на полуденный привал. Караван не так давно пересек речку Вермиллион, а на ночь должен был остановиться лагерем у верхнего брода через Биг-Блу — Большую Голубую реку.

Чуть ли не первым ему на глаза попался фургон Агаты Клегг и Лилит Прескотт. Крупный человек верхом на лошади, остановившийся у их костра, был не кто иной, как Роджер Морган. Он повернул голову и уставился на Клива, который приближался легким галопом.

Клив снял шляпу и изящно взмахнул ею.

— Леди, — начал он, — я…

— А я думала, — сухо перебила его Лилит, — что мы видели вас в последний раз.

— Честно говоря, я тревожился. Меня просто мучили мысли, что вы едете одни и без всякой помощи. Если бы с вами что-то случилось, я бы этого себе никогда не простил.

— Вы проехали сотню миль в одиночку? — спросил Морган.

— Насчет сотни миль я поверю вам на слово. Меня будто грызло что-то, я испытывал столь мрачные предчувствия, что как-то не заметил расстояния.

— Вы можете их испытывать еще сто миль на обратном пути. Нам в этом караване игроки не нужны. Если сломается фургон, то мне нужен будет такой человек, который сможет его починить, а не такой, который станет биться об заклад, сколько времени займет починка.

— Вы хотите сказать, что завернете человека одного назад? Посреди индейской страны?

— Мы пока еще не в индейской стране, вы приехали сюда сами, целый и невредимый, так что, думаю, сами и обратно сможете добраться.

Лилит хотела было возразить, но Агги ее опередила:

— Мистер Морган, я беседовала с этим человеком еще в Индепенденсе. Я сказала ему, что если он успеет уладить свои дела и догнать нас, то мы возьмем его с собой. Думаю, до конца пути нам еще понадобится мужская сила.

— Я хороший наездник, капитан, а стреляю без промаха, — сказал Клив.

Морган повернулся к Лилит с явным раздражением.

— Это правда, мисс Прескотт? Вы действительно пообещали нанять этого картежника?

— Переговоры вела мисс Клегг, — ответила Лилит вполне честно, — и, кажется, это дело решенное. Кроме того, у мистера Ван Валена есть и еще один друг в этом караване. О нем очень высоко отзывается Гейб Френч.

Морган был в изумлении — и в сомнении.

— Вы знаете Гейба Френча?

— А как же! Собственно, мы с ним как-то провели одну небольшую операцию… э-э… транспортную. Должен признать, что основную нагрузку нес Гейб, но наше сотрудничество было взаимовыгодным.

Несколько успокоенный, Морган кивнул.

— Ну тогда ладно, если уж вам так хочется.

И уехал в голову каравана.

Лилит резко повернулась к Агате.

— Агата! Что это тебе в голову взбрело? Ты что, с ума сошла?

— Он сказал, что будет честно делать ежедневную работу, а мы с тобой уже проехали достаточно далеко, чтобы понять, что для нас это слишком тяжело. Я не возражаю против того, чтобы собирать бизоньи лепешки или править упряжкой… но водить мулов на водопой, привязывать на ночь, искать и рубить дрова — это для меня слишком.

— Ты, конечно, права… — Лилит смерила Клива холодным взглядом. — Одно я тебе обещаю твердо, Агата. Он будет делать свою работу. Он ее будет делать, или я уж присмотрю, чтоб он умотал отсюда один — и неважно, где мы тогда будем.

— Да, мэм, — послушно сказал Клив. — Как скажете, мэм.

Он соскочил с седла, привязал коня за повод к заднему борту фургона и взобрался на козлы. Разобрал вожжи и прикрикнул на мулов.

— Эй, вы ж ничего не поели! — запротестовала Агата.

— В следующий раз, добрая леди, — ответствовал Клив с серьезным лицом, — Моя безжалостная хозяйка на такую ерунду времени не дает. А кроме того, пора уже трогаться.

Клив снял и аккуратно сложил пиджак. Лилит посмотрела на его безукоризненно чистую белую рубашку. Ну, долго она белой не останется…

Перед ними широко раскинулась пустынная равнина. Фургоны катились по пыльной траве. Скоро начнутся весенние дожди, и Морган спешил проехать до дождей подальше, чтоб не пришлось пробиваться через самую вязкую грязь.

Когда сидишь на козлах и весь долгий день погоняешь мулов, времени на раздумья хватает, и Клив Ван Вален принялся разрабатывать свой план кампании. Лилит владеет золотым прииском, который ему хочется добыть, — значит, в первую очередь надо завоевать Лилит.

«Но только ни в коем случае нельзя показывать, что я ее добиваюсь, — размышлял Клив. — Она вовсе не дура, и жизненного опыта у нее вполне хватает, так что легко ее не возьмешь. Без сомнения, не один мужчина пытался вскружить ей голову и врал при этом напропалую… а она и так смотрит на меня с подозрением. Поэтому лучше держаться от нее в стороне. Надо хорошо справляться со своей работой, но при этом избегать любых контактов с ней. Нельзя вертеться возле нее, нельзя заводить с ней разговоры. И, наконец, надо быть умелым и нужным работником, иначе не удержишься в караване достаточно долго, чтобы осуществить свои планы».

Несколько дней путешествия, пока фургоны были где-то далеко в прерии, дали ему возможность втянуться в эту жизнь. Его приятель-черокез оказал ему громадную помощь; когда он увидел, что Клив хочет чему-то научиться, он постарался как следует использовать те три дня, что они ехали вместе. И теперь, когда время работало на него, Клив старательно припоминал все полезное. что ему когда-либо приходилось слышать.

За время своих странствий и пребывания в пограничных городах он слышал множество разговоров и многое из них запомнил, потому что память у него была цепкая, потому что его всегда интересовали конкретные сведения и факты, и потому что он умел слушать…

В памяти начали всплывать обрывки сведений, услышанных от трапперов и торговцев, с которыми ему довелось провести Долгие часы за картами или разговорами. К счастью, он довольно много прочел — и, среди прочего, — «Путешествие по прериям» Вашингтона Ирвинга и «Торговлю в прериях» доктора Грегга. Он начал систематически просеивать свою память, стараясь припомнить все, что сможет, из этих книг.

Когда они разбили лагерь у верхнего брода через Биг-Блу-Ривер, река была чистая и холодная. В этом месте ширина ее составляла добрых шестьдесят ярдов. Трава тут росла в изобилии, хватало и дров.

Клив, который продумал каждый свой шаг с момента появления в лагере, быстро выпряг мулов и снял с них сбрую; потом, оставив животных на привязи у фургона, он развел костер из бизоньих лепешек и веточек, валявшихся под ногами. Когда огонь разгорелся, он повел мулов на водопой, а потом — в отгороженный веревками загон, или кораль, где они вместе с другими упряжными и верховыми животными будут под надзором ночной стражи. Своего коня он привязал к колышку рядом с фургоном.

Потом взял топор, пошел в заросли у реки и нарубил дров на ночь и на утро, чтобы хватило приготовить завтрак.

Работа была непривычная, и ему пришлось попотеть. От топора на руках вздулись водянки, потом лопнули. В детстве он частенько охотился и ловил рыбу в горах Вирджинии, в молодые годы вел активный образ жизни, занимался верховой ездой, фехтованием, стрельбой. Но такой работы, как сейчас, ему делать никогда не приходилось.

Когда он вернулся к костру с охапкой дров на утро, Агата протянула ему полную тарелку. Руки у него тряслись, он едва двигал ими, и она заметила, как неуклюже он взял тарелку. Но он отошел со своей тарелкой на несколько шагов в сторону и сел один. Лилит удивленно глянула на него, однако он сделал вид, что не замечает.

Он уже доедал, когда, случайно подняв глаза, увидел перед собой Роджера Моргана.

— Почему вы оставили свою лошадь здесь?

— Ну, мне кажется, — сказал Клив, — что если индейцы спугнут наших животных, я буду выглядеть очень глупо, гоняясь за ними пешком.

Морган ничего не ответил, лишь какое-то время разглядывал его, а потом прошел к костру. Раскурил сигару и заговорил с Лилит и Агатой. Через несколько минут Агата подошла к Кливу и наполнила его кружку снова. От второй порции еды он отказался, хотя мог бы управиться с ней без труда.

На следующее утро Клив проснулся рано, тут же выбрался из одеял и сразу повел поить своего мерина. Привел обратно, оседлал и привязал к фургонному колесу. Потом стал на колени и начал разводить костер.

Когда огонь занялся, он подбросил дров и поставил. чайник с водой. Было свежо, и пока костер разгорелся, его уже трясло от холода. Он побежал к реке, быстро Умылся студеной водой, оделся и вернулся к костру как раз вовремя, чтобы подбросить дров. Агата была уже на ногах, он оставил костер на нее и пошел в загон за мулами.

Пока он надевал на мулов сбрую, поспел кофе, и Клив присел у огня, согревая застывшие руки о горячую кружку.

Сегодня их место было ближе к хвосту каравана — места фургонов в караване менялись каждый день, по кругу. Закончив запрягать мулов, Клив повернулся к Лилит.

— Вы не согласитесь поехать верхом на моем коне? Мне не хочется, чтобы он тащился на привязи за фургоном, когда мы будем переправляться через реку.

— Конечно, — согласилась она.

Он разобрал вожжи и направил тяжелый фургон в общую колонну. Когда впереди идущая повозка уже въехала далеко в воду, он тронулся тоже. Мулы, как он отметил с облегчением, пошли в воду без колебаний. Брод был неглубокий, вода едва достигала днища фургона, но он предпочитал не рисковать, держался строго за передним фургоном и тщательно повторял все его маневры.

Агата, сидящая рядом с ним на козлах, отметила:

— Для картежника вы совсем неплохо управляетесь с экипажем.

— Честно говоря, мне уже приходилось править лошадьми. Совсем мальчишкой я несколько раз правил четверней и почтовым дилижансом.

Внезапно сзади донесся резкий вскрик, потом вопль. Первая мысль его была о Лилит. Он передал вожжи Агате и вскочил ногами на козлы, чтобы посмотреть назад поверх парусинового тента. Раздался еще один вопль, потом отчаянный плеск в воде, за которым последовали хриплые крики:

— Сэра! Боже мой, Сэра!

Посмотрев назад, он увидел, что идущий следом фургон отклонился от линии брода и попал на более глубокое место рядом с подводной грядой, по которой они пересекали реку. Колеса зацепили большую корягу и вывернули ее. При этом фургон накренился, с него свалилась женщина и попала на глубокое место. Похоже, она не умела плавать. Клив сбросил сапоги и прямо с козел кинулся в воду.

Вынырнув на поверхность, он схватился за полупритопленное дерево и завертел головой, разыскивая женщину. И увидел, как Морган кинул ей конец своего бича и вытащил на берег. Никем не замеченный, Клив доплыл до мелкого места и выбрался на сушу, отряхиваясь от воды; Оглянулся назад — и заметил, что на него смотрит Роджер Морган.

Похоже, больше никто не обратил внимания на его благородный порыв. Но, поднимаясь наверх, к фургонам, он поскользнулся в грязи и растянулся во всю длину. Вокруг захохотали. Подняв голову, он увидел, что Лилит смеется над ним, и даже у Агаты была на лице улыбка.

Он поднялся на ноги и посмотрел на свою одежду.

— Только не пробуйте оттереться, — предупредила Агата. — Подождите, пока одежда подсохнет, грязь тогда почти вся сама отвалится.

Он подошел к фургону, влез на козлы и забрал вожжи у Агаты.

— Ну, — сказала она, — шлепнувшись лицом в грязь, вы добились куда большего, чем всем, что делали раньше.

— Я чувствую себя последним дураком.

— Никакая женщина не против того, чтобы мужчина разок-другой выставился дураком — это как-то делает его более человечным. Я-то ведь вижу, что у вас на уме! Не надо держать меня за дурочку, Клив Ван Вален! Главное — то, что вы сделали сегодня. С этой минуты она будет на вашей стороне.

— Сомневаюсь.

— Подождите — и увидите, — сказала Агата, — и подумайте над тем, что я вам сказала.

 

Глава девятая

Тени от пламени костров играли на белых покрышках фургонов, люди в лагере последовательно, как ритуал, выполняли дела, обычные для ночного привала, как будто разыгрывали какой-то странный, величавый балет, а видели это представление лишь звезды в небе. Неподалеку вода Голубой реки тихонько посмеивалась на камнях — это была уже Малая Голубая; кони в веревочном корале били копытами и пощипывали траву, насыщаясь перед трудами завтрашнего дня.

Клив Ван Вален оглядел тесный круг фургонов. Теперь они уже находились в индейской стране, и слышались разговоры о военных отрядах краснокожих. Эти слухи заставляли стягивать круг. фургонов все теснее по мере того, как нарастало ощущение опасности. Люди стали настороженными, ловили малейший шум или изменение в жужжании насекомых.

Были здесь, конечно, и такие, что посмеивались над разговорами о нападениях индейцев и не испытывали страха. Как видно, они подсознательно считали, что смерть может настичь кого-то другого, но уж никак не их. Они еще не осознали, что смерть беспристрастна.

Клив тщательно стер пыль с револьвера, почистил ствол, пустил каплю масла в механизм. Потом проверил заряды в трех запасных барабанах, которые он носил с собой. Это была разумная предосторожность, — считал он. В спешке не так просто перезарядить капсюльный пистолет, когда в каждый ствол надо заложить по отдельности капсюль, заряд пороха и пулю; куда проще сменить весь многоствольный барабан — это можно сделать даже в седле, на полном скаку. Он проверял последнюю обойму, когда услышал чьи-то шаги.

Это был Морган. Он кивнул на револьвер.

— Гейб Френч говорит, что вы умеете пользоваться этой штуковиной.

— Когда надо, — ответил Клив. — Я вырос с этой штуковиной.

— Может, вам и придется им воспользоваться. — Морган понизил голос. — Мы сегодня видели следы шайенов — они нас выслеживают. Следов от травуа нет, так что это военный отряд. — Морган оглянулся на фургон, но Лилит не было видно. — А как вы управляетесь с винтовкой? — спросил он.

— Неплохо. Только у меня нет винтовки.

— У Гейба есть барабанная винтовка Кольта. Шестизарядная . Он сказал, что вы можете взять ее.

— Хорошо, — сказал Клив и поднял глаза. — А как вы узнали, что это шайены?

— По мокасинам. У разных племен разные мокасины. Да и в остальном есть разница. Одно и то же они делают по-разному.

Морган поднялся и озабоченно двинулся дальше, совершая свой ежевечерний обход лагеря.

Это был уже пятый день после перехода через Большую Голубую и случая на броде, и до этого места они добрались в хорошем темпе. Семнадцать миль в первый день, пятнадцать во второй, а в последние два дня — по девятнадцать. В самый последний даже чуть больше, чем девятнадцать миль. А для такого большого каравана фургонов это много.

Трава на всем пути была хорошая, воды пока что имелось в достатке, но все знали, что самая тяжелая дорога еще впереди. Клив, который многому научился из разговоров с опытными людьми еще до начала путешествия, подвесил под фургоном кусок парусины и собирал в него бизоньи лепешки, хворост, ветки и всякое другое топливо. Пока что в топливе недостатка не ощущалось, но в ближайшее время положение изменится, и он хотел быть готовым к тому дню, когда они окажутся в местах, где все, что могло гореть, уже сожгли прошедшие до них караваны.

Через несколько минут из фургона появилась Лилит и подошла к костру. Она принесла одну из пар штанов Клива, которые взялась зашить по собственному почину. Он стоял перед ней с минуту, потом присел на камень у огня.

— Я не только ошеломлен вашим вниманием, мисс Прескотт, я еще и удивлен.

— Удивлены?

— Я и представить не мог, что вы такая рукодельница.

— Я выросла на ферме, на севере штата Нью-Йорк. Мне часто приходилось чинить штаны моим братьям.

— А у меня никогда не было ни брата, ни сестры…

— Моя сестра живет на Огайо. Она замужем за охотником с гор, Лайнус Ролингз его зовут. А братьев у меня двое.

— А родителей нет…

— Они погибли на водопаде, на Огайо. Вот уже четыре… почти пять лет назад.

— Я должен повиниться, Лил, — неожиданно сказал он. — Я лгал, объясняя, почему хочу работать на вас.

— Вы что, думаете, я этого не знала?

— Настоящая причина… я люблю вас. — Она хотела что-то сказать, но он остановил ее. — Это правда. С самой первой нашей встречи я понял, что не смогу без вас жить.

— Мне не хотелось бы послужить причиной вашей смерти, мистер Ван Вален, — иронично ответила она.

— Я говорю серьезно. И я готов принять на себя обязанности и ответственность преданного супруга.

— И в том числе ответственность за мою собственность, не так ли, мистер Ван Вален?

— Собственность? Что ж у вас за собственность?

— Золото, мистер Ван Вален. Тонны золота, если я верно поняла. Блестящего, желтого, яркого золота.

— О-о… и я представления не имел.

— О-о… ну да, конечно же не имели, — сказала она насмешливо. — Это просто такое поразительное совпадение.

— Совпадение?

— Ну да, просто так получилось, что когда вы находились за кулисами, чтобы решить пари, сколько на мне нижних юбок, я как раз получила известие о полученном наследстве.

— Вы знали о пари?

— Конечно. И если я могла услышать, о чем вы говорили, то, уверена, и вы подслушали, что мне сообщил мистер Сибери. Или, может быть, я слишком подозрительная?

— Думаю, что да.

— Вот идет Агата. Если вам так уж невтерпеж сделать кому-то предложение, я вам рекомендую преклонить колени перед ней. У нее ведь такие красивые волосы…

Лилит поднялась на ноги, сладко улыбаясь.

— И, кстати, мистер Ван Вален — юбок было шесть?

Агата показала на людей, которые собрались в кружок у соседнего костра и пели хором «Дом, милый дом».

— Послушайте только их! Можно подумать, они покойника отпевают!

Лилит откусила нитку и сунула зашитые штаны Кливу, потом откинула назад волосы, подобрала юбку и двинулась к поющим. И завела «Давай-ка пошумим» — наполовину речитативом, наполовину пением, подчеркивая интонацией юмор и лихость песенки.

Припев она уже вела в полный голос — и тут пошла обратно к своему костру, а люди двинулись за ней. Она пела — и видела, как грусть и усталость покидают лица. Второй припев уже подхватили окружающие. Появился Роджер Морган, постоял за кругом поющих, глядя на людей. Он заметил, как действует на них ее голос. Посмотрел поверх голов, встретился взглядом с Кливом — и ушел.

Ночь была прохладная, приятная, небо чистое. Клив немного последил за певцами, а потом пошел проверить, как ведет себя мерин и все ли в порядке с животными в корале.

Было очень тихо. Где-то далеко койот выводил во тьме свою заунывную серенаду. Сапоги Клива шуршали в траве, когда он шел к мулам, и они насторожили длинные уши при звуках его голоса. Он немного постоял с ними — ему нравился хруст травы на зубах у животных. Его слух учился различать звуки, замечать только странные, необычные, выделяющиеся на привычном звуковом фоне ночи.

Ох уж эта Лил… выходит, она все время знала, зачем он пристал к каравану. Она видела его насквозь с самого начала — не удивительно, что она не хотела иметь с ним ничего общего.

Какая-то ночная птица возилась в кустах, доносился треск сверчков. Он прошел чуть дальше, прислушиваясь к пению — слов отсюда было не разобрать, но мелодия ему нравилась. Голос Лилит выделялся из хора, чистый и сильный. Лилит… она оказалась сложнее, чем он ожидал. Она была умна, и она была проницательна — а это далеко не одно и то же. Более того, у нее был характер.

Он задумался о будущем. Оно будет нелегким — нет, уж никак не легким, это точно; но она… она очаровательная, и он не станет так уж сильно возражать, если потребуется чуть больше времени. В конце концов, чем еще можно заняться в караване фургонов?

День еще не наступил, когда он выбрался из одеял и пошел к мулам. Ночной сторож выпустил его из кораля с его шестеркой, он сразу отвел мулов на водопой, а потом — к фургону и начал надевать на них сбрую. Продергивая на место цепную постромку, он услышал голоса — разговаривали Лилит и Морган. Она шла от родника, бьющего недалеко от реки, несла воду, чтобы наполнить бочонки. Немного воды выплеснулось ей на подол.

— Мисс Прескотт, — говорил Морган, — я много думал…

— Да ну?

— Сухая или мокрая, вы — самая красивая женщина, какую я в жизни встречал. У вас есть темперамент, у вас красивое и сильное тело — это благородное сочетание. И ребенка носить вам будет не тяжелее, чем бревно катить.

— Ну, если вы предоставите решать мне, мистер Морган, то я предпочту катить бревно.

— Мэм, я вам говорю, у вас сложение как раз для этого, я такую женщину и искал. Я хочу, чтоб вы стали моей женой. У меня есть скотоводческое ранчо сразу за рекой Мерсед , и я собираюсь там устроиться, осесть… чинно-благородно.

— Я уверена, у вас все получится чинно-благородно, мистер Морган.

— В таком случае, натурально, вам не придумать ничего лучше, чем за меня выйти. Очень скоро у нас бы получилась прекрасная семья.

— Наверняка так бы оно и было… но я не могу принять ваше предложение, мистер Морган.

— Это почему же?

— Женщина хочет услышать в качестве предложения что-нибудь более вдохновляющее, зовущее, что-то, показывающее, что ее ценят ради нее самой.

— Так разве это не то, что я говорю? Зовущее? Вот я и зову вас разделить мою жизнь, мисс Прескотт.

— Извините, мне очень жаль, мистер Морган.

— Я вижу, тут что-то еще есть, что-то вас грызет. Ладно, меня это не остановит, так и знайте.

Клив как можно тише закончил возиться с постромками и оседлал своего коня. Потом услышал голос Агаты.

— Чего он хотел?

— Детей.

— Детей? Ну, я бы… эх, не в ту лавку он пришел…

Девушки разговаривали позади фургона. Звяканье цепей в упряжи заглушало звуки его возни. Лилит вылила в бочонок воду, которую принесла из родника, и направилась к передней части фургона.

Он виновато отвел глаза, делая вид, что проверяет стременной ремень.

— Мистер Ван Вален! — Он оглянулся. Лилит смотрела на него с холодком. — Давно вы здесь стоите?

— Я мулов запрягал… но если вы имеете в виду, слышал ли я, как он вам предложение делал, так я слышал. Честно говоря, — сказал он серьезно, — я думаю, это стоящее предложение, а сам он — стоящий человек. Конечно, я бы все это высказал немного иначе…

— А вы уже высказали — или вы забыли?

— Как я мог это забыть? Дети… я думаю, любому мужчине, который хоть что-то стоит, хотелось бы иметь детей — сына, во всяком случае. Но еще ему хотелось бы знать, что он женится на девушке, которая его любит, на такой, ради которой стоит делать дело.

— И что бы вы сделали ради такой девушки, мистер Ван Вален?

— Н-ну… не знаю, — честно признался он. — Мужчина задумывается о таких вещах, когда до них дело доходит по-настоящему… но вот одно я бы точно сделал — постарался, чтобы она не забывала, что она юная и прекрасная.

Он выпустил из рук стремя и собрал поводья.

— И если бы у меня не было денег на духи и красивые платья, я бы, по крайней мере, пошел в поле и нарвал цветов.

Она задумчиво посмотрела на него, как бы оценивая его искренность. Наконец сказала:

— Вы могли бы многому научить мистера Моргана относительно женщин, мистер Ван Вален… но его пример тоже может вас кое-чему научить.

Он нахмурился и раздраженно спросил:

— Чему, например?

— Что женщине тоже нужен покой и устоявшаяся жизнь, мистер Ван Вален. Если ей приходится рожать детей, то она хочет, чтобы у них был дом. Мужчина может думать только про нынешний день, но женщина должна планировать вперед на месяцы и годы. Иметь ребенка — дело нелегкое, мистер Ван Вален.

Она помолчала, вспомнив слова, которые ее отец произнес давным-давно на берегу реки Огайо, и повторила их:

— Женщине нужен мужчина, а не струйка дыма.

Сказала — и вспомнила человека, которого имел в виду отец. А ведь Лайнус Ролингз стал Еве хорошим мужем; мало того, он хорошо понял Лилит, когда ей захотелось уехать и испытать свои силы. Это он дал ей денег, чтобы она смогла начать свою карьеру в театре.

Не такие это были большие деньги, но их хватило на приличную одежду, аккордеон и на жизнь, пока она искала работу. Он отдал ей почти все, что выручил от продажи пушнины.

Она вспомнила, как он вручил ей эти деньги — это было утром, во дворе, возле поленницы.

— Мы с Евой, — сказал он, — мы хотим, чтобы ты взяла вот это. — Посмотрел ей в глаза и добавил серьезно: — Лил, когда мечты настолько овладевают тобой, что в глазах светятся, лучше отпустить поводья.

Лайнус оперся на ручку топора.

— Я пошел за своей мечтой на Запад, я повидал далекие места и сияющие вершины. Я спускался через пороги на реках, которых до меня ни один белый человек в глаза не видел, ставил ловушки на пушного зверя вместе с Карсоном и Бриджером. Я воевал против индейцев, я повидал разных тварей, четвероногих и двуногих, и теперь я знаю: без мечты мужчина или женщина — меньше чем ничего; а с мечтой ты можешь стать кем-то… Ты можешь сомневаться в своих мыслях, Лилит, но никогда не сомневайся в своей мечте. Как бы ни было трудно, держись ее. В этом все дело — и в уважении к себе. Люди ценят тебя ровно настолько, насколько ты сам ценишь себя.

Она тогда посмотрела на деньги у себя в руках… как много они могли для нее означать! И как много опасностей, лишений и трудностей потребовалось преодолеть ему, чтобы заработать их.

— Я не могу взять их, — сказала она, и голос у нее дрогнул. — Просто не могу. Это ваши деньги, твои и Евины.

— Что толку в мечте, если она не поможет родиться другим мечтам? У меня была своя мечта. Я видел то, о чем рассказывал. Я видел бегущих бизонов и слышал плач койотов в лунную ночь. Я видел, как гризли ловит лососей, видел лунный свет на снегах Тетонских гор. Я прокладывал тропы там, где не ступала нога человека, я оставил свой след на земле. А теперь я ращу сына, который пойдет по моим следам, сына, который сам будет прокладывать тропы… Я знаю, чего тебе хочется, Лил, можешь мне поверить. Я знаю, как тебя сосет изнутри, какой несчастной ты себя чувствуешь иногда по утрам, когда приходит новый день и находит тебя на том же самом месте, как в ловушке. Поезжай… и храни свою мечту. И никогда не цени себя дешево, не соглашайся на меньшее, чем тебе нужно. Тебе придется повидать нелегкие времена, но когда они настанут, вспомни историю, которую я тебе рассказывал, — про Хью Гласса, раненого, умирающего, брошенного — как он полз и брел сотни миль через дикие места, чтобы добраться до людей… Подумай о Джоне Коултере, как он голый, с изодранными, разбитыми в кровь ногами спасался от черноногих. Подумай о них — и постарайся крепче влечь в постромки.

Она взяла эти деньги; и сейчас она вспоминала каждый миг того разговора у поленницы, каждое слово. У нее глаза заволокло слезами, а Лайнус потрепал ее по плечу:

— Поезжай, — сказал он, — тебя ждут где-то там большие дела. Я увидел это в твоих глазах с самого начала…

Вот такой был Лайнус Ролингз, бродяга, охотник с гор… сильный человек там, где не обойтись было без силы… и прозорливый.

И еще одно он тогда сказал:

— Земле нужны герои. Мелкие люди и мелкие мысли порождаются мелкими мечтами. Чем выше мечта человека, тем выше он сам. Всегда есть такие, которые глумятся, бранятся, трусят… но если ты хочешь оставить на земле большой след, трогайся в путь и иди, не останавливаясь…

Таков ли Клив Ван Вален? Или это просто игрочишка, бродяга, охотник за приданым?

Гейб Френч любит его, а Гейб Френч — человек мудрый, он понимает цену вещам и людям с одного раза. В лошадях, собаках и людях Гейб уважает только высшее качество.

* * *

Когда она поужинала и забралась в фургон спать, ее рука что-то нащупала на подушке — жесткие стебли, мягкие лепестки. Запах был нежный, как у всех цветов в прерии.

Она собрала их, прижала к лицу и попыталась вспомнить, когда в последний раз мужчина дарил ей цветы. Ей предлагали платья, деньги… даже кареты и лошадей. Но ни один из них никогда не сорвал для нее цветка.

Жесткие стебли царапали щеку, она отложила цветы в сторону и укуталась в одеяла… но сейчас она не чувствовала себя умудренной жизнью молодой женщиной с практичным и прямым складом ума, каким, кажется, обладала. Она чувствовала себя молоденькой девчонкой, которая качается на садовой калитке, ожидая, пока придет ее милый. И от этого ей было приятно… Очень приятно.

Утром пошел дождь. Он начался еще затемно, пробежав хитрым шепотком по парусиновому тенту фургона. Прибил пыль и наполнил воздух странным запахом, который всегда появляется, когда на землю падают первые капли. Наконец желтоватый рассвет окрасил траву, фургоны покатились на запад, но в это утро вокруг них не поднималось облако пыли.

Роджер Морган ехал на фланге, далеко от каравана. Его не отпускала тревога. Три раза за это утро пересекал он следы некованых лошадей… один отряд был довольно многочисленный. Всю последнюю неделю за ними следили индейцы, но теперь здесь уже несколько отрядов, они съезжаются сюда… а индейцы не собираются где-то по чистой случайности…

Он оглянулся на караван. Слишком сильно растянулись фургоны. Надо собрать их потеснее, и выстроить не одной колонной, как обычно, а двумя параллельными. Он погнал коня к каравану легким галопом и, проезжая между фургонами, услышал чей-то голос:

— Я отвечаю и предлагаю раскрыть карты…

Другой голос сказал:

— Ладно… я отвечу.

Тут послышался голос Клива Ван Валена:

— Джентльмены, мы что, грошовые игрочишки? Я повышаю и ставлю вот этот отличный пеппербокс — сделан в Лондоне, пять стволов и заряжен, хоть на медведя.

Морган вспыхнул от ярости. Крутнул коня у задка фургона, просунул руку внутрь и схватил Ван Валена за плечо. А потом всадил шпоры коню в бока, отскочил от фургона, вытащил картежника наружу и швырнул его наземь. Клив упал, гулко ударившись о землю.

— Я говорил тебе, что не потерплю, чтоб ты обчищал людей в этом караване, Ван Вален, дьявол тебя побери!..

Клив перекатился и вскочил с земли, когда Морган спрыгнул с коня. Все эти дни в Роджере Моргане копился гнев. Он уже вполне убедил себя, что это Клив Ван Вален стоит между ним и Лилит.

Правда, они редко бывали вместе и никак не проявляли интереса друг к Другу, но другой причины для ее отказа Морган найти не мог. А кроме того, он просто невзлюбил Ван Валена с первого взгляда.

Спрыгнув с коня, он резко замахнулся и ударил с правой; Клив сумел отбить этот удар скорее случайно, чем сознательно. И тут же ударил сам; это был удар наудачу, но ему повезло — Морган, летевший вперед, наткнулся на кулак и рухнул на землю как подкошенный.

Но тут у Клива за спиной раздался дикий крик, и мимо пронесся всадник — глаза у него были выпучены, вытянутой рукой он показывал на холмы:

— Индейцы! — вопил он. — Шайены!

Всадник с обезумевшими глазами понесся дальше вдоль каравана, выкрикивая:

— Индейцы! Бежим!

Кто-то щелкнул бичом, фургон рванулся вперед. Подхватив Моргана с земли, Клив забросил его в задок фургона, а потом обернулся к своему коню.

Но коня не было… его спугнул орущий всадник.

Мимо с громыханием неслись фургоны. Он кричал возницам, но они, захваченные волной паники, не замечали его.

Клив выхватил револьвер и повернулся лицом к атакующим индейцам. Повернулся — и тут же выстрелил… индеец выронил копье и повалился вперед, растянувшись на земле уже мертвым.

Мельком он заметил Лилит — она стреляла из дробовика прямо с козел фургона. Мимо проехали несколько фургонов, но в большинстве своем они были слишком тяжело нагружены, чтобы развить хорошую скорость. В караване начался хаос.

Одна из лошадей, раненная стрелой, упала на колени. При этом дышло воткнулось в землю, передние колеса вывернулись, и фургон опрокинулся. Отброшенный в сторону возница схватил винтовку и, прячась за упавшим фургоном, как за бруствером, открыл огонь по индейцам.

Клив, твердо упираясь ногами в землю, стоял как в тире и тщательно выбирал цель для каждого выстрела. В нем нарастало горькое мучительное чувство — это он во всем виноват!..

В караване началась паника, он растянулся и теперь стал легкой добычей для более подвижных индейцев, которые могли рассекать его на части, отрезая фургоны по одному. Спасаться бегством означало погибнуть, потому что бежать было некуда… тяжело нагруженные фургоны можно погнать разве что рысью, да и то только под горку. В любом случае у них не было ни малейшей надежды уйти от быстрых индейских всадников.

Для такого каравана единственная защита от индейцев на лошадях — это круг из фургонов. Он не раз показал себя надежным средством против любого числа атакующих индейцев. Ни один капитан каравана в здравом уме не допустил бы, чтоб караван пустился в паническое бегство. Будь Морган в сознании, он сумел бы остановить людей. Если б не эта история с картами, он смог бы вовремя выстроить фургоны в круг…

Клив выстрелил, потом еще раз. Индейская лошадь встала на дыбы и повалилась на землю, сбросив седока: второй выстрел поразил нападающего индейца в грудь, и он кубарем полетел с коня.

Клив бросился за лошадью, вскочил на нее, отчаянно хватаясь за гриву и чуть не падая. Вопя, как команч, он понесся в голову каравана.

— Круг! — кричал он. — Делайте круг!

Гейб Френч первым услышал его крик и повернул фургон, вынудив заднего возницу тоже повернуться.

За многие вечера люди привыкли выстраивать фургоны в круг — и теперь следовали привычке. Клив несся вдоль каравана как бешеный, держась только за конскую гриву. Он мчался от фургона к фургону, громкими криками призывая беглецов повернуть назад, в круг.

Один захваченный паникой возница отказывался повернуть, пока Клив не выстрелил в землю перед упряжкой, заставив ее рвануть в сторону, а потом и повернуться. Не меньше дюжины фургонов оказалось слишком далеко от круга. Два перевернулись, еще у одного умирающие лошади бились в упряжи.

Клив выстрелил в индейца, натягивающего лук, — и тут заметил своего коня, который вынужден был остановиться, потому что наступил на повод, свисающий с уздечки. Клив спрыгнул с индейского пони и схватил поводья.

Какое-то мгновение он стоял на месте, переводя дух, пытаясь успокоиться и разобраться в ситуации. Он нашел время сменить барабан — сунул пустой в карман куртки, а на его место вставил заряженный.

Там, где две лошади бились в упряжи, на земле лежал человек, а его жена, стоя на коленях рядом с ним, стреляла из винтовки. Сзади на нее бросился индеец, и Клив, хоть дистанция была и велика, рискнул выстрелить.

Он увидел, как индеец дернулся, когда в него попала пуля, но тут же повернул коня и помчался на Клива. Он свесился набок со спины своего пони и умело прятался за корпусом животного. Клив поднял револьвер, но индеец так повернул коня, что на виду осталась только его нога. Однако при этом он забыл о женщине, которую хотел убить, — а для нее он был рядом и открыт, как на ладони. Она выстрелила — и воин пронесся мимо Клива, отпустил руки и рухнул наземь.

Клив вскочил на коня и проскакал мимо женщины, подняв руку. В этот миг ей ничего не грозило, а «чуть дальше двое мужчин отчаянно отбивались от полудюжины дикарей.

Низко пригнувшись в седле, держа револьвер в поднятой руке, Клив мчался прямо на них. Оказавшись рядом, он резко опустил ствол и выпалил индейцу в грудь, как стреляет в зверя охотник на бизонов. Его конь пронесся мимо, он повернулся, рывком вскинул револьвер и выстрелил еще раз… промах! Он выстрелил снова.

И тут же оказался в самой гуще схватки. Его конь сбил с ног воина, который некстати шагнул назад; а Клив рубанул по голове другого индейца тяжелой рукоятью револьвера.

Он почувствовал, как что-то разрывает его одежду, ощутил укол копья — и тут же вылетел из седла и потерял пистолет.

Индеец, широко замахнувшись копьем, кинулся, чтобы убить его, но он прямо с земли прыгнул вперед и вверх. Они сцепились и покатились по земле, пытаясь смять один другого. Клив высвободил руку, резко замахнулся и ударил индейца в лицо, разбив ему в кровь нос.

Клив оказался под индейцем, лежа на спине, а тот оседлал его и потянулся за ножом. Клив вскинул ноги высоко вверх, захватил ими, как ножницами, голову шайена, скрестив лодыжки у него под подбородком, и начал отгибать его назад. Приподнялся, опираясь на левую руку, а правой ударил индейца в открытое солнечное сплетение. Он бил безостановочно, наконец сбросил воина с себя и с трудом поднялся на ноги. У индейца было сбито дыхание, он поднимался еще медленнее, и Клив ударил его ногой под челюсть.

Один из белых успел схватить револьвер Клива и теперь перебросил ему. Клив поймал его, выстрелил… а потом, не помня, сколько он уже израсходовал зарядов, вставил третий запасной барабан.

Схватка закончилась так же внезапно, как началась. Индейцы исчезли за холмом, в прерии наступила тишина. В полумиле, у кольца фургонов все еще вспухали облачка дыма — кто-то стрелял вслед отступающим индейцам. Все нападение, от начала до конца, длилось не больше нескольких минут.

Женщина, которая помогла Кливу, сейчас поддерживала мужа, обнимая его рукой за плечи — он поднялся и уже мог идти.

В последней схватке один из людей был тяжело ранен. Клив стоял возле него на коленях, пытаясь остановить кровь. Второй человек возился со сбруей, освобождая убитую лошадь, а потом начал выравнивать упряжку. Клив вместе с ним поднял раненого, они уложили его в задок фургона и поехали к кругу. Другой фургон, остававшийся чуть подальше, тоже приближался.

Внезапно Клив почувствовал слабость, и только тут вспомнил, что и сам ранен. До сих пор он думал, что это не больше, чем царапина, но теперь не был в этом уверен. Впрочем, может быть, его ощущения были просто реакцией после боя — резкое расслабление после напряженного, как взрыв, действия, так много требующего от человеческого организма. Он остановил фургон, когда они поравнялись с его лошадью, и пересел в седло. Бок у него был мокрый, он знал, что кровь еще идет.

Он проверил заряды в револьвере, хотя и помнил, что перезарядил его несколько минут назад. Минут? Может, даже секунд. Он поднял глаза к солнцу… едва наступил полдень.

Клив Ван Вален ехал шагом к кругу фургонов — и вдруг его начало трясти. Он схватился за седельный рог, вцепился изо всех сил, опасаясь, что свалится на землю. Натянул поводья и остановился, ожидая, пока пройдет приступ. Теперь он понимал, что это не вызвано раной — это нервная реакция на то, что с ним произошло.

Наконец ему стало легче, и он поехал шагом вдоль круга, разыскивая свой фургон. Вдруг показалась тонкая струйка дыма — кто-то развел костер. Он смотрел на этот дымок с облегчением; в нем было что-то успокаивающее, подлинное, в любые времена — первая примета нормальной жизни.

Такая простая вещь — горячий огонь, но это символ, первый шаг человека к цивилизации, а для человека это — инстинктивный возврат к реальности, когда опасность миновала. Это его первая реакция — развести костер, обеспечить себе уют и надежность, символом которых является огонь.

Сколько раз он видел, как женщины разводят огонь и начинают готовить, едва минует первый приступ горя — чтобы предложить людям, да и себе, горячую пищу и кофе… сколько раз ему казалось, что человек, предлагая огонь и горячую еду, как будто говорит: «Смотри, я человек, ты узнаешь меня по этим признакам — что я умею добывать огонь, что я готовлю свою пищу на огне»…

А потом он увидел ее — она стояла перед фургоном и смотрела на него, прикрывая глаза ладонью от сияющего солнца, стояла одна и смотрела, как он подъезжает… еще не веря до конца.

 

Глава десятая

На западе лежала светлая земля, на западе звучали волшебные имена и названия, которые они слышали в рассказах и песнях, слова, которые обозначали собой дикий край, которые обозначали индейцев, которые обозначали опасность, обещание и надежду. Одно такое слово было Платт, «мелкая вода», другое — Аш-Холоу, Лощина Праха.

Чимни-Рок — Скала-Дымоход… Хорс-Крик — Конская речка… Скотсблафф — Шотландский обрыв… Форт-Ларами… Биттер-крик — Горькая речка… Суитуотер — Сладкая Вода, Саут-Пасс — Южный перевал, Форт-Бриджер, река Гумбольдт, Лоусонэ-Медоуз — Лоусоновы, Луга… Форти-Майл-Хауз — Дом на Сороковой миле… День за днем, в солнце, в дождь и ветер катились фургоны на запад, их тяжелые колеса на неровной дороге вытряхивали странную музыку из деревянных частей и груза.

Теперь Клив Ван Вален уже редко правил фургоном. Обе девушки справлялись с этим, а он был нужен, чтобы разведывать тропу, искать воду, траву, топливо, следить за индейцами, добывать мясо. Морган все больше и больше полагался на него, забыв вражду ради потребностей каравана.

Клив въехал на вершину холма, где ветер колыхал под солнцем высокие травы, снял шляпу и вытер изнутри пот. Волосы за это время сильно отросли и развевались вокруг ушей. Прищурив глаза, он всматривался в даль, обдумывая положение вещей и свое место в сложившейся ситуации.

Не только Морган изменил отношение к нему — он и сам теперь смотрел на вещи иначе; изменились не только его взгляды, изменилась и наружность. За эти дни, проведенные в седле, он загорел и обветрился. Он рубил дрова, погонял мулов, вытаскивал колеса фургона из грязи и песка, напрягал физические силы до такой степени, как никогда в жизни.

И ценности здесь были иные. Тут было совершенно не важно, кем был человек раньше, на востоке; здесь людей интересовало одно: «Может ли он выполнять работу? Устоит ли он, когда придет беда?»

И у лагерного костра произошли едва ощутимые перемены. Теперь с ним считалась не только Агата, но и Лилит.

Между Кливом и предводителем каравана установилось перемирие — но не более того. Морган вовсе не простил истории с карточной игрой. Клив не имел случая поговорить об этом, а Морган как будто предпочитал не касаться этой темы. Но Клив отклонял все предложения сесть за карты и избегал игроков.

Что до Лилит, то он больше не пытался снискать ее расположение, да и виделись они друг с другом разве что за едой. Да, он действительно работал на них, но все дела в караване выполняют сами путешественники, и потому каждый человек делает то, для чего лучше всего подходит.

Когда они шли через пустыню Большого Соленого озера, страх перед индейцами уменьшился. Индейцев вокруг хватало, но они предпочитали развлекаться мелким воровством, а не нападениями. Чем дальше продвигался караван на запад, тем большей проблемой становились вода, трава и топливо.

Вдоль длинной извилистой тропы Гумбольта было мало воды и деревьев. На долгие мили вдоль нее встречался только низкорослый кустарник. К югу от тропы лежали горы, и люди иногда видели их — как низкие серые облака над горизонтом. На некоторых горах лежали снеговые шапки; но они всегда оставались далеко от тропы, почти на пределе видимости. Путешественники жадно вглядывались в даль, с нетерпением ожидая Сьерры, потому что Сьерра-Невада означала Калифорнию, а Калифорния — это то место, где лежит конец пути.

Клив по-прежнему заботился о мулах. Водил их на водопой и в кораль, запрягал и распрягал. Он же снабжал фургон топливом, а при случае — свежим мясом.

От природы наблюдательный и быстро — схватывающий, помнящий многое из разговоров и прочитанных книг, Клив Ван Вален скоро превратился в первоклассного степняка. Зрение у него было великолепное, а теперь, когда Гейб Френч одолжил ему барабанную винтовку Кольта, он был хорошо вооружен. Конь, сильный и быстрый, легко носил его на себе. Имея хорошее оружие и хорошего коня, он постепенно полюбил уезжать на разведку далеко в сторону от маршрута или намного вперед, чтобы найти хорошее место для ночной стоянки.

В этих разъездах, особенно в сторону от тропы, он частенько натыкался на дичь, и раза два-три в неделю возвращался из своих рейдов со свежим мясом. Не считая того, что он оставлял в своем фургоне, добычи его хватало, чтобы разделить по справедливости среди других попутчиков.

— На что ты рассчитываешь? — спросил его однажды Гейб. — Никак, собираешься выдвинуть свою кандидатуру на выборах? Ты уже завел себе кучу друзей в этом караване.

— Единственное, чего я хочу — это дойти до конца пути с целой шкурой. — Клив отвел взгляд от гор и посмотрел на Гейба Френча. — Гейб, когда я попаду в Калифорнию, я собираюсь заняться каким-нибудь бизнесом.

— Придумал что-нибудь?

— Пока нет.

— Ну, еще придумаешь. Бизнес — это надежнее, чем добыча золота. В земле копаться — это дело удачи, как ни посмотри. — Гейб помолчал. — Может, и мне чего придет в голову…

Они разбились на Тракки, и Сьерра уже высилась над ними. Клив въехал в лагерь и сбросил в фургон четверть лосиной туши. Потом поехал по лагерю, оставляя кусок мяса то здесь, то там.

Агата смотрела ему вслед.

— Лил, — сказала она многозначительно, — держись покрепче за этого человека, слышишь? Другого такого добытчика тебе не сыскать.

— Он изменился, — отметила Лилит.

— Может быть… а, может, ты просто никогда не знала, что в нем главное. Может, он и сам-то не знал. — Агата следила за ним оценивающим взглядом. — Да, он изменился. Солнце прибавило ему краски в лице, и мяса на плечах поднаросло. Теперь это настоящий мужчина.

— Он — игрок, а я никогда не видела, чтоб игрок мог по-настоящему измениться, — а ты?

— Этот — смог. Он из хорошей семьи, так Гейб говорит, а Гейб знал его родителей. Его обжулили, ограбили дочиста… а он убил человека, который это сделал.

* * *

Теперь горы заслонили весь западный небосклон, а пустыня осталась позади. Снег лежал на вершинах и гребнях, длинные крутые склоны поросли соснами. Другие караваны уже пересекли эти горы, так что где-то должна быть дорога, но отсюда, где сейчас находились фургоны, горы казались громадной непроходимой стеной. Как же нашли проход самые первые переселенцы?

Трижды за это утро им приходилось останавливаться, чтобы очистить узкую дорогу от камней, снега и других препятствий. Караван двигался с трудом, мучительно, медленно. Фургоны ползли, продвигаясь буквально дюйм за дюймом.

Клив уехал вперед, разведать место для ночной стоянки. Наконец он нашел то, что искал, и на таком расстоянии, которое им удастся одолеть за день. Это был славный лужок, окруженный высокими соснами. Небольшой родник пробивался сквозь землю, от него вниз по склону каскадами сбегал ручей.

Здесь была хорошая трава, полно дров — и чистая, холодная горная вода. Последний раз оглянувшись вокруг, он расседлал мерина и протер седло изнутри пучком жесткой травы.

Он не слышал ни звука, кроме шума ветра в ветвях и журчанья воды. «А конь изрядно отощал», — подумал он. Даже на этом великолепном, сильном животном начали сказываться бесконечные мили, и даже зимняя шерсть не могла этого скрыть. Внезапно Клив и в себе ощутил усталость.

«Нам предстоит проехать еще много-много миль, прежде чем мы доберемся до золотоносных полей, а потом еще много миль до Сан-Франциско — но мне-то зачем ждать? Зачем ползти вместе с медлительными фургонами, когда на своем быстроногом коне я доберусь туда в несколько раз быстрее? Почему бы не сесть в седло с рассветом и не уехать, а потом просто продолжать и продолжать путь… до самых Золотых Ворот?»

Не успела эта мысль прийти ему в голову, как он уже понял, что это и есть решение всех его проблем. В конце концов, с чего он взял, что Лилит переменилась к нему — или переменится когда-то? Конечно, она стала более покладистой, с ней теперь легче общаться, временами в ее обращении можно заметить искреннее дружелюбие… но он слишком хорошо знал жизнь, чтобы доверяться таким мелочам.

Правда, у него нет денег, а игроку нужно иметь, что поставить, но в игорных домах можно встретить старых друзей, которые ссудят ему на первую ставку в фараон, а дальше уж он управится сам…

Он все еще размышлял, когда на поляну выкатились первые фургоны, а потом пришлось заняться мулами, костром, топливом. Но мысли остались…

Лилит очаровательна. Если уж должен человек жениться из-за денег, то лучшей не сыскать. У нее своя голова на плечах, но это как раз ему нравилось… и он вдруг подумал — а что дала ему игра за все потраченные на нее годы? Годы, потерянные безвозвратно…

Но все равно, надо быть последним дураком, чтобы ползти через эти горы и ломать себе спину тяжкой работой, когда верхом можно прорваться через них за несколько часов. Почему бы не забыть Лилит вообще? Почему бы не уехать прямо сейчас, сегодня ночью?

— Нам уже немного осталось, — донесся от костра голос Лилит. Она произнесла эти слова — и они повисли в воздухе, как будто это было не утверждение, а вопрос.

— Когда мы пересечем горы, я вам уже не очень буду нужен, — ответил он. — Оттуда вам уже будет легко добраться до места… ну, куда вы едете…

— Кроличий Каньон… это на Материнской Жиле .

Лилит ответила, не задумываясь, но потом, подняв крышку с котелка, вдруг осознала смысл его замечания. Он больше не будет нужен? Что же, он собирается уехать, как только они пересекут Сьерру?

На мгновение ей показалось, будто ее ударили. Она замерла, уставясь на чайник невидящим взглядом; потом медленно опустила крышку на место и выпрямилась.

Вдруг она почувствовала себя опустошенной, одинокой и покинутой. Но почему, что это с ней? В конце концов, он же просто охотник за приданым, разве не так? Бродяга, голоштанный игрок… Да разве стоит такой человек, чтобы вот так из-за него убиваться?

Она хотела было спросить, когда он собирается уехать — и побоялась услышать ответ. Подбросила в огонь веток, потом снова подняла крышку и перемешала жаркое.

Но он заговорил сам — и произнес именно то, что она боялась услышать:

— Я подумал, что могу уехать вперед, верхом… мы ведь уже почти на месте, а меня нетерпение гложет.

Она заставила себя говорить обыденным голосом.

— Вы направляетесь на золотоносные поля?

— Нет, во Фриско … боюсь, рудокоп из меня неважный.

— Я думаю, вы справитесь с любым делом, за какое возьметесь, — сказала она, старательно выбирая слова. Она пыталась пересилить себя, унять дрожь, говорить то, что нужно… и мучительно старалась преодолеть охватившее ее чувство потери, надвигающейся невосполнимой потери.

— Ну, что ж, — сказала она наконец, — вы свои деньги заработали. Вы обещали честную ежедневную работу за честную ежедневную плату, и вы делали куда больше, чем свою долю общего труда… это даже Роджер признает.

О, так он уже Роджер, вот как?! Неужели дело зашло так далеко? Морган завел привычку посиживать у их костра, и пару раз он замечал, как они беседуют тихо, почти задушевно.

Господи, — сказал себе Клив, — что ж я за дурак! Морган — человек солидный, надежный… пусть внешне и не вполне такой, о каких девушки мечтают… и обеспеченный, судя по разговорам. Короче, у него есть что предложить девушке — а что есть у Клива Ван Валена?

Мало того, что денег нет, так еще и репутация игрока… а что на другой чаше весов? Разве что кое-какое искусство в обращении с оружием. Если сопоставить все это вот так холодно и логично, то результат получится неутешительный. Какого же он дурака свалял, когда погнался за девушкой, уверенный, что сможет окрутить ее… при такой конкуренции?

И все дело в том, что он действовал точь-в-точь, как она предполагала, подозревая его… Как эгоистичный идиот. Все одно к одному — он опять впустую растратил время.

К костру подошла Агата и начала раскладывать пищу, озабоченно поглядывая то на него, то на нее. Она была достаточно умудрена жизнью и видела — что-то между ними случилось, но пока еще не представляла, что именно.

— Конечно, он все честно заработал, — сказала она, — заработал все, что ему положено… но есть кое-что, за что ты заплатить не сможешь, поверь мне…

«Утром, — подумал Клив, — утром я уеду. Я играл все время, что было мне отпущено, но рано или поздно пора выходить из игры. Главное — бросить карты, пока ты в выигрыше».

— Я уеду утром, — сказал он, — больше я вам не нужен.

Она беспомощно смотрела в огонь, разом потеряв аппетит. Наконец сказала:

— Но сколько я должна заплатить вам? Я не знаю… мы ни о чем не условились заранее, не договорились о цене…

— Вы мне ничего не должны. Вы меня содержали.

— Вы заработали больше этого, куда больше. Без вас мы бы не добрались сюда… если уж на то пошло, так мы бы все погибли, когда шайены напали, если бы не вы. Вы остановили панику, заставили выстроить фургоны в круг…

— Морган вообще не допустил бы паники, — сказал он, — а если бы не я, ее и не было бы. — Он поднял глаза. — Я вам раньше не рассказывал… Морган застал меня за игрой в карты, и мы подрались. Если бы не это, Морган остановил бы этого идиота проклятого, не дал ему орать сдуру…

— Ну, это все предположения, вы не знаете наверняка.

Он поднялся.

— Я знаю наверняка, что отвлек внимание Моргана в серьезный момент. И подверг риску всех в караване.

Он огляделся вокруг — ему хотелось сказать больше, но он не находил слов. Только повторил:

— Я уезжаю утром. Больше я вам не нужен.

Резко повернулся и пошел прочь от костра. Лилит начала было говорить — и замолчала, только беспомощно смотрела ему. вслед.

— И ты позволишь ему уехать? — спросила Агата.

— А что я могу сделать?

— Женщина всегда может найти ответ на такой вопрос, с тех самых пор, как Ева разделила яблоко с Адамом. А если ты в свои годы сама не знаешь, так я тебя уж не научу.

— Я люблю его.

Агата вскинула голову.

— Какой ужас, а? Ну, ты подумай! Говорила я тебе, держись за него! Это человек редкостно хороший, уж ты мне поверь! Когда тебе будет столько лет, сколько мне, так ты на любого согласишься, лишь бы дышал и теплый был! Они нам дают чувство покоя, можешь мне поверить…

— Я люблю его, — повторила Лилит изумленно, как будто сама это только что поняла. — В самом деле люблю…

— Слушай, не морочь мне голову своими переживаниями… морочь ему.

Весь лагерь уже улегся и многие успели заснуть, прежде чем Клив вернулся к фургону. Лилит лежала без сна, глядя на покрышку фургона, чуть освещенную угасающим костром, и слышала, как он развернул свою спальную скатку и стащил с ног сапоги. Она слышала каждый звук и понимала, что он означает. Наконец он вытянулся со вздохом, и через минуту до нее донеслось его ровное дыхание.

Сон не шел к ней. Она вертелась с боку на бок, пытаясь найти удобное положение — и вдруг услышала новый звук.

Что-то — какое-то крупное животное — двигалось снаружи, возле фургона. Она слышала, как захрапел конь Клива, и потянулась к винтовке, которая лежала рядом, — но тут же быстро отдернула руку.

Звуки не прекращались, теперь это было приглушенное сопение, будто зверь принюхивался. Конь беспокойно вертелся вокруг колышка, к которому был привязан.

— Клив! — прошептала она. — Клив!

— Я слышу, — спокойно ответил он.

Он лежал абсолютно неподвижно и прислушивался. После его слов на мгновение наступила полная тишина, потом сопение возобновилось — и вдруг загремело перевернутое ведро.

Конь взвился на дыбы и начал биться на привязи.

Схватив револьвер, Клив выкатился из-под фургона, но не успел он выпрямиться, как почти рядом с ним поднялся на задние лапы крупный медведь. Рассерженный шумом, который поднял испуганно храпящий конь, и внезапным появлением человека, он издал жуткое рычание. И в тот же миг Клив выстрелил.

И тут же выстрелил во второй раз, в третий. Он стрелял так часто, как успевал нажимать на спусковой крючок.

Медведь кинулся на него. Вспышки выстрелов ослепили его, поэтому удар могучей лапы, который должен был снести человеку голову, пришелся мимо, однако все же медведь сбил его с ног корпусом.

Клив покатился по земле, но ухитрился удержать оружие в руке, а медведь гулко бухнулся с размаху о боковину фургона, потом повернулся, рыча и раздирая лапами раны на груди. Не заметив человека, зверь перепрыгнул через него, а Клив успел выстрелить вверх, прямо в громадное брюхо, потом поспешно вскочил на ноги и отступил назад, потому что медведь снова поднимался на задние лапы. Клив навел револьвер и быстро спустил курок, но боек только щелкнул — кончились заряды.

По всему лагерю слышались крики и недоуменные возгласы. Клив стоял, расставив ноги, и ждал нападения медведя.

У него не было с собой сменного барабана. Они все остались в карманах куртки или в седельных сумках. Он осторожно отступил еще на шаг, не сводя глаз с того места вблизи переднего колеса, где опустился медведь.

— Клив! Клив! Что с тобой? — прозвучал голос Лилит.

Он молчал. Медленно опустил револьвер и молчал, опасаясь издать звук и вызвать новое нападение зверя.

Прибежали несколько человек с оружием.

— Что случилось? Что тут было?

Клив подбросил в огонь дров. Хвойные ветки ярко вспыхнули. Медведь лежал там, где упал, возле переднего колеса фургона. Люди двинулись к нему осторожно, с оружием наготове.

Из фургона выбрались Лилит и Агата. Лилит бросилась к Кливу. Глаза у нее были расширенные и испуганные.

— Клив! Ты не ранен? Ты точно не ранен?

Гейб Френч ухватил медведя за лапу и оттащил от фургонного колеса. Зверь лежал неподвижной массой. Три пули впились в медвежью грудь, чуть левее середины, и все три входных отверстия можно было накрыть мужской ладонью.

Кто-то посмотрел на эти отверстия, потом на Клива.

— Ну, парень, вот это выстрелы!

Жизнь ему спас четвертый, последний выстрел — он прошел через живот медведя и перебил позвоночник. Если бы не это, медведь мог бы убить его, несмотря на смертельные раны в груди. Ему повезло… да, ему невероятно повезло.

Скорее всего, медведь вовсе не собирался ни на кого нападать — он просто рылся среди кастрюль и посуды возле фургона, привлеченный запахом пищи. Вспышки выстрелов Клива ослепили его, он испугался и, по-видимому, хотел убраться подальше, как и сам Клив. Только последний выстрел, парализовавший зверя, спас Клива от тяжких увечий — а то и худшего исхода.

Он улавливал лишь обрывки разговоров:

— …ну, смелый!…

— …боролся с медведем врукопашную…

— так стрелять, да еще в темноте…

Но сам-то он знал, что вовсе не герой. Он был перепуган и делал то, что вынуждали делать обстоятельства. Если бы он попытался удрать, медведь легко догнал бы его. Когда он обнаружил зверя так близко, единственное, что ему оставалось делать, — это стрелять.

Но все равно, история получилась такая, которую будут рассказывать и пересказывать повсюду, где появится кто-нибудь из этих людей.

Лилит схватила его за руку.

— Клив? О Клив, ты не можешь сейчас уехать А если бы медведь пришел, а тебя не было рядом? Что бы мы делали?

Он посмотрел на нее сверху вниз, положил руки ей на плечи и в душе родился ответ: «Ну, наверное, ты схватила бы свою винтовку, продырявила его насквозь и легла спать дальше». Но вслух он сказал:

— Да, мне лучше остаться. Я не могу бросить вас одних.

«Ну, а правда в том, — понял он, — что мне просто не хотелось уезжать от нее.

Я хочу всегда быть там, где Лилит. В конце концов, я жил игрой столько лет — и что это мне дало? Что толку тратиться на фишки, когда можно вот-вот сорвать банк?

Я должен остаться до конца. В конце концов, ведь у этой девушки застолблен золотой прииск!

Какой я был дурак, когда собрался уезжать!»

 

Глава одиннадцатая

Каньон Раббитс-Фут, то есть Кроличья Лапка, известный всем и каждому просто как «Кролик», представлял собой неровную рану в теле горы, как будто разорванной пополам чудовищным землетрясением. Он глубоко врезался в скальный массив. Отвесные склоны поднимались от ручейка на дне до края обрыва больше чем на тысячу футов.

В том месте, где каньон немного расширялся, вдоль быстрого мелкого ручейка лепились несколько сложенных из камня домиков, хижин из горбыля и простых землянок, где укрывались золотоискатели, когда не копались в песке, не промывали его в лотках и не чистили промывочные желоба.

То здесь, то там какой-нибудь старатель отводил воду из ручья к своему желобу, чтобы промывать набросанные лопатой кучи песка и гравия — после промывки в канавках на дне желоба оставалось золото.

Дорога, если можно ее так назвать, прихотливо вилась среди хижин, вдоль ручья, поднималась на высокую террасу и спускалась обратно к самой воде.

Клив Ван Вален и Лилит осторожно прокладывали себе путь среди работающих людей. Несколько раз то его, то ее окликали старые знакомые, и работа на время замирала. Женщины тут вообще появлялись нечасто, а такие женщины, как Лилит, были редкостью во все времена. Мужчины бросали работу, чтобы поглазеть на нее, прикрывая рукой глаза от солнца.

Было позднее утро. Большинство золотоискателей работали, засучив рукава рубашек, из-под которых выглядывало красное шерстяное белье. Многие были обуты в неуклюжие башмаки со стоптанными каблуками, хотя кое-где попадались люди в мокасинах или сапогах для верховой езды, а то и босые. Все до единого были бородатые, небритые, зачастую немытые — и вооруженные. А если у кого во время работы револьвер не висел на боку, то он лежал тут же под рукой.

Это была грубая, крепкая, добродушная толпа индивидуалистов, каждый из которых держался настолько независимо, насколько позволяла его физическая сила или сила оружия. Еще несколько дней — или несколько недель назад — ни один из них не знал других, а еще через несколько недель каждый очутится на каком-нибудь другом ручье, повинуясь капризам россыпи.

Какой-то здоровенный золотоискатель узнал Лили

— Эй, Лил! Спой нам песню!

Она помахала рукой, вспомнив этого человека -она видела его в Сент-Луисе, он там старательно ускользал от служителей закона.

— Мы торопимся, ребята! В другой раз!

— Давай, Лил! — приветливо заорал человек и Сент-Луиса — бородатый, с волосатой грудью. — Спой нам песенку!

Она рассмеялась.

— Ребята, а что ж ему спеть? «Как тебя звали в Штатах»?

Все, кто ее слышал, разразились хохотом, а бородатый сделал вид, что увертывается от удара.

Клив повернулся в седле.

— Если ваши заявки истощатся, вы сможете взяться за следующие. Так что хватит еще песен на вашу долю.

Узкая тропка, по которой они ехали, отвернула к соснам, в сторону от ручья, который в этом месте заполнял все ложе каньона, такого узкого, что солнечные лучи доходили до воды лишь в самый полдень.

Скоро они доберутся. Клив ехал впереди, полуобернувшись в седле, чтобы не маячить все время спиной к Лилит.

— Я отправлюсь в Сан-Франциско, — оживленно говорила она, — куплю себе дом на Ноб-Хилл, заведу собственную карету с кучером. У меня будет самое тонкое белье, и серебро, и хрусталь — все, о чем я мечтала… и я никогда больше не буду петь перед толпой мужчин.

Через минуту-другую она добавила:

— А еще у меня будет концертный рояль, и когда мне захочется петь, я буду петь для себя… и для своих друзей.

— А для меня ты будешь петь, Лилит?

— Да, всегда, когда захочешь… и я буду носить красивую одежду, давать обеды людям, которые мне нравятся… а, может быть, совершу путешествие в Нью-Йорк… или даже в Париж и в Вену. Ты был в Вене, Клив?

— В Вене, Инсбруке, Байрейте, Веймаре, Монте-Карло… тебе там понравится, Лил.

Дорога делала длинную петлю, и далеко впереди они увидели более широкую часть каньона, где находились участки подземных разработок жильного золота. Теперь дорога стала шире, они ехали рядом и молчали. Так много ждало их впереди… и вскоре так много можно будет оставить позади…

Дорога нырнула вниз, и они увидели груды камня там, где из туннелей выбрасывали пустую породу. Ниже, на берегу ручья, стоял желоб для промывки золота, а из него в ручей стекала тонкая струйка воды.

У горы, под несколькими растрепанными деревьями, стоял сбитый на скорую руку сарайчик; на пеньке у двери сидел бородатый человек и курил трубку. В нескольких шагах от него индейская скво молола кукурузные зерна на примитивных жерновах.

Они подъехали ближе, но ни бородатый, ни скво даже не подняли глаз. Бородач, неподвижный как камень, глядел на солнечные блики в ручье.

Клив и Лилит остановили коней. Она бросила взгляд на темную дыру в склоне горы, потом огляделась по сторонам с явным разочарованием. И внезапно, непонятно почему, ощутила холодок страха.

— Мы ищем мистера Хаггинза, — сказал Клив.

— Считайте, что нашли.

— Это — мисс Лилит Прескотт.

— А я так и подумал. Мне говорили, что она красотка. — Он беззаботно махнул рукой. Под ногтями была грязь. — Все тут, как старина Брукс застолбил. Тут у него одно время работало двадцать человек.

— А где они теперь? — спросила Лилит. — Кто сейчас добывает золото?

— Вы про золото говорите… вы в жизни не видели такого золота, как эта заявка давала! Только это оказался просто карман — добыли на четыре тысячи, а потом он иссяк…

Непонятный страх стал реальностью. Клив быстро оглянулся на Лилит. Губы у нее были крепко сжаты — и от потрясения, и от мысли о том, что оно означает для Клива.

— Мистер Брукс… он успел потратить сотни три, прежде чем у него сердце отказало, да и мне пришлось изрядно выложить за гроб с бронзовыми ручками… тут в горах это здорово дорого обходится. Ну, а остальное — там чистая ерунда осталась. Я так считаю, мне причитается, за то что я сижу тут на этой. заявке. — Он поднял на них прищуренные глаза. — Это ж ведь честно, а?

Клив повернул коня.

— Ты поверишь ему на слово, или мне поглядеть? Я ему верю.

Бородатый наконец пошевелился и поднялся с пенька.

— Прошу, пожалуйста, глядите — только там и глядеть-то не на что. Мы с моей женщиной… мы отсюда уматываем. Я в том смысле, что тут для человека и нет-то ничего… мы отправимся в дальние леса. Уж такой я человек — люблю охоту.

Без единого слова Лилит повернула лошадь обратно к тропе. Только через несколько минут она сказала спокойным тоном:

— Что ж, как ты и говорил, Клив — я всегда могу петь. Думаю, можно начать прямо здесь… Я им пообещала, что в другой раз. Ладно, пора нам и вернуться — вернуться к действительности.

* * *

Роджер Морган услышал звуки музыки, еще не добравшись до парусинового шатра — театра. Первое, что он увидел от входа, была длинная стойка, за которой четверо барменов вертелись, как на сковороде, едва поспевая выполнять заказы людей, толпящихся у бара в три, а то и четыре ряда. Здесь были калифорнийские испанцы в расклешенных книзу штанах, здесь были китайцы, ирландцы, немцы, французы и, конечно, мексиканцы, «чили», как звали их здесь по названию любимого блюда, мяса с красным перцем, — в этой толпе можно было сыскать любую расу и любую национальность.

Он шагнул чуть в сторону от двери и огляделся. За несколькими столами шла игра. В дальнем конце шатра находилась сцена, сейчас пустая. Музыканты, сдвинув стулья к краю сцены, сидели и пили пиво.

Поселок Джекэсс-Хилл, или Ослиная гора, переживал бум. Один из карманов в кварцевой жиле давал ежедневно от ста до трехсот долларов; какой-то золотоискатель буквально за полтора месяца выгреб золота на десять тысяч долларов с участка площадью едва в сотню квадратных футов. Дюжины разведывательных шурфов вдоль горы дали своим хозяевам достаточно, чтобы превратить их в богачей — по крайней мере, на какое-то время. Поселок называли Ослиная гора в честь вьючных ослов, которые бесконечными караванами брели через гору к шахтам.

Это была необузданная толпа, сорящая деньгами. Не каждый здесь стал богачом, но каждый подхватил золотую лихорадку, так что каждый вел себя как богач и, пока были деньги, тратил их как богач.

Морган пробивался через толпу, обшаривая взглядом столы в поисках знакомых лиц — и среди них то, которое он смутно предполагал здесь увидеть и которого надеялся не видеть больше никогда.

И вдруг на сцене, под звуки аккордеона и скрипки, появилась Лилит и запела «Как тебя звали в Штатах?».

Роджер Морган нашел свободный стул и уселся, не сводя с нее глаз. Игра пошла медленнее, здесь и там люди даже отставляли в сторону стаканы. Все как один смотрели они на нее. В ней не было ни капли бесстыдной развязности обычных «артисток» палаточных театров в золотом краю. Она выглядела свежей, молодой и прекрасной. Это была девушка из дома, из родных мест, только с каплей еще чего-то, от чего у каждого мужчины в шатре кровь закипала. Песня кончалась — и начиналась новая, девушка грациозно двигалась по сцене, глаза ее переходили с одного человека на другого, и каждому казалось, что она поет для него одного.

В конце концов Морган уже не мог больше терпеть. Он поднялся, вышел наружу, обошел шатер вокруг и направился к знакомым «шхунам прерий», которые здесь использовались как раздевалки и жилые помещения. Он ждал там, пока она не вышла из шатра.

— Мисс Прескотт!

Лилит хотела было пройти мимо, но потом узнала его.

— О, здравствуйте, мистер Морган! Простите, что не могу пригласить вас в фургон. У нас страшно тесно.

— Это не жизнь для такой женщины как вы. Я слышал, ваша шахта истощилась, а ваш возлюбленный дружок вас бросил. Где он сейчас?

— Клив? Я слышала, он в Хангтауне.

— Вы хотите сказать, что этот негодяй действительно уехал и бросил вас?

— Да, он действительно бросил меня, но я не согласна, что он негодяй. Клив есть Клив, вот и все…

Морган ковырял землю носком сапога.

— Вы меня ставите в тупик, мисс Прескотт. Когда такой прохвост, который заслуживает только смерти… Да если б вы мне дали волю, я бы выгнал этого картежника из каравана к чертям собачьим в первый же день. Нам бы тогда досталось куда меньше неприятностей.

— Он нес свою ношу, мистер Морган. Даже вы признавали это. А насчет того, чтоб выгнать Клива к чертям собачьим… не так-то легко его выгнать, мистер Морган. Кое-какие шайены могли бы вам об этом рассказать.

— Не спорю, он умеет стрелять… но он уехал и бросил вас. Да что он за мужчина после этого?!

— Мистер Морган, всю жизнь я искала себе богатого мужа. Так могу ли я ставить ему в вину, что он ищет богатую жену? Может, мы оба рождены для нищеты — по крайней мере, у меня начинают появляться такие подозрения — но нам обоим это не по вкусу… — Она повернулась к фургону. — Извините, мне надо переодеться.

Он загородил ей дорогу.

— Вы сами-то верите тому, что говорите? Скажите правду.

— Мы с Кливом и пяти минут не прожили бы на одной любви. Вот и вся правда, которую вам надо знать, мистер Морган.

— Тогда, значит, вы ответили на вопрос, который я задавал на протяжении двух тысяч миль. А теперь смотрите. Я владею самым большим ранчо, какое вам видеть доводилось… его за день не объедешь верхом. Рано или поздно эта земля превратится в деньги. Вы говорите, что выглядывали себе богатого мужа. Ну, так вы на него сейчас смотрите!

Лилит смотрела на него, но не видела; у нее перед глазами была она сама, та, прежняя мокрая оборванная девчонка на берегу реки Огайо. Нет, не этого хотела та девчонка — ни палаточного театра, ни предложения Моргана… Она не знала точно, чего так отчаянно хотелось той девчонке, но она знала, что вовсе не этого…

То, что предлагает Морган, — это обеспеченность, убежище от непогоды. Но разве она когда-нибудь просила убежища хоть у одного мужчины? Разве не стояла она всегда на своих ногах, всегда, какие бы ни были трудные времена? Не было в мире человека, которому она осталась должна… кроме — и то самую малость — Лайнуса Ролингза.

«Лайнус, — говорила она себе, — все понимал. Даже когда он отдал свою свободу Еве, он все же предоставил мне возможность стать свободной. Лайнус, лучше чем я сама или кто другой, знал, должно быть, с чем я столкнусь, потому что — пусть в другое время и на другой лад — он сам столкнулся с тем же самым. Лайнус знал, что свободу никогда не купишь задешево. Лайнус понимал меня… ну, что же, а я понимаю Клива».

— Вам ни о чем и думать не придется, только о детишках. Мы можем уехать хоть сейчас… как только вы готовы будете.

Она внезапно» улыбнулась ему — потому что наконец приняла решение. Или оно было принято давным-давно? Откуда знать человеку, когда он что решил?

— Не сейчас, Роджер, — и никогда.

— Да как вы могли сказать такое? — Он не мог поверить. — Вы же ведь сказали… да вы-то сами хоть верите тому, что сказали?

— Слишком долго объяснять. Простите, мне, правда, жаль…

Роджер Морган резко отвернулся и быстро зашагал прочь. Она смотрела ему вслед с легкой грустью, но без сожаления.

— Ну-ну! — У входа в фургон появилась Агата. — Я все слышала! Уж ты не упустишь случая наделать ошибок! Ну, почему я не могу свалять дурочку хоть раз? А?

— Да, конечно, я дура, но я знаю, чего хочу, и на меньшее не соглашусь.

— Надо было нам обеим отстать от каравана в Солт-Лейк-Сити. Конечно среди мормонов приходится делить мужа с другими женщинами, но все-таки у тебя муж есть. — Агата перевела дух. — Ну, и что ты теперь собираешься делать?

Лилит неожиданно рассмеялась.

— Что я собираюсь сделать? А то, что моя сестра сделала. Когда она нашла своего мужчину, у нее хватило ума пойти за ним следом, и она не допустила, чтоб хоть что-то встало у нее на дороге. Ну, что ж, я тоже пойду следом за своим мужчиной, и если он не придет ко мне по доброй воле, уж я найду способ его заставить.

— Ну-у, слава Богу! — Агата уперлась руками в бока. — Наконец-то ты начала шевелить мозгами — в первый раз за все время, что я тебя знаю! Говорю я тебе, мне смотреть тошно было, как ты позволяешь этому Кливу Ван Валену выскользнуть между пальцев, когда он был с потрохами у тебя в руках!

— Да ему только деньги мои нужны были!

— Брось-брось, сама знаешь, что врешь. Может, он и в самом деле так думал, может, и ты в это верила… только я в жизни не видела, чтоб мужчина так смотрел на пачку денег, как он на тебя. Уж я-то жизнь повидала, но от вашей дури меня просто оторопь брала!

— Надеюсь, ему хотелось не только этого!

— Надеешься, а? Глядите, она надеется! Слушай, милочка, поверь мне на слово, если они тебя так хотят, ты можешь радоваться. Всегда успеешь после откормить его, чтобы успокоился. Ни один мужчина не даст себя привязать к коновязи по доброй воле. Ты должна насадить хорошую приманку на крючок, а когда он на эту приманку клюнет, тут уж постарайся, чтоб он чувствовал себя счастливым, чтоб ему с тобой уютно было — и ты его привяжешь крепче, чем цепями. И еще тебе скажу: тот, которого ты таким способом не сможешь удержать, и не стоит того, чтоб его удерживать! Сделай для мужчины домашнюю жизнь легкой, и он от тебя не захочет сбегать — чего ему дергаться, если ты заботишься о том, что ему нужно. Он, может, время от времени подумывает, как бы невзначай сбиться со следа, но ты ему дай понять, что он может это сделать в любую минуту, когда захочет, — если ты такая толковая, как мне кажется, так он никогда и не захочет…

* * *

Колесный пароход «Королева Сакраменто» имел размеры поменьше, чем те суда, что Клив видел на Миссисипи, но пассажиры практически ничем не отличались. Правда, в целом они были одеты чуть попроще и чуть больше выставляли напоказ свои деньги, которых, похоже, у каждого хватало.

На Миссисипи джентльмена можно отличить по одежде… здесь, на Сакраменто, классификация не столь проста. Здесь хорошо одетый человек — это почти наверняка игрок. Исключение составляли попадающиеся изредка бизнесмены из Сан-Франциско или совсем уж случайный путешественник с Востока либо из Европы. А золотоискатели, ранчеры и фермеры одевались в воскресный вариант своей обычной одежды.

Клив Ван Вален посмотрел в свои карты. Перед ним стоял приятного вида столбик золотых монет, на руках была пара тузов и пара десяток. Ему редко везло, но он ухитрялся понемногу выигрывать и без везения, пользуясь своим знанием карт, людей, вероятностей — своей памятью. Он помнил разыгранные карты, помнил, как кто играет с разной картой на руках — на все это память у него была исключительная. Через несколько месяцев после игры он мог точно назвать каждую сдачу, одну за другой; а по прошлому опыту умел оценить, как поведет себя каждый игрок при тех или иных картах.

Ему редко приходилось прибегать к вероятностным оценкам. Обычный средний игрок — не профессионал, но твердо убежден, что знает толк в картах. Более того, среднего игрока может ввести в заблуждение вера в свои деньги. Очень немногие правильно оценивают шансы при каждой конкретной сдаче. Как известно любому игроку, бывает, что карта «прет» — такие полосы везения не имеют ничего общего ни с логикой, ни с вероятностью, и поэтому Клив старался выйти из игры без потерь, когда так «перло» другим. Самому ему везло редко.

Из главного салона долетала едва слышная музыка, и он машинально начал мурлыкать мелодию себе под нос. Это была песня «Дом на лугу». Было сыграно вступление, а потом запел женский голос — и Клив замер. Он напряг слух, чтобы убедиться, что это тот самый голос — и понял, что не ошибся.

Он чуть выпрямился в кресле. Карты как будто слегка расплывались перед глазами. Ему дали очередную карту, и он механически присоединил ее к остальным. Это был третий туз — у него на руках оказался фулл .

Клив внимательно посмотрел на свои карты, потом окинул стол быстрым взглядом. И внезапно понял, что попал на гребень волны. А когда у человека есть голова на плечах, он крепко держится за гриву удачи.

Других игроков за столом он уже оценил. Если правильно разыграть, этот фулл принесет ему сотни три-четыре долларов. Они уже были все равно что у него в кармане.

Теперь слова песни долетали до него яснее… песня и голос, которые он много раз слышал прежде, у костра на равнине. Это была Лилит, конечно… В последнее время юн даже слышал ее голос во сне.

Разумный игрок вовсю использует полосу везения — но как ему использовать эту?

Человек в сером жилете сказал:

— Играю!

Игрок, сидящий напротив, отозвался:

— Я погляжу, как другие играют.

Слово за Кливом. Он снова взглянул на карты, потом аккуратно собрал их и положил на стол рубашкой кверху. И резко поднялся на ноги.

— А с вами-то что? — спросил серый жилет.

— Мои извинения, джентльмены. Я выхожу из игры.

Он сгреб со стола столбики золотых монет в ладонь, высыпал их в карман, а потом направился к выходу.

— Эй, послушайте! — начал серый жилет. — Я…

Клив левой рукой поднял карты со стола и развернул их перед собой, не открывая другим.

— Джентльмены, я выхожу, но если кто-нибудь из вас думает, что у него карты лучше моих — вот этих, которые я положил на стол, я буду рад поставить на каждую карту; давайте разыграем их одну за другой. Я бросил карты, которые облегчили бы вас, джентльмены, сотен на пять долларов, но если вы мне не верите…

— Нет, — сказал серый жилет, — почему же не верим, но вы выиграли довольно много наших денег…

— Да, выиграл, а с этой картой и еще выиграл бы. Но давайте — карта за картой.

С тем, что было у него на руках, он точно выиграл бы три ставки и проиграл две; а при таких шансах он был готов играть хоть до утра.

Человек в сером жилете пожал плечами.

— Что ж, можете выйти, если хотите, я не собираюсь лезть на рожон, когда вы с такой охотой предлагаете розыгрыш. А потом, — он улыбнулся, — пока что показался только один туз, остальных мы не видели, так что есть шанс, что у вас на руках может быть туз, а то и два.

Клив усмехнулся ему. Развернул свои карты и выложил на стол перед ними.

— Смотрите сами, джентльмены. А теперь — всего хорошего!

Главный салон был заполнен на две трети. За столами сидели мужчины и женщины. Кое-кто ел, другие просто пили. За одним из столов сидела в одиночестве Агата. Лилит в красивом платье стояла посреди сцены и заканчивала песню.

Клив Ван Вален остановился и вытащил из нагрудного кармана сигару. Осторожно обрезал конец и раскурил. Если это возможно, Лилит была еще красивее, чем тогда, когда он видел ее в последний раз.

Подчеркнуто медленно он шагнул в дверь и пошел к ней через весь длинный салон. Она видела, как он приближается, и закончив песню, резко повернулась, чтобы уйти.

Лилит заметила его в тот самый миг, как он появился в дверях, и у нее ослабели колени. Сердце бешено колотилось, она бросилась бежать, но Клив поднялся на сцену и преградил ей путь.

— Лили, я должен поговорить с тобой.

Она была не в состоянии ответить, как будто утратила дар речи. Губы свело, и когда она попыталась их раскрыть, то не смогла.

Он знал, что весь салон наблюдает за ними, но ему было все равно.

— Лили, несколько минут назад, услышав твой голос, я бросил выигрышную карту, а вместе с ней — полосу везения, какой у меня давно уже не бывало — я не верил раньше, что смогу сделать такое даже ради самой лучшей девушки на свете. Я бросил выигрышную карту, потому что понадеялся, что моя полоса везения дотянется до тебя.

Он взял ее за обе руки.

— Лил… не захочешь ли ты связать свою жизнь с негодяем-картежником?

И вдруг все в ней всколыхнулось, и как будто вырвалось теплым волшебным потоком. Следующее, что она помнила — это ее руки, обвившиеся вокруг его шеи, и она сама не обращает внимания на взрыв аплодисментов в салоне.

— Наконец-то мы на нашем пути! У меня есть тысяча двести долларов — прямо здесь.

— А что мы сделаем? Откроем игорный дом?

— Женатый человек должен проводить вечера дома, — возразил Клив. — А как насчет мюзик-холла? Ты могла бы петь и танцевать, и…

— Ничего подобного, — прервала его она. — Замужняя женщина по вечерам должна сидеть дома со своим мужем. — И тут же обеспокоенно глянула на него. — Но, Клив, на сколько нам хватит тысячи двухсот долларов! Мы же не можем просто сидеть дома и…

— Лилит, а видела ли ты — по-настоящему видела Сан-Франциско? Сегодня это уродливый, маленький, полный блох городишко… он горит каждые пять минут, но каждый раз, как его восстанавливают, он становится больше и красивее. Он живет, Лилит, живет и брыкается, и никому его не остановить! И поэтому хочется самому даже включиться в действие, что-нибудь там построить, начать какое-то живое дело — пароходную линию, железную дорогу, что-то такое, что помогло бы этому городу-крошке подрасти…

— На тысячу двести долларов?

— Люди начинали и с меньшего. А, кроме того, там сейчас Гейб Френч — он организовал доставку товаров к шахтам в Неваде. Гейб всегда относился ко мне с симпатией, думаю, я смогу купить пай в его деле. Кстати, мой отец хотел, чтобы я занялся транспортным бизнесом. Мы можем начать с перевозок и торговли, а прибыли вложить в недвижимость.

— Недвижимость? В Калифорнии? Ты думаешь, мы сможем на этом заработать хоть какие-то деньги?

— Когда-то кто-то сможет. Если мы сумеем просто продержаться хоть немного… это возможно.

 

Часть третья. ВОЙНА

 

Глава двенадцатая

Ева Ролингз стояла на широкой веранде и, прикрывая рукой глаза от солнца, смотрела вдоль реки в сторону городка. Оттуда приближалась повозка, но пока еще она была слишком далеко, чтобы понять, кто это едет. Однако в эти дни любая повозка пробуждала в ней страх.

Она посмотрела на поле, где пахал Зеб, — а Джеремая шел за ним следом, разбрасывая зерна. Сыновья слаженно работали вместе, и она этому радовалась, потому что слишком уж они разные были во многом. С самого начала войны она жила в тревоге, не столько из-за того, что уже произошло, сколько из страха перед тем, что еще может случиться — и уже случалось в других семьях.

Скажем, в семье, что жила чуть дальше по дороге, братья разошлись — один отправился в армию Союза, а другой поехал на юг, чтобы присоединиться к Конфедерации . По всему Огайо, Иллинойсу, Теннесси и Кентукки можно было видеть, как расходятся по разные стороны баррикад отцы и сыновья, как братья по-разному понимают свою верность и свой долг.

Счастливыми были двадцать лет , что они с Лайнусом прожили на этом месте. Глядя, как мальчики обрабатывают поле, она возвращалась мыслями к тому страшному дню двадцать лет назад, когда они выбрались на берег после катастрофы на водопаде, когда отец и мать пропали, Лилит осталась где-то выше по реке, а Сэм был ранен…

Казалось, большего горя быть не может, — и все же с того самого дня началось ее счастье. Правда, она потеряла родителей и очень не скоро оправилась от этого удара, но Лилит и Зик нашлись. Впрочем, ей бы следовало знать, что Лилит выберется на берег — она-то плавала лучше их всех.

А потом, в довершение всего, вернулся Лайнус…

Грохот колес двуколки заставил ее снова поднять глаза, и она увидела, что во двор въезжает почтальон Питерсон, только почему-то в военной форме.

Острым уколом в груди отозвался страх… а когда она посмотрела в сторону поля, то увидела, что сыновья уже привязали упряжку и, прыгая через борозды, бегут к дому.

— Эй, мистер Питерсон! — сказала она. — Что это вы вырядились в форму?

— Милиция приведена к присяге, миссис Ролингз. Я теперь капрал Питерсон. Боюсь, мы не так скоро увидимся снова… Тут вам письмо — из самой Калифорнии.

— Это, должно быть, от Лилит! — Она поспешно распечатала письмо. — Мистер Питерсон… капрал… Не могли бы вы обождать буквально минуту? Может быть, мне придется написать ответ немедленно.

— Я, честно говоря, надеялся, что Зеб пойдет с нами, — сказал Питерсон. — Он чуть не лучший стрелок в здешних местах — почти такой же меткий, как его папаша.

— Его папаша пошел в армию, когда первые трубы затрубили. Разве одного Ролингза не достаточно?

Зеб перепрыгнул через забор и подошел к крыльцу, улыбаясь Питерсону.

— Ты гляди-ка! Вы отлично выглядите в этой форме!

Он взял ковшик, сделанный из бутылочной тыквы, и зачерпнул воды из ведра, стоящего в тени на веранде. Он пил, а с ковша срывались сверкающие капли.

— Зеб, — сказала Ева, — твоя тетушка Лилит пишет, что в Калифорнии войны нет и, как они считают, не будет вовсе. Дела идут хорошо, и для молодого человека есть сколько угодно возможностей проявить себя. Вот послушай: «У нас тут идут разговоры о строительстве железнодорожной линии на восток, и Клив считает, что при его деловых связях он сможет участвовать в этом предприятии с самого начала. Мы были бы рады Зебу, если бы он захотел приехать».

— Ма, — сказал Зеб подозрительно, — ты что, писала тетке обо мне?

— Не так чтобы напрямую, но…

— Ты писала?

— Я только написала, что ты не любишь работать на ферме, как и твой папа.

— Мама, — сказал Зеб, пытаясь убедить ее, — у тебя неправильное представление об этой войне. Все будет хорошо. И ты ведь знаешь, папа всю свою жизнь…

— Миссис Ролингз, — вмешался Питерсон, — я знаю от самого капитана — мы ни за что не проиграем. Да, у этих ребят с Востока случилась неприятность на Булл-Ране , но когда появимся мы, парни с Запада, и ударим на мятежников, они разбегутся как зайцы!

— Это почему же? — холодно спросила Ева.

— Очень просто! Восточные солдаты — это городские парни, галантерейщики и всякое такое. Ну а мы, ребята с Запада… да мы ружейный ствол грызли, когда у нас зубы прорезались. Уж мы покажем мятежникам, что почем, не беспокойтесь!

— Ма, — сказал Зеб, — папа оставил на твое усмотрение, отпускать меня на войну или нет, но ты-то знаешь, что он думает на самом деле…

— Миссис Ролингз, — убеждал Питерсон, — мало чести топать за плугом. Мне жутко подумать даже, что я мог упустить свой шанс. Представьте, каково будет парню, когда все пойдут, а он дома останется…

Нет, спорить бесполезно. С самого начала ей было ясно, что ничего из этого не получится. Когда Лайнус ушел на войну, она надеялась, что Зеб согласится остаться дома, но в глубине души понимала, что надежды эти напрасные. Душа его рвется, и он уйдет.

Ева ничуть не разделяла их оптимизма. Она была реалистка до мозга костей и ясно представляла, что ждет впереди, куда как ясно. Ей приходилось говорить с южанами, и она знала их свирепую гордость, их уверенность в победе. Не такой они народ, чтобы легко сдаться.

— Спасибо, что подождали, капрал, я думаю, спешки с ответом на это письмо нет. Еще раз благодарю.

— Так ты решила, что] я могу идти на войну? — с жаром спросил Зеб.

— Ну, кое-что еще надо будет сделать, Зеб. Мы должны все толком продумать.

Питерсон подмигнул Зебу.

— Будьте здоровы, миссис Ролингз. А с тобой, надеюсь, мы еще увидимся, Зеб!

Зеб быстро повернулся и поспешил за матерью.

— Ма!

— Надо выстирать твое белье и заштопать носки. Форму тебе выдадут?

— Думаю, что да.

— Но, может, тебе рубашек не дадут. Ты эту сними, я ее выстираю. Другие две чистые, но не выглаженные.

— Мать…

Она резко повернулась с расширенными глазами.

— Почему ты так назвал меня! Раньше ты всегда говорил «мама».

— Не знаю, — серьезно ответил он, — мне вдруг показалось, что «мама» — это сейчас как-то… недостаточно.

— Сынок… ты, наверное, захочешь отлить пуль про запас, — сказала она, сдерживая слезы. — Вы с папой всегда предпочитали сами делать пули. И отлей их побольше, Зеб, — я думаю, эти мятежники ничуть не трусливее наших парней. Не забывай, что большинство из них росли и воспитывались точно так же, как ты и Джеремая. Это будут умелые ребята, и стрелять они будут как положено…

Нужно все время что-то делать. В этом она всегда находила ответ, на все вопросы. Если она будет занята, у нее не останется времени на раздумья… После того, как они похоронили под скалой папу и маму, она все время работала, так трудилась, что Лайнусу приходилось время от времени останавливать ее… но работа всегда спасала.

Она отвернулась к окну и долго молчала, глядя на зеленые холмы, на красивый луг, где паслись коровы. За лугом Стоял нетронутый лес, там никогда не рубили Деревьев. С самого начала Лайнус оставил этот участок, так сказать, в стороне, и не позволял никому и веточку сломать здесь — только собирать после бури обломанные сучья. Он держал его для диких животных, это было заповедное место, здесь даже сам Лайнус не охотился… целый участок леса в том состоянии, как создала его природа, такой же дикий, как в самый первый день, когда белый человек ступил ногой на эту землю.

Соседи считали, что он дурака валяет, но он держался своего крепко.

— Это для зверья, — говаривал он, — им нужно место, где плодиться, безопасное место. А кроме того, — добавлял он, — в эти края наплывает все больше народу, и скоро ни один из них и представить себе не сможет, как тут было, когда мы в первый раз увидели наши места. Я считаю, мы должны хотя бы так отблагодарить здешнюю землю — сохранить этот участок таким, каким он всегда был…

Была ли она вправе оторвать Лайнуса от его всегдашней дикой, свободной жизни? И не чувство ли вины за это вынудило ее отпустить Зеба на войну? Не из-за того ли, что она привязала одного человека к земле, ей приходится отпустить на свободу другого?.. Лайнус не чувствовал себя несчастным, это она знала точно, — и все же сколько раз замечала, как он смотрит куда-то вдаль странным, тоскующим взглядом! Сколько раз уходил он в дикие места, чтобы побыть среди вольной природы… А Зеб похож на него.

Не всегда она была уверена, что Лайнус вернется. Как в тот раз, когда он пошел по следам хромого медведя. Об этом медведе говорили везде, где собирались люди, -громадный старый зверь, куда крупнее всех, каких видели в этих местах, и хитрющий. Она слышала разговоры о нем давным-давно, да и Лайнус тоже. По вечерам люди собирались у огня и толковали о хромом медведе, как если бы он был сверхчеловеком или что-то в таком роде. Он приходил и убивал… как-то зимой он убил их белолобого теленка. А на следующую весну — двух свиней.

Он убил молодого Хеннингтона… совсем мальчишка был, ему едва восемнадцать лет исполнилось. Этот парень, Хеннингтон, хотел прославиться, задумал убить знаменитого хромого медведя — и пошел по его следу. Много дней миновало, пока его нашли и прочитали все по следам — он преследовал медведя, а медведь ждал его в засаде.

Лайнусу приходилось слышать от индейцев, что далеко на севере, на Аляске, медведи устраивают засады на человека, но здесь, на Огайо, про такое и не слыхивали. Ни один индеец не стал бы охотиться на хромого медведя. А после того, как он уничтожил всю свору Симпсона, здесь никому не хотелось даже приближаться к этому зверю.

А потом он убил жеребчика, которого Лайнус оставил на племя, и тогда Лайнус снял со стены свою старую винтовку. Зеб хотел пойти с ним, но отец не позволил. Он ушел своей пружинистой походкой лесовика, и вернулся из лесов только через два месяца.

Он был изможденный, тощий как жердь, глаза глубоко запали, он был похож на привидение — но Ева в жизни не видела его таким счастливым. Он вытащил из заплечного мешка хромую лапу и положил на ступеньку. Эта лапа была куда больше размером, чем положено нормальному медведю, все поселенцы и индейцы пришли, собрались в круг и молча смотрели на нее, не веря своим глазам. Но он выследил этого хромого медведя, пошел по следам в дальние леса и убил его. Никто никогда не услышал от Лайнуса эту историю в подробностях, но еще много месяцев он внезапно просыпался по ночам и хватался за винтовку, которую всегда держал рядом.

Необычайной и страшной была для Лайнуса эта охота на хромого медведя; под конец уже не только человек охотился на медведя, но и медведь на человека, — и однажды он вышел прямо на зверя, который сидел на месте и ждал его.

Медведь сидел, уставившись на него, глядел ему прямо в глаза так, как никакой зверь не может человеку в глаза глядеть… а этот медведь глядел — как будто хотел увидеть, что ж это за человек гонится за ним так долго и так упорно. Даже медведь, и тот под конец отощал.

Но только через много дней смог он всадить в медведя пулю. А в тот раз медведь просто поглядел на него, и прежде чем па успел сорвать с плеча винтовку, о-о… этот старый медведь исчез в кустах, просто испарился.

И наконец они встретились. Это случилось на узком песчаном берегу озера — одного из этих Великих Озер, про которые вы все слышали. С озера дул холодный сырой ветер. Тут они и встретились — и решили свое дело один на один. Медведь залег на своем следу, хотел подстеречь его, но человек долго изучал все его уловки, и не пошел прямо по следу, а взял чуть в сторону…

Он и медведь, они увидели друг друга одновременно, и когда он вскинул винтовку, медведь бросился на него. Похоже, хромая лапа ничуть не замедляла его бег, но человек выстрелил чуть раньше, чем медведь до него добрался. Пуля попала в цель, однако не остановила хромого медведя. Человек вытащил револьвер и выстрелил ему прямо в рот, а медведь залепил его лапой, да так, что разорвал плечо, потом насел на него, и Лайнус выпустил вторую пулю — вот она и остановила медведя.

Он вытащил левой рукой нож, а правой — томагавк, и когда медведь, остановленный последней пулей, поднялся на задние лапы и пошел на него, человек рубанул зверя томагавком и отскочил в сторону. Тут он разглядел, что его пуля сломала медведю плечевую кость, но этот медведь вовсе не собирался удирать — как и сам Лайнус.

Лайнус бросился на него с ножом, потому что винтовка валялась прямо под ногами у медведя… у Лайнуса текла кровь из разорванного плеча, но он всадил в зверя нож и перерезал ему яремную вену, а потом отступил назад и повалился на землю — без сил, истекая кровью… вот так они и сидели на этой продуваемой насквозь полоске песка и смотрели друг на друга, два старых диких зверя…

— Это был конец, — рассказывал Лайнус, — и этот медведь, кажется, был почти доволен, что это именно я победил его. Мы с ним поняли друг друга, он и я. Если бы он остался в живых, его мог бы случайно застрелить какой-то зеленый новичок — и покрыть позором на его медвежьих небесах…

Зеб вырос на этой истории, а это была лишь одна из историй, которые рассказывали о Лайнусе Ролингзе.

Родители Евы, Зебулон и Ребекка Прескотт, которые лежали в могиле под большой скалой, могли бы гордиться ее мальчиками. Она подумала это — и фыркнула: пожалуй, поздновато называть их мальчиками, пусть даже в мыслях. Это уже мужчины, и выполняют они мужскую работу. Да что там говорить — как ни тяжело ей отпускать Зеба, но ему пришло время помериться силами с остальным миром.

Два дня пролетели — и вот она стоит и смотрит, как он уходит по дороге с саквояжем в руке. Она старалась держать себя в руках, пока Зеб мог видеть ее, потому что ему нелегко и без ее слез. В конце концов, Зеб ведь никогда еще не выбирался из дому, если не считать коротких охотничьих походов с отцом. И только когда он наконец исчез за поворотом, она дала волю слезам.

Джеремая положил руку ей на плечо.

— Мы справимся, ма. Я буду работать изо всех сил, и не стану то и дело поглядывать через забор, как Зеб.

В его словах не было осуждения, потому что оба брата любили и уважали друг друга. Это была просто правда… Джеремая очень походил на Ребекку — стойкий, работящий, серьезный, хотя была в нем и капля поэтичности. Но его поэзией была земля, он любил ее — и все, что мог от нее получить. Он был человеком, который относится к земле, как к своей супруге, и ферма отвечала ему взаимностью.

— Иди в дом, сынок, и разожги печку, пора готовить ужин. Иди, сынок…

Он ушел, зная, куда направится она сейчас, потому что в важные минуты жизни Ева Прескотт Ролингз всегда сворачивала на одну и ту же тропку. Она пойдет постоять у могил своих родителей и двух детей, которых она потеряла. Потому что это место было ничуть не меньше ее домом, чем здание на холме. Это были могилы ее рода.

Здесь лежала Эдит, Эдит, которая прожила почти семь лет и умерла от воспаления легких, и Сэмьюэл, который увидел всего одно Рождество и один Новый Год, но не дожил даже до своего первого дня рождения.

Стоя в одиночестве у могил в вечерних сумерках, она говорила вслух:

— А что я еще могла сделать, па? Он — сын Лайнуса, как-то в нем всегда чувствовалось больше лайнусовой крови. Может, потому я и люблю его так. Но вы должны помочь мне молиться, па… вы с мамой должны помочь мне своими молитвами.

* * *

Капитан Лайнус Ролингз лежал на животе в саду под фруктовыми деревьями и изучал местность, раскинувшуюся перед глазами. Персиковые деревья уже расцвели, вдоль ручейков тянулись заросли багрянника, его темные красивые ветки были усыпаны гроздьями лилово-розовых цветов.

Был вечер воскресенья, шестого апреля, и то, что он Увидел в этот день, ему хотелось бы забыть — но он знал, что не сможет забыть никогда. В двух армиях, сошедшихся вблизи церквушки под названием Шайло , восемьдесят процентов солдат составляли зеленые новобранцы, командовали ими офицеры, которые большей частью не имели боевого опыта и исповедовали благородный, но глупый принцип, что солдаты должны «стоять гордо и сражаться, как подобает мужчинам».

Урок, который Вашингтон пытался преподать Брэддоку , был все еще, по прошествии ста лет, не выучен военными. Это относилось к обеим сторонам, ко всем генералам.

Шерман известил Гранта , что ему противостоят всего двенадцать тысяч мятежников. На самом деле их было сорок тысяч. Необученные новобранцы во главе с неумелыми командирами двинулись на бойню.

Наверное, никогда в мировой истории не было собрано такого числа офицеров, которые знали бы все об искусстве войны и ничего о методах боя. А между этими двумя понятиями есть разница, и разница эта пишется кровью.

Начинают битвы генералы, а выигрывают их своими действиями рота, взвод или эскадрон. Достойным «Алисы в стране чудес» свойством обеих армий было то, что солдат часами обучали бессмысленным строевым маневрам на плацу, пока они не начинали двигаться красиво и точно… почти как девицы в кордебалете. Но никому никогда и в голову не приходило научить их сражаться. Считалось, что они обучатся на поле боя — если проживут достаточно долго, чтобы обучиться. Лайнус был обучен, и смог остаться в живых — но он учился в битвах с индейцами равнин, может быть, самыми великими воинами, каких знал мир.

И вот теперь он лежал, тщательно изучая местность перед собой. Он получил задание и собирался его выполнить — с как можно меньшими потерями.

Его рота залегла, рассыпавшись между деревьями у него за спиной, — всего шестьдесят шесть человек, включая несколько прибившихся к ним солдат, выживших после разгрома своих подразделений, которыми командовали не так умело. Людям нравился их командир, высокий спокойный человек, бывший охотник с гор, и они понимали его методы ведения боя.

В течение всего долгого дня Лайнус вел своих людей — осторожно, используя любое укрытие и прицельный ружейный огонь. Это было медленное, но безостановочное продвижение. Время от времени они закапывались в землю, чтобы дождаться более подходящей минуты для броска вперед. Благодаря этому потери были невелики.

Его рота была одним из подразделений, остановивших продвижение генерала Клиберна по клеверным лугам, когда Клиберн потерял треть своей бригады под смертоносным ружейным огнем. Зеб был прав, полагая, как и капрал Питерсон, что исход дела решит непревзойденная меткость стрелков с Запада.

Повернувшись на локте, Лайнус дал рукой сигнал своим людям, и они продвинулись вперед, на новую позицию, пробираясь в траве ползком без лишнего риска. Но теперь он поднялся с травы — нужно было выиграть время — и повел их вперед длинной цепью через поле, к деревьям. Прямо перед ним лежала высота, которую им было приказано занять и удерживать весь завтрашний день.

Грант латал свою линию фронта, и высота эта была ключевым пунктом. Лайнус продвигался осторожно. Считалось, что высота не занята противником, но он был не из тех, кто рискует попусту.

Он так и не узнал, что заставило противника броситься в атаку. Конфедераты появились из-за деревьев внезапно. Они неслись бегом, со штыками наперевес. Они не кричали, идя в атаку, было тихо, только шуршала трава у них под ногами. Если бы атака началась на несколько минут позже, с более близкой дистанции, она бы закончилась полным уничтожением людей Лайнуса. Но сейчас у них оставалось время.

Опустившись на одно колено, Лайнус скомандовал:

— Огонь!

И, не успел еще отзвучать его крик, как он навел револьвер на грудь высокого солдата с копной пшенично-желтых волос и спустил курок. Солдат упал на колени, а потом повалился лицом вперед на пологий склон.

Вокруг солдаты Лайнуса стреляли вверх вдоль склона по атакующим — хладнокровно, с убийственной меткостью.

Но вот ряды атакующего противника, полыхающие алыми снопами выстрелов, сблизились с его людьми, и несколько кратких минут среди нежной красоты цветущих персиковых деревьев шла жестокая, молчаливая смертельная схватка. Люди падали, окрашивая алой кровью траву под деревьями, их тела ложились на землю, как груды серого компоста. То здесь, то там деревья, сотрясаемые грубыми толчками, роняли на упавших людей розовые лепестки.

Последние лучи заходящего солнца окрасили небо над ними алым и розовым, вокруг под деревьями ежились тени и тянулись чуткими пальцами к умирающим людям.

Лайнус выстрелил раз, потом второй. Вражеский солдат выстрелил в ответ, но промахнулся, потом кинулся, чтобы поразить штыком. Откуда-то сбоку прогремел выстрел, пуля попала в Лайнуса, он ощутил ее удар, но устоял. Солдат со штыком все приближался, и Лайнус выстрелил снова. Он видел, как грудь этого человека залилась красным, но, падая, он метнул свою винтовку, как копье.

Штык воткнулся Лайнусу в грудь на всю длину, пока ствол не уперся в тело, а острый конец прошел насквозь и вылез из спины; а потом тяжесть винтовки потянула его вниз, раздирая грудь.

Лайнус схватился за ветку и повернулся к сержанту Келли.

— Займите высоту, сержант… И удерживайте, пока вас не отзовут.

— Капитан, вы… вы…

— Скажите моей жене… скажите Еве… — у него ослаб голос, он замолк и повалился набок, а штык по-прежнему торчал у него из спины.

Он ощущал запах теплой земли и травы, откуда-то издали донесся зовущий голос, и ему показалось, что это Ева зовет его ужинать.

Он вцепился в траву, стискивая пальцы. Кто-то сказал далеко-далеко:

— Сейчас ты посмотришь на зверя, Лайнус. На зверя!

Лица… так много лиц. Он чувствовал, что чьи-то руки перевернули его на спину. Чей-то голос произнес:

— Крепко его…

— Бриджер, — прозвучал его собственный голос, громко и ясно, — ты старый брехун. Я еще поднимусь… — Его голос перешел в бормотание, сержант, присевший рядом с ним под кустом багрянника, едва разбирал слова. — Это первоклассный мех, — сказал Лайнус, как будто между прочим; а потом грустно: — Ева?.. Ева?..

Рядом с сержантом опустился на колени какой-то солдат.

— Что он говорит?

— Еву зовет. Это его жена, наверное.

— Ну, иногда не жен зовут, — цинично заметил солдат.

Лайнус открыл глаза и внятно сказал:

— Сержант! Высота! — а потом, уже спокойнее: — Вы должны занять холм, сержант.

— Есть, сэр! — Келли вскочил на ноги и побежал вперед, выкрикивая команды.

Лайнус неподвижно лежал на траве. Он был в полном сознании. Кратковременная горячка прошла. Он смотрел на небо, по которому плыли облака, окрашенные последним прикосновением солнца, а потом как будто начал падать, вниз, вниз, вниз, в черную закрученную воронку с водой на дне.

— Вот я и увидел зверя! — сказал он вслух. — Я увидел зверя!

И тут над ним на мгновение возвысилась большая тень. Может, это была тень дерева, но если бы ее увидели чьи-нибудь глаза, она бы выглядела как большой медведь… медведь, который смотрит на него с любопытством и пониманием — ведь к охотнику смерть приходит точно так же, как и к зверю.

А выше него и на двести ярдов дальше припал к земле сержант Келли. Он занял холм. Люди старательно устраивали оборонительную линию вокруг вершины, каждый выкапывал для себя узкую траншею. Сержант беспокоился — все ли он сделал, что мог? Что еще сделал бы Лайнус? Его не тревожили люди — его тревожил он сам, потому что нет ноши тяжелее, чем ноша командира.

* * *

В зале собраний Шайло при свечах и фонарях работали хирурги. Вокруг лежали раненые, умирающие и умершие, беспорядочно, на полу, на койках, на скамьях. В полумраке, пропахшем хлороформом, кричали люди.

Хирурги работали в тихом отчаянии — спасали жизнь одному, беспомощно глядя, как умирает другой, кому-то сохраняли руку или ногу, кому-то ампутировали. Всюду были кровь и ужас, сумрак наполняли дрожащие крики боли, мучительные слезы людей, которые больше никогда не. смогут ходить или видеть.

Санитары сбросили тело Лайнуса Ролингза с носилок на один из залитых кровью столов. Хирург приподнял ему веко и покачал головой.

— Напрасно тратили время, ребята.

Носильщики скатили тело со стола, и на его место немедленно легло следующее.

Всю ночь команды с фонарями обыскивали поле у Шайло — собирали раненых, перебирали груды исковерканных тел в поисках тех, кто, может быть, еще не умер, и тех, кого можно хотя бы опознать. Кое-где тела лежали на траве в диковинных позах поодиночке, в других местах — кучками, как мусор, выброшенный водой на пологий берег.

Люди с фонарями искали и рассматривали мертвых — каждый, как мудрец — Диоген, ищущий со своим фонарем одного честного человека среди многих… Ныне все они честные люди. То здесь, то там они находили ценности, письма, оружие, еще пригодное к употреблению, или другое имущество. Что-то из находок будет отослано домой родственникам, что-то останется в кармане у нашедшего…

Время от времени они покрикивали, блуждая среди этих людских обломков:

— Есть кто-нибудь из Двенадцатого мичиганского? Тридцать шестого индианского? Есть кто из снайперов Берджа? Шестнадцатый висконсинский, отзовись!

Их выкрики сливались в панихиду по усопшим, но один за другим фонари исчезали, по мере того как бродивших там людей утомляло это неблагодарное занятие.

И все же их голоса не всегда оставались неуслышанными. Зеб Ролингз услышал их и медленно, опираясь на одну — здоровую — руку, с трудом сел. Какое-то время он озирался в смятении. Было темно, холодно… и что-то не в порядке с рукой… или с плечом.

Он поискал свою винтовку — она исчезла. Все, что у него осталось, — это штык и фляга. Ухватившись за дерево, он подтянулся и встал на ноги, глядя, как люди с фонарями исполняли свой жуткий балет среди мертвых. Он слышал их зовущие голоса и изредка слабые ответы. Неподалеку печальный голос кричал в темноте:

— Воды! Воды! Неужели никто не даст мне воды?..

Голос был где-то близко, фонари — далеко. Зеб побрел, едва переставляя ноги, добрался до раненого и опустился возле него на колени.

— Пей, солдат. Тут немного, но ты не стесняйся.

Человек жадными глотками опустошил флягу.

— Спасибо тебе, — хрипло выдохнул он. — Ты уж прости, что я забрал у тебя последнюю каплю, но не мог удержаться, так это здорово было.

— Я пришлю кого-нибудь, — пообещал Зеб. И двинулся через поле к группе людей, копавших громадную общую могилу. Он слышал, приближаясь, как с хрустом врезаются в землю их лопаты, видел, как двое опустили носилки с телом у края могилы. Он сказал им о раненом.

Они двинулись туда, а он побрел прочь, и тут свет их фонаря упал на лицо убитого, к которому Зеб уже повернулся спиной.

Это был его отец, Лайнус Ролингз.

 

Глава тринадцатая

Держа в руке пустую флягу, Зеб Ролингз брел между деревьями. Запах смерти смешивался с ароматом цветов персика и влажной прохладной ночи.

Он споткнулся о мертвое тело и чуть не упал, едва удержав равновесие. Тут рядом кто-то сказал:

— Ты уже попробовал эту воду?

— Нет еще.

— Попробуй.

Зеб зачерпнул ладонью воды из пруда, откуда вытекал ручеек, и осторожно глотнул, пробуя на вкус. В темноте было слышно, как другие люди идут через лесок к ручейку и речушке, в которую Он впадал.

— Странный вкус?

— Да… необычный.

— Я этот пруд видел, когда еще солнце не село. Он был розовый, красней, чем чай из сассафраса .

Зеб подавился и закашлялся, выплевывая воду. И повесил пустую флягу обратно на пояс. Тем временем солдат подошел к нему ближе.

— По-моему, не годится, чтоб человек пил такую воду. И вообще, не годится, чтоб человек делал многое из того, чем мы занимались сегодня. Ты убил кого-нибудь?

— Думаю, что да, — сказал Зеб. — Мы только поднялись и побежали, как взорвалась граната, а когда чуть разошелся дым и пыль, я увидел, что где-то потерял винтовку, а потом кавалерист ударил меня по руке саблей… по плечу, вот здесь. А все остальное перемешалось. Кто-то треснул меня прикладом, а когда я очухался, бой уже закончился.

— А я никого не убил, и не собираюсь. Ты откуда?

— С Огайо, пониже водопада.

— Эта дурацкая война началась на Востоке. Какое до нее дело нам, жителям Запада?

— Она не такая, как я ожидал. Не много чести и славы видеть, как у человека кишки вываливаются. А ты откуда?

— Из Техаса.

Зеб медленно отступил назад.

— Слушай, так ты что, мятежник?

— Был мятежником еще сегодня с утра. А сейчас, вечером, я уже как-то не уверен.

— Похоже, мне бы надо тебя застрелить.

— А у тебя есть из чего стрелять? — спокойно спросил техасец. — У меня есть револьвер. Я его снял с мертвого офицера.

— У меня есть штык.

— Слушай… а почему бы нам не смотаться отсюда? Оставим эту войну тем, кому она по вкусу.

Зеб колебался.

— Говорят, в Калифорнии войны нет. — Его мысли вернулись к матери, и он вспомнил, как она, с письмом от тети Лилит в руке, отчаянно пыталась заставить его слушать. А он все время знал, что должен идти на войну.

Они вместе двинулись от реки. Техасец наклонился к Зебу.

— Там вон есть родничок. Я видел, какие-то офицеры-янки из него пили.

По дороге они остановились один раз, чтобы пропустить санитаров с носилками, а потом, услышав голоса, задержались на краю поляны. Чуть дальше на поваленном дереве сидели два человека спиной к ним. Даже в сумраке что-то в них показалось Зебу знакомым.

— Я планирую перевести на это место бригаду Руссо. Их можно хорошо разместить еще до рассвета. Вы одобряете?

— Я одобрю любую диспозицию, которую вы предложите. Если бы вы сегодня не удержали фланг, нам всем пришел бы конец. — Говоривший вздохнул. — Шерман, я хочу сказать вам кое-что, — и снова сделал паузу. — Может статься, что вы здесь окажетесь командующим.

— Почему?

— Я видел кое-какие депеши, которые корреспонденты газет отправили сегодня. Там говорится, что в это утро я был захвачен врасплох.

— Но вы не были захвачены врасплох. Это я попался.

— Это неважно. Они пишут, что прошлой ночью я опять напился вдрызг.

— Что, так и было?

— Нет, но человек не может сражаться на два фронта. Победим мы завтра или проиграем, но я собираюсь подать в отставку.

— Из-за газетчиков?

— Из-за того, — ответил Грант, — что мне абсолютно не доверяют.

Зеб и техасец молча слушали. Зеб видел двоих генералов в отблесках света от лагерных костров за деревьями. Очевидно, они отошли сюда, на несколько ярдов от лагеря, чтобы поговорить без помех. Он видел их обоих и раньше, и даже в полумраке узнал квадратную фигуру Гранта и потрепанную шляпу, в которой он обычно ходил.

— Вы думаете, у меня нет таких настроений? — спросил Шерман. — Месяц назад они твердили, что я сумасшедший. Сегодня они меня называют героем. Вчера сумасшедший, сегодня — герой. А я ведь тот же самый человек… так стоит ли обращать внимание на то, что думают люди? Важно лишь, что вы сами думаете, Грант.

Техасец схватил Зеба за пальцы и прошептал:

— Так это что — Грант?

Зеб кивнул, напряженно прислушиваясь.

— Вы знаете, что эта война будет выиграна — или проиграна — на Западе, — говорил Шерман, — и вы единственный, кто знает, как ее выиграть. Все ваши дела это доказывают.

Техасец отстегнул клапан кобуры — очень осторожно, чтобы не. раздалось ни звука, и вытащил револьвер, Зеб, все внимание которого было обращено на двоих, сидящих на бревне, ничего не замечал.

— Человек имеет право подать в отставку, — доказывал Шерман, — только когда видит, что ошибся, а не когда он прав.

Техасец поднял револьвер и нацелил его прямо в затылок Гранту — и только тут Зеб увидел оружие.

— Ты что это делаешь? — хрипло зашипел он.

— Так это же Грант!

Зеб схватился за ствол здоровой рукой, рванул его и выкрутил вниз и в сторону. Этим внезапные рывком он заставил техасца потерять равновесие, а потом ударил плечом. Некоторое время они боролись, не издавая ни звука. Наконец Зебу удалось высвободить раненую руку из самодельной перевязи, и он потянулся за штыком.

Техасец был жилистый, но устоять против него не мог — годы работы на ферме налили мышцы Зеба необычайной силой. Только эта сила дала ему возможность удерживать техасца достаточно долго.

Они боролись, не издавая ни звука, и поэтому Зеб услышал слова Гранта:

— Я обдумаю все это еще раз. Может быть, Уильям, вы и правы.

Вспыхнула спичка — это Шерман раскуривал трубку.

— Вы прекрасно знаете, — сказал он, — что с вами эта армия сильнее, чем без вас. Так что и обдумывать тут нечего.

Зеб чувствовал, что его пальцы на револьвере слабеют, но тут техасец попытался вывернуться, и штык легко

выскользнул из ножен. В тот момент, когда техасец сумел высвободить руку с револьвером, штык вонзился в его тело. Удар был короткий и жестокий.

Зеб сам точил этот штык. Кончик был острый как игла, лезвие — как бритва.

Техасский солдат охнул и повалился на спину, рукоятка штыка при этом вывернулась из пальцев Зеба. Она торчала вниз из-под ребер техасца. Он умер раньше, чем упал на землю.

Опустившись на колени, Зеб вынул револьвер из пальцев мертвеца.

— Зачем ты вынудил меня сделать это? — спросил он ломким голосом. — Зачем? Я против тебя ничего не имел.

Он обыскал мертвого, нашел боеприпасы для револьвера и поднялся на ноги. Шерман и Грант уже ушли, так и не узнав о короткой отчаянной схватке, происшедшей в темноте у них за спиной, в нескольких шагах.

У Зеба пересохло во рту, плечо болело. Техасец говорил, что где-то неподалеку есть родник… он побрел между деревьями, прислушиваясь, чтобы не пропустить журчание воды.

Наконец он услышал слабый звенящий звук. Крохотная струйка стекала по трубе, заботливо вставленной кем-то в отверстие в скале, и падала в водоем размером с лохань. Зеб опустился на колени и первым делом наполнил флягу — мало ли что может заставить его спешно покинуть это место — и только потом напился. Вода была холодная и чистая. Он пил снова и снова, наконец перевел дух и сел на землю.

Он собирался вернуться к своему отряду, если сможет найти его. Он пошел на войну, чтобы сделать дело, а дело это, нравится оно ему или нет, еще не закончено. Что сказал бы папа, если бы узнал, что его сын думает дезертировать? Папа всегда презирал дезертиров — и вообще тех, кто бросает дело, не доведя его до конца…

* * *

В последующие годы он не мог припомнить всего по порядку — марши, биваки, схватки, снова марши — все смешалось у него в памяти в какую-то бессмысленную кашу.

Он вернулся в свое подразделение и обнаружил, что остался единственным живым унтер-офицером, да и офицер был только один. Он стал сержантом при Чикамоге , а вскоре после этого его произвели в офицеры на поле боя. Он стал лейтенантом не потому, что проявил какие-то чудеса храбрости или превосходные командирские качества, а просто потому, что в подразделении не осталось никого старше него по рангу. Только потом он разобрался, что это было обычной причиной для присвоения офицерского звания на поле боя.

После дела у горы Лукаут он стал первым лейтенантом, выучившись искусству боя трудным путем… если не считать того, чему он научился из рассказов отца. Долгими зимними вечерами Лайнус любил рассказывать сыновьям истории о том, как воюют индейцы, и Зеба эти рассказы научили куда больше, чем он осознавал.

О смерти отца он узнал при Чикамоге. Какое-то время почта не поступала, и он впервые услышал об этом, когда с пополнением в их роту прибыл тощий сутулый кентуккиец.

— С ним до самого конца был Келли… а я побежал дальше на холм. Мы заняли этот холм точно по его плану, несмотря на контратаки. А потом твой па, когда уже лежал и умирал, сказал что-то здорово странное… что-то насчет «увидеть зверя». Не знаю уж, что это должно значить…

Да, это был папа, несомненно.

Не раз папа рассказывал ему и Джеремае, как он ходил «поглядеть на зверя» и как это чуть не стоило жизни ему, да и маме тоже.

— Зеб, — настойчиво повторял он, — не раз в жизни тебе представится случай пойти «поглядеть на зверя». Вот тут ты остановись и прикинь, во что оно обойдется, прежде чем сделаешь хоть шаг.

Зеб Ролингз прошел вместе с Шерманом до самого моря , а потом вдруг война окончилась, и он оказался на борту парохода — стоял и напряженно высматривал, когда покажутся живописные скалы у Пристани Ролингза.

Его высадили на берег со спальной скаткой и ранцем за плечами. Пароход отчалил, а он долго стоял, глядя в сторону дома. Это было перед самым полуднем, над трубой поднималась тонкая струйка дыма. Он слышал, как кудахчет курица… видно, яйцо снесла.

Зеб взвалил свое имущество на плечи и двинулся через поле к дому. Он шел ровным шагом, а сердце гулко колотилось, и к горлу подступал ком.

Лайнус и ма… они осели на этом месте, когда край был еще новым и диким. Лайнус построил дом своими собственными руками, обтесал бревна и сложил стены, а два маминых брата, Сэм и Зик, ему помогали.

У маленького кладбища он резко остановился. Здесь добавились две новые могилы, отмеченные надгробными камнями. Он почувствовал в животе холодный страх еще до того, как прочел имена. Они были написаны рядом друг с другом, как и должно было быть:

ЛАЙНУС РОЛИНГЗ ЕВА ПРЕСКОТТ РОЛИНГЗ

1810-1862 1820-1865

Хлопнула дверь дома, и Зеб увидел Джеремаю — он стоял на крыльце, прикрывая глаза от солнца ладонью. И вдруг он выпустил из руки деревянное ведро и бросился бежать.

— Зеб! Это и правда ты?

Зеб, ничего не видя перед собой, протянул руку в сторону могилы матери.

— Я не знал. Никто мне…

— Так ты не получил моего письма? Мама умерла больше трех месяцев назад, Зеб. Она уже не смогла стать снова прежней после того, как мы узнали о смерти отца… и, знаешь, я думаю, мысль о собственной смерти ее не пугала, — она без него жить не могла…

Зеб медленно поднял глаза, посмотрел на тщательно обработанную землю. Он увидел стога сена, новый амбар — куда лучше старого. Решетчатая клеть была заполнена желтыми кукурузными початками… скот сытый, упитанный.

— Здорово ты справляешься, Джеремая, я бы так не смог. — Он протянул руку. — Думаю, мне надо ехать дальше…

— Ты мне нужен, Зеб. Останься. Если мы тут будем работать вдвоем, мы сможем из этого места…

— Я сюда вернулся единственно из-за мамы — а она умерла. Ты тут работал не покладая рук, Джеремая, и справляешься куда лучше, чем когда-нибудь получалось у отца или у меня. У тебя есть настоящее чувство к земле, и земля на это чувство отвечает. Да ты, если захочешь, на гранитной скале сможешь хлеб вырастить. Я тебе не нужен, а ферма эта — твоя, полностью. Так будет по-настоящему справедливо.

— Я не считаю это справедливым, Зеб. Почему же это она должна полностью принадлежать мне? А что ты будешь делать? Куда поедешь?

— Да я еще особо не думал об этом, Джеремая… мне предлагали перевестись в кавалерию и отправиться на Запад. Наверное, так и сделаю.

— Знаешь, у тебя голос, как у папы… Ты всегда на него похож был.

Зеб усмехнулся, хотя в горле по-прежнему стоял комок.

— Думаю, я собираюсь поглядеть на зверя, Джеремая.

— Ты будешь воевать с индейцами, как па. Тебе нравится воевать, а, Зеб?

— Помнишь, па рассказывал нам про гризли, с которым ему пришлось помериться силами когда-то? Я говорю не про хромого медведя, этот был в Скалистых горах. Я тогда спросил у него, нравится ли ему драться с медведями, а он сказал, что нет — просто он хотел попасть в какое-то место, а гризли оказался там первым.

Он снова протянул руку:

— Ну, до свиданья, Джеремая.

— Н-ну… — Джеремая смотрел на него, чувствуя, что надо что-то сказать, но не находил слов. — Ладно, до свиданья.

Зеб резко отвернулся — ему больше не хотелось смотреть ни на брата, ни на этот дом с его воспоминаниями.

Он уже прошел несколько шагов, когда Джеремая снова окликнул его.

— Поищи нашего дядю, Сэма Прескотта, Зеб! А может, повидаешься с тетей Лилит!

Джеремая стоял один, опустив большие руки, и смотрел вслед уходящему брату. Зеб был последним из их семьи, а те, кто уходил на запад, больше не возвращались. Лайнус, правда, вернулся, но это было еще до появления Джеремаи на свет. А больше ни один не вернулся.

— Что-то там должно быть такое, — сказал он вслух. — Что-то там должно быть, что их забирает.

А потом, усмехнувшись, добавил:

— Может, это тот самый зверь?

 

Часть четвертая. ЖЕЛЕЗНЫЙ КОНЬ

 

Глава четырнадцатая

Джетро Стьюарт неподвижно сидел на лошади, глядя на трупы. Как только он наткнулся на них, глаза его тут же обшарили окрестности в поисках возможной засады, но до ближайшего подходящего укрытия было по крайней мере двести ярдов, а следы были оставлены несколько часов назад.

Очевидно, убитые были рабочими с железной дороги, но индейцы решили прекратить их работу и подкрепили свое решение стрелами.

Джетро Стьюарт был человек сухой, немногословный, он экономил движения и не тратил зря времени. Он соскочил на землю, забросил тела на спины вьючных лошадей и надежно привязал. Потом снова поднялся в седло, последний раз тщательно осмотрел местность, убедился, что ничего не пропустил, и двинулся обратно к железной дороге.

По дороге его глаза скользили вдоль двойной стальной нити. Ничего не скажешь, времени они не теряют. Вчера еще здесь была голая пустая прерия, а сегодня рельсы текут сверкающим ручьем на запад.

Наверное, это и называется прогресс… но Джетро Стьюарт был не из тех людей, кто воспринимает прогресс как чистое благословение. Когда он впервые приехал на Запад, земля еще оставалась такой же, как, должно быть, всю последнюю тысячу лет, если не больше, и он не увидел здесь ничего такого, что ему захотелось бы переделать по-другому.

Но вот теперь сюда пришла железная дорога, которую проложил Майк Кинг, и Джетро Стьюарт обнаружил, что он расходится с Майком Кингом во всех главных принципах. Конечно, этот человек умел дел? дело… и делал его любыми средствами, даже если приходилось топтать копытами всех и все, что попадалось на пути.

Джетро натянул поводья на вершине длинного холма и скептическим взглядом окинул открывшуюся внизу картину. Железная дорога начнет потоком гнать на Запад массу народу, которому здесь не место. Пока путь на Запад был тяжелым, преодолеть его и удержаться здесь могли только люди определенного склада — такие люди, как он сам. Но когда по этим рельсам побегут вагоны, они доставят на Запад всевозможный сброд… в целости и сохранности.

— По мне, так этот прогресс немного стоит, — сказал он своей лошади. — Этот чертов телеграф положил конец «Пони-Экспрессу» … да по-настоящему и не было шансов продержаться. Восемнадцать месяцев… что такое восемнадцать месяцев?

Официально «Пони-Экспресс» прекратил свое существование в октябре 1861 года, хотя отдельные пачки писем доставляли еще и в ноябре. В результате Джетро лишился работы, как и многие другие… и пройдет немало времени, прежде чем здешние края снова увидят таких как они.

Джетро работал смотрителем почтовой станции этой компании, и то были славные деньки. А как же, у него хватало друзей по всей линии, вроде Билла Коди, того, которого сейчас зовут Буффало Биллом. Билл начал возить почту, когда ему было всего пятнадцать лет, и он был одним из лучших , «Пони-Боб» — Хаслем и ирландец «Счастливчик Том» — Ранахан… много, много времени пройдет, пока кому-то удастся собрать вместе вторую такую компанию…

Джетро двинулся вниз по длинному склону, глядя на ряд шпал, уложенных на место и готовых принять стальные рельсы. Когда он подъехал к полосе отчуждения, рабочие шли обратно к рельсовозке — плоской платформе без бортов, запряженной одной лошадью. Рельсы снимали с нее сразу по два — с каждой стороны становились по пять человек и стаскивали рельс вперед. Выкрики бригадира и другие звуки сливались в ровный гул, ритм которого мог бы даже нравиться Стьюарту, если б он не знал, что именно они делают.

Начнет возчик: «Взяли… ап!» Потом бригадир выкрикнет: «Рельс!» — люди сдвинут рельс с платформы и понесут. Потом бригадир отдаст следующую команду: «Вни-из — р-раз!» И рельс с тяжелым лязгом упадет на место.

Платформу прокатят вперед, а после этого подойдут болтеры, бросят у каждого стыка накладку, а у каждой шпалы — по два костыля. Потом накладки привинтят болтами к рельсам, соединяя стык; а потом появятся костыльщики со своими тяжелыми кувалдами и начнут вгонять в шпалы костыли, пришивая рельсы на место. В ритме молотов есть что-то волшебное, им можно заслушаться.

— Взяли… ап! — Рельс! — Вни-из — р-раз! — Взяли… ап! — Рельс! — Вни-из — р-раз!

Кое-кто из людей оглядывался, когда Джетро Стьюарт вел вьючных лошадей к полосе отчуждения, и глаза их замирали на грузе, который везли эти лошади.

Постепенно шаг рабочих замедлился, они остановились.

— Где ты нашел их? — спросил бригадир.

— Вон в той стороне, с милю отсюда.

— Вот этого я знаю, — сказал один из укладчиков, показывая на ближнее к нему тело. — Он когда-то был золотоискателем. Я с ним в Калифорнии встречался. Звать его Прескотт… Сэм Прескотт.

Глаза людей оторвались от убитых и с опаской обернулись к молчаливым холмам. Слухи о нападениях индейцев ходили все время, но это уже были не слухи это был факт…

Гнев никогда не покидал надолго Майка Кинга — он служил одной из составляющих его успеха, одним из факторов, поддерживающих высокий темп продвижения пути на запад. Кинг был мускулистым молодым человеком с жесткими смелыми глазами. Обычно он носил деловой костюм. И вот сейчас, увидев, что работа остановилась и люди сгрудились вокруг лошадей, Кинг вспыхнул гневом. Он ринулся к рабочим, а за ним едва поспевал молодой человек с портфелем.

Бригадир поднял глаза, увидел несущегося к нему Кинга и только хотел раскрыть рот, чтобы вернуть людей к работе, как Кинг ткнул в его сторону жестким пальцем.

— Ты был здесь бригадиром. А теперь ты путеукладчик — или уволенный, выбирай сам. А если ты уволенный, то в поселок добирайся сам, как хочешь.

Он резко отвернулся от бригадира и тут же выбросил его из головы.

— Ты!.. — Он показал на коренастого человека с глубоко врезанными в лицо морщинами. — Теперь ты бригадир, пока я не найду кого-нибудь получше. Верни этих людей к работе!

— Есть, сэр! — Новый бригадир по-военному повернулся кругом. — Ладно, ребята! Покатили! — резким жестом он послал вперед лошадь, которая тянула рельсовозку, а потом завел:

— Взяли… ап! — Рельс! — Вни-из — р-раз!

Майк повернулся к Стьюарту.

— Вас зовут Джетро Стьюарт?

— Да.

— Стьюарт, вас наняли для того, чтобы стрелять бизонов на мясо этим людям, а не для того, чтобы останавливать их работу! Зачем вы привезли сюда эти трупы?

— Это здешние рабочие. Я думал, может кто-нибудь с железной дороги ими поинтересуется.

— Я — железная дорога, — ответил Кинг, — и я не интересуюсь! Вы должны были закопать их там, где нашли, и выследить индейцев, которые это сделали!

— Как вы сказали, мистер Кинг, — глаза у Джетро стали ледяные, — меня наняли для того, чтобы стрелять бизонов. Меня не нанимали копать могилы или сражаться с индейцами. В любом случае, эти люди, — он показал на рабочих, — в большинстве своем старые солдаты. Не думаю, чтобы два мертвеца их сильно взволновали.

— Я не желаю, чтобы в их толстых черепах шевелилось хоть что-нибудь, кроме мыслей о работе, — вы поняли? А теперь избавьтесь от этих тел и отправляйтесь выслеживать индейцев, а я вызову армию по телеграфу.

Резко отвернулся и зашагал прочь.

Джетро Стьюарт не двинулся с места. Лениво вытащил плитку табака и откусил кусок.

— Вы все забываете, мистер Кинг, моя работа — охотиться на бизонов.

Кинг повернулся на каблуках.

— Ваша работа была охотиться на бизонов. Отправляйтесь к кассиру и получите расчет!

Джетро невозмутимо повернулся к нему спиной и принялся отвязывать тела.

— Интересно бы узнать, мистер Кинг, а кто теперь будет добывать вам мясо? Может, вы сами?

Издевка в голосе Джетро взбесила Кинга, но он был вынужден сдержаться, когда сообразил, что Стьюарта ему заменить некем. Если не будет охотника, рабочие останутся без мяса; а если не будет мяса, он вскоре останется без рабочих. Его гнев и злость на Джетро ничего не значили, когда на другой чаше весов лежало продвижение пути.

— Ладно! — он нетерпеливо махнул рукой. — Забудьте, что я сказал. Но мне надо, чтобы вы привозили бизонье мясо, а не мертвецов!

Отвернувшись, он бросил секретарю:

— Запишите — этого человека надо заменить при первой же возможности.

— Что-то у него за спиной ударилось о землю, и Кинг, оглянувшись, увидел, что Стьюарт сбросил оба тела прямо там, где стоял.

Гнев снова вскипел в Кинге, он хотел было дать ему волю, но лишь стиснул зубы, глядя вслед Стьюарту. От злости стало горько во рту. Позади него костыльщики в ровном ритме стучали кувалдами… это был великолепный звук. Постепенно жаркая волна гнева схлынула.

— Мистер Кинг, — сказал секретарь, — эти тела…

— Оставим их военным. Если они не могут защитить нас, так пусть хотя бы хоронят мертвых!

* * *

Звалось это Конец Путей, и название было почти абсолютно точным. Только одно могло быть точнее — Конец Пути, ведь для многих так оно и оказывалось.

В этот вечер он располагался здесь; а прошлой ночью находился в тридцати милях отсюда. Завтрашняя ночь будет последней на этом месте, послезавтра его отсюда перенесут. Если повезет, они смогут провести целую неделю на одном месте… но такое бывало редко, когда работой заправлял Майк Кинг. Здесь, в Конце Путей, действовал только один закон — закон Железной Дороги. И здесь, в Конце Путей — или в любом другом месте вдоль шестисотмильных стальных рельсов — слова «Железная Дорога» означали «Майк Кинг».

Это был городок, продвигавшийся вместе с путями, и его можно было свернуть быстрее чем за час — городок без корней, населенный мужчинами без корней и женщинами того же покроя — за одним исключением…

Дюжина больших палаток и полсотни маленьких — вот что представлял собой городок Конец Путей, и нигде больше не было сконцентрировано столько порока на таком малом пространстве. Вы могли здесь выбрать себе по вкусу и игру, и пойло. Если вам было не наплевать, вы покупали виски-горлодер. Если вам было не наплевать, так здесь вы могли найти и хорошее виски; да что там, здесь было даже шампанское и дорогие вина.

Вы могли выбрать себе по вкусу женщину. Здесь можно было найти женщин любого цвета кожи и национальности, обученных всем на свете грехам и готовых изобрести новые на радость клиенту. Здесь царили грубость, непристойность и грязь.

Основную массу народа, населявшего городок по ночам, составляли путеукладчики, костыльщики, пильщики шпал, погонщики лошадей и мулов — все, кто строил железную дорогу. Но были здесь и такие мужчины и женщины, которые шли за строителями следом, чтобы развлекать и обслуживать их. Путеукладчики и те, кто шел впереди них, готовя полотно, зарабатывали деньги и хотели их тратить. Майк Кинг смотрел на это одобрительно, потому что когда человек истратил деньги, он вынужден оставаться на работе. Найти рабочую силу в Конце Путей было трудно, многие рабочие не хотели рисковать, опасаясь индейцев, которые засели где-то в холмах. Среди жителей палаточного городка на каждом шагу мелькали синие мундиры, потому что железная дорога не хотела и не могла продвинуться ни на шаг без военной охраны. А командовал военными лейтенант Зеб Ролингз.

* * *

Зеб Ролингз вышел из своей палатки в ночную темноту и остановился, подставив лицо прохладному ветру. Он снял шляпу, причесал волосы пятерней, повел глазами вокруг — но это был не случайный взгляд: он смотрел на холмы.

Зеб никогда не думал о возвращении на восток, хотя изредка переписывался с Джеремаей, который процветал у себя на ферме. Он знал, как и Джеремая, что он создан для Запада. Здесь он на месте… а больше для него нигде места нет.

Он смотрел на холмы и помнил, что там — индейцы, и что они следят, днем и ночью. Он не знал, как долго они будут довольствоваться наблюдением, — знал только, что не целую вечность. Пробьет час, и в дело придется вступить ему и его солдатам в синих мундирах.

Зеб не сомневался, что столкнется с превосходящим по численности противником. Три года сражений с индейцами научили его, что с этим можно управиться, если сумеешь уклониться от внезапного нападения. Эти три года возобновили в его памяти то, что он давным-давно узнал из рассказов отца: индейцы — воины несравненные.

Он медленно пошел вдоль «улицы» к палатке, служившей игорным домом, лишь краем уха прислушиваясь к музыке. Три года на границе оставили след более глубокий, чем солнце и ветер. Он становился все более молчаливым и все более наблюдательным. Давно уже научился он постоянно вслушиваться в ночную тишину вокруг себя, улавливать легчайший звук. Хотя, конечно он никогда не достигнет такого совершенства, как отец — Лайнус намного дольше жил в индейской стране и знал ее намного лучше.

Зеб вошел в палатку и пробился к бару. За столами сидели игроки, вокруг толпились болельщики, вдоль стойки выстроились жаждущие. Ему повезло — когда он добрался до стойки, один человек отошел, освободив ему место.

Музыка сменилась фанфарами, и на подмостки вышла девушка в красном платье с блестками. Зеб Ролингз смотрел на нее равнодушно. Она была хорошенькая, когда впервые появилась в Конце Путей, но после того прошло не меньше пятисот миль. Девушка запела «Я стану невестой железнодорожника», а рядом с Зебом появился Майк Кинг. Люди расступались перед ним с почтением и опаской.

— Вы видели этих двоих, которых сегодня убили? — спросил Майк Кинг.

— Мы их похоронили.

— А что насчет арап ахов?

— Мы прошли по следам ваших людей, нашли мы и арапахов, но следы вели не к ним. Рабочих убил военный отряд шайенов, пришедший с севера.

— Черта с два! А двоих, которых убили на прошлой неделе?

— Тех убили арапахо. Ваши люди были пьяны и гонялись за скво. Что бы вы сделали, если бы какие-нибудь пьянчуги начали приставать к вашей жене?

— У меня нет жены. — Он следил за девушкой в красном без особого интереса. Майк Кинг уже знал о ней все, что стоило о ней знать. — Ладно, в любом случае ваше дело — драться с индейцами, а не идти у них на поводу.

— Там было две сотни арапахов, а я имел всего двадцать человек — так что куда лучше было послушать, что они говорят. И в любом случае — я не начну воевать, лишь бы доставить вам удовольствие.

— Я буду вынужден телеграфировать вашему полковнику, — сказал Кинг раздраженно. — Возможно, у него другое мнение насчет того, кому вы тут должны доставлять удовольствие.

Не сводя глаз с поющей девушки, Зеб сунул руку в карман, вытащил телеграмму и протянул Кингу.

— Я ему передал рапорт, — сказал он сухо, — и, как видите, он одобрил мои действия. Послушайте, если вы в здравом уме, то меньше всего вам нужны неприятности с индейцами. Начните сейчас войну с арапахами — и тут же вмешаются все кайовы, сиу и шайены.

Зеб оперся локтями на стойку и взял виски, предложенное Кингом, — до этого он пил молоко. Выспаться бы надо толком… он устал, до смерти устал. Да еще сегодняшние похороны сильно на него подействовали. Он лишь мельком взглянул на убитых, но их лица врезались ему в память. Особенно одного… он был так похож на маму…

Во внутреннем кармане мундира лежало очередное письмо от Джеремаи. Брат купил дополнительный участок земли, и письмо кончалось словами: «Помни, если захочешь вернуться, половина всего здесь — твоя. Рут и малыши посылают тебе самые добрые пожелания»… Джеремая за эти годы успел жениться и уже завел двоих детишек.

Зеб посмотрел на танцующую девушку.

— Я хочу увидеть зверя, — сказал он вслух.

— Что? — спросил Кинг. — А? Вы ее имеете в виду? Вы правы… та еще зверюга. Дикая кошечка…

Кинг повернулся, опираясь локтем на стойку, чтобы смотреть в лицо Зебу.

— А вы знаете, что я недавно видел Джули?

— Она мне говорила. Что ж, это пока еще свободная страна.

— Вы правы. — Кинг ухмыльнулся. — Но если вы на деетесь, что одних ваших латунных пуговиц достаточно, то вы ошибаетесь. Я за месяц зарабатываю больше, чем вы за год.

— Если вы к чему-то ведете, так давайте, выкладывайте.

— Вы можете получать куда больше, — мягко сказал Кинг. — Я бы не хотел предлагать неравное состязание. Возьмите, скажем, этих моих людей — их убили в миле от полосы отчуждения. А я хочу, чтоб мои рабочие чувствовали себя в безопасности и за десять миль от путей. Они любят выпить и они будут приставать к индейским бабам, но мне надо, чтобы они при всем при том оставались в безопасности.

— Мне приказано поддерживать мир. Я здесь именно для этого, а не для чего другого.

— Приказ — это бумажка, — нетерпеливо огрызнулся Кинг. — Вы здесь для того, чтобы помочь нам строить железную дорогу. Правительство хочет этого, и народ хочет этого…

— И вы хотите этого.

— Правильно. Я этого хочу. — Кинг поставил стакан. — И вы мне поможете этого добиться.

Кинг ушел. а Зеб Ролингз облокотился на стойку и рассеянно уставился на танцовщиц, практически не видя их, потому что думал он сейчас вовсе не о танцовщицах. В первый раз он всерьез задумался о жизни, не связанной с армией. Он знал, как может Кинг нажать на все педали… и тогда через несколько дней лейтенанту Ролингзу придется услышать кое-что от своего полковника… точно так же, как самому полковнику — от генерала.

Генерал собирался в отставку и уже расчищал себе дорогу к хорошей работе в гражданской жизни. Даже генеральской пенсии не хватит, чтобы обеспечить достойную жизнь отставному генералу и его привыкшей к достатку семье. А вот работа на железной дороге, на хорошей административной должности, даст ему все. Зеб Ролингз слышал об этом кое-что — а об остальном догадывался. Майк Кинг, чтобы добиться своего, пускал в ход деньги и связи без зазрения совести, не вспоминая о морали и порядочности.

А у Зеба Ролингза был простой взгляд на мир, свойственный человеку, который живет на границе и имеет дело с простыми вещами. Его разум не был отягощен слишком многими проблемами, он давным-давно научился поступаться своими личными интересами перед интересами дела, когда это требовалось. Но с арапахами было заключено соглашение; Если попытаться отогнать их подальше, они будут сражаться, и тогда начнут умирать невинные люди, не имеющие вообще никакого касательства к железной дороге.

У стойки рядом с ним появился Джетро Стьюарт. Бармен поставил перед ним бутылку и стакан.

Джетро повернулся к Зебу, приняв почти такую же позу, как несколько минут назад Кинг.

— Ваша фамилия Ролингз, вы из Огайо. А папашу вашего случайно не Лайнусом звали, а?

Зеб посмотрел на него с любопытством.

— Да, Лайусом.

— Я его знавал… — Джетро протянул руку. — Вы встречаетесь с Джули. Если вы хоть в чем-то походите на Лайнуса, то я рад, что вы встречаетесь с ней.

— Погодите-ка, я ведь слышал, как па рассказывал о вас! — Он сам удивился, что до сих пор не вспомнил этого имени. — Он частенько о вас говаривал…

— Говаривал?

— Его убили при Шайло.

Джетро наполнил стакан Зеба, а потом свой.

— Что ж, это лучше, чем умереть, топая за плугом; насколько я знал Лайнуса, он бы предпочел именно такую смерть. Мне когда-то пришлось пахать… целый год. Это укоротило мне жизнь на добрых десять лет.

Джетро повертел стакан в руке.

— Вы похоронили этих людей, что я привез.

— Да.

— Хорошие люди… изыскатели. Они имели право быть там. Это шайены сделали…

— Так вы это знали?

— Ну, следы-то я читать умею… — Он опрокинул свой стакан в глотку. — Кинг попытается использовать это как повод. Он ненавидит индейцев.

Зеб Ролингз был удивлен.

— Ненавидит индейцев? Но почему?

— Они стоят у него на дороге. Они не нужны Майку Кингу и таким как он. Они из той жизни, которая у Кинга вызывает ненависть, потому что она не такая, как у него. Существует на свете порода людей, которые ненавидят все, что не похоже на них, все, чего они не понимают… и им просто невмоготу видеть индейцев, которые не делают чего-то, им понятного.

— Я никогда не смотрел с этой стороны.

— Когда-нибудь Кинг будет в нашей стране большим человеком… но я его невысоко ставлю. Он мне напоминает бобра. Выпусти бобра там, где есть вода, и он начнет строить плотину, таким уж его природа создала. Убери его от воды — и он больше ни на что не годен. То же самое с Майком Кингом. Он умеет заставить других работать, он сумеет сделать деньги — и умрет, так и не узнав, что на свете существует еще что-то… Есть и еще одна причина, из-за которой он ненавидит индейцев. Они во многом лучше него. — Джетро повернулся к стойке. — Загляните ко мне, когда в голову взбредет. Буду рад вас увидеть.

Зеб допил виски и поставил стакан. «Ох, — подумал он, как я устал…» Он вышел из палатки, постоял немного на свежем воздухе, подальше от жестяной музыки и грубой болтовни.

И снова пожалел, что не успел застать маму живой. Маме бы Джули понравилась.

 

Глава пятнадцатая

Городок у конца путей обычно затихал сразу. Редко когда музыка, шум и сумятица успокаивались постепенно. Чаще жизнь гремела и бушевала всю ночь, без тормозов, а потом вдруг падала тишина, как наброшенное одеяло, и не оставалось ничего, кроме ночных звуков — поскрипывали на ветру болтающиеся вывески, хлопали незастегнутые входные клапаны палаток, шаркали ноги, кто-то невнятно бормотал во сне. Вдалеке одинокий койот изливал свою тоску в звездное небо, а еще дальше уныло и траурно свистел паровоз, взывая к пренебрежительно молчащим звездам.

Джули поплотнее завернулась в плащ. Холодало. Она знала, что выходить не стоило бы, но после целого вечера в палатке ей отчаянно хотелось побыть на свежем воздухе.

Сегодня вечером, когда пришел отец, он с одного взгляда увидел, что она кого-то ждет.

— Кинга ждешь? — осведомился он.

— Нет.

— А этот Зеб, — заметил он, — славный парень. Он мне напомнил своего отца.

Он укутался в одеяла и заснул, а Джули еще долго сидела неподвижно, удивленная его замечанием. Джетро никогда не пытался повлиять — в ту или иную сторону — на выбор ею друзей, еще с тех пор, как она была маленькой девочкой. Они долго жили порознь, а потом, когда встретились вновь, он сознательно взял себе правило — никогда не вмешиваться. Временами ей даже хотелось, чтобы он что-то посоветовал, но была у него такая, чисто западная черта характера: он считал, что каждый должен выбирать сам. А в ее случае было кое-что и сверх того — он ей доверял.

Он заснул, а она вышла из палатки на воздух, постоять под звездами. Джули думала о палаточном городке, составной частью которого была и она сама. Других женщин в Конце Путей не было, если не считать тех, что шли следом за путеукладчиками и строителями. Ни одной из них она не знала и знать не желала. В ее мире и в ее времена эти две породы женщин, как рельсы, никогда не сходились вместе — если не считать церемонных приветствий на улице.

Она услышала шаги Зеба Ролингза раньше, чем смогла увидеть его, и почувствовала в этих шагах усталость. Она знала, что он встревожен, она видела ту же тревогу на лице отца. И понимала, что тревога эта вызвана индейцами.

Зеб подошел и остановился рядом. Постоял немного молча, подставив лицо ветру, ловя его прохладу,

— Зеб, — сказала она, — о чем вы думаете?

— Какая-то навязчивая идея. Один из этих людей, что мы похоронили сегодня, напомнил мне мать. Не скажу даже, чем точно… что-то такое в лице…

— А какая она была?

— Какая? Добрая… — не сразу ответил он, — исполненная любовью к земле. Любила свою семью… и была у нее в характере поэтическая жилка. То в одном, то в другом проявлялась. А я в папу пошел.

— А какой был ваш отец?

— Наверное, на меня был похож. А еще больше — на вашего папу. Забавная штука, — добавил он задумчиво, — о родителях редко думаешь иначе, чем о родителях. До тех пор, пока сам не станешь старше и не начнешь понимать, что и у них были свои надежды, мечты, устремления и тайные думы… Просто принимаешь их как данное, а потом вдруг однажды с изумлением узнаешь, что они были влюблены, или там сильно увлечены чем-то. И не перестаешь гадать — а какие же они на самом деле, в душе… пока не станет слишком поздно… Не один хороший отец — или мать — работает не покладая рук, чтобы вырастить детей, а душа его — или ее — блуждает где-то далеко за горизонтом, гоняется за своей мечтой… мечтой, которую из-за этих детей никогда не поймать.

— Я понимаю…

— Действительность имеет обычай воздвигать препятствия. Как сейчас.

— Сейчас?

— Мне нравится армейская служба. Я давно уже не могу вообразить себя вне армии, хоть война и кончилась. Но сейчас обстоятельства складываются так, что, может быть, мне придется подать в отставку.

— Из-за Майка?

Даже если он и заметил, что она назвала Кинга по имени, то не придал этому значения.

— С одной стороны — из-за него. А с другой стороны, есть кое-что поважнее. Сейчас сошлись лицом к лицу не просто два народа, а два образа жизни: один — это охота и добывание пищи, а другой — деловая, коммерческая, техническая деятельность со всеми ее нуждами и потребностями. Когда такие два народа сталкиваются лицом к лицу, один из них, менее приспособленный к выживанию, будет изгнан. Это неправильно, это ошибка… но так уж оно есть.

— И Майк хочет, чтобы это вы изгоняли?..

— Да.

— Но если это неизбежно, то что вас смущает, почему вы раздумываете?

— Человек всегда раздумывает, Джули. И потом, не обязательно начинать изгнание прямо сейчас. Ваш отец думает, что индейцы вызывают у Майка раздражение… может, он и прав. Ясно одно: мы с Кингом по-разному смотрим на это дело. Кинг надеется взять надо мной верх, потому что может использовать политическое влияние… а ни один военный человек не станет спокойно терпеть, чтобы ему отдавал приказы штатский, хоть и политик. Президент — это другое дело. Он, конечно, штатский, но, в то же время, он и главнокомандующий…

Не задумываясь, они пошли прочь от палатки. Рука Зеба скользнула к поясу — револьвер на месте. Далеко они не пойдут; он не любил ненужного риска — его любят только дураки. Риска и так хватает в обыденной жизни.

— И что же вы будете делать, Зеб? Я имею в виду, если уйдете из армии…

— Поеду на запад. Может, заведу ранчо. У нас в семье, похоже, все стремятся на запад, кроме разве что Джеремаи.

Он рассказал ей о Джеремае, а потом и о тете Лилит. О тетке он вспомнил потому, что муж Лилит, Клив Ван Вален, был заметной фигурой в железнодорожном бизнесе на тихоокеанском побережье.

Но, конечно, он не станет обращаться к дядюшке Кливу, чтобы воспользоваться его влиянием. Зеб Ролингз был из тех людей, кто сам машет кулаками в своей драке и умеет принимать поражение.

— Не стану отрицать, — сказал он ей, — я подумывал временами насчет ранчо. На западе есть свободная земля, и где-то во мне затаилась любовь к земле. Думаю, ко мне это от мамы перешло. Только я бы предпочел остаться в армии, если смогу, несмотря даже на то, что у человека мало шансов дойти до больших чинов, если он не учился в Пойнте . Продвижение по службе — дело медленное… то есть, в мирное время…

Они вышли за пределы лагеря, потом медленно повернули и пошли обратно. Палаточный городок тихо лежал под звездами. Возле штабеля шпал Ролингз заметил часового — его силуэт выделялся на фоне неба.

Когда они расставались, он уже совсем собрался предложить ей уехать с ним на запад — но тут подумал о Майке Кинге. Когда-нибудь Кинг станет вице-президентом Дороги, а может даже и президентом. Он будет обеспеченным человеком. А что может предложить Зеб в противовес этому?

Он ушел, а она еще стояла, глядя ему вслед. Ей было неприятно видеть, что он уходит, и немного обидно, что он не сказал ничего, ничем не показал, что думает и о ней, когда строит жизненные планы.

А скажет ли он что-нибудь вообще? Она ощутила внезапный ужас, подумав, что может и не сказать. Она чуть было не бросилась за ним следом… но потом опустила голову и вошла в палатку.

* * *

Лейтенант Зеб Ролингз вел свой патруль по широкой дуге вокруг Конца Путей. Повсюду он натыкался на следы некованых лошадей… кое-где всадники проезжали большими группами; и нигде он не видел борозд от травуа. Это означало, что индейцы ехали без семей, следовательно, это были военные отряды… Он поднялся верхом на вершину холма и осмотрел местность.

— Сержант, — сказал он, — вы в последние несколько дней видели Джетро Стьюарта?

— Он где-то поблизости. Правда, я с ним не говорил. С тех пор, как он привез этих убитых…

Ролингз был обеспокоен. Конечно, группы индейцев, проходившие через эти места, могли быть и охотничьими отрядами, потому что неподалеку находилось несколько больших селений… достаточно близко, чтобы скво могли прийти и освежевать убитых животных. Но здесь, вблизи железной дороги, дичи совсем мало — из-за шума и суеты… так что вряд ли следы были оставлены охотничьими отрядами. Правда, индейцы временами приезжали к лагерю попрошайничать или просто поглазеть на белых людей, занятых своими непостижимыми делами…

Но Ролингз ощущал беспокойство — а он был достаточно опытен, чтобы доверять собственной интуиции.

Местность вокруг открытая, хотя и не настолько открытая, как это казалось с первого взгляда. Железная дорога спускалась в широкую долину, но долину эту обрамляли холмы — довольно пологие, но кое-где срезанные крутыми обрывами. Гребни повыше поросли лесом, полосы деревьев тянулись и вдоль редких ручьев. Большой отряд всадников, знающих местность, мог тут проехать незамеченным достаточно далеко, пробираясь по руслам ручьев или под деревьями.

Как и у многих других солдат, служивших на границе, у Зеба Ролингза с годами выработалась симпатия к индейцам. Они отличные воины, они сумели великолепно приспособиться к своему окружению… но потом оно изменилось — пришли белые.

До прихода белых людей и появления лошадей пределы странствий индейских охотников были ограничены. В те времена они запрягали в свои волокуши-травуа собак, с этими же собаками преследовали дичь; кроме дичи, питание их составляли семена, орехи, ягоды и коренья. А главным источником почета и удовольствия были войны с другими племенами.

Появление лошади коренным образом изменило их образ жизни, неизмеримо расширило доступные им просторы, и это сделало лошадь самым ценным из всего, что знали индейцы. Обладание лошадьми стало мерилом общественного положения, и хороший конокрад мог выбрать лучшую молодую скво.

Племена сиу, заведя лошадей, ступили на тропу завоеваний. Если бы продвижение белого человека на запад шло чуть помедленнее — скажем, к примеру, не случилось бы золотой лихорадки в Калифорнии — дикие всадники Великих Равнин могли бы найти в своих рядах нового Чингиз-хана, подобно тому, как нашли его монгольские всадники, пребывавшие примерно на той же ступени цивилизации.

Как и монголы, американские индейцы были разделены на множество мелких племен и не знали никакого чувства единства в его высшем понимании. Чингиз-хан сумел спаять свободные племена монголов в одну воинственную целостность. О том же думал и Текумзе , но тогда угроза со стороны белого человека еще не была осознана — Текумзе пришел прежде своего часа. О том же думал и Гуанах Паркер — но он пришел слишком поздно.

Если бы появился такой вождь и повел индейцев против белых, то не исключено, что белые были бы — по меньшей мере — отброшены обратно к морю. Несомненно, множество пограничных поселений исчезло бы с лица Земли.

В последние годы белые люди всегда сохраняли преимущество в вооружении; даже когда у индейцев появилось огнестрельное оружие, они никогда не имели достаточного количества боеприпасов для мало-мальски долгих боевых действий. И все же индейская опасность существовала всегда.

За редкими исключениями — это относилось к юным офицерам, только что прибывшим с Востока, — именно военные понимали индейцев лучше всех; и если бы армии предоставили возможность улаживать отношения с индейцами, то столкновений было бы намного меньше. Однако, к сожалению, не успевала армия утихомирить индейцев, как тут же появлялся какой-нибудь гражданский чиновник, который вновь вызывал их возмущение и провоцировал неприятности.

Зеб Ролингз вступал в контакты с индейцами без всякой предубежденности — в ту или иную сторону. Он вовсе не считал их бандой дикарей, которых надо стрелять как бешеных собак. С другой стороны, он не был согласен и с теми, живущими в безопасности на Востоке, кто полагал, что бедный индеец — это всегда неправедно гонимый страдалец.

Зеб узнал очень много об индейцах еще от отца; он понимал многие их обычаи, их страсть к войне; он понимал, почему они находили высшую гордость в мужестве и отваге; понимал даже то, что белые обычно считали вероломством.

И сейчас, прощупывая взглядом местность, он вспоминал уроки отца.

— Мой па, — сказал он сержанту, — знал об индейцах больше, чем кто другой, и он всегда относился к ним настороженно. Каждый раз, как вы попытаетесь оценивать их поступки по меркам белого человека, вы обязательно попадете в неприятную историю. У них другие мерки.

— Джетро говорит то же самое, — заметил сержант. — Как вы думаете, сэр, чего надо ожидать?

— Подумайте-ка сами. Много ли следов мы видели в прошлом месяце?

— Немного… так, то здесь, то там…

— Но совсем немного. А теперь? Как вы полагаете, сколько индейцев в тех отрядах, которые мы видели сегодня? Я имею в виду, следы которых мы видели…

— Может, человек тридцать, а то и больше, в первом отряде — и примерно столько же в следующем… Мы сегодня пересекли следы больше чем сотни индейцев! — Сержант нахмурился. — Такое впечатление, будто их тут целая толпа шляется, сэр.

— Согласен… — Зеб помолчал. — Знаете, сержант, в докладах и рассуждениях было бы куда меньше нелепостей, если бы люди просто задумались о снабжении продовольствием больших вооруженных групп. Вы знаете, сколько провианта нам нужно на наш эскадрон. А теперь просто умножьте на десять — и что получится? Я вам могу точно сказать, сержант, что получится… и мне это вовсе не по вкусу. Сейчас в этой местности находится в пять раз больше индейцев, чем она может прокормить… а это означает, что либо они не собираются оставаться здесь долго, либо надеются в самом скором времени добыть много припасов, которых у них нет сегодня… ну, а тут речь может идти только о железной дороге…

Зеб замолчал — он увидел всадника, выехавшего из лощинки, и по посадке в седле узнал Джетро Стьюарта.

Ролингз обвел глазами окрестные холмы. Он был совершенно уверен, что его отряд находится под постоянным наблюдением… Индейцы тут же узнают, что Джетро присоединился к нему — скорее всего, им даже известно, что именно может рассказать Джетро. Он думал, как индеец, и поэтому мог предсказать, что собираются сделать индейцы.

Джетро Стьюарт окинул взглядом эскадрон — всего двадцать два человека, включая Ролингза и сержанта. Очень мало, совершенно недостаточно. А еще двух десятков не найдешь и за пять-десять миль.

— Мы видели очень много следов, Джетро, — сказал Зеб.

— Вождь заявляет, что железная дорога нарушила договор. Строители изменили трассу, и теперь она захватывает охотничьи земли арапахов.

— Он правду говорит, Джетро?

— Он в этом уверен, вот что главное… но, впрочем, так оно все и есть на самом деле. Я попробовал предупредить Кинга, но этот… не желает слушать. Он изо всех сил старается выгадать время, чтобы ускорить продвижение путей, и меняет трассу, как ему заблагорассудится. Может, вам удастся объяснить ему.

— Вы знаете Майка Кинга. Он никого не слушает.

Тем не менее, уже через час лейтенант Зеб Ролингз подъехал к вагону, который служил Майку Кингу канцелярией и спальней. Неподалеку стояли три платформы. Путеукладочная бригада работала милях в полутора, но палаточный городок был рядом. Повсюду высились штабеля шпал, напиленных среди ближних холмов, на жарком «солнце сосновые брусья сочились смолой. Зеб соскочил с лошади и вошел в вагон, предоставив Джетро Стьюарту самому решать, идти ли следом.

Кинг сидел за столом, сверяя накладные на доставленные грузы с заказом, лежащим на столе. За другим столом в дальнем конце вагона его секретарь стучал телеграфным ключом.

— Кинг, когда вы решили изменить трассу? — резко спросил Зеб Ролингз.

Кинг еще некоторое время продолжал сверять свои списки, потом наконец поднял голову. Он ожидал этого разговора и был готов к нему, не испытывая никаких сомнений, что сможет управиться с этим захолустным лейтенантом. Наконец он заговорил, и в голосе его ясно звучало нетерпение.

— Мы не вносили изменений, хотя мы имеем право производить мелкие уточнения, чтобы ускорить строительство… а ускорение строительства — это именно то, чего мы добиваемся.

— Вы напрашиваетесь на неприятности. Вы пересекли охотничьи земли арапахов, и теперь все соседние племена вышли на тропу войны.

— Не говорите глупостей, Ролингз! — раздраженно ответил Кинг. — Вы еще скажите, будто то, что мы делаем, сильно повлияет на дичь!

— Неважно, что я скажу, — важно, что думают арапахо, а они думают — и сказали об этом Джетро Стьюарту — что с ними поступили несправедливо.

— Пошли они к черту, лейтенант, и ваш Джетро тоже! Я не допущу, чтобы «Центральная Тихоокеанская» зарабатывала на мне деньги из-за горсточки голых дикарей. Если я буду терять время, тревожась о том, что подумают несколько жалких индейцев, я никогда ничего не добьюсь!

— То, чего вы добиваетесь — оно настолько важно, что стоит войны? Войны, в которой будут гибнуть люди?

— Какой еще войны? Вы же сами говорили, что армия находится здесь для того, чтобы поддерживать мир — ну так и поддерживайте!

— И как бы вы мне посоветовали это делать?

— Внушите им мысль, что железная дорога не причинит никакого вреда. Это просто два рельса и свисток.

— Они на это не купятся, Кинг. Вы забыли — эти индейцы уже видели, что железная дорога привозит на Запад людей. Их беспокоят не сами рельсы, а охотники на бизонов и поселенцы-фермеры.

Майк Кинг внезапно рассмеялся и сменил тон.

— Черт побери, Зеб, вы мне нравитесь! Вы смелый человек. Вы бы мне пригодились в моем деле. — Он встал и, обойдя стол, подошел к буфету. — Хотите выпить? За выпивкой я никогда на обманываю людей.

Зеб взял стакан виски. Он представлял себе, что будет дальше, и собирался с духом. В то же время он знал границы своей власти, и понимал, как мало будут значить его аргументы, когда их начнут рассматривать в мирных кабинетах за много миль от места событий, где бесчисленные канцелярские вояки станут судить да рядить с важным видом…

Он не мог остановить железную дорогу. Он не мог заставить, чтобы ее перенесли в сторону хотя бы на фут. Его дело — поддерживать мир, и он старался, как мог. Может, ему надо просто уехать в холмы на дальнюю разведку, и пусть Кинг сам расхлебывает последствия своих поступков… но беда в том, что пострадают и многие другие. А Кингу никогда не приходилось хоронить женщину, побывавшую в руках у индейцев, или видеть результаты внезапного набега.

Если индейцы нападут, то железная дорога сможет защитить себя, потому что большинство рабочих — это ветераны Гражданской Войны и войн с индейцами, а многие из них успели послужить и в европейских армиях, еще до эмиграции.

— Послушайте, — Кинг налил себе стакан, — вы же видели бизонов — их целые миллионы! Да нам недавно пришлось остановить поезд на двое суток, пока стадо прошло, и это было не далее как на прошлой неделе! Сколько же времени потребуется переселенцам, чтобы перестрелять такую массу бизонов? Этого не случится ни при моей жизни, ни при жизни самого молодого из тех, кто у нас здесь найдется… Я не испытываю ни малейшей братской любви к благородному краснокожему человеку, и никогда не испытывал. Когда встречаются два народа, один из которых имеет более высокую культуру, технические знания и умения, второй народ вынужден сложить оружие или погибнуть. Я слышал, как вы с Джетро говорили то же самое — слова, может, были и другие, но смысл один: это неизбежно. Индейцы могли Справиться с чем угодно, пока не появился белый человек, но теперь они уже отстали от жизни, с ними покончено. Я лично хочу видеть всю эту страну усеянной фермами и скотоводческими ранчо. Я хочу видеть шахты и фабрики. Я хочу видеть, как эта страна заполняется людьми и растет… и именно так все и будет, и никому этого процесса не остановить — ни этим безмозглым краснокожим, ни вам, никому. Или индейцы сами станут участвовать в этом процессе, или исчезнут с лица земли!

Он отхлебнул из стакана и продолжал:

— И не я это делаю. И, по сути дела, никто конкретный. Просто образ жизни индейцев не дает им возможностей конкурировать с белыми людьми в борьбе за землю и пропитание. Не обвиняйте меня. Не я создаю законы природы. Просто задумайтесь над логикой происходящего. Этим охотничьим землям ничто не угрожает — по крайней мере, на время нашей жизни и жизни индейцев, о которых вы так печетесь. И чем скорее индейцы познакомятся с белыми людьми и их образом жизни, тем выше у них шансы выжить. А главное, все-таки, что им вообще не о чем беспокоиться. Пройдет лет пятьдесят, а то и целый век, пока люди заселят этот край.

Зеб Ролингз задумчиво смотрел на янтарную жидкость у себя в стакане. В словах Кинга было много правды, он знал, что и некоторые индейцы, постарше годами, тоже все это чувствуют. Вся беда была в том, что он не доверял ни самому Кингу, ни любому его аргументу. И уж никак не мог он довериться молодым индейским воинам, которым хочется охотиться за скальпами и воровать лошадей.

Но почему он не доверяет Кингу? Не из ревности ли? Зеб нахмурился. Ему неприятно было подумать, что он может осудить человека, руководствуясь своими личными чувствами.

Да нет, не в личных чувствах дело; просто он знал, что для Майка Кинга лишь одно существует на всем белом свете — железная дорога. Чтобы проложить ее точно в срок, Майк Кинг проедет копытами через все и всех, кто окажется на пути. Включая некоего Зеба Ролингза…

— Ладно, -сказал он наконец, -я посмотрю, что можно сделать. Я поговорю с ними.

Кинг проводил Зеба до дверей вагона, положив руку ему на плечо.

— Не беспокойтесь, Ролингз. Мы ведь просто пересечем их территорию. Даю вам слово — никто не останется здесь.

— Я поеду…

— Вы встречаетесь с Джули?

Зеб Ролингз глянул кверху. Взгляд был холодный и сдержанный.

— Да. Есть возражения?

Кинг усмехнулся — той ядовитой усмешкой, которая, казалось, всегда скрывала так много.

— Нет-нет! Просто вы — счастливый человек, вот и все.

Зеб подошел к лошади и немного выждал, сделав. вид, что затягивает подпругу. У него было такое чувство, что Кинг сумел использовать его… но с Кингом человек постоянно испытывает такое чувство, неважно, проиграл ты спор или выиграл.

Поднявшись в седло, он повернулся к Джетро, который все еще ожидал его.

— Вы можете свести меня с вождем арапахов? Я должен поговорить с ним.

Джетро только кивнул и повернул коня. Они направились в холмы вдвоем.

 

Глава шестнадцатая

День только занимался, когда они въехали в поселение вождя по имени Ведущий Своих Лошадей. Едва увидев поселок, Зеб Ролингз почувствовал, как напряглась кожа на затылке. Здесь было не меньше двухсот вигвамов, следовательно — около пятисот воинов.

К ним бросились собаки, заливаясь свирепым лаем, и из одного вигвама вышел индеец.

— Можем ли мы считать себя в безопасности? — спросил Зеб. — Отец не раз говорил, что если ты по своей воле приезжаешь в поселение индейцев, то тебе ничего не грозит, пока ты из него не выедешь.

— Это правда… в общем.

Джетро с минуту раздумывал.

— Я бы сказал, что на этот раз мы в безопасности. Ведущий Своих Лошадей — человек рассудительный, и достаточно умный, чтобы понимать, что лучше вести переговоры, чем сражаться. Беспокоиться вам надо из-за его молодых воинов — им не терпится одержать побольше побед, чтобы иметь успех у женщин.

Ведущий Своих Лошадей был высоким, крепко сложенным индейцем лет сорока. У него было скуластое умное лицо и столько достоинства, сколько может быть только у индейца. Он взглянул на них и пригласил к себе в вигвам.

Когда они уселись, Джетро неспешно повел речь. Говорил он на языке арапахо, из которого Зеб знал лишь отдельные слова. Однако Джетро пользовался одновременно и языком жестов, изящными и плавными движениями рук подчеркивая важные места в своей речи. Постепенно в вигваме собирались и другие воины.

Джетро, не оборачиваясь, сказал Зебу:

— Он говорит, у него есть знакомый индеец, который знал вашего отца… оседж по имени Стрела, Летящая Домой. Он говорит, ваш отец известен как великий человек… великий воин и великий охотник.

— Я слышал от отца упоминания об этом оседже. Они вместе пересекли Великие Равнины… году в сорок четвертом или сорок пятом.

Зеб улавливал суть разговора, потому что понимал язык жестов — он был один и тот же у всех племен, хотя мало кто из индейцев знал устный язык какого-нибудь племени, кроме своего собственного.

Вигвам заполнился воинами. Стало душно. Была зажжена трубка и медленно пошла по кругу. Зеб с серьезным видом затянулся, потом передал трубку дальше.

— Старик в хорошем настроении, — прошептал Джетро, показав на седого человека с благородными чертами лица, который сидел за спиной у Ведущего Своих Лошадей, чуть правее, — это очень важно.

Беседа тянулась дальше, Джетро время от времени переводил фразы, смысла которых Зеб не улавливал.

— Когда я вижу вас здесь в моем вигваме, — говорил Ведущий Своих Лошадей, — я чувствую радость, как пони, когда первая зеленая трава появляется на холмах в начале года. Мое сердце наполняется счастьем от того, что мы можем говорить друг с другом как старые друзья, потому что нет в нем желания ссориться с моими белыми братьями, и меньше всего с тобой, кто говорит со мной здесь, моим другом и сыном человека, известного всем среди индейцев… Когда в первый раз белый человек пришел к нам и заговорил об огненной железной тропе для Железного Коня, в нас возникло любопытство и желание посмотреть на это чудо, но одновременно мы испытывали и страх, ибо дошла до нас весть, что там, куда Железный Конь привозит свои фургоны, там появляются белые люди, чтобы охотиться на бизонов, появляются не дюжинами, а сотнями, может быть даже тысячами. Мы боялись, что эти охотники убьют всех бизонов и краснокожий человек останется без пищи, что его скво и дети будут умирать от голода. Мы слышали, что белый человек убивает бизона и забирает только шкуру, оставляя мясо гнить на солнце, а дети индейцев тем временем страдают, не имея еды… Но пришедший к нам белый человек обещал, что Железный Конь не будет пробегать близко от наших охотничьих земель, а пройдет по другую сторону холмов. А теперь это изменилось, и Железный Конь будет везти свои фургоны прямо среди наших вигвамов. Мы видим, как испуганная дичь уходит в дальние холмы, и нам приходится идти туда среди многих опасностей, чтобы добыть пищу… Теперь Железный Конь явился сюда, и мои молодые воины пришли ко мне с криками обиды и гнева. Они потрясают стрелами войны и смешивают краски для своих лиц, они привели с пастбищ своих боевых пони… Мы не хотим воевать с белым человеком, но наши молодые воины гневаются. Они требуют войны. Они требуют, чтобы железная тропа была разрушена прежде, чем она принесет белых охотников на наши охотничьи земли.

Зеб Ролингз сидел молча и тщательно подбирал слова для ответа. Почему он чувствовал себя виноватым перед Ведущим Своих Лошадей? И перед этим седоволосым стариком? Разве Майк Кинг не нарушил свое слово?

Он заговорил медленно, не жалея времени, чтобы быть уверенным, что они понимают его, и чтобы Джетро успевал переводить те слова, которых ему не хватало.

— Мы видим в арапахо наших братьев, их беды — это наши беды. Это правда, что тропа Железного Коня была изменена, но он не может пробежать где угодно, как вольный пони. Там, где тропа прошла сейчас, путь Для него ровный и гладкий, и он может бежать быстро, не поднимаясь на холмы и не перебираясь через реки по мостам… Много людей будет ехать в фургонах Железного Коня, но это люди, которые хотят добраться далеко, в край у Большой Синей Воды, где садится солнце. Они будут проезжать по вашей земле, но не будут останавливаться. Человек, который строит огненную железную тропу для Железного Коня, пообещал мне это.

Глаза Ведущего Своих Лошадей вспыхнули и вперились в глаза Зеба Ролингза.

— Синий Мундир, сын человека, которого мы знаем, я говорю с тобой. Я не говорю с человеком, который делает железную тропу. Ты сидишь в моем вигваме, ты куришь мою трубку, твой голос я слышу. Я не курю трубку с человеком, который делает железную тропу. Он не сидит в моем вигваме, он не слышит моего голоса. Что скажешь ты? Что пообещаешь ты сам?

Лейтенант Зеб Ролингз колебался. Ему не надо было осматриваться, чтобы понять, кто его слушатели. Вигвам забит воинами, в том числе и молодыми, которые требуют войны. С их стороны можно ожидать лишь острой враждебности. Их сдерживает только авторитет вождя… но надолго ли его хватит?

Если они выступят, кому придется умирать? Первыми погибнут одинокие путники, поселенцы, невинные люди, не сделавшие ничего такого, что могло бы вызвать ярость краснокожих… а она захлестнет равнины. Только потом нападут они на железную дорогу. Да, погибнут невинные люди, если он не сможет остановить беду сейчас, если он не сможет остановить ее здесь…

Ведущий Своих Лошадей был мудрым человеком. Он знал, что возмездие белых людей будет жестоким, ему довелось видеть, как безжалостно они преследуют своих врагов. В обычае индейцев было сразиться в большой битве — одной битве, исход которой решает все. До прихода белых они не знали, что такое военная кампания. Индеец сражается, а потом возвращается в свой вигвам; но белый человек идет следом за противником, уничтожает посевы индейца, его мясо и его вигвам. Он прогоняет его лошадей прочь и травит индейца собаками, пока снег не станет красным от его крови…

Вождь знал все это, как и старик, сидящий рядом с ним. А молодые воины не знали — или верили, что могут победить. Они еще не понимали, что в войне против белого человека победить невозможно.

— То, что я сказал, — медленно повторил Зеб Ролингз, — это правда. Люди будут ехать на Железном Коне, но они будут направляться в те края на западе, где есть золото и серебро. Человек, который делает железную тропу, дал мне свое слово. Я даю вам мое слово. Ни один ни остановится здесь. Охотничьи земли арапахов останутся охотничьими землями арапахов.

* * *

Солнце уже садилось, когда они выехали вдвоем на холм, с которого открывался вид на все еще далекий Конец Путей. Они натянули поводья, чтобы дать лошадям перевести дух, и услышали вдали свисток паровоза.

— Этот проклятый свисток! — раздраженно сказал Джетро. — Он звучит как приговор всему настоящему, природному.

— А что считать природным и что — нет? Моя мама происходила из семьи поселенцев. Они верили, что человек должен проложить свою борозду на земле и сделать землю хоть немного иной. Ладно, как бы то ни было, спасибо вам за то, что сладили дело с вождем.

— Я? Я ничего не слаживал. Я лишь повторял ваши слова и говорил то, что вы сами не могли сказать. Это ничуть не прибавило словам правдивости.

— Я говорил то, что надо было сказать, чтобы сохранить мир. Это риск, я знаю.

— Риск? Вы оставили им в залог свое слово. Не мое слово. Не слово Майка Кинга или армии. Это вы, Зеб Ролингз, дали слово, что они сохранят свои охотничьи земли.

— Я думаю, сохранят.

— Вы больше доверяете своему ближнему, чем я. Особенно, когда этот ближний — Майк Кинг. — Джетро достал свой табак, задумчиво оглядел кисет и сказал: — Пораскинь-ка мозгами, сынок… как, по-твоему, они собираются платить за эту дорогу? Ты думаешь, доставка почты и нескольких пассажиров в Калифорнию окупит затраты? Если ты так думаешь, так подумай лучше еще раз. Им надо, чтоб тут были люди, фермы, города. Им нужны ранчеры, перевозящие скот, и фермеры, перевозящие зерно. Так что твой договор, Ролингз, будет нарушен… и не хотел бы я оказаться поблизости, когда это случится… Вспоминай меня иногда после ужина.

— Куда вы собираетесь?

— Поеду обратно в горы, и остановлюсь отнюдь не на территории арапахов, можешь не сомневаться.

— А как насчет Джули?

Глаза Джетро сощурились.

— Ну-у, сынок, ты только что разговаривал с индейцами и заключил с ними договор. Я так полагаю, что ты можешь поговорить и с Джули. Может быть, договориться с ней будет не труднее, чем с индейцами.

До городка они ехали молча. Каждый думал о своем. Зеб Ролингз не думал, во всяком случае, пока, об обещании, которое дал Ведущему Своих Лошадей. Он думал о Джули.

Ни одна девушка в здравом уме не пойдет замуж за армейского лейтенанта, который собирается подать в отставку, если у нее есть возможность заполучить такого человека, как Майк Кинг. Что там ни говори о нем, но у Кинга есть будущее. Этот человек имеет цель и шагает к ней быстро. С его неразборчивостью в средствах, безжалостностью и напором он вряд ли упустит случай добиться успеха.

А Зеб не мог предложить ничего, кроме своей жизни и попыток найти свой шанс в этой жизни, в армии или вне ее. Да еще теперь он поставил все на слово Кинга — человека, которому сам не доверял.

Но что еще он мог сделать? А так война предотвращена — по крайней мере, хотя бы на время…

Расставшись с Джетро, он поспешил к себе домой и вымылся. Мрачно подумал, что у него есть один-единственный чистый мундир. Не очень-то шикарный наряд, но, что ж, придется надевать его вечером.

* * *

Джетро Стьюарт остановил лошадь у большой палатки. Хозяйничал тут Лоу, по прозвищу Буйный Джим, здоровенная скотина с репутацией убийцы — вот какой человек заведовал игорным домом в городке Конец Путей. Оставив лошадь у коновязи, Джетро, лавируя среди столов, прошел к бару.

В этот час в большой палатке было довольно пусто; заняты были всего три стола, и у стойки стояли всего три человека. Одним из них был Майк Кинг.

Он повернулся и увидел Джетро.

— Идите, выпейте, Джетро, — приветливо сказал Кинг. — Я хочу поговорить с вами.

— А что случилось? Неужели, нам на радость, «Центральная Тихоокеанская» потерпела крах? Или вы нашли кого-то другого на мое место?

— Я слышал, вы ездили к арапахам с молодым Ролингзом. Ну, и хочу поблагодарить…

— Да я в основном сидел и слушал. Хотел бы я верить в ваши обещания так, как Ролингз верит.

Бармен налил два двойных и оставил бутылку.

— Вы хотите сказать, что не доверяете мне? — Кинг усмехнулся с пониманием — и с насмешкой. — А вы бы это сделали по-другому?

— Я бы на его месте сказал им, чтоб они совершили налет на ваш салон-вагон и вывесили ваш скальп на просушку. Вот это остановило бы вашу проклятую железную дорогу.

Майк Кинг рассмеялся. У него было хорошее настроение, и он не собирался его портить. А когда-нибудь потом он все это припомнит…

— Вы, Кинг, сунули Ролингза прямо в середину этого дерьма, сами знаете. А у этого парня есть понятия…

— Какие такие понятия?

— А такие, дурацкие понятия насчет чести. Но вам про это толковать нет смысла — все равно не поймете. Кинг снова рассмеялся.

— Забудьте вы эти разговоры, Джетро. Сегодня великий день. — Он улыбнулся Стьюарту. — Мы с вами будем друзьями — по меньшей мере.

— О чем это вы толкуете? — спросил Джетро подозрительно.

— Мы тут имели разговор с Джули, — ответил Кинг. — Мы смотрим на жизнь одинаково. Эх, Джетро, что за девочка у вас! Леди… до последнего дюйма леди!

— О чем это вы толкуете? — снова спросил Джетро.

Кинг отхлебнул из стакана.

— Мы вам потом скажем вместе. Я увижусь с ней сегодня.

Он хлопнул Джетро по плечу, повернулся и вышел из палатки. Джетро взглянул на свое виски с внезапным отвращением, резко отвернулся и ушел, оставив стакан недопитым. Буйный Джим поглядел ему вслед и задумался. Джетро Стьюарт пил мало, но сегодня в первый раз за все время работы на железной дороге он не выпил свою вечернюю порцию.

Буйный Джим припомнил, какое у Джетро было лицо.

— Похоже, что-то надвигается, — сказал он бармену, — никогда не видел у Джетро такой злой рожи.

— Но он вроде не любитель стрелять по людям, а?

Лоу сплюнул.

— Он-то нет, но ни один ганфайтер в здравом уме не станет связываться с Джетро Стьюартом. В этих краях быстро обучаешься одной полезной вещи — говорить повежливее с этими старыми ребятами, охотниками с гор. Может, тебе и удастся убить такого, только сперва ты сам получишь свинец в брюхо… Они умирают очень медленно — чертовски медленно!

«Стьюарт разговаривал с Кингом, — размышлял Лоу. — может, стоит заскочить к нему и предупредить? Хотя, с другой стороны, что сделал этот Кинг хорошего хоть кому-нибудь? А-а, пошел он к черту…»

Джетро Стьюарт поднял клапан своей палатки и остановился, глядя на Джули. Она причесывалась перед зеркалом, которое когда-то принадлежало ее матери. Господь один знает, как это оно продержалось целым столько времени…

Не говоря ни слова, он начал собирать свои вещи и складывать в тючок. Она, так же молча, следила за ним в зеркало. Наконец повернулась.

— Что ж, па, это был самый долгий период времени, что мы прожили вместе, с тех пор, как я была совсем маленькой. Ты снова уезжаешь?

— Ага…

Он всегда уезжал в горы. когда что-нибудь было ему не по нраву, и она ждала этого уже несколько дней.

— И ты бросаешь меня одну в этом… этом месте? Раньше ты никогда так не делал, па.

— Я так думаю, ты не собираешься долго быть одна. — Он выпрямился и посмотрел на нее. — Так что, Джули, разобралась ты уже? Ты все решила?

— Подожди, па! Что я должна была решить? — Она подошла к нему и подергала за усы. Она делала так, когда была маленькой, и знала, что ему нравится это.

— Ладно, не будем начинать все с начала. — Он внимательно всматривался в ее лицо. — Ты уверена, что поступаешь правильно?

— Конечно… — И вдруг в глазах у нее появилась печаль. — Не уезжай, па. Не уезжай сейчас. Я не хочу, чтоб ты снова исчез.

Он ощутил, что к горлу подступает комок, и разозлился.

— Слушай, прекрати-ка ты это! Я уезжаю… А то, что ты делаешь, это — твое дело!

Он помолчал.

— Мы пытались воспитать тебя правильно, мы с мамой. Надо признать, меня частенько не было дома, но когда я бывал, то старался все делать как следует… а я ведь не умею зарабатывать на жизнь никакими способами, кроме как ружьем или там капканами… А теперь ты — леди. И нечего мне пытаться прожить твою жизнь вместо тебя. Ты должна сделать это сама. — Он затянул тюк. — Ты уверена, что делаешь все как надо?

— Конечно! — повторила она.

Он вышел наружу, отпустил клапан палатки, тот хлопнул у него за спиной. Он подошел к лошади — и остановился. Уж больно вымоталась старуха. Отдохнуть бы ей надо… Может, удастся выменять другую у военных.

Он поднялся в седло и поехал медленным шагом. А потом сказал вслух:

— Я пытался, Лайнус. Я честно пытался…

 

Глава семнадцатая

Весна поздно пришла на западные земли. На бурых холмах все еще виднелись темные заплаты — места, увлажненные тающим снегом, а в тени можно было найти то тут, то там полоску снега или упрямого льда. Зеб Ролингз ехал вниз по склону холма к железнодорожной станции Уиллоу-Спрингз-Ивовые Ключи, похолодев от бешенства и отчаяния.

На станции стоял поезд из пяти вагонов, и это разозлило его еще больше.

— Беда, сержант! — сказал он, показывая на поезд. — Для нас с вами это большие неприятности. Опять прибыли поселенцы, новые охотники на бизонов — а мы все еще не выбрались с территории арапахов.

— Этого следовало ожидать, лейтенант. Если люди могут куда-то приехать, они туда едут.

Конечно, это была чистая правда, и в глубине души Зеб все это знал. Да и ему ли было не знать? Разве его собственная семья не приехала на запад по Эри-каналу и реке Огайо?

Как он смог поддаться на уговоры Кинга?.. Но, в конечном счете, ему некого винить, кроме самого себя. Надо было заставить Кинга самого давать обещания Ведущему Своих Лошадей.

Зеб не мог сделать ничего, чтобы остановить строительство железной дороги или хотя бы изменить трассу. Единственное, что было в его власти — это протестовать, подавать рапорты начальству, а они ровно ничего не значили для канцелярских вояк, далеких от места событий. Им-то было просто: приказали — и все дела…

Когда они подъехали к станции, то увидели на платформе Майка Кинга.

— Некогда при вашей жизни, вы говорили… — Зеб Ролингз положил ладонь на седельный рог и глянул Кингу в лицо.

Кинг ухмыльнулся своей издевательской улыбкой.

— Поступь прогресса не остановишь, лейтенант. Любой дурак мог понять, что люди двинутся на Запад, если железная дорога даст им такую возможность. Черт побери, для того мы ее и строим!

— Вы солгали. — У Зеба напряглись челюстные мышцы. — Вы сделали лжецом меня. Вы сказали, что при вашей жизни этого не случится.

— Кто ж мог рассчитывать столько прожить? Слезайте с лошади, лейтенант, и пошли выпьем! Плюньте вы на это!

— Я им дал слово.

— Ну, что вы такой совестливый, Ролингз? Разве хоть один индеец построил железную дорогу? Да эти рельсы стоят больше, чем вы, я и все эти поганые арапахи, вместе взятые! Мы все помрем, а рельсы будут тут лежать… Правительство позволило нам продавать землю вдоль полосы отчуждения, чтобы дорога себя окупила; но кому же ее продашь, если не будет поселенцев — фермеров, ранчеров, деловых людей? Что ж, вот они, перед вами! Видите их? Больше половины только что из Европы, их ждут нелегкие времена, но они ребята крепкие и пробьются, потому что у них хватит духу и желания приспособиться, чтобы выжить и прорасти на новом месте. Ну, так арапахам тоже придется приспособиться. Иначе им крышка.

— Все это никак не облегчает мое положение.

— Ой, да забудьте вы! Ну, дали вы им свое слово — и что из того? Это же просто голые дикари, кому до них есть дело?

— Может, это вас удивит, Кинг, но мне до них дело есть. Ведущий Своих Лошадей — это джентльмен и, в своем роде, государственный деятель. Для него слово — превыше всего. С того дня, как я говорил с ним, железная дорога не потеряла ни одного человека, ни одной лошади…

Зеб Ролингз потянул за повод и повернул коня.

— Несколько минут назад вы, Кинг, говорили об этих людях, которые приехали из Европы и с Востока. И месяца не пройдет, как многие из них умрут, и многие из ваших рабочих тоже. Сейчас Ведущий Своих Лошадей уже знает, что они приезжают, а в понедельник будет полнолуние. Так что лучше вооружите своих людей и подготовьте к драке.

Лицо Кинга затвердело.

— Только не надо валить на меня всю вину! Это ваша работа — защищать их!

— Вы изменили трассу железной дороги и нарушили договор. Вы изменили ее самовольно, ни с кем не посоветовавшись. В своем безумном стремлении поскорее построить дорогу вы проложили трассу через земли арапахов, и у вас хватило связей наверху, чтобы ваше изменение одобрили, хотя без него и можно было обойтись. Только все равно, — голос Ролингза был полон презрения, — своей цели вы не достигли.

Он крутнул коня и увел патруль, а Майк Кинг посмотрел вслед, и лицо его перекосилось от гнева.

— Лейтенант! — закричал Кинг и спрыгнул с платформы.

Ролингз остановил лошадь.

— Сержант, ведите эскадрон. Покормите людей, приведите в порядок лошадей. Поспите, если хватит времени, но будьте готовы к тревоге. Я думаю, тут скоро начнется ад.

А потом повернулся и отстегнул клапан кобуры.

Кинг заметил это движение и насторожился. Ролингз ехал к нему шагом, и глаза Кинга поднялись к его лицу. На свой лад Майк Кинг был человеком мудрым, и сейчас повел себя мудро — на свой лад.

— Простите, лейтенант. Я, действительно, очень сожалею. А кроме того, — он вытащил телеграмму, — тут депеша для вас. Поступила по моей личной линии. Вам присвоено звание майора, две недели назад.

Но Ролингз не смягчился.

— Это вы устроили, Кинг. Мы оба знаем, как неохотно присваивают новые звания в мирное время. Честным способом мне сейчас никак не получить повышения. Я знаю, есть такие офицеры, которые используют политическое влияние, даже добиваются специальных решений Конгресса, чтобы получить повышение в обход честных путей. Только я не из таких. Я собираюсь подать в отставку.

— Не будьте дураком!

— Вы сделали из меня лжеца, Кинг. О, я знаю — во многом тут моя собственная вина… но ваша дорога могла бы не продавать билетов до станций между Омахой и Солт-Лейк-Сити. Хотя бы несколько месяцев… А теперь Ведущий Своих Лошадей будет считать, что армия солгала ему. Мне остается единственный честный путь — подать в отставку и принять всю вину на себя. Тогда человек, который меня заменит, сможет вступить с ним в переговоры. В этом случае обманщиком будет не армия, а лейтенант Ролингз.

— А вам-то что до того?

— Если не убедить вождя, что это я нарушил обещание, а не армия, то будет убито много людей. А так — я давал обещание, я его нарушил, значит, и вина моя. Но это вы, Кинг, меня заверили, что сюда не будут приезжать пассажиры, и я поверил вам.

Майк Кинг пожал плечами.

— Хотите валять дурака — на здоровье! Но стоит вам снять эту форму — и вы ничто. Подумайте, — продолжал Кинг, — и примите повышение. Поверьте, после этого индейского мятежа вы сможете стать даже полковником. Знаете, стоит привлечь к себе внимание, и люди готовы поверить, что ты сделал что-то значительное, независимо от того, как было на самом деле. А один из моих лучших друзей дружит с генералом Шерманом…

— Кинг, в этих местах армия, за исключением нескольких человек, всегда оставалась вне политики — и так оно и должно быть. Стоит только позволить армии вмешиваться в политику, и жди диктатуры. Мы — лишь орудие в руках правительства, Конгресса и исполнительной власти. И я не приму повышения, которое пришло ко мне по политическим каналам.

— Вы рассуждаете, как ребенок. Будьте реалистом!

— Я заметил, — ответил Зеб, — что когда человека призывают быть реалистом, это означает, что его уговаривают предать что-нибудь для него святое. Это любимый аргумент тех, кто считает, что цель оправдывает средства…

* * *

Склады железной дороги в Уиллоу-Спрингз обслуживали бригаду строителей, работающих дальше к западу. Здесь же устроили себе штаб-квартиру переселенцы; были установлены несколько палаточных магазинов с полами из горбыля, вокруг рассыпались обычные в таких местах кабачки и игорные дома.

Здесь Майк Кинг держал сейчас свой салон-вагон, одновременно канцелярию и жилье. К нему был прицеплен вагон-кухня и несколько вагонов для рабочих и бригадиров. По другую сторону путей, на небольшом удалении от вагонов и станционной платформы, были штабелями сложены шпалы. Они образовали отличный бруствер. Разрывы в этом бруствере закрыли ненужными фургонами.

Эскадрон Зеба Ролингза расположился лагерем внутри стены из шпал. Был полдень — время обеда; горели костры, слышался гул разговоров и звяканье кастрюль.

В четверти мили от путей начинались невысокие холмы, во многих местах изрезанные оврагами. Зеб Ролингз все время обшаривал глазами окрестности. Опыт и интуиция подсказывали ему, что нападение может произойти в любую минуту. Синее небо над головой было девственно чистым, ни облачка… с холмов долетал легкий ветерок. Зеб посмотрел на лошадей, но они спокойно жевали. В полуденной тишине разносились то звяканье мисок, то обрывки смеха.

Если б только Джули здесь не было! Господи, ну почему Джетро уехал без нее? Зеб подумал, может, стоит побежать к ней в палатку и забрать ее сюда, чтобы она была среди солдат… но не знал, какой его ожидает прием. После того вечера, когда он собирался пойти к ней и просить ее руки, он с ней не говорил. Уже несколько недель. Он видел ее издали несколько раз, но встреч избегал — а поскольку он все время выезжал на патрулирование, это было совсем не трудно.

С горьким чувством вспоминал Зеб тот вечер после разговора с Джеро, когда вымытый, в чистом мундире, направился он к ее палатке. Он трепетал, как мальчишка, он робел, но был полон решимости… и тут повстречал Майка Кинга.

— Собрались куда-нибудь? — Кинг оглядел его парадный мундир с ехидной усмешкой. — Мне кажется, Ролингз, вы понапрасну приоделись. Сегодня вечером я с ней встречаюсь — я получил приглашение.

Зеб почувствовал неприятный холодок в желудке.

— Что вы хотите сказать?

— Ну, если вы собрались к Джули, так вы опоздали. Она дала обещание мне.

Какое-то время они пристально смотрели друг на друга, потом Зеб сказал:

— Это правда?

— Как Священное Писание.

Внезапно он почувствовал себя глупо в этом парадном синем мундире. Как он выглядит в глазах Кинга? В глазах других людей, стоящих вокруг и гадающих, что тут происходит? Не сказав ни слова, он повернулся кругом и ушел…

Он снова посмотрел на холмы, но не увидел ни малейшего движения… ничего.

— Сержант, — внезапно сказал он, — отберите восемь человек, выдайте по пятьдесят патронов каждому и отправьте их с винтовками за барьер, с правой стороны. Покормите их там прямо на месте, и чтобы глаз с холмов не спускали… Когда остальные поедят, пригасите костры, чтоб только угли остались, поставьте кофе и следите, чтобы каждый держал оружие при себе и был готов к бою.

— Лейтенант, люди утомлены, устали как собаки.

— Пусть лучше будут усталые, чем мертвые.

Зеб подошел к своей лошади — она тоже была утомлена — и поднялся в седло. Не сказав ни слова, он поехал в лагерь переселенцев и громко спросил:

— Кто тут сегодня дежурный?

К нему повернулся долговязый худощавый человек с копной волос песочного цвета и вяло улыбнулся.

— У нас тут не армия. Мы — свободные агенты. Мы не слушаем ничьих приказов.

Ролингз повернулся к нему спиной.

— Есть тут бывшие солдаты? Из любой армии? — спросил он.

Отозвались несколько человек.

— Отлично, ребята, а теперь послушайте меня. У меня над вами нет никакой власти, кроме той, что дала мне армия, — защищать вас. На нас с минуты на минуту могут напасть индейцы. Соберите детей, отведите их к штабелям шпал, укройте там и сами там останьтесь. Соберите все какое есть оружие и приготовьте к бою. Выберите командира и расставьте часовых.

— А я не вижу никаких индейцев, — снова подал голос долговязый. — Что ты тут затеял, янки? Хочешь показать нам свой синий мундир?

Тем временем из группы неторопливо вышел другой человек, за которым так же неспешно последовали бывшие солдаты. Это был изящный человек с щеголеватыми черными усиками и выступающими скулами. В нем была видна аккуратность и подтянутость, и это сразу понравилось Зебу.

Человек представился:

— Воссель, сэр. Французский Иностранный Легион.

— Воссель? А я и не знал, что здесь действует Французский Легион.

Человек слегка улыбнулся — одними глазами.

— Я был офицером, сэр. Не объясните ли вы нам ситуацию?

— Мы находимся на охотничьих землях племени арапахо. Индейцам обещали, что железная дорога не привезет сюда ни поселенцев, ни охотников. А теперь, когда вы тут появились, они попытаются изгнать отсюда нас всех. Я не знаю их численности, но будет их не меньше пяти сотен — а то и раза в полтора больше. Я ожидаю атаки скоро… может быть, перед закатом.

Зеб показал на отряд военных.

— У меня двадцать два человека, вместе со мной и с сержантом. За исключением троих, все они ветераны, да и эти трое — надежные люди. Но нас мало, и нам пригодится любая помощь.

— Благодарю за объяснение, лейтенант, я посмотрю, что могу сделать.

Человек с песочными волосами медленно поднялся на ноги.

— А я хотел бы поглядеть, что может сделать этот лейтенант! Видел я, как он тут разгуливает взад-вперед и строит глазки той девчонке, что одна в палатке живет, и я…

Зеб Ролингз спрыгнул с лошади.

— Джентльмены, — сказал он спокойно, — надеюсь, вы извините меня.

Светловолосый был на три дюйма выше и на тридцать фунтов тяжелее, чем Зеб. Он растянул рот в кривой улыбочке и вытер ладони о джинсы.

— Давненько не было у меня такого случая, с самой войны, будь я…

В Зебе Роллингзе не было рыцарской утонченности. Ему в жизни не представилось случая даже узнать, что такая штука на свете существует. С другой стороны, Лайнус, который не раз выходил победителем из грубых драк с речниками и трапперами, показывал сыновьям основные приемы и тренировал их, обучая, как побеждать в драке.

Долговязый замахнулся, но Зеб Ролингз нырнул ему под руку и изо всех двинул справа по ребрам. Тот рухнул на колени и начал складываться — и тут Зеб резко ударил его коленом в подбородок. Раздался противный лязгающий звук, и долговязый свалился на землю. Зеб Ролингз отступил назад, подул на ободранные костяшки пальцев и глянул на лежащего на земле человека.

Потом повернулся:

— Мистер Воссель, я ценю вашу помощь. Спасибо!

Он быстро вскочил на коня, вставил ноги в стремена, развернулся — и увидел Джули Стьюарт.

Она стояла не дальше чем в пятидесяти футах от него, с ведром в руке, а когда их глаза встретились, резко повернулась, чтобы уйти. Зеб тронул коня шпорой и догнал. ее.

— Я должен принести вам свои поздравления, — церемонно сказал он.

Она подняла на него глаза.

— Поздравления?

— Майк Кинг сказал мне, что говорил с вами.

Она гордо вскинула голову.

— Он говорил со мной много раз — и что из того? Не сомневаюсь, он снова заговорит со мной, если встретит по дороге, и я отвечу — ну, так что?

— Вы не… вы хотите сказать, что не выходите за него?

— За Майка Кинга? А с чего это вдруг девушке взбредет в голову выйти замуж за железную дорогу, хотела бы я знать? Да у меня и в мыслях такого не было никогда.

— Но он сказал мне… я думал…

— Значит, вы верите всему, что вам говорят? Да вы что, не знаете, что в этом человеке ни капли правды нет? У вас не было никакого повода ему поверить, и не будь вы таким глупцом, вы бы это прекрасно знали!

Зеб оглянулся на лагерь.

— Джули, захватите вещи, которые могут вам понадобиться, и немедленно приходите в наш лагерь. Мы ждем нападения,

— Вы что-то очень быстро сменили тему!

Он мягко улыбнулся.

— Неподходящее сейчас время говорить о любви и обо всем, что за этим следует… когда мне надо выполнять свой долг. — Он посмотрел вниз, ей в глаза. — Джули, я уйду из армии.

— Вы мне это уже говорили, Зеб. И если уж вы собрались подать в отставку, так подавайте поскорее. Там, где мы поселимся, нам придется посеять хлеб, а времени для сева остается совсем мало.

Зеб уже был на полпути к лагерю, когда до него дошел весь смысл ее слов. В лагерь он въехал, как в тумане.

И тут внезапно его затопил гнев. Кинг ему соврал, сделал из него дурака — а он только утерся? Он резко развернул коня и подскакал к вагону Кинга в тот момент, когда человек-железная дорога подошел к двери.

Зеб остановил коня.

— Вы без револьвера, — сказал он. — Берите револьвер, и немедленно!

Кинг осторожно опустил руки. Его револьвер лежал на письменном столе, внутри вагона, а рядом, только руку протянуть, стоял заряженный дробовик.

Лицо у Ролингза было напряженное и бледное, и Майк Кинг, хоть и считался достаточно мужественным человеком, ощутил неприятное сосущее чувство в желудке. Он мгновенно понял, что никогда еще не был так близок к смерти, как в эту минуту. Он видел, как стреляет Зеб Ролингз, и понимал, что шансов у него практически никаких.

Кинг открыл было рот, чтобы заговорить, как вдруг со стороны армейского лагеря долетел крик:

— Индейцы! Индейцы!

Пронизанную солнцем тишину разорвал выстрел. Зеб круто развернул коня. Вершина холма была усеяна атакующими арапахами, и у него на глазах из оврага всего ярдах в двадцати пяти от них вырвался еще один Отряд индейцев. Их кони неслись бешеным галопом.

— Ты просил войны! — разъяренно крикнул он Кингу. — Ну так получай ее!

Он рванул коня и пролетел несколько ярдов до своего лагеря, где уже началась беспорядочная стрельба — его ветераны находили себе мишени. Прямо перед собой Зеб увидел, как пошатнулся человек, схватился за горло, а между пальцами у него хлынула кровь.

Он посмотрел в сторону лагеря поселенцев — там Воссель и бывшие солдаты уже. расположились цепью за шпалами, изготовив оружие к бою. Их действия успокоили и воодушевили остальных, и они тоже готовились к схватке.

Среди старых однозарядных ружей, порой даже заряжавшихся по старинке, с дула, мелькало несколько новых винтовок Генри, здесь и там — «Спенсеры». Попадания из «Спенсеров» были заметны сразу, потому что тяжелые пули пятьдесят шестого или пятьдесят четвертого калибра мгновенно вышибали индейцев из седла, подбрасывая их в воздух.

Статная светловолосая девушка, с которой можно было бы лепить Брунгильду , забивала шомполом заряд в ствол ружья и передавала мужчине в обмен на другое ружье, из которого он только что выстрелил. Другая женщина, склонившись над раненым, промывала рану и готовила ее к перевязке.

Вдали от своего дома, в диком краю, эти мужественные люди, многим из которых прежде и слышать не приходилось выстрела, направленного в человека, сражались, чтобы защитить свое право находиться здесь. Не в меньшей мере, чем индейцы, бились они за свои дома и семьи, и многим предстояло пасть в этом бою.

Рабочие Кинга тоже собирались, мрачные и угрюмые. Большей частью это были ветераны или люди, которым приходилось и раньше сражаться с индейцами, — они быстро заняли позиции и начали стрелять.

Внезапный огонь, казалось, сокрушал наступательный порыв индейцев, потому что их атакующие колонны вдруг разделились, поворачивая вправо и влево. И тут Зеб услышал звук, от которого у него перехватило дыхание и зашевелились волосы.

Мягкий, приглушенный гром, едва слышный, но постепенно нарастающий… огромное облако пыли, внезапно сорвавшееся с холма… а потом пыль была разорвана на части несущимися черными телами, от которых и шел гром. Черное облако массивных, обросших шерстью голов, блестящие рога… бизоны!

С обеих сторон скакали арапахо, направляя несущееся в панике стадо прямо на палаточный городок, прямо на хрупкие баррикады переселенцев, часть которых была выстроена уже за пределами шпальных штабелей.

У них не было ни малейшей надежды. Они едва успели выстрелить по разу и перезарядить оружие, как несущееся стадо уже накатилось на баррикады. Оно неслось сплошной стеной смертоносной косматой плоти. Среди этих сотен животных многие весили по тонне и больше.

Ничто не могло остановить эту бешеную атаку. Палатки расплющивались под копытами; кричали женщины. Какой-то раненый мужчина попытался оттолкнуть женщину в сторону и прикрыть ее своим телом, но тут же страшный вихрь накрыл их. Мгновение назад здесь стоял городок переселенцев — а теперь он был втоптан в грязь, перемешанную с растерзанным и окровавленным мясом. Зеб заметил громадного быка, который провалился сквозь крышу землянки у самой железнодорожной линии — он бился, пытаясь вырваться из ловушки, потом исчез.

И тут нахлынули арапахо.

Они неслись по пятам бизонов и, поднимая своих пони в прыжок над упавшими животными, застреленными в отчаянной попытке остановить или повернуть несущееся стадо, индейцы прорвались за баррикаду и оказались среди ее защитников.

Кинг быстро отступал к своему вагону — это был один из немногих строений, еще оставшихся на месте.

А схватка продолжалась. Зеб увидел, как его сержант рухнул под скользящим ударом томагавка, и точным выстрелом выбил воина из седла. Лошадь прыгнула на него, он покатился в сторону, выстрелил еще раз, но промахнулся.

Молодой воин с раскрашенным черными полосами лицом бросился на него. Зеб поднял револьвер и выстрелил. Пуля остановила индейца на полушаге, но он снова двинулся вперед, и Зеб выстрелил еще раз. Когда индеец упал, в груди у него сидело три пули. Он свалился почти прямо на Зеба.

Зеб схватил винтовку, кое-как поднялся на ноги и выстрелил в индейца, лезущего на баррикаду. Повернулся, чтобы выстрелить еще раз, — но винтовка оказалась разряженной, и он бросился на кучку арапахов, размахивая тяжелым «Спрингфилдом» как дубинкой.

Атака кончилась так же внезапно, как и началась. Остался резкий залах порохового дыма, слышалось учащенное дыхание людей, истощивших все силы в чудовищном напряжении, стоны и вопли раненых. Зеб вынул из револьвера пустой барабан и заменил его заряженным.

Майк Кинг медленно поднялся на ноги со ступенек своего салон-вагона. По лицу его стекала кровь из раны на голове.

— Вот ты и купил, то что хотел! — свирепо бросил ему Зеб. — А теперь пойди и погляди на цену!

— Собираешься застрелить меня? — Даже теперь язвительная усмешка не покидала лица Кинга, но в глазах светилась тревога. Оба они держали в руках револьверы, а разделяло их всего несколько шагов… И тут Кинг понял, в чем разница между ними: ему отчаянно хотелось жить, а Зебу Ролингзу жизнь была безразлична. Душа Кинга наполнилась страхом. Он устоит, он будет биться… но ему отчаянно не хотелось умирать.

— Иди туда! — приказал Зеб. — Я хочу, чтобы ты видел дело рук своих!

Там, где женщина склонялась над раненым мужчиной, теперь лежали два тела, втоптанные одно в другое, измолотые летящими копытами. Светловолосая Брунгильда лежала, поверженная и изуродованная — там, где прежде развевались светлые волосы, остался лишь голый череп… Какой-то человек стонал и звал на помощь. Уцелевшие медленно приходили в себя и начинали двигаться среди раненых.

К Зебу подошел за приказами сержант; на голове у него кровоточила жуткая рана. Зеб коротко распорядился:

— Поставьте восемь человек на баррикаду, как и раньше. Остальных пошлите собирать винтовки и боеприпасы и перевязывать раненых. А в помощь тем, кто отделался ушибами, мы можем выделить только четверых.

И повернулся к Кингу.

— Ну, как, Кинг, нравится? Это ты пригласил людей сюда. Ты слишком поторопился сунуть их в ад, который сам создал, нарушив договор. Ты привез их сюда — и ты их убил. А теперь живи с этим, если сможешь…

— Яичницу не сделаешь, не разбив яиц, — пробормотал Майк Кинг. — А яйца едут и будут ехать.

Но лицо у него было серое и больное, и он поспешил отвести глаза от мертвых и умирающих.

— Так что, вы раздумали убивать меня?

— Тебя? Да ты пули не стоишь. Ты и так мертвый. Ты мертвый уже много лет. Ты просто молоток в руках у директоров твоей дороги. А внутри у тебя пусто…

И вдруг он подумал: «Джули! Где же Джули?»

Он нашел ее — она помогала раненому, и направился к ней.

— Я уезжаю, — сказал он. — Прямо сейчас.

— Сейчас? — Она не могла поверить.

— Так лучше всего. Арапахи увидят, что я уезжаю, а они считают меня главным виновником. Я думаю, теперь вы сможете отбить любое нападение, но если я уеду, то, может быть, они вообще не нападут.

— Они убьют тебя.

— Может быть. Но я не напрашиваюсь на роль мученика — я пущусь наутек во всю прыть, как только выеду отсюда. Я возьму нашего эскадронного скакового коня, а своего оставлю.

Она положила руку ему на рукав.

— Нет!.. Не уезжай.

— Я должен. Если я уеду, они погонятся за мной. Это легче, чем снова атаковать здесь… Если мне удастся уйти, я буду ждать тебя в Солт-Лейк-Сити.

Не было слез, не было протестов. Мгновение они стояли, глядя друг Другу в глаза, а потом он быстро отвернулся.

Зеб прошел туда, где сержант отдавал приказы, в жуткое месиво на месте лагеря.

— Сержант, вы остаетесь старшим. Я ушел в отставку. И уезжаю немедленно. Может быть, они так жаждут меня заполучить, что оставят вас в покое… но позиция у вас хорошая, застать вас врасплох они уже не смогут, а завтра из Омахи прибудет поезд с дополнительными войсками.

— Что ж, прощайте, лейтенант.

— Прощайте, сержант.

— Удачи вам, лейтенант!

Он оседлал серого коня. Это был великолепный скакун, стайер. Зеб его сам купил, и они держали его специально для скачек, выигрывая время от времени неплохие деньги. А теперь ему предстояло скакать по-настоящему.

Он поднялся в седло и проехал шагом до конца баррикады. Навстречу ему вышел Воссель.

— Вон там, похоже, — он мотнул головой, но рукой не стал показывать, — ни одного из них нет. Так что у вас может получиться.

— Спасибо.

Индейцы, как они делают всегда, увезли своих погибших товарищей — кроме тех, кто пал в окружении врагов. Кое-где на траве остались лужи крови — свидетельство того, что и арапахам досталось крепко.

Он поехал вдоль долины рысью, так, чтобы индейцы смогли увидеть его. Он направлялся на запад. Похоже, это рецепт на все случаи жизни: если дело плохо, двигай на запад.

Прозвучал выстрел.

Он оглянулся назад, с удивлением отметив, какое расстояние успел покрыть. А потом увидел арапахов. Они вытянулись длинной цепью вдоль гребня, они ехали за ним.

Он посмотрел на север — там была вторая цепь. Индейцы направлялись к некоей точке впереди, где надеялись перехватить его.

— Ну, что ж, Джубал, — сказал он серому коню, — давай поглядим, на что ты годен.

Длинные ноги вытянулись, копыта ударили по дерну, ветер хлестнул в лицо. Серый несся гладким, великолепным шагом, он любил бег.

Где-то впереди лежало завтра — если не изменит удача.

Копыта выбивали по дерну ровный ритм. Он пригнулся пониже к гриве, чтобы уменьшить сопротивление воздуха.

 

Глава восемнадцатая

Гейб Френч остановился на углу и посмотрел вдоль улицы. В последний раз он поднимался на Ноб-Хилл, когда искал владельца упряжки, работавшего у него в давние времена. Тогда Хилл был скопищем скромных деревянных коттеджей. Теперь их заменили богато украшенные особняки.

Он прищурился — уж очень ярко блестело солнце на латунном заборе Джима Флуда, обошедшемся в тридцать тысяч долларов. Забор тянулся на два квартала, специально нанятый работник постоянно его полировал. Гейб слышал об этом заборе. Ну да, это же Клив рассказывал ему — и о заборе, и о человеке, который каждый день его полирует!

Серые башни замка Хопкинса с высаженными на террасах садами виднелись через улицу наискосок. Он проходил, не обращая внимания на особняки Колтона, Стэнфорда и Крокера. Он никогда не посещал дом Клива, пока тот был жив, и казалось странным, что он идет туда сейчас, когда Клив умер. Но все же в старые времена они были друзьями, а дружба эта сохранилась и в последующие годы.

— Единственный человек, которому я завидовал, — сказал Гейб вслух, остановившись на углу. — Было в нем что-то такое… вкус, так бы я это назвал.

— Что было?

Гейб обернулся, услышав вопрос. Ему было неловко, что кто-то услышал, как он разговаривает сам с собой.

— Я спрашиваю, не знаете ли вы, где особняк Клива Ван Валена, — пробормотал он.

Прохожий показал рукой.

— А вон там. Хотя сегодня вряд ли можно сказать, что это его особняк. И, судя по всему, завтра он уже не будет принадлежать и его вдове. Его распродают со всем барахлом, до последнего гвоздя.

Прохожий был маленький, чопорный, с крохотными глазками и противным выражением лица, и в голосе его отчетливо слышалось злорадство.

Это разозлило Гейба Френча, и он сказал:

— Будь он живой, им бы это не удалось! Клив Ван Вален мог добыть миллионы там, где никто другой не получил бы и медного гроша… просто под свое имя!

— Я об этом слышал, — сказал прохожий, пожав УТЛЫМИ плечами, — но я в это не верю.

Гейб ощутил, как в нем нарастает гнев. С возрастом он стал нетерпимым. Раньше он мог терпеливо сносить дураков, теперь уже нет.

— Человек обязан платить свои долги, — продолжал тот гнусавым голосом. — А Ван Вален всегда жил на широкую ногу, не по своим доходам.

— Многие годы, — запальчиво ответил Гейб Френч, — ни у кого не было таких доходов, как у него! Бывали времена, когда только одна шахта приносила ему больше восьмидесяти тысяч в месяц. Восемьдесят тысяч долларов! Столько я и сам никогда не зарабатывал.

— Охотно верю. — Незнакомец презрительно покосился на поношенное платье Гейба.

Гейб Френч попытался унять раздражение, но не смог. С годами у человека остается не много удовольствий, и теперь Гейб находил удовольствие в том, что позволял себе раздражаться по пустякам. Никто никогда не видел, чтобы он падал духом в беде, но в последние годы ему нравилось побрюзжать.

Он холодно посмотрел на незнакомца.

— Не стану утверждать, — сказал он подчеркнуто неторопливо, — будто мне не по карману купить и продать многих из тех, кто владеет особняками на этом холме. А что касается Клива Ван Валена, то никогда в жизни у меня не было друга, лучше чем он, — и вернее. Случились как-то тяжкие времена — много лет назад — когда на моих лошадей напал сап, у меня были сорваны два контракта на доставку грузов и весь мой скот подох чуть не за одну ночь… Кто-то сказал об этом Кливу, и он прорвался через перевал Доннер и пригнал мне сотню лошадей — и это поздней осенью, когда уже падал снег! Он прорвался, а перевал закрылся буквально у него за спиной. Вот так он спас мою шкуру… В другой раз модоки подловили нас в засаду у озера Кламат. Наши лошади были убиты, во мне засела пуля; и Клив в одиночку отбивался от них весь день, а ночью ушел, унося меня на спине.

Незнакомец оторопело глядел на него.

— Но тогда вы… тогда вы — Гейб Френч!

— Правильно, — сказал спокойно Гейб, поглядев вдоль улицы налево, потом направо, сошел с тротуара и двинулся через дорогу.

Клив умер, но Лилит жива, и, черт побери, если ей нужны деньги, ему известно, где она может их получить. Беда только в том, что Лилит Ван Вален — чертовски гордая женщина, страсть до чего гордая…

На улице возле дома и на короткой подъездной дороге стояло с полдюжины повозок. Гейб прошел мимо и вошел в дом, протолкавшись через кучку мужчин, беседующих у дверей.

Главная толпа собралась в холле, а на ступеньках лестницы надрывался аукционист.

— Две тысячи долларов! Это последняя цена? Леди и джентльмены, эта статуэтка выполнена из чистого золота и имеет гравировку. — Он показал надпись на золотой фигурке сбоку. — «Мистер Клив Ван Вален. Президент Железной Дороги Сан-Франциско-Канзас-Сити». Это его любимое сокровище!

Гейб оглянулся вокруг — он искал Лилит. И, когда увидел, был ошеломлен и ощутил мгновенное смятение. Он никогда не думал о Лилит, как о старой женщине, а сейчас вдруг сообразил, что ей, должно быть, уже все шестьдесят.

Она сидела в кресле, оглядывая зал, одетая в великолепное шелковое платье, с безукоризненной прической. Рядом с ней находился человек, в котором Гейб признал ее адвоката.

— Предложит ли кто-нибудь три тысячи за эту бесценную вещь?

Гейб находился достаточно близко от нее, чтобы услышать, как она сказала:

— Бесценная, ври больше! Мы ею дверь подпирали…

Аукционист снова подал голос:

— В ней одного золота на три тысячи…

— Две тысячи пятьсот!

— Продано!

Гейб пробился в задние ряды толпы. Он оказался совсем недалеко от Лилит, но чтобы добраться до нее, надо было обойти маленький зал вокруг. Наконец он тихо подошел к ней сзади.

— Печальный день, Лилит, — говорил ее адвокат.

— Печальный? Мы несколько раз делали состояние и спускали его. Что тут печального? Если бы Клив был жив, мы бы сделали еще одно состояние — и тоже просадили!

Тут к ней пробрался клерк.

— Прошу меня извинить, миссис Ван Вален…

— Что такое?

— Это кресло… Оно продано.

— Ну так забирайте! — Она встала быстрым, изящным движением. — Кончайте извиняться и забирайте. Или я должна сказать «возьмите его и будьте прокляты»? — Она мягко улыбнулась.

Клерк усмехнулся.

— Вы уж простите, мэм…

— Уматывай отсюда, — запальчиво сказала она, но смягчила свои слова улыбкой.

— Если бы существовал какой-то другой способ расплатиться с долгами, Лилит, — сказал адвокат, — мы бы его нашли.

— Плевать. У меня есть две вещи, которых вы не можете забрать — это мои воспоминания и мое ранчо в Аризоне.

— Мне не хочется сокрушать ваши надежды, но, боюсь, эта собственность практически ничего не стоит.

— Но ведь ранчо на месте?

— Да, но только скот большей частью или распродан, или разворован.

— Я могу купить скот. А если понадобится, — она усмехнулась, — так и сама сумею угнать несколько голов. Клив всегда говорил мне, что большинство крупных ранчо начинались с фальшивого клейма и быстрых лошадей.

— Вам понадобятся люди, чтоб работать на ранчо, да и управляющий какой-то.

— Есть у меня как раз такой человек.

— Кто? — с сомнением спросил адвокат.

— Мой племянник. Он служит маршалом где-то в тех местах.

— Но, в вашем возрасте, — начал возражать адвокат, — жить в этом диком краю…

— Диком? Мои отец и мать погибли, когда спускались по Огайо… они искали себе землю. Я думаю, немного прескоттовской крови во мне еще осталось.

Гейб Френч наконец решился подойти.

— Лил!

— Гейб! — В ее голосе было столько искреннего чувства, что у него навернулись слезы на глазах — пришлось неуклюже оправдываться, ссылаясь на насморк.

— Гейб Френч! Я могла бы догадаться, что вы придете. Пошли на кухню, выпьем кофе.

Она повернулась к адвокату:

— Или мой кофейник вы уже тоже продали, а?

Тот вспыхнул.

— Лилит… он был частью комплекта. Мы продали серебро, вы ведь знаете. За очень хорошую цену, могу вам сказать.

— Ой, да подите вы с вашим серебром! Я имела в виду старый черный кофейник!

Адвокат вздохнул с облегчением.

— О, конечно! Этот еще на месте. Боюсь, на него пока что нет спроса.

— Он хочет сказать, — объявила Лилит Гейбу, — что на такое старье никто не позарится. Это тот самый кофейник, в котором мы с Кливом варили кофе всю дорогу через прерии… и еще долго после того. Фактически, он был наш общий с Агатой, вашей женой.

— В нем хороший кофе получается, — сказал Гейб, — лучшего я в жизни не пил.

Они прошли в кухню и поставили кофейник на огонь. Потом Лилит села за стол и посмотрела на Гейба, сидящего напротив.

— Мне так жалко Агату… вы уж простите, что мы не пришли на похороны. Клив всю жизнь терпеть не мог похорон, да и я почти так же. Мне всегда хотелось помнить людей живыми. Я не видела Агату в гробу, и поэтому она для меня по-прежнему здесь, живая… Вам повезло с женой, Гейб. Вам досталась замечательная женщина.

— Думаете, я не знаю? Да она мне с самого начала понравилась там, в этом караване, только я не надеялся, что она на меня внимание обратит.

Он опустил голову и уставился на свои большие квадратные лапы.

— Я слышал, как вы там говорили насчет ранчо в Аризоне. Лили, если есть что-то, что вам нужно… неважно, сколько оно стоит, вы только скажите мне. Вы ведь знаете, не было в жизни такого случая, чтобы Клив не выручил меня из беды, он это сто раз делал…

— И наоборот. — Лилит положила ладонь ему на руки. — Гейб, я ни в чем не нуждаюсь. Когда все это кончится, у меня будет достаточно, чтобы добраться до Аризоны, а там приедет Зеб Ролингз и поможет мне управляться с ранчо. Но все равно, я вам благодарна.

— Будь я хоть на несколько лет моложе…

— Не беспокойтесь. Зеб все может. Сейчас он там маршал, а раньше служил в армии. Прошел Гражданскую Войну, потом воевал с индейцами…

— Я слышал о нем. — Он задумался, потом поднял на нее глаза. — Это не он убил Флойда Ганта?

— Да — и хорошо сделал.

— Мне приходилось сталкиваться с Гантом. Он несколько раз нападал на наши торговые караваны в Неваде. А его братец Чарли был еще похлеще. Что с ним сталось, с Чарли?

— Не знаю. Я вообще не знала, что у Флойда есть брат.

Какое-то время они сидели молча. Сюда не доносились голоса сверху — кухня была в нижнем этаже, окна ее смотрели на другую улицу. Всего несколько шагов вниз по склону — и вы в Чайнтауне .

— Хорошие это были времена, Гейб, — неожиданно сказала Лилит, — самые лучшие. Тогда никто об этом вслух не говорил, но все мы чувствовали, что делаем какое-то большое дело, создаем что-то…

— Я знаю. Говорил я как-то с одним пишущим человеком, из Бостона. Он расспрашивал меня о переходе через равнины и заметил, что очень многие — самые простые люди — писали тогда вроде как путевые журналы, дневники и всякое такое. Как будто всем им казалось, что они переживают что-то такое, что может никогда уже не повториться. Он все пытался разыскать эти дневники, пока они не затерялись.

— Я сама начинала пару раз. Клив никогда этого не делал. Но думал он так же, как и вы. Я слышала это от него.

Она снова посмотрела на Гейба.

— Я никогда не жалела, Гейб. Ни разу не пожалела, что вышла за Клива. Мы прожили хорошую жизнь.

Гейб ничего не ответил — просто кивнул. Он слушал голос огня в печи, а потом, когда Лилит разлила кофе, осторожно положил ногу на ногу. Да, никому никогда деньги не приносили больше радости, чем Кливу и Лилит.

— Помню, на жиле Комсток… — начала Лилит и тут же перебила себя: — Нет, сначала мы сделали большие деньги на Материнской Жиле, а вот когда она истощилась, Клив поехал в Неваду и вошел в дело на жиле Комсток … с самого начала. Пожалуй, не было такого бума, чтобы мы туда не мчались, когда верхом, когда в повозке. Никогда не забуду эту шахту вблизи Гамильтона, в Монтане. Клив добыл серебра на три миллиона долларов из ямы в земле размерами семьдесят на сорок футов, глубиной пятнадцать футов, и когда появился какой-то человек и предложил за этот разрез еще три миллиона, Клив рассмеялся ему в лицо.

— Припоминаю…

— В этой яме не осталось и трех фунтов серебра. Клив его все выгреб. А ему предлагали три миллиона за яму в земле размером с подвал!

Гейб переменил позу. В последнее время, если приходилось слишком долго сидеть в одной позе, у него начинала ныть спина.

— Если бы я знал, — сказал он, — я бы появился раньше. Вы бы смогли сохранить дом.

— Он мне не нужен, Гейб. Приходится быть практичной. Для меня одной он слишком велик, что я буду в нем болтаться, как последнее яблоко в бочке… Нет, лучше уж уеду я в Аризону и попробую как-нибудь устроиться на этом ранчо. Женщине в моем положении делать нечего, ей остается только сидеть как пень. Не буду… не нравится мне так. Я всю жизнь что-нибудь делала, стара я уже, чтоб меняться. А кроме того, — улыбнулась она, — я никогда не была в Аризоне.

Он допил кофе и поднялся.

— Когда будете готовы, я отвезу вас на станцию. И если я вам когда понадоблюсь, просто передайте весточку. Старый Гейб будет всегда готов помочь.

Он протянул ей руку.

— Да-а, много времени прошло с тех пор, как я перенес Клива на горбу через грязную улицу в Сент-Луисе, чтоб он смог выиграть пари…

Она пожала ему руку, а потом потянулась и поцеловала в щеку.

— Спасибо, Гейб. Вы — настоящий друг.

Он поспешил наружу, опасаясь, что она заметит влагу у него на глазах. Сентиментальный старый дурень…

Он оглянулся на кучку людей у другого выхода.

— Давайте, давайте, — сказал он вслух, — ничего вы у нее не отберете за ваши деньги… У нее и сейчас есть все, что нужно человеку…

Лилит снова наполнила свою чашку. Теперь, когда исчезли кухарка и горничная, в кухне стало тихо; в принципе это была самая уютная комната на весь большой дом. Приятно ощущать тепло, идущее от огня, вечер прохладный и сырой…

Она вынула из ридикюля фотографию Клива, сделанную в Майлс-Сити, штат Монтана, Хаффманом всего четыре года назад. Или пять?

Он был красивый мужчина, несомненно.

— Хотела бы я, чтоб Ева могла познакомиться с тобой, Клив, — сказала она про себя, — и Лайнус тоже.

Как далеко, как далеко ушла она… и как много, как много оставила позади!

 

Часть пятая. ВНЕ ЗАКОНА

 

Глава девятнадцатая

Джетро Стьюарт очередной раз свернул в чащу и долго смотрел назад, на свой собственный след. И опять никого не увидел, но ощущение не исчезало. А когда столько лет прожил в горах, привыкаешь верить чутью.

Он твердо знал, что его преследуют. За ним по следу шел какой-то человек, прилагавший все усилия, чтобы не оказаться замеченным, и это беспокоило Стьюарта.

Сейчас, весной 1883 года, Джетро Стьюарту было шестьдесят шесть, и сорок восемь лет из них он провел в горах Запада. Место, куда он сейчас направлялся, он видел последний раз году в тридцать восьмом или около того, когда странствовал вместе с Осборном Расселом.

Они ушли из «Мехопромышленной Компании Скалистых Гор», чтобы стать вольными трапперами. Пробираясь вверх по Стинкинг-Уотер — Вонючей Реке — они нашли эту долину.

В тот раз их тоже преследовали. Только тогда это были черноногие, а с тех пор это племя давным-давно умиротворили. Насколько Джетро знал, по всему краю уже не осталось воинственных индейцев, разве что в этих дальних горах у истоков Йеллоустоуна.

Сегодня ровно неделя с тех пор, как он в последний раз видел человека. Совершенно неожиданно он наткнулся на техасскую хижину, выстроенную в маленькой долинке. Возле нее были несколько коралей, навес из жердей, а на лугу паслись дюжины две очень красивых лошадей. Одну из них он выменял и сейчас ехал на ней.

Он вышел к этому месту уже под вечер. В дверях хижины ждал человек с винтовкой на сгибе руки. Джетро остановился во дворе этого ранчо.

— Можно мне войти? Я человек мирный.

— Если бы вы не были мирным, — хладнокровно ответил человек, — так у меня нашлись бы средства сделать вас очень мирным. Но вы входите…

— Последний раз, когда я тут проезжал, мы с моими товарищами были единственными белыми людьми ближе Форт-Холла.

— Горные охотники?

— Да. Я тогда ездил с Уайэтом и с ними всеми…

— Слезайте с коня. Тут редко когда подворачивается компания, а если и случится, так большей частью это компания не из лучших.

Джетро спешился и расседлал коня. Из бревенчатой хижины вышел длинный паренек с винтовкой под мышкой. По всей видимости, на Джетро был нацелен не один ствол. Ну, что ж, так оно и должно быть. Приятно видеть, что в этих местах еще остались люди старого закала. Грустно станет, если наступит такой день, когда человек не будет готов встретить любого гостя — хорошего или плохого.

— Довольно далеко вы в одиночку забрались, — заметил человек. — И направляетесь вы в чертовски неприветливые места, должен сказать.

— Э-э, я в горах уже больше сорока лет, и больше половины этого времени — один. Жену-то я потерял.

— А дети есть?

— Дочка… она замужем. Живет в Аризоне, только я уж давненько с ней не виделся.

— А моя жена упокоилась два года тому назад. — Человек глянул на Джетро с вызовом. — Она была индианка. Из племени шошонов.

— Хорошие люди, — спокойно ответил Джетро, а потом добавил, чтобы хозяин почувствовал себя легче: — Я сам одно время жил с женщиной из племени не-персе.

За стол, кроме Джетро, сели четверо — сам хозяин, двое парнишек и девочка. Она была самая младшая — лет четырнадцати, не больше. Парнишки вымахали не по годам высокие, тоненькие, но плечистые. Всех их взбудоражило его появление, вопросы из них так и сыпались.

Пища была хорошая, — с удовольствием признал он. Откинувшись на спинку кресла, он рассказывал им о железной дороге, которую построили через весь континент До самой Калифорнии. Они об этом слышали, но сами никогда ее не видели.

— Я видел паровые повозки, — сказал отец. — Я-то сам из штата Нью-Йорк, из северной части. Выехал на запад вместе со всей нашей семьей, но как-то так вышло, что мы все разошлись в разные стороны. А больше никогда и не собрались вместе.

Это был мощный, крепко сбитый человек с тяжелой челюстью и твердым взглядом. А ранчо у него просто славное, — решил Джетро, — чертовски славное. Не то чтоб крупное, но в порядке, ухоженное. Снаружи отличные стога сена, поле под кукурузой, фруктовый сад…

У Джетро глаз был острый, ничего не пропускал, но здесь он не углядел и следа небрежности. Во дворе имелся погреб с прикрытым тяжелой крышкой люком — там, видно, хранили пушнину. А к стене сарая была приколочена медвежья шкура — большей он в жизни не видел.

— Водятся тут медведи и покрупнее этого, — сказал хозяин. — Есть в здешних горах один седой гризли. Я просто извелся, так охота, чтоб он мне на глаза попался, но уж больно он хитрый, чистый дьявол, и если человек неосторожный, так этот медведь его убьет. Этот седой гризли сам будет охотиться на человека, который пойдет по его следу.

— Приходилось мне про таких слышать, — согласно кивнул головой Джетро.

— Пошел я как-то за ним, а потом решил бросить и повернул назад. И тут что-то меня как вроде толкнуло — оглянулся. С того места, где я остановился, мне видно было, куда мой след вел. И там вот, прямо возле тропы сидел этот седой дьявол и меня дожидался. Если б я прошел еще двадцать ярдов, этот гризли мне бы голову оторвал…

Джетро начал набивать трубку и заметил жадный взгляд хозяина. Он перебросил ему кисет:

— Берите. У меня с собой до черта.

— Вы сказали, что были вместе с Уайэтом и остальными, — сказал хозяин. — А не приходилось вам сталкиваться с горным охотником по имени Лайнус Ролингз?

— Как же, ловил с ним пушного зверя и сражался с краснокожими. Собственно, — сказал Джетро, — это его старший сын женат на моей дочке.

— Ну, это уж свыше всего! Слушайте, я же встречал Лайнуса Ролингза на Огайо! Скажите, а его жены фамилия случайно не Прескотт была?

— Ее звали Ева. А насчет фамилии я не уверен.

— Ева! Так это точно она была! Ну, ты гляди! — Он повернулся к детям. — Помните, я вам про них рассказывал? Как эта Ева вешалась на шею этому парню с гор? Хороша она собой была, могу вам сказать! А сестра ее все пела. Ну, та вообще была красотка! Но языкатая… здорово языкатая…

* * *

Джетро внимательно осмотрел свой обратный след, а потом отправился в путь. Вряд ли какой-то из Харви идет за ним — ну, разве что им надо что-то ему сообщить, но это вряд ли. Он ведь у них в хижине провел два дня и две ночи, уж за это время наговорились, все что могли сказали.

Брутус Харви… если он когда-нибудь еще повстречается с Зебом, можно будет спросить у него. Несомненно, он слышал от отца что-нибудь о нем.

Ну, а про остальное он ему не станет говорить — кому же понравится услышать плохие вести про свою семью… Он никогда не связывал Зика Роллса с Ролингзами, пока Харви об этом не упомянул. Но каждый знает про Зика… а он, выходит, Зебу родной дядюшка.

Зеб говорил о нем, хотя дядю своего никогда не видел. Тот был младшим в семье и приехал на запад, когда встретились отец и мать Зеба, а после того, как он покинул берега реки Огайо, они больше о нем ничего не слышали.

Харви встречался с ним раза два-три и имел возможность его припомнить…

Джетро ехал дальше, разыскивая маленький ручеек, запомнившийся ему. Он протекал по равнине на север, и Джетро полагал, что это один из притоков Йеллоустоуна. Долину он помнил… туда он сейчас и направлялся. Он всегда говорил себе, что когда-нибудь вернется сюда… а если откладывать и дальше, то, пожалуй, ему уже не под силу окажется это сделать.

Не то чтобы он чувствовал себя стариком в свои шестьдесят шесть лет. Насколько он мог судить по собственным ощущениям, за последние двадцать лет он ничуть не изменился, так же хорошо слышал и так же далеко видел. Может быть, пожалуй, теперь ему требуется меньше сна… но он и раньше никогда не был любителем долго валяться…

Джетро ехал и высматривал место для лагеря — такое, как ему хотелось. Слишком он стар теперь, чтобы ночевать без костра, а чувство опасности… может, это просто отголосок старых воспоминаний об этих местах и о черноногих. Ему хотелось расположиться на ночевку так, чтобы с трех сторон к лагерю подхода не было… ну, в этой скалистой, густо заросшей лесом местности сыскать такой уголок несложно. Да и лошадь поможет, которую он выменял у Харви, — это горный мустанг, он лучше любой сторожевой собаки.

Он нашел такое место, как ему хотелось, когда солнце село и на поиски осталось совсем мало времени. Это было углубление под нависающей скалой — не иначе, здесь когда-то проходило русло ручья, и вода подмыла скалу. Перед этой нишей раскинулся приличный пятачок травы для лошади, и вода рядом… а чужому человеку, чтобы сюда приблизиться, пришлось бы пересекать открытый луг, а потом пробираться по промоине, которую лишь частично защищала скальная стенка. Достаточно безопасное место, а подмытая под скалой ниша, где он устроит постель, останется в темноте, свет от костра туда не достанет.

Он поставил на огонь воду для кофе, а потом отсел в сторонку от костра, держа в руке «Винчестер» и медленно разжевывая вяленое мясо. Без горячей пищи обойтись — дело плевое, никаких трудностей… но вот кофе он очень уж любил. И вяленое мясо ему нравится — всегда нравилось. Да и для зубов оно тоже полезно. К шестидесяти шести годам он потерял всего два зуба, в тот раз, когда они подрались с Хью Глассом из-за чего-то… В Браунс-Хоул это было…

Хороший человек этот Гласс… гризли чуть не убил его. Они тогда из-за какой-то ерунды завелись. Может, из-за скво, или, может, не могли решить, у кого лошадь лучше. Гласс вышиб ему два зуба сапогом… нет, к счастью, это был мокасин, а то бы он потерял целую пригоршню зубов. Гласс ему задал хорошую трепку… ну, так он тогда еще молодой был и ему надо было очень многому научиться, а он до тех пор никогда не видел, как дерутся охотники с гор.

Ночь прошла без происшествий, хотя около полуночи поднялся ветер, пришлось встать и подбросить дров в костер.

Джетро сделал это, не выходя из тени, он все заранее тщательно продумал и подготовил. Он бросил несколько веток, а потом сидел и смотрел, как они горят. Он устроил вроде как маленький навес из веток вблизи огня и опер на него другие ветки так хитро, что, когда одна прогорит, она позволит упасть в огонь другой. Так что если кто-то наблюдает, то издали не разберет, спит человек у костра или бодрствует. Когда ветка упадет, может взлететь немного искр, а потом огонь разгорится ярче. Эту уловку он сам изобрел.

Едва забрезжил рассвет, Джетро поднялся и покинул лагерь; к тому времени, как стало светло, он уже далеко углубился в лес. Костер он не загасил, лишь обкопал канавкой, чтобы огонь не распространился. Только последний дурак позволяет себе баловать с огнем в лесу.

Он проехал около пятнадцати миль через самую чащу и наконец оказался в долине, которую разыскивал. Она имела миль семь-восемь в длину, вдвое меньше в ширину и была со всех сторон окружена высокими, поросшими густым лесом горами. В середине долины протекала речушка — бежала на северо-запад, пока не исчезала в глубоком каньоне.

В пределах самой долины берега речки были низкими, здесь и там их окаймляли красивые тополиные рощицы. Джетро перебрался через речку и поехал к тому месту, где они останавливались тогда… так много лет назад… В те времена в долине жила небольшая община индейцев из племени змеи — снейков. Проезжая сейчас по долине, он искал их следы, но не находил ничего.

Лет десять назад или около того большой кусок этой местности было решено оставить нетронутым, превратить в заповедник — его назвали Йеллоустоунский национальный парк, по названию реки. Джетро не знал, находится ли эта долина в пределах парка, но подозревал, что да.

Он выбрал место для лагеря, огородил колышками и веревкой загончик для мустанга и вьючных лошадей, а потом немного побродил вокруг, чтобы разведать местность. Он озирался по сторонам, и все здесь оживало в памяти. Большая старая сосна, которой они пользовались как ориентиром, стала теперь наполовину меньше… в нее, видно, какое-то время тому ударила молния; и на склоне горы появилось светлое пятно — шрам, оставленный за это время оползнем.

Он был рад увидеть здесь следы работы бобров, да и лагерь он расположил у бобрового пруда, который защищал его с одной стороны. Это был большой пруд, добрых пятьдесят ярдов шириной в этом месте. Тут трудилась целая колония бобров. Но им ничего не грозило. Он давно уже забросил охоту на пушного зверя… И все же, зачем он вернулся сюда, в конце концов? Неужели только потому, что это место запомнилось ему своей красотой? Он вспоминал, как вместе с Расселом взбирался на склон, чтобы поглядеть на долину сверху и окинуть глазом горы вокруг… Никогда ему не доводилось видеть такого великолепного места.

«Ладно, вот он и добрался до места. Пожалуй, теперь самое время выяснить, кто же это меня преследует. Харви говорил, что в здешней округе полно воров и бродяг… только эти вряд ли надумали бы забираться так далеко в горы. А Зик Роллс болтается, по слухам, где-то севернее. М-да, кто бы там ни шел по следу, лучше, чтоб это не оказался Зик.

Если кто-то меня выслеживает, так вовсе не от нечего делать, кто б они ни были. Скорее всего, они охотятся за моим снаряжением…»

Джетро вернулся к вьюкам, вытащил запасной револьвер и положил его так, чтобы дотянуться рукой, не вызывая подозрений. А потом принялся устраивать лагерь.

Он собирался остаться здесь насовсем. Много разных мест он повидал, но вот это засело в памяти. Надо выстроить хижину и осесть тут.

Солнечные зайчики плясали на воде в речушке, трава стояла по колено, местами высились славные рощицы.

«Долго ли нарубить бревен, построить дом и кораль… а после купить у Харви несколько голов скота и перегнать сюда… или овец. В этих местах овцы, пожалуй, даже лучше будут — можно поднакопить шерсти, а потом вывезти за один раз…»

Джетро услышал чужих коней раньше, чем увидел, но свои лошади предупредили его еще раньше — подняли головы и повернулись в одну сторону.

Наконец они показались — их было четверо.

У него чуть сжалось горло.

«За четверыми сразу наблюдать трудно. Да, похоже, попал я в передрягу, это уже серьезно…»

Они подъехали и остановили коней.

— Привет этому очагу! Можно к вам?

Сделать он ничего не мог, потому сказал:

— Давайте, если вы народ мирный.

Среди них молодой был только один; а остальные, пожалуй, ненамного моложе его самого. Главарь их был высокий, долговязый человек с узким лицом, довольно красивым на свой лад. У него на поясе висело два револьвера; кобура правого была привязана внизу ремешком к бедру , а левый торчал из кобуры рукояткой вперед.

Теперь Джетро уже точно знал, кто это. Ему приходилось слышать об этом трюке, который любил проделывать Зик Роллс: когда все ожидают, что он схватится за правый револьвер, он молниеносно выхватывал левый. Конечно, это давало совсем небольшое преимущество, но в игре, где время измеряется долями секунды, и малейшего выигрыша достаточно.

И уж более чем достаточно этого для Джетро Стьюарта, который никогда не отличался быстротой — только стрелял без промаха из любого оружия.

— Я — Зик Роллс.

— Джетро Стьюарт.

— Вы сюда приехали так уверенно, будто знали, куда направляетесь.

— Я бывал тут раньше, много лет тому. Ловил бобров на этой речке.

Тем временем спешились остальные. Один, рыжий, был здоровенный широкоплечий человек — не высокий, но кряжистый и мощный; был еще худощавый старик — этот жевал табак. А молодой выглядел лет на двадцать пять, и был он тонкий, светловолосый и узкоглазый.

Они огляделись, оценивая его снаряжение. И с меньшим опытом, чем у Джетро, нетрудно было догадаться, что они скрываются от закона и нуждаются в запасных лошадях, еде и, возможно, боеприпасах. А сунуться за всем этим в какой-то ближайший городок они, скорее всего, побаиваются…

— Странная вещь, — произнес Джетро тщательно подобранные слова, — что мы тут встретились.

— У тебя до черта жратвы здесь, — сказал молодой. — Похоже, как вроде ты тут поселиться решил.

— Решил.

— А что вы имели в виду, — поинтересовался Зик, — когда сказали «странная вещь»? Что в этом странного?

— А то, что мы с тобой родственники — вот и все.

Теперь он захватил их внимание. Самое главное — внимание Зика. Джетро поторопился выложить свой козырь, потому что, как ему казалось, что-то неладно было с этими людьми, похоже, они собирались побыстрее убить его и забрать его пожитки.

— Родственники?

— Да… Зебулон Ролингз женат на моей дочке.

— Что это он бормочет? — спросил рыжеволосый. — Я про такого никогда не слышал.

— Заткнись, Рыжий. — Зик Роллс теперь был весь внимание. — Ну-ну, рассказывайте дальше, Стьюарт. Так кто ж такой Зебулон Ролингз?

— Маршал в Аризоне, бывший офицер кавалерии Соединенных Штатов. Мало того, он сын Лайнуса и Евы Ролингз.

— Кофе у вас горячий? — спросил Зик. — Может, нам бы стоило сесть и поговорить.

— Зачем время терять, Зик? — У молодого явно чесались руки. — Давай уже закончим побыстрее с этим делом.

Зик раздраженно оглянулся на него.

— Черт тебя побери, Малыш, я хочу поговорить с человеком. Он рассказывает о моей семье. Так что слезай с седла и садись к огню.

Он присел на корточки и начал сворачивать сигарету.

— Так значит, у Лайнуса и Евы были дети — или только один сын?

— Двое… второй до сих пор фермерствует на их старом месте, на Огайо. А Зеб прошел всю войну, а после отправился на Запад.

— А Лилит вы знаете? Что с ней сталось? Кто-то говорил, что она была танцовщицей.

— Актрисой и певицей, это совсем другое дело. И хорошей; к тому же. Она вышла за Клива Ван Валена.

— Кого?! — вскричал Рыжий. — Что, за этого поганого… Он же назначил за наши головы вознаграждение!

Джетро откинулся назад. При этом его правая рука оказалась прямо над спрятанным револьвером.

— Выходит, этот Клив -твой зять, Зик. Или, точнее сказать, был зятем.

Зик налил себе чашку кофе, а Рыжий пожал плечами, пошел к своей лошади и начал ее расседлывать. Остальные последовали его примеру.

Джетро вспоминал…

В первый раз люди услышали о Зике Роллсе, когда он объявился в Пласервилле… убил там человека в салунной драке. Потом — второе убийство, в том же году, в Виски-Флэт. Теперь Зику года пятьдесят два или близко к тому, и за спиной у него дюжина убийств — доподлинно известных. Он насквозь испорченный.

— Если вы тут были много лет назад, охотились в здешних местах, так вы, значит, хорошо знаете горы.

— Это здесь я повстречал Лайнуса.

— Лайнус! — Зик сплюнул. — Ева, конечно, к нему привязалась, но только не я. Уж слишком он был уверен в себе.

Старик принес к костру мешок с едой и сковородку. Присел у огня и взялся готовить.

Разговор продолжался, и Джетро чувствовал себя как-то неловко перед Зиком — тому явно не терпелось узнать новости… но зато остальным так же явно не терпелось убить Джетро. А он сам, неспешно ведя беседу, тем временем прикидывал, что может прихватить с собой на тот свет одного из них, а то и двух. Вопрос, кого именно. Самый горячий — Малыш, у него руки чешутся поскорее уже выстрелить — и покончить с этим делом… но кто решительней всех настроен?

Джетро знал, что многие нетерпеливые парни быстро утрачивают свой пыл, как только начинается стрельба или когда они получают кусок свинца. А вот решительные, те продолжают стрелять, даже когда получат свое, и именно такого человека надо выводить из игры первым.

Зик его озадачивал. Человек из пионерской семьи хорошей закваски… и все прочие члены этой семьи, насколько ему было известно, делали свое дело честно и шли прямой дорогой. Один Зик оказался паршивой овцой.

Джетро не мог припомнить, чтоб слышал когда-нибудь, что Зик Роллс честно проработал хоть один день в своей жизни. Он был не просто убийца, он поражал злобной жестокостью. И удивительным везением.

Зик залег на дно и бросил банду, с которой работал на главной почтовой линии — совершал налеты на станции, грабил дилижансы, воровал лошадей. Он смылся как раз перед тем, как Джек Слейд начал «приборку» — облаву, результатом которой стали двадцать с лишним трупов бандитов, в основном из банды Зика Роллса…

Он орудовал в окрестностях Вирджиния-Сити с Генри Пламмером и удрал из этих краев, когда «комитеты бдительности» начали волну судов Линча — тогда повесили двадцать шесть преступников.

Джетро Стьюарт наклонился вперед и подбросил в костер пару веточек.

— А здорово это, вот так с тобой невзначай встретиться, Зик, — сказал он мягко. — Нечасто столкнешься с родней в этих дальних краях… А Лилит жила в Сан-Франциско, когда я в последний раз про нее слышал.

— А Лайнус?

Джетро коротко рассказал о войне и Лайнусе, повторил то, что рассказывал о его смерти Зеб, и о том, как Зеб вернулся домой и узнал, что его мать — Ева — умерла.

— У меня еще и брат был, — сказал Зик, — старше меня. Его звали Сэм.

— Что-то мне это имя напоминает. Прескотт? Так вроде? Сэм Прескотт? Не могу сказать, чтоб я знал имена всех членов семьи Зеба. Они с моей дочкой поженились после моего отъезда. Я сам про это узнал от одного человека в Майлс-Сити.

Малыш сидел с недовольным видом, Рыжий лежал на спине и глядел вверх сквозь листья. Черт его знает, что у него на уме, у этого рыжего… похоже, опасный человек.

Ветер зашумел листьями над головой, языки пламени запрыгали. Зик задумчиво смотрел в огонь, и Джетро не торопился нарушить тишину.

Фыркнула лошадь, Джетро начал было подниматься, но Рыжий уже вскочил на ноги.

— Сиди спокойно, — сказал он. — Я посмотрю.

Через несколько минут он вернулся.

— Здорово беспокоится. Должно быть, зверь где-то рядом или еще кто.

— Может, надо нам поглядеть, — спокойно сказал Джетро. — Каждый человек должен когда-то пойти поглядеть на зверя.

Зик фыркнул, потом улыбнулся ему.

— Да, ты мне родственник… это уж точно…

Наступил вечер, они поели. Трое бандитов время времени поглядывали на Зика, но он как будто ничего не замечал. Главарь не обращал на них внимания, и с Джетро он не разговаривал. Как будто думал о своих делах. «Старый преступник, — подумал Джетро, — и мудрый человек».

— Ты знаешь эти места? — спросил вдруг Зик.

— Знал когда-то… понемногу вспоминаю.

— Есть отсюда дорога в Монтану?

— Конечно… знающий человек может добраться отсюда до озера Йеллоустоун. А оттуда идет тропа.

— Ты нам не хочешь показать дорогу?

— Я вам нарисую карту, — сказал Джетро. — А сам тут останусь.

— Тут?

— Всегда собирался сюда вернуться. Это, пожалуй, самое красивое место, какое я в жизни видел.

Джетро прислушался. Лошади были беспокойны. Кто-то там вертелся вокруг, кто-то, кого они боялись. Лев , может быть. Или медведь… тот большой, старый, седой, о котором рассказывал Харви, живет где-то в этих местах.

С заснеженных вершин тянуло холодным ветром. Джетро подбросил дров в огонь. Старик отошел куда-то в тень и готовил постель на ночь. Не дурак этот старик. Что бы ни случилось, он предпочитает остаться в стороне… видать, потому и дожил он до своих лет.

Джетро устал, но спать не решался. Зик держал обеими руками кружку с кофе и ничего не говорил. Рыжий клевал носом, Малыш наконец поднялся и взял свои одеяла. Сердито бросил на землю, завернулся и как будто заснул.

— Держись подальше от Аризоны, — неожиданно посоветовал Джетро. — Зеб Ролингз там маршалом, а ты ж не захочешь заводиться со своим собственным племянником.

— Чего он там делает, меня не касается, — ответил Зик. — может, мы и рассчитывали на Аризону. А кроме того — пускай лучше он держится от меня подальше.

— Только не Зеб Ролингз. Это серьезный человек, Зик, очень серьезный.

Малыш неожиданно сел.

— Черт побери, Зик! Чего ты время тянешь? Нам нужны его снаряжение и его лошади!

— А ты помолчи! — Зик свирепо глянул на Малыша. — Этот человек — мой родственник! — Его глаза повернулись к Джетро. — Нам нужны свежие лошади, нужна твоя еда и боеприпасы. Видишь, как дело обстоит…

Кто-то возился в кустах позади них, кто-то очень большой. Джетро слышал, как он тянет носом… похоже, там, где припасы сложены. А другие если что и заметили, то виду не показывали.

— Придется вам обойтись, — сказал Джетро. — Я свое снаряжение купил и честно за все заплатил. Я сюда приехал, чтобы здесь остаться. А ехать куда-то снова за припасами я в мои годы уже не могу.

— Это точно, старик, — сказал Малыш. — Ты не поедешь. Да и припасы тебе больше не понадобятся.

Зик вообще ничего не сказал, но Рыжий медленно сел. Джетро был уверен, что Рыжий держит револьвер под одеялом. Сам он на его месте сделал бы именно так.

Вот оно и пришло… все они это знали, и уклониться от драки уже не получится. Джетро подбросил еще дров в огонь.

— А стоит ли рисковать головой ради лошадей и жратвы? Вы можете завладеть моими припасами, но, отправляясь на тот свет, я кое-кого из вас прихвачу с собой. Пока что вы целые, но если дойдет до драки, так я свое слово скажу.

— Ни черта ты не скажешь, старик, — сказал Малыш. — Ты просто умрешь!

— Мы с тобой умрем вместе, Малыш, — сказал Джетро, и увидел, как у парня расширились глаза. — Ты всегда думал, что можешь убить, и никогда не думал, что убить могут тебя. Ладно, так чем кончится такая драка? Вы, ребята, конечно, меня убьете, но ведь и я наверняка прихлопну одного из вас, а может, и двоих… В делах такого рода, — он подобрал веточку у края своего одеяла и бросил ее в огонь, — человек обычно выбирает, кого ему прихватить с собой на тот свет. Двоих я уже выбрал… даже когда человек умирает, он может стрелять, так что я, может, и кроме этих двоих кого подстрелю. Я много лет провел в горах… горы делают человека крепким. Привыкаешь сносить раны. Так что, ребятки, можете твердо рассчитывать — мы тут повеселимся на славу.

И снова легкий хруст. Запасы, которые он снял с вьючных лошадей, сложены у большого камня; чтобы добраться до них, этому медведю пришлось подойти совсем близко. Похоже, до него сейчас футов пятьдесят, не больше, он повернут к огню спиной или боком, и должен находиться примерно на одной линии с той большой сосной…

Так что получится, если их внимание будет отвлечено? Поначалу эта мысль показалась ему ненадежной, может, даже глупой, но счет настолько не в его пользу, что хуже все равно не сделаешь. Двоих-то он достанет, тут разговора нет; но достать всех четверых -это уже несерьезно… хотя и такое случалось.

— Ты меня не запугаешь, — сказал Малыш. — Ты уже покойник, старик. Ты что, надеешься вытащить пушку, когда мы тут вчетвером за тобой следим? Да еще так, как ты сидишь, когда рукоятка револьвера у тебя назад смотрит — нет, слишком ты долго будешь тянуться.

Джетро подобрал веточку прямо с одеяла. Это была просто маленькая веточка, он весь вечер подбрасывал такие в огонь.

— Не беспокойся, я смогу это сделать, Малыш, — сказал Джетро. И повернул взгляд к Зику, — Ты позволишь, чтобы это случилось?

— Ну-у, ты все же не кровная родня, — сказал Зик. — Ты уж прости, но нам никак не обойтись без этой жратвы и всего прочего.

— Сам понимаешь, — добавил Рыжий.

— Конечно, — сказал Джетро и поднял очередную веточку — только теперь это оказалась не веточка, а револьвер, который он выхватил из складок одеяла. Левой рукой он бросил в огонь веточку, а потом выстрелил Малышу в грудь из револьвера, который оказался у него в правой руке.

Он не совершал никаких подозрительных движений, просто повторил то же, что делал весь вечер, и брошенная веточка отвлекла их внимание. Если они и ждали, что появится револьвер, то из кобуры, — а когда он появился, было уже слишком поздно.

Он выстрелил Малышу в грудь, а потом отчаянно рискнул — и выстрелил в тень у сложенных припасов.

Гризли — это крупная мишень. Расстояние было небольшое, а чтобы добраться до припасов, медведь должен был находиться в строго определенном месте. Джетро выстрелил очень быстро, тут же повернул револьвер и выстрелил в Рыжего; практически в тот же миг раздался яростный хриплый рев, и гризли вылетел на них из зарослей.

Джетро не попал в Рыжего, но тот вскочил со своих одеял прямо на пути у гризли.

Джетро, единственный, кто знал, что случится, — или надеялся, что это случится — откатился в сторону и бросился к деревьям. Он ощутил ожог от пули, потом что-то ударило его еще раз, и он упал, но все равно постарался забраться подальше в лес. Позади раздавались выстрелы, крики и хриплое, сдавленное рычание старого седого медведя.

Джетро полз; потом, ухватившись за ствол дерева, поднялся на ноги. Он ощущал слабость, и это непривычное чувство его удивило; да, он был слаб… но, несмотря на это, сумел пройти из-под деревьев туда, где были привязаны к колышкам лошади. Однако лошадей не было. И внезапно он понял, что вместе с лошадьми исчезла его последняя надежда.

Винтовки нет… В револьвере, который он держал в руке, оставалось два патрона; второй револьвер полностью заряжен, и у него еще был патронташ на поясе. Всего примерно полсотни патронов.

Мысли как будто туманились, и он понял, что, видимо, ранен серьезнее, чем думал. Сперва надо найти место, чтобы спрятаться… он остановился, оперевшись на ствол дерева, где его почти невозможно было увидеть, и попытался подумать.

Где же тут можно спрятаться?

Кто-то из них останется жив… или нет? Он был уверен, что Малыша убил — но тот сам напрашивался.

Теперь выстрелы позади умолкли, рычания тоже не было слышно. Он прошел чуть дальше, а потом припомнил большое поваленное дерево, которое видел сегодня, пораньше. Он добрел туда, забрался под дерево и залег.

«Но долго оставаться я здесь не смогу, — размышлял Джетро, пересиливая туман в голове. — Надо вернуться, разобраться, что случилось, и найти еду. Еще придется где-то развести костер, согреть воды и промыть рану. Ожог от первой пули — это ерунда, но вот вторая зацепила меня по-настоящему, теперь уж ясно…»

Он лежал и чувствовал, как становится мокрой спина.

Должно быть, он забылся, потому что чуть позже открыл глаза и увидел, что небо сереет. Это еще не был рассвет, но утро близилось. Он лежал на спине и, наверное, это остановило кровотечение… но все равно двигаться надо будет осторожно.

Осталась ли пуля в теле? Он осторожно ощупал себя там, где могло быть выходное отверстие, но не нашел ничего. А потом пальцы наткнулись на твердую шишку под кожей… сломанное ребро? Пощупал еще раз.

Это пуля… он не мог как следует ощупать ее, не мог увидеть, но был уверен, что это пуля.

Джетро осторожно выполз из-под дерева и выпрямился, помогая себе руками. Спина как будто одеревенела, может, из-за запекшейся крови… Он присел на колени и поднял запасной револьвер; потом, привалившись к дереву, вставил патроны в пустые каморы барабана.

Мысли были удивительно ясными, но мозг работал как-то замедленно — слишком замедленно…

Внезапно он увидел между деревьев, что его мустанг пасется на лугу у речки. По соседству бродили еще несколько лошадей, и по крайней мере одна из них — под седлом.

Он пробрался через заросли, чтобы поглядеть на лагерь. Там все было тихо и неподвижно. Он различал предметы, но не цвета. Солнце выйдет через несколько минут… Джетро терпеливо ждал, не сводя глаз с лагеря.

«Зик Роллс… что же с ним-то сталось? Не так и плохо было б, если бы его задрал гризли. Гризли вот так, в двух шагах — это не шутка… а этот был здоровенный, и весу в нем небось фунтов восемьсот, а то и все девятьсот.

Если этот гризли добрался до Зика, то, может, у Джули и Зеба осталось в жизни на одну неприятность меньше. Он весь подлый, насквозь… даже родственника готов убить. А это уж совсем последнее дело, даже для такого скунса вонючего, как Зик Роллс.

Так, а теперь еще тот старик… второй номер. Уж если кто и мог выбраться из такой передряги, так это он. Все время держался в сторонке и в темноте…»

Понемногу светало. У Джетро пересохло в глотке, болела голова. Обязательно надо отдохнуть и перевязать рану. Да, шошоны. Была у них какая-то целебная трава… или это были пима ? Он не мог вспомнить…

Он двинулся к лагерю — чистая бойня, как будто ураган здесь пронесся.

Первым ему на глаза попался Рыжий. У него пол-лица было снесено могучим ударом когтистой лапы. Жестоко искалеченный Рыжий лежал там, где упал… должно быть, и нескольких минут не прожил.

И Малыш мертвый. Пуля Джетро прошила его насквозь — прямо через сердце прошла, судя по виду.

Джетро, держась поближе к деревьям, медленно огляделся.

Еще двое… ну, так где же они? Он напряженно вглядывался в темноту под деревьями, но не видел никого, кроме тех двух мертвецов — на них падал слабый утренний свет.

Джетро сказал себе, что надо перевязать рану, потом садиться на лошадь и ехать к Харви. Он только подумал об этом — и понял, что ему не хочется возвращаться. Он приехал сюда, чтобы здесь остаться… так тому и быть…

Свет медленно просачивался сквозь кроны деревьев. В кустарнике у речки пели птицы, где-то подальше в долине протрубил лось. Медведя — ни следа…

Вьюки с припасами разбросаны, один разорван. А по том он увидел свой «Винчестер», опертый о дерево, и шагнул туда.

Он уже почти коснулся винтовки, как вдруг сзади по слышался голос:

— Так я и думал, что это сработает.

Джетро все еще держал в правой руке запасной револьвер. Рука была опущена вдоль тела, так что был шанс, что 3 и к револьвера не видел. Это ведь был именно Зик.

— Бери лошадь, — сказал Джетро, — и уезжай отсюда. У тебя нет причин меня убивать.

— Ты напустил на нас этого медведя. Ты это нарочно сделал… родственник.

Джетро ничего не сказал. Говорить ему было нечего — и как-то неинтересно. Он снова прищурился, вглядываясь в темноту, — пытался найти Зика Роллса.

— Конечно нарочно, — сказал он наконец, чтобы заставить Зика заговорить снова. — Я знал, что он там. Но вы-то ведь решили меня убить…

Он прочистил горло.

— Бери лошадь и уезжай отсюда, — повторил он снова.

Почему же Зик не выстрелил, если собирался? Джетро ждал, но больше не услышал ни звука.

Над вершиной горы показалось солнце, ярко засиял снег вдоль дальнего гребня, просто глаза заболели.

Он сел на землю, прямо там где стоял, держа револьвер на коленях. Неожиданно грохнул выстрел, и Джетро мгновенно выстрелил в ответ. Потом выстрелил еще раз, и еще.

Тишина…

У этого выстрела был странный звук.

Джетро поднялся на ноги, цепляясь за дерево, и с револьвером наготове побрел через полянку. Зик Роллс сидел, опираясь на поваленное дерево. Мертвый. Ствол револьвера почти упирался в землю — видно, пальцы спустили курок в предсмертном судорожном сокращении мышц.

Гризли хорошо справился со своим делом. Одна нога у Зика была страшно искалечена, на земле под ней расплылось темное пятно. Левая рука неестественно искривлена — очевидно, сломана. Обе пули Джетро попали в цель, вот только стрелял он уже в мертвого человека.

Он развел костер и поставил на огонь кофейник. Подобрал свой «Винчестер» и положил рядышком. Набросил на плечи одеяло — после долгой ночи его познабливало. Он собирался выпить кофе, чтобы хоть немного прийти в себя, а потом заняться своей раной. Надо извлечь пулю… а после промыть и перевязать рану.

Он глянул в сторону речки. Лошади учуяли огонь и двинулись вверх по склону, направляясь в лагерю. Джетро слышал, как булькает, закипая, вода в кофейнике, и вспомнил, что надо насыпать кофе.

Он подбросил в костер дров. Потом снял с огня кофе и плеснул в кофейник немного холодной воды, чтоб осела гуща. Когда он наливал кофе в кружку, рука у него дрожала. Он поднял кружку обеими руками и попробовал кофе. Никогда в жизни не пил он ничего вкуснее…

Теперь солнце стояло уже над гребнем, но пока что оно его не особенно согрело. Он выпил еще немного кофе и осторожно поставил кружку.

Поднял глаза, пытаясь сквозь туман разглядеть своего мустанга.

Туман?..

И тогда он понял, что умирает. Почему-то эта мысль не особенно обеспокоила его. В конце концов, все умирают рано или поздно.

Внезапно он засмеялся.

— А все равно я вернулся сюда, — сказал он вслух, — хоть только для того, чтобы умереть.

Он попытался снова наполнить кружку, но рука не смогла удержать кофейник, он свалился.

— Может быть, как раз для того, — сказал он вслух.

И тут почувствовал в себе холод.

«Я умираю… но разве умирает на самом деле человек, после которого кто-то остается? А после меня остается Джули… да, и Зеб Ролингз, и их потомство».

— Джули! — позвал он вслух. — Джули…

И умер.

Старый преступник подождал еще несколько минут, а потом спустился со скалы и не спеша пошел к деревьям. Огляделся по сторонам, поднял кофейник и начал было наливать кружку умершего, но передумал, бросил ее и поискал свою собственную.

Наполнил свою кружку и, не садясь, выпил кофе. Задумчиво посмотрел на Джетро.

— Ты один стоил всей этой шантрапы, — сказал он вслух.

Он поставил кружку и обошел лагерь, собирая оружие. Потом тщательно обшарил карманы каждого, не трогая ничего, кроме денег. Деньги он отправил к себе в карман, оружие и боеприпасы увязал в тючок, а потом спустился на луг и поймал оседланную лошадь.

Он отвел лошадь к опушке рощицы и привязал тючок с оружием за седлом — каждый ствол можно было обратить в деньги. Перебрал припасы и приготовил пару вьюков. Потом сел на лошадь, проехал вдоль речушки и заарканил двух вьючных лошадей. Вернулся к лагерю и нагрузил их.

Теперь оставалось только одно дело. Он снял с седла подпружные кольца и, нагревая их докрасна на костре, выжег на стволе дерева имена:

ДЖЕТРО СТЬЮАРТ 1883

ЗИК РОЛЛС 1883

РЫЖИЙ ХАРТ 1883

МАЛЫШ 1883

Бросил на землю кольца и поднялся в седло. Нашел едва заметную тропку, ведущую через скалы, недалеко от того места, где он прятался, и тронулся в путь.

В полдень он остановился на первом гребне и оглянулся назад. Долина лежала под солнцем тихая и спокойная, речка протянулась по зеленому серебряной ленточкой…

— Нет, я назад не возвращаюсь, — сказал он.

 

Глава двадцатая

Здание станции было разделено на два помещения. В одном сидел железнодорожный агент со своим телеграфным ключом и билетами. Его комната соединялась окошком с залом ожидания, где вдоль стен стояли скамейки, а посредине — пузатая печка. Зал ожидания имел размеры двенадцать на четырнадцать футов и был явно слишком велик для этой захолустной станции.

Несколько громадных тополей укрывали тенью станцию и клочок травы вокруг нее. Их листья без устали лопотали и терлись друг о друга бледно-зелеными изнанками. Зеб Ролингз уже привык к этому звуку, он ему нравился.

Джули расстелила на траве клетчатую скатерть и накрывала завтрак. Зеб привалился к стволу тополя и подремывал.

Дети бегали вокруг и все посматривали вдоль путей в ту сторону, откуда должен был появиться поезд. Ева, которой было пять лет, помогала матери. Семилетний Лайнус и девятилетний Прескотт играли в индейцев среди деревьев.

— Ты хоть видел это ранчо? — спросила Джули.

— Нет, — ответил Зеб, — но я как-то проезжал через те места. Зеленая трава высотой до стремени по всей долине. Тебе там понравится, Джули.

— Мне там понравится, даже если травы совсем не будет.

Прескотт успел взобраться на дерево и завопил оттуда:

— Эй, па, смотри!

Они посмотрели и увидели Лайнуса — он висел на ветке, держась одной рукой, а другой рукой стискивал себе горло; язык у него торчал наружу — он изображал повешенного.

— Лайнус! А, ну, слезай оттуда! — приказала Джули.

— Он — Билли Кид, а я его повесил, па, — объяснил Прескотт.

— Билли Кид не был повешен, Прес, — поправил Зеб. — Его застрелил Пэт Гарретт. Два года назад, в начале июля.

— На всю Территорию осталось только одно дерево, на котором людей вешали, — раздраженно сказала Джули. — Лучше бы его спилили.

— Оно еще может понадобиться, — заметил Зеб.

— Зеб Ролингз, ты чертовски хорошо знаешь, что больше никого не линчуют. Даже конокрадов.

— Но это красивое дерево, Джули, и оно дает много тени. А тень. в этих краях — большая редкость.

— Это — тень убийства.

Дети снова побежали к путям высматривать поезд, и Джули повернулась к Зебу.

— Ты никогда не думал о моем отце? Я имею в виду, что с ним сталось.

— Твой отец, — сказал Зеб, — был человеком, который крайне редко ошибался. Что бы с ним не случилось, это произошло, когда он делал правое дело. И тот, кто оставил это оружие в почтовой конторе, тоже так думал.

— Зеб!

— Что?

— Ты что-то знаешь, а мне не рассказал?

— Да рассказывать нечего. Он вместе с оружием оставил записку. — Зеб вынул записку из кармана. — Я все собирался тебе ее показать — только не много из нее понять можно.

Он развернул сложенный обрывок грубой оберточной бумаги. На ней было написано:

«ПОГИБ, КАК МУЖЧИНА: ДОЛИНА ЛАМАР, ВАЙОМИНГ.»

— И больше ничего?

— Портер Кларк в то утро поднялся рано и видел всадника, проезжавшего через город. Он узнал этого человека и решил, что мне надо знать, что он тут объявился…

Зеб Ролингз задумчиво смотрел вдаль — там подрагивал нагретый воздух.

— Это старый преступник… один из того необузданного племени, что орудовали в Кастрюльной Рукоятке вместе с Голландцем Генри, сражались в коровьей войне в округе Линкольн, в междоусобице Хорреллов и Хиггинзов — везде он руку приложил.

— Ты его видел? Ты думаешь, это он оставил оружие?

Зеб пожал плечами.

— Кто знает? Может, это случайное совпадение.

— Папа! — закричал Прескотт от путей. — Идет! Я слышу, поезд идет!

Зеб прислушался и услышал далекий свисток. Встал, помог подняться Джули.

— О, Господи, надеюсь, мы понравимся твоей тетушке, Зеб.

Он улыбнулся ей.

— Джули, и что это ты такое говоришь? Да был ли такой человек, которому ты не понравилась?

Зеб взял ее под руку, и они пошли к платформе, где несколько человек ожидали прибытия поезда. Маленькая Ева потянулась к отцу, и Зеб взял ее на руки.

Вдоль путей прибежали мальчики, Джули окликнула их:

— Мальчики! Стойте здесь вместе с нами. Делайте, что вам сказано, а то мы вас никогда больше не возьмем с собой.

Зеб оглядел платформу — и очень аккуратно опустил дочку на землю.

— Па! — заныла она.

— Нет, Ева, побудь пока здесь. Твоему папе надо кое-что сделать.

Джули быстро глянула на него, но он, казалось, смотрит только на поезд.

Чуть поодаль какой-то неизвестный человек беседовал с железнодорожным агентом, рядом стоял второй незнакомец. У обоих на поясах висели револьверы, но это не представляло ничего удивительного — револьверы были у каждого второго мужчины на платформе.

— Ты хоть помнишь, как она выглядит, Зеб? — спросила Джули.

— Что?

— Твоя тетя Лилит — ты ее сможешь узнать?

Джули посмотрела на него, потом быстро огляделась по сторонам. Ничто вокруг как будто не вызывало тревоги, но она ощутила беспокойство.

— Зеб, что случилось?

— А вот и поезд! — сказал Зеб, и действительно, на станцию втянулся поезд. Большие ведущие колеса паровоза вращались все медленнее. Поезд проплыл мимо них, потом сдал назад, чтобы два пассажирских вагона оказались напротив платформы.

Уголком глаза Зеб видел, как двое незнакомцев, беседовавших с агентом, присоединились к третьему, стоящему чуть поодаль. Все трое внимательно смотрели в его сторону, потом отвернулись к поезду.

Первый замеченный им человек был известным преступником, так что можно было предположить, что и остальные того же сорта. Ни один из этих двоих не был ему знаком, зато манеры их были знакомы очень хорошо; идя за Лайнусом и Прескоттом к вагону, он думал, что может означать их присутствие.

Прескотт и Лайнус замерли на месте, увидев Лилит. Лилит Ван Вален всегда была красивой женщиной, и с годами не утратила красоты. Более того, в ней появилось нечто характерное, что появляется у человека, который что-то собой представляет — не обязательно это богатство, нет, скорее индивидуальность, или положение в обществе… Одета она была во все лучшее, выглядела все еще моложаво, грациозно. Она была элегантна. Ничего такого мальчики еще в жизни не видели.

— Ух, ты! — сказал Лайнус.

— Мэм! Мэм, это вы — наша двоюродная бабушка Лилит? — спросил Прескотт, все еще не веря.

— Если вы — сыновья Зеба Ролингза, тогда так и есть. — Она положила руки им на плечи и заглянула в глаза с подчеркнутой серьезностью, чем мгновенно покорила обоих. — Только не смейте называть меня бабушкой при молодых людях!

— Лилит!

Она посмотрела на Зеба и развела руками.

— Ты, конечно, Зеб Ролингз. Клянусь, вылитый Лайнус! Я бы тебя где угодно узнала, думаю.

Она смотрела на этого высокого, крепкого сбитого мужчину, с теплотой и искрой юмора в глазах. Лилит в свое время пришлось повидать много мужчин в пестром мире границы и, глядя сейчас на Зеба, она чувствовала, как к глазам подступают слезы. Как бы гордилась Ева, если бы могла увидеть сейчас своего сына! И как она счастлива была бы, Ева, с ее сильным чувством семьи, что они собрались все вместе!

— Зеб… Зеб Ролингз! — Она чувствовала, как подступают к глазам слезы, и изо всех сил пыталась сдержать их. — Проклятие, Зеб! Я ведь себе сто раз клялась, что не заплачу!

— Вы еще красивее, чем мама говорила. Позвольте вам представить мою жену Джули.

— Рада познакомиться с вами, — сказала Джули.

— И я рада познакомиться с вами, Джули. Не могу передать вам, как мне приятно.

— Вот это наши сыновья — Прескотт и Лайнус. А это — Ева.

Прескотт схватил ее за руку.

— Пошли, познакомимся с Сэмом!

— Сэм?! — Лилит была поражена.

— Это наш конь! Он, если захочет, может тащить два фургона! Ты не сможешь попасть домой, пока не познакомишься с Сэмом!

Лилит взяла их за руки.

— Прости, — сказала она Зебу. — Придется мне познакомиться с Сэмом. Я хочу быть уверена, что попаду домой.

— По-моему, для нее это значит очень много, — сказал Зеб жене. — Больше, чем я думал.

А потом оглянулся на троих незнакомцев, которые шли к вагонам. Все трое обменялись рукопожатиями с человеком, только что сошедшим с поезда. Зеб Ролингз ощутил, как у него заиграли желваки.

Чарли Гант!..

В этот миг Гант, очевидно, предупрежденный кем-то из троих, повернулся и посмотрел на него. И тут же направился прямо к ним.

Высокий человек с самодовольными и вызывающими манерами, Чарли Гант был яркой фигурой даже на границе, где яркие фигуры — вовсе не редкость. Гант всегда имел слабость к хорошей одежде, он и сейчас был одет изысканно. Ну, а то, что он был вооружен, подразумевалось само собой.

— Маршал! Только не говорите, что вы приехали сюда специально, чтобы встретить меня. Я на это никак не рассчитывал. — Он коснулся шляпы. — И очаровательная миссис Ролингз… Ну, что за удовольствие!

— Идем, Зеб, — сказала Джули.

— Завидую вам, маршал. Красавица-жена, с такими яркими глазами… они ослепляют, как это солнце в небе.

— Зеб…

Зеб Ролингз усмехнулся.

— Ну, Чарли! Вот это сюрприз! Я и не знал, что ты все еще на Территории. Когда мы с тобой виделись в последний раз… ну, у меня создалось впечатление, что ты покидаешь здешние места.

Чарли Гант по-прежнему улыбался, но глаза у него стали мерзкими.

— Ролингз, когда у человека такая прелестная семья, это пробуждает в нем любовь к жизни.

Глаза Зеба Ролингза оставались холодны.

— Ну, ты-то ведь и без того любишь жизнь, а, Чарли?

Гант резко повернулся и ушел; Джули испуганно посмотрела ему вслед и схватила Зеба за руку.

— Ведь это был Чарли Гант, так ведь? По-моему, ты говорил, что он в Монтане.

— Успокойся, не надо тревожиться. Я получу багаж.

Когда он вернулся с ручной кладью, Ганта и его приятелей уже не было. Зеб внимательно огляделся, прежде чем поверить, что они и в самом деле ушли. Имея дело с таким человеком как Гант, никогда нельзя полагаться на удачу и рисковать. Единственное, что можно было знать наверняка, — это что сам он никогда не рискует — сознательно, во всяком случае.

Чтобы быть преступником, как Гант, необходимы некие особенные свойства характера и образа мыслей, свойства, которые неизбежно приводят к поражению и к поимке. Одно из них — презрение к людям и к закону; второе — оптимизм. Преступник неизменно оптимистичен. Он должен верить, что весь ход событий обязательно обернется в его пользу; вдобавок к этому он должен иметь непомерное самомнение и твердую убежденность, что всегда сможет перехитрить закон.

Много раз приходилось Зебу слышать насмешливые заявления преступников: «Я умнее любого шерифа. Распоследним дураком надо быть, чтоб работать за такие деньги, как им платят».

Чего преступники не могут понять — это что они не умнее, чем дюжина шерифов, а то и сотня. Теперь закон — организованная сила. От участка к участку рассылаются описания преступников, между шерифами и маршалами налажено сотрудничество и взаимопомощь.

Те же самые особенности, которые уводят человека на преступный путь, одновременно и предают его. Презрение, оптимизм и самомнение приводят к беззаботности, а беззаботность прямым ходом ведет к тюрьме — или к смерти.

Зеб взвалил сундук на плечо и двинулся к повозке. Сейчас мальчишки по всей стране, думал он, играют в Джесси Джеймса и его банду; а взрослые мужчины, которым стоило бы разбираться получше, рассказывают байки о сокровищах, которые Джесси якобы закопал где-то.

За шестнадцать лет, что они занимались преступлениями, мало кто из банды Джеймса смог обеспечить себе приличное существование; большую часть времени им приходилось скрываться от закона, прятаться по пещерам, сараям, лачугам, жить впроголодь, ходить в лохмотьях, подозревать и бояться друг друга и всех остальных.

Люди много судачат насчет того, что Джессе Джеймса убил один из его собственных людей. Вот только большинству не известно, что сам Джесси уже пристрелил двоих из собственной банды и собирался убить всех остальных.

А насчет того, какие они крепкие и несокрушимые ребята — так в Нортфилде кучка фермеров и городских бизнесменов разнесла их в пух и прах, причем двоих убили в схватке на револьверах. А бандиты Джесси Джеймса убили в Нортфилде всего двоих: невооруженного пешехода, который переходил улицу, не имея представления, что происходит ограбление банка, и банкира, избитого до потери сознания внутри банка, — Джесси пристрелил его, когда удирал.

Несколько человек из банды Джесси Джеймса были ранены, а позже, когда захватили Янгеров — Коула, Боба и Джима, так у Джима оказалось пять ран, у Боба две, а в Коула Янгера попали целых одиннадцать пуль. Чарли Питтс был убит…

Зеб повернулся спиной к повозке и опустил на нее сундук, а потом протолкнул его дальше по доскам и привязал веревкой. Усадил Джули и Лилит на сиденье рядом с собой и поехал в городок, а там — по людной улице к старой, обшитой досками гостинице.

У гостиницы он спрыгнул на землю и привязал лошадей.

— Не хотите ли взглянуть на ваши комнаты, Лилит?

А сам повернулся и пошел вдоль улицы. Джули посмотрела ему вслед, и Лилит перехватила ее взгляд.

— Джули, что-нибудь не в порядке?

— Нет-нет… ничего.

Холл гостиницы был высокий, просторный, со стен смотрели вниз две лосиные головы, над зеркалом была прибита голова антилопы, а за стойкой, высоко на стене, — бизонья голова, огромная и черная.

— Ма! — Прескотт схватил мать за руку. — А можно мы с Лайнусом будем спать на дворе? Можно, ма? В тележке?

— Ладно, — сказала она, — только не бегайте кругом. Сразу укладывайтесь спать.

Зеб Ролингз тем временем дошел до канцелярии городского маршала и зашел внутрь.

— Найдется у тебя минутка, Лу?

— Зеб! Ну, конечно!

Лу Рэмси отложил пачку документов и придвинул Зебу коробку сигар.

— Бери.

— Нет, спасибо.

Рэмси откусил кончик сигары и выплюнул его в сторону плевательницы.

— Чем я могу тебе помочь, Зеб? Давай, выкладывай.

Зеб сбил шляпу на затылок.

— Чарли Гант в городе.

— Что?

— Я видел сегодня, как Гант сошел с поезда. Его встречали три человека.

Лицо Лу Рэмси немного затвердело, он ощутил нарастающее раздражение. Ну почему это должно случиться именно теперь? Как раз когда он навел порядок и может отдохнуть…

— Ты из-за этого ко мне пришел?

— Точно.

— Зеб, мы ни черта не можем сделать с Чарли Гантом. Он — свободный гражданин, и может приезжать и уезжать, когда ему нравится. И еще… — добавил Рэмси, — мы не хотим у себя тут никаких неприятностей.

Зеб не отвечал, и Рэмси тянул дальше:

— Я знаю, чем он промышлял раньше, Зеб… но теперь это уже дело прошлое. Оно стало прошлым с того дня, как его брат Флойд подставился под пулю. Тебе, Зеб, надо было уложить их обоих, но ты, видно, не поспел… и теперь с этим уже никто ничего не может поделать. Все это уже дела прошлые — было и быльем поросло.

— Слушай, Лу, зачем ты сел на это место? Неужели тебе даже не любопытно?

Рэмси угрюмо смотрел в окно. Ему неловко было отказывать. Зеб Ролингз — старый друг и хороший полицейский. Ну, это-то полбеды. Хуже, что могут еще настать времена, когда он сам вынужден будет обратиться к Зебу за помощью. Его городок находится всего в шестидесяти милях к северу, и Зеб управляется там отлично… он славится тем, что никогда не торопится стрелять, а это среди маршалов старого закала редкость, они в работу свою врастали в те времена, когда зачастую было безопаснее сперва выстрелить, а потом уж задавать вопросы.

Зеб держался традиций Билла Тилгмана, Джима Джиллетта и Джеффа Милтона — каждый из них был непревзойденным мастером в обращении с револьвером, но всегда старался дать противнику шанс сдаться. Это были настоящие люди, самые лучшие.

Существовали три основных типа пограничных маршалов. Были такие, как Тилгман, Джиллет, Милтон и некоторые другие, которые всегда давали человеку шанс.

Были другие, типа Хикока , которые не давали противнику второго шанса. Если человек имел плохую репутацию или если появлялся в городе с намерением затеять неприятности, то за первым же его неосторожным шагом мог последовать выстрел.

И, наконец, были блюстители порядка вроде Таинственного Дэйва Матэра. Если кто-то являлся к ним в городок в поисках приключений, они не сидели и не ждали; они выходили на охоту и стреляли, едва завидев потенциального нарушителя, не тратя времени на следствие и судебный процесс.

Там, где звезду носил Зеб Ролингз, царил закон. Он насаждал его спокойно, уверенно и беспристрастно, не признавая исключений. Он даже несколько раз терял работу, потому что отправлял за решетку набедокурившего ранчера, владельца тысяч голов скота, так же незамедлительно, как если б это был простой ковбой, работающий за тридцатку в месяц.

Но эта история с Гантом… что-то походила она на личную вражду. Лу Рэмси не знал, как там обстояло на самом деле, но опасался, что именно так. А когда человек старается укрепить законность, он не должен допускать, чтобы в дело входили личные мотивы.

— Так что ты от меня хочешь? — сказал Рэмси. — Чтоб я выгнал его из города? Ты ведь знаешь, что я этого сделать не могу. Мы не носим закон в кобуре, Зеб. Больше уже не носим… А кроме того, чем я буду это обосновывать? Что он водит дурные знакомства? Объявлений о розыске на него никто ниоткуда не высылал…

— Чарли был всегда достаточно ловок, чтобы не допускать такого, — ответил Зеб. — Его никогда не удавалось связать с преступлением. Чарли придумывал планы. А проводил их в жизнь Флойд, именно Флойд осуществлял операции.

— А Флойд мертв.

Рэмси пожевал сигару.

— Зеб, времена меняются. Это уже не старые деньки, когда вовсю палили из револьверов. — Он откинулся на спинку кресла. — Банда Джеймса-Янгеров была последней.

Зеб взглянул на него с сарказмом.

— Ты малость отстал от последних новостей, Лу. Еще есть Чарли Гант.

— Вышли мне запрос, и я представлю тебе Чарли Ганта.

Тут открылась дверь, и в кабинет вошел Стовер, помощник Рэмси.

— Лу, они требуют троих охранников для фургона с золотом на завтра.

— Троих? !

— Большая партия. Золота больше чем на сто тысяч долларов. Я бы взял с собой Клея и Симса.

Когда Стовер вышел, Лу посмотрел на Зеба — а тот разглядывал потолок и усмехался.

— Ну, и что ты ухмыляешься? — проворчал Рэмси. — Мы все время вывозим золото отсюда. Иногда большими партиями. Тогда мы назначаем для охраны троих.

— А что происходит после того, как золото загружают в поезд?

Лу Рэмси вскочил на ноги.

— Зеб, не пытайся раздуть из этого историю. Конечно, Чарли Гант в городе… так чуть не каждый преступник в стране крутился здесь когда-нибудь, но мы пока не потеряли ни одной партии золота.

Ролингз поднялся и пошел к двери, но Рэмси окликнул его:

— Зеб…

Ролингз повернулся.

— Я не хочу здесь никаких заварух, — сказал Рэмси. — Мы ведь всегда были друзьями и, как твой друг, я прошу тебя: уезжай из города!

Зеб Ролингз ничего не ответил — просто вышел и спокойно закрыл за собой дверь. На улице он постоял, размышляя. Теперь ему надо думать не только о своей семье, но и о тете Лилит, но отправиться на ранчо, когда тут вот-вот вспыхнет такое… он не сможет спать по ночам, пока Гант в здешних местах. Слишком хорошо знал он этого человека, чтобы поверить, что Чарли все забыл.

Чарли Гант никогда не будет чувствовать себя в безопасности, пока жив Зеб Ролингз — человек, который убил его брата… и, что для Чарли куда важнее, человек, которому известно, что Чарли подставил брата, когда дела обернулись плохо, а сам уклонился от драки, спасая свою шкуру. Если эта история получит огласку, то Чарли не найдет ни одного преступника, который согласится иметь с ним дело… не говоря уже о честных людях…

Зеб Ролингз, глубоко озабоченный, вернулся в гостиницу, машинально отвечая на приветствия знакомых на улице — но мыслями он был далеко. Тем не менее, ничто на улице не ускользало от его внимания — но это уже дело практики. Когда человек проработал маршалом несколько лет, он замечает все, хотя как будто ни на что не обращает внимания.

Он собирался посидеть в гостинице и потолковать с Лилит о старых временах — в конце концов, он много лет почти ничего не слышал о своей семье — но мальчикам хотелось поглядеть на золотую шахту, которую они никогда не видели. Скрывая беспокойство, он согласился пойти с сыновьями к устью ствола — что поделать, он хорошо понимал, как им интересно.

Он знал, что должен оставаться в гостинице, потому что одно правило усвоил давным-давно: если хочешь избежать неприятностей, держись подальше от того места, где они намечаются. А Гант со своими дружками где-то в городе. Но, если он прав в своих догадках и они действительно задумали ограбление поезда, то самое последнее, что им сейчас нужно, — это какие-то неприятности здесь, на месте.

В городе была одна-единственная улица, которая заслуживала имени улицы. Она имела в длину в полмили, и почти на четверть мили была сплошь застроена по обеим сторонам. Дальше улица немного сужалась, дома вдоль нее стояли вразброс, а между ними оставались пустыри.

Улица Постона, названная в честь аризонского пионера, сворачивала за плотно застроенной частью и тянулась вверх по склону к рудничным зданиям и устью ствола. На шахте она кончалась. По одну сторону от дороги располагались конторские здания, за ними — пробирная палата, а позади — здание подъемной машины над устьем ствола. Были тут и другие здания — кузница, склад и длинный навес для хранения леса, идущего на рудничные стойки.

Клеть, в которой спускались в шахту люди, имела сверху большую металлическую бадью, или хоппер, где помещалось пять тонн руды. Когда это сооружение поднимали на поверхность, бадью опрокидывали, и руда ссыпалась в большой бункер, откуда ее потом загружали в рудовозные телеги. Телегу подгоняли под затвор, открывали заслонку, и камень сыпался в телегу, пока не заполнял кузов. После этого металлическую заслонку отпускали, она падала на место и перекрывала поток руды.

Подъемная машина запыхтела и выбросила белое облако пара. Вокруг висели фонари, они уже были зажжены, хотя вечер только начинался.

Лайнус подбежал к кромке ствола, чтобы посмотреть вниз, но Зеб позвал его обратно.

— Стой рядом со мной, — строго сказал он. — Эта шахта имеет глубину тысячу футов. Даже если б у тебя было двести братьев там внизу и они стояли на плечах друг у друга, все равно они бы не достали до верха,

— Ты когда-нибудь работал в шахте, па?

— Немного… не в такой хорошей, как эта, правда. Мы добывали бедное золото… утверждали, что его там было много, но я золота так и не увидел. Мы, шахтеры, видели одни только каменные обломки.

— Золото всегда так добывают?

— Нет, при добыче некоторых разновидностей руды используют конвейерные системы — целая куча маленьких бадеек, подвешенных на бесконечной цепи. Но в шахтах такой глубины это нерационально. Такую систему чаще применяют на угольных шахтах. Люди толкают вагонетки с рудой до кромки ствола и выворачивают их в бункер — это такая большая яма, закрытая стальной решеткой. Решетка называется «гризли». Человек, который управляет клетью, заполняет из этих бункеров бадью, находящуюся сверху клети, и поднимает ее на-гора.

В это время из пробирной палаты вышел человек. Пока они добрались сюда, стало уже довольно темно, и он не мог различить лица этого человека… но вот он оказался в круге света под фонарем, и Зеб увидел, что это Чарли Гант. Гант заметил его в тот же миг, помешкал секунду, потом двинулся дальше.

— Мальчики, — предложил Зеб детям, — пойдите в помещение подъемника и поглядите на паровую машину. А я приду за вами через минуту.

Гант подошел к нему.

— Добрый вечер, Ролингз. Маршал сказал мне, что вы с ним разговаривали. Ну, разве это по-дружески?

— Вот уж никогда не думал, что мы друзья.

— Я не напрашиваюсь на неприятности, — сказал Гант, — но если вы хотите решить это старое дело между нами двумя, так я не против.

— У меня нет причин драться с тобой, Гант, пока ты подчиняешься закону и держишься в рамках. У нас с Флойдом возникли разногласия, но в них не было ничего личного — чисто вопрос соблюдения закона. Эти разногласия устранены. И что касается этого дела, мои функции тут исчерпаны.

— Но вы пошли к маршалу.

— Конечно. Я все еще ношу эту штуку, — Зеб постучал пальцем по звезде у себя на груди, — и когда ты появился, у меня возникли подозрения. Только и всего, остальное меня не касается. Это заботы Лу Рэмси. А я не ищу себе приключений.

— Так вы, значит, ищете покоя, маршал? — и тут его тон изменился. — Будет тебе покой, Ролингз… такой, какой ты подарил моему брату.

— Похоже, то, что с ним произошло, тебя ничему не научило, а, Чарли?

— Полегче, маршал. — Глаза Ганта пылали гневом. — Я не стану отпихивать свою удачу.

— Флойд ошибался очень редко… кроме того случая, когда на тебя понадеялся. А ты смылся, целый и невредимый.

Гант сдержался. Зеб Ролингз видел, что он кипит от бешенства, но старается сохранить самообладание, хоть это и стоило ему немалых усилий. Несколько минут он молчал, наблюдая, как бадья с рудой поднимается наверх, переворачивается и снова опускается в ствол.

— Ты мне не нравишься, маршал, — сказал он наконец. — Мне не нравится то, что ты и твоя порода уже сделали с этой страной и продолжаете делать дальше. Когда-то человек чувствовал себя здесь свободным, а теперь едва дышать может.

— Я что-то не замечал, чтоб хоть одному честному человеку от этого были неприятности.

— Когда-нибудь, Ролингз, я вам, всем Ролингзам, нанесу визит. Ты этого визита в жизни не забудешь.

Он развернулся на месте и ушел широким шагом. Зеб выждал минуту и позвал сыновей, которые ждали неподалеку. Только тут он заметил, что оба мальчика держали в руках большие камни. Теперь они их потихоньку бросили. Он усмехнулся, но ничего не сказал.

— Что он имел в виду, па?

— Ничего особенного, мальчики. Но вы же знаете, как женщины тревожатся из-за таких вещей. Я прошу вас, чтоб вы мне дали обещание — только твердое — что нс скажете маме насчет этого ни слова. Обещаешь, Прескотт?

— Я обещаю.

— А ты, Лайнус?

— Конечно, обещаю, и бьюсь об заклад, что я свое обещание сдержу крепче, чем Прескотт!

— Хорошо! Ну, а теперь пошли обратно в город.

Они спускались с горы, Зеб шел легко и с виду беззаботно, но к нему вернулась старая готовность и настороженность. Сейчас у Чарли Ганта на уме кое-что поважнее, чем месть, но успокаивать себя этим нельзя… бывает, что чувства берут верх над рассудком, а Чарли Гант умел ненавидеть.

Зеб шагал вместе с мальчиками, наслаждаясь прохладным вечерним воздухом после дневной жары. Пустыню можно сравнить с горячим человеком: она быстро остывает, как только сядет солнце.

Окна были освещены, по тротуарам прогуливались люди, курили и разговаривали. В дальнем конце улицы несколько детей играли в пятнашки, лошади у коновязи стояли, подогнув одну ногу — ждали. В салунах брякали фишки, слышались голоса картежников.

Зеб отправил мальчиков наверх, а сам еще постоял у крыльца гостиницы. «Жизнь хороша, — думал он, — хорошо, что такие дни случаются, когда удается выбраться из дому и поглядеть на город… Но до чего ж быстро приучаешься нюхом чуять неприятности. Как будто инстинкт какой-то в тебе прорезается… Только в этом городке не я маршал — это работа для Лу Рэмси».

Он вернулся мыслями к винтовке и револьверу, которые оставил неизвестный всадник, и к записке. Если их оставил старый преступник, то это любопытный знак уважения, нечто, выходящее за рамки закона или беззакония.

Конечно, это было в порядке вещей в старые времена, да и сейчас еще в какой-то мере сохранилось. Люди по обе стороны закона знали друг друга — и частенько уважали один другого. Иногда шериф был сам из обратившихся на путь истинных преступников, но это не имело значения. Обе стороны уважали мужество, честную игру, изобретательность и умение.

Сколько раз приходилось ему сидеть в хозяйском доме где-нибудь на ранчо и слушать ранчера, который с восхищением рассказывал, как хитро обвели его скотокрады. А сколько было историй насчет того, с какой ловкостью индейцы воруют лошадей — это у них любимое развлечение.

Вроде того случая, когда солдата отправили пасти эскадронную скаковую лошадь. Он ее вел на веревке, но даже не рискнул привязать к колышку. Так и держал веревку в руках, чтоб уж наверняка была лошадь в безопасности.

День был яркий, солнечный, трава густая и зеленая. Лошадь щипала траву, солдат наблюдал, а потом вдруг внезапно понял, что держит в руках веревку, на втором конце которой ничего нет. Лошадь украли прямо у него на глазах.

Может, он моргнул? Закрыл глаза на минуту, посмотрел в сторону, задумался? Как бы то ни было, лошадь исчезла, и больше они ее не видели.

Мимо него прошел какой-то ковбой, сказал «Добрый вечер», и Зеб ответил. Где-то дальше по улице раздались жестяные звуки разбитого пианино, в ресторане кто-то Уронил тарелку, она разбилась… Зеб Ролингз стоял на крыльце, впитывая покой этой ночи.

Выходит, старый Джетро умер… в долине Ламар. Надо будет поехать туда как-нибудь. Джули говорит, отец часто толковал, что собирается вернуться в те места. Была там какая-то маленькая долинка у истоков Йеллоустоуна, которую ему хотелось повидать снова. Похоже, там это и случилось…

К дверям подошел Прескотт.

— Па! Мама говорит, они ужинать собрались. Ты поднимешься наверх?

— Конечно, сынок.

Они уже сидели за столом, но ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что красивая молодая женщина рядом с Лилит — действительно его жена. Она что-то сделала с волосами, никогда они не выглядели прекраснее. А еще на ней было платье, которого он раньше не видел, — конечно же, из сундука Лилит.

Его на миг будто укололо что-то, когда он подумал, что никогда не мог себе позволить купить ей такое платье. И, видимо, никогда не сможет. Люди многого ждут от своих блюстителей закона, но платить им за это не очень любят.

Он подошел к столу, не глядя на Джули.

— Тетушка Лилит, а Джули скоро спустится? Я хотел…

— Зеб! — перебила его Джули.

— Что? — воскликнул он, притворна изумившись. — Ну, Джули! Я бы тебя ни за что не узнал! Ты никогда не выглядела красивее!

Она знала, что он притворяется, но все равно ей было приятно.

— Тебе, правда, нравится?

— Ну, конечно… спасибо, Лилит. Чувствую в этом вашу сан-францискую руку.

— Женщине на пользу время от времени менять свою внешность — прическу, еще что-нибудь…

— Если это — пример такой перемены, то я с вашим мнением согласен, — сказал он. И одобрительно посмотрел на Лилит. — Зато вы, Лилит, не нуждаетесь ни в каких переменах.

Она задумчиво посмотрела на него. В этом племяннике были черты, которые ей нравились.

— Зеб, на этом ранчо тебе будет предоставлена полная свобода действий, вот только большого капитала у нас не предвидится. Я уехала из Сан-Франциско почти без ничего.

— А у меня вообще никогда не было большого капитала, — сказал он. — Будем справляться.

— Я думала, — сказала Лилит, — что, может быть, окажется необходимым, чтобы ты все свое время посвятил ранчо.

Он засмеялся.

— Ах, вот оно что! Вы с Джули уже ломаете головы вместе: как бы заставить его бросить эту маршальскую службу и осесть наконец?

Зеб посмотрел на них уже серьезно.

— Я бы и сам рад осесть, если бы мог. Люди служат так, как они умеют. У меня недостаточно образования, чтобы создавать законы — единственное, что я могу, это следить за их выполнением. Джули не нравится, что я вынужден носить оружие. Я сниму револьвер, как только смогу — но пока что мирным людям необходимо оружие… пока оно имеется у преступников. Мы не можем отдать всю силу в руки злу.

Он улыбнулся жене.

— Ты будешь рада узнать новость — Чарли Гант уезжает из города.

 

Глава двадцать первая

Зеб Ролингз поднялся с постели на рассвете — сказалась многолетняя привычка. Гостиничный номер, в котором они провели ночь, был обставлен весьма скромно — один стул, подставка для таза и кувшина с водой, маленькое зеркало над ней и сама кровать — вот и все.

Он всегда двигался тихо — а в это утро одевался особенно осторожно, чтобы не разбудить Джули. Без обуви, в одних носках, он подошел к окну и выглянул наружу.

В этот час улица была обычно пуста, потому что солнце еще не вышло из-за гор. Но сейчас на тротуаре околачивался какой-то человек с сигаретой во рту. Под ногами у него валялось еще несколько окурков — должно быть, он болтался здесь уже немало времени.

Зеб поднял глаза и посмотрел в сторону шахты. Там стоял фургон, рабочие загружали его. Охранник с дробовиком сидел на козлах, поблизости находились еще двое охранников верхом на лошадях.

Человек на улице чуть повернул голову, и тут Зеб узнал его — это был один из тех, что встречали Чарли Ганта на станции. Все становилось на свои места, каждая точная, тщательно спланированная деталь. Такая точная — и такая очевидная…

Зеб прошел к стулу, сел и натянул сапоги. Взял шляпу, пиджак, пояс с револьвером, подошел к двери, осторожно отворил ее и вышел в коридор. В ванной комнате в конце коридора он застегнул на себе пояс, ополоснул руки и лицо, потом надел пиджак.

Все эти действия потребовали какого-то времени, но именно время и было нужно занять Зебу. Сначала надо посмотреть, как там мальчики спят в фургоне… но мысли его были не с ними — он думал о Чарли Ганте и о золоте.

Исходя из своего долгого опыта, он мог почти без ошибок описать каждый шаг, который предпримут бандиты… к примеру, он твердо знал, что на улице будет наблюдатель, который должен убедиться, что партия золота вывезена с шахты и погружена на поезд. Телеграф очень ценен для властей; но не меньше он помогает и преступникам.

Когда он проходил через гостиничный холл, там никого не было, а когда он вышел на тротуар, наблюдатель уже исчез. В дальнем конце улицы Зеб увидел фургон с золотом, едущий к станции, которая располагалась сразу за окраиной города. К тому времени, как фургон доберется до места, либо через минуту-другую после этого, наблюдатель тоже будет на станции — или в таком месте, откуда она видна.

На другом конце улицы, напротив ресторана «Бостон» человек в фартуке подметал тротуар. Солнечные лучи уже проникали между домами, и метла дворника мелькала на солнце.

Проснулись Лайнус и Прескотт, и Зеб посидел с сигарой, пока они умывались под колонкой у платной конюшни.

Издали донесся свисток паровоза… это направляющийся на восток поезд, проходящий незадолго перед появлением западного состава, на котором должны увезти золото. Если что-то можно предпринять против Чарли Ганта, то действовать надо прямо сейчас. Сидя на скамейке у платной конюшни, Зеб раздумывал об этом. Собственно, он уже несколько часов назад пришел к тем же выводам, но сейчас он рассматривал ситуацию в поисках возможных вариантов.

Если Ганту ничто не помешает, он сделает то, за чем приехал, а потом освободится и начнет искать Зеба Ролингза, и пока Чарли Гант жив, ни Зеб, ни его семья не будут в безопасности. Неизбежны случаи, когда ему придется отлучаться, да и так он почти все время будет на пастбищах… а его семья будет оставаться одна, практически беззащитная. И если Гант решит нанести ему удар через семью… что ж, Чарли Гант — как раз такой человек…

Когда Зеб вместе с мальчиками вошел в гостиничную столовую, он увидел там Лу Рэмси — тот сидел вместе с Джули и тетушкой Лилит. Рэмси поднялся с мрачным лицом.

— Вчера вечером меня посетил Чарли Гант, — сказал он. — Мне это не нравится, Зеб.

— Да, ну?

— Он сказал, что видел тебя. И ты пытался затеять ссору.

— Ты в это поверил?

Лу Рэмси посмотрел на него с гневом.

— Зеб, совершенно неважно, поверил ли я. Лучше бы ты улаживал свои неприятности на своей территории. Совершенно незачем тебе устраивать неприятности здесь, у меня. Мне они не нужны, Зеб.

— Больше их и не будет. Гант исчез. Он уехал сегодня утром, еще до рассвета.

Рэмси заколебался — его это известие поразило и разозлило, хотя он и ожидал чего-то такого.

— Один?

— Ты прекрасно понимаешь, что нет. Он взял с собой своих людей, и ты не хуже меня знаешь, что они засядут где-то между этой станцией и Кингменом в ожидании поезда.

Зеб перевел дух, потом продолжал:

— Лу, если бы ты дал мне трех своих помощников… или хотя бы двух. Чтобы они сели вместе со мной на поезд.

— Ролингз, тебе меня не одурачить. Вовсе не ограбления ты боишься. Я знаю, как ты относишься к Чарли Ганту. Все началось в Техасе — в тебе до сих пор сидит пуля, которую он в тебя всадил. Потом была Оклахома, где ты убил Флойда. А теперь вот — наш городок.

Рэмси повернулся к Джули и Лилит.

— Мне очень неприятно, леди, — сказал он. — Уж вы меня извините, но если вам не удастся его остановить, то это придется сделать мне… но он не заставит мою контору ввязаться в эту историю.

— Ты не ел, Зеб, — сказала Джули. — Садись за стол.

Лу Рэмси вылетел из столовой, и Зеб сел за стол. Посмотрел на Лилит, сидящую напротив.

— Простите, тетя Лилит. Мне очень неприятно, что все это случилось, когда вы только приехали.

Официантка подала на стол кофе, а потом принесла завтрак для Зеба. Постепенно напряжение отпускало его. Он искренне симпатизировал Рэмси и вовсе не хотел ссориться с ним, особенно потому, что прекрасно понимал положение маршала. Он ничуть не осуждал Рэмси за его поведение; просто для самого Зеба сейчас такое поведение было невозможным.

— Кто такой Чарли Гант? — спросила Лилит.

Зеб посмотрел на нее с удивлением, но удивило его не то, что она спросила, а то, что он сам об этом не подумал. Да, сказал он себе, может оказаться чрезвычайно важным знать, кто такой Чарли Гант…

В конце концов, а кто такой любой человек? Чарли Гант был игроком. И преступником. Более того, он был братом Флойда Ганта, который был не просто преступником, а ганфайтером.

Странно, если задуматься об этом, как мало ганфайтеров были настоящими преступниками. Некоторые из них стали преступниками потом, может быть из-за изменившегося отношения к ним со стороны общественности или блюстителей закона.

Ганфайтер, или ганмен, фактически не более чем просто человек, который, благодаря необычайной ловкости, координации движений и мужеству умеет лучше обращаться с револьвером, чем другие. Ганфайтер не является человеком какого-то особого типа, если не считать его необычайной способности спокойно смотреть на револьвер в руке другого человека и стрелять в ответ; не должен он обладать и какой-то особенной профессией. Большей частью ганфайтеры были служителями закона, но это скорее являлось результатом их искусства, чем наоборот.

Дикий Билл Хикок был кучером почтового дилижанса и разведчиком на службе у армии. Уайт Эрп, Бэт Мастерсон, Билли Брукс и многие другие были охотниками на бизонов; Клей Эллисон, Пинк Хиггинз и Джон Слотер были ранчерами, Бен Томпсон — игроком, Док Холлидей — зубным врачом, Темпл Хьюстон — юристом. Билли Кид Бонни был бродячим ковбоем и игроком, потом воевал в округе Линкольн, а после окончания этой войны — просто бандитом.

Крис Мадсен был солдатом в нескольких армиях, в том числе во Французском Иностранном Легионе; Бакки О'Нил был редактором газеты, судьей-стажером, директором школы — и шерифом в пограничном округе; многие ганфайтеры раньше были солдатами.

Но кем же был Чарли Гант?

— Ваш вопрос, тетя Лили, увел меня в далекое прошлое, — сказал Зеб, — и Лу Рэмси тоже помнит… Вот почему он так раздражен из-за всей этой истории.

— Сначала мы познакомились с Флойдом, — сказала Джули, — Зеб встретил его в Кастрюльной Рукоятке, когда они охотились там на бизонов.

— Не то чтоб мы с ним когда-нибудь дружили, — подхватил Зеб, — но ладили нормально. На револьверах мы с ним шли голова в голову, но из винтовки я стрелял лучше. Мы с Флойдом побились об заклад, кто настреляет больше бизонов, и я выиграл. Ничего на этот счет тогда сказано не было, но Чарли это разозлило. Флойд все принял нормально, зато Чарли потерял на этом пари немало денег.

Зеб Ролингз откинулся на спинку стула и смотрел, как ему наливают вторую чашку кофе. Разговоры о старых временах как будто вернули его в прошлое и, взглянув на Джули, он увидел и в ее глазах отблеск воспоминаний.

Хорошие у них были времена после того, как он вернулся из Кастрюльной Рукоятки в Канзас-Сити, где его ждала Джули! Он прилично заработал на охоте, и они тогда жили обеспеченно. Поехали в Новый Орлеан, оттуда на пароходе в Галвестон. Он закупил партию скота, они вместе участвовали в перегоне стада в Канзас, где продали скот с хорошей прибылью. Он начинал думать, что нашел свой путь к успеху.

Но второе предприятие со скотом принесло одни убытки. Началось со стампиды в Нэйшене , когда у них разбежалась половина стада, и закончилось генеральным сражением с кайовами, в котором был потерян весь оставшийся скот, а Ролингз и его три спутника отбивали индейцев трое суток, не имея ни капли воды. Один из них умер, а Зеб вместе со вторым увезли своего товарища, полумертвого, перебросив его через спину единственной лошади.

Из этого путешествия он не привез Джули хороших вестей. Она приехала в Додж-Сити встретить его, и тех немногих денег, что у них оставались, едва хватило, чтобы спуститься по реке и вернуться в Техас. Зеб Ролингз поехал в Остин и вступил в ряды Техасских Рейнджеров . Он служил там два года.

Потом он был маршалом в маленьком скотоводческом городке в Западном Техасе, когда снова объявился Чарли Гант. Еще перед тем, как Зеб взялся за эту работу, ему рассказали о заведении Ганта — в этом салуне произошло несколько убийств, и, по крайней мере, два человека, крупно выигравшие в карты, были убиты после того, как вышли оттуда.

Зеб Ролингз пришел туда, посмотрел, послушал разговоры и провел тщательное расследование. А потом какого-то человека ударили ножом и бросили умирать за салу ном. Но он прожил достаточно долго, чтобы рассказать Зебу, что случилось это в салуне и по приказу Ганта — или, по крайней мере, с его ведома.

Доказательств, достаточно убедительных для суда, было не найти, да и суда никакого не было на сотню миль вокруг, так что Зеб отправился в салун и прошел к бару. Чарли сам подошел обслужить его.

— Нет, — сказал Зеб, отказавшись от выпивки. — Я закрываю твое заведение, Чарли.

Чарли Гант только глянул на него. Помолчал с минуту и сказал:

— Не валяй дурака. Не можешь ты меня закрыть.

— Я закрою твою лавочку в двенадцать часов, и это так же точно, как то, что в это время полдень наступит. — Было около десяти утра. — В два часа отходит почтовый дилижанс. Чтоб ты в нем сидел.

Гант засмеялся, но видно было, что ему не до смеха.

— Ты дурака валяешь, Ролингз. Я закрываться не хочу, а силком ты меня не закроешь.

— Если я смогу найти доказательства, что это ты совершал убийства, — тихо ответил Зеб, — так ты покинешь этот город только в кандалах и под стражей. Считай, что я даю тебе шанс избежать виселицы.

Зеб Ролингз никогда не сможет забыть это утро. Он вышел из салуна на освещенную ярким солнцем улицу, не представляя, как ему удастся заставить Ганта закрыть свой кабак.

В одиннадцать часов в городок въехали двое из людей Ганта. Один из них отправился к платной конюшне и занял пост перед входом. Второй, после разговора с Гантом, пришел к конторе маршала, пересек улицу, сел на краю тротуара, свернул сигарету и закурил.

Без четверти двенадцать в канцелярии маршала появился хозяин городского банка и еще несколько горожан с дробовиками и винчестерами.

— Ролингз, если вы решились, так мы тоже с вами. Им хочется драки — ну, так они ее получат.

— Спасибо, — сказал Зеб, — но вы пока посидите здесь в конторе. Дайте мне самому это дело уладить.

Они были разочарованы, и это его не удивило, потому что, как и в большинстве западных городков, мясник, булочник и фонарщик когда-то были ковбоями, ветеранами Гражданской Войны и войн с индейцами, и им постоянно хотелось снова очутиться в седле.

Ролингз вышел через задние двери, проскользнул между двумя зданиями и через боковую дверь проник в пустующий магазин. Оттуда он выбрался на крышу.

Это здание было возведено одним из первых, когда городок только строился и набеги команчей были вовсе не редкостью. Вокруг всей крыши шел парапет высотой в три фута, с бойницами через каждые несколько футов. Некоторые из этих бойниц смотрели на фасад салуна, и Ролингз давно уже заметил, что из них можно бить и по первому, и по второму этажу.

Зеб Ролингз захватил с собой кусок жестяной печной трубы с одним сплющенным концом — вместо рупора. Вот в эту трубу он и прокричал:

— Ну, Гант! Пять минут!

Человек, расположившийся напротив канцелярии маршала, выронил сигарету и завертел головой. Он давно уже нервничал из-за неожиданного подкрепления, собравшегося с дробовиками и винтовками, а теперь был по-настоящему перепуган. Но, куда Он ни глядел, никого видно не было. Внутри салуна засел Гант вместе со своими двумя барменами и тремя крупье — все были вооружены и готовы к бою.

Пять минут все тянулись…

Они закончились с громовым выстрелом бизоньей винтовки Спенсера пятьдесят шестого калибра. Зеб на время отложил свой «Винчестер» ради психологического эффекта — оружие это производило истинно пушечный гром.

Первый выстрел он направил в столб навеса, на который опирался наблюдатель. Тяжелая пуля ударила с чудовищной силой, сокрушила столб и осыпала бандита градом щепок.

Ролингз немедленно повернулся и, выстрелив через другую бойницу, разнес фонарь над вторым наблюдателем, обдав его градом стекла и дождем масла. Оба наблюдателя кинулись искать убежище, и Ролингз подогнал одного из них очередным громовым выстрелом из «Спенсера» — пуля ударила в стену буквально под носом у того.

Теперь Зеб направил винтовку на салун, где засевшие все еще не могли найти его, и начал пристреливаться. Первый выстрел разнес в клочки колесо рулетки, которую Гант привез из-за границы за большие деньги; вторая пуля ударила в стойку бара, за которой мог кто-то прятаться; третья разбила большое зеркало за баром. Последняя расщепила подоконник справа от входной двери.

Очередные семь патронов были приготовлены заранее, и он быстро перезарядил винтовку . Хладнокровно и методично он продолжал разрушать салун тяжелыми пулями пятьдесят шестого калибра. Он разбивал бутылки на задней стойке и простреливал каждое возможное укрытие.

Когда патроны в магазине кончились, он снова перезарядил винтовку и снова прочесал выстрелами салун от пола до потолка, от стены до стены.

В ответ прозвучал выстрел со второго этажа, но его это не встревожило. Он переходил от одной бойницы к другой, а глинобитные стены вокруг выдержали бы любое попадание, кроме разве что пушечного снаряда.

И наоборот, тонкие стены помещений над салуном не могли бы остановить никакую пулю. Пуля сорок четвертого или сорок пятого калибра пробивает семь-девять дюймов сосны, а его пушка пробьет куда больше. На этой дистанции — меньше шестидесяти футов — пуля «Спенсера» прошьет этот салун от стены до стены, ну, разве что в толстой балке увязнет.

Выбирая все мыслимые места, где человек мог укрыться и все-таки видеть достаточно, чтобы отстреливаться, Ролингз продолжал прочесывать салун винтовочным огнем. Он не собирался подстрелить кого-нибудь, просто хотел показать, что имел в виду именно то, что сказал.

Никто и не был убит, но четверо людей в салуне получили мелкие ранения и все были готовы немедленно убраться из города. Гант уехал, но поклялся возвратиться.

И действительно возвратился через два месяца вместе с двумя наемными стрелками. Время они выбрали удачно — подловили Зеба Ролингза в тот момент, когда он выходил из ресторана «Ай-Экс-Эл». Они поймали его прямо в дверях, и первая пуля опрокинула Зеба, буквально впечатала в стену. Но эта пуля спасла ему жизнь, потому что за ней последовал залп из двухствольного дробовика, который оставил в двери дыру размером с человеческую голову. Хотя Ролингз был ранен, это его не вывело из игры. Он начал стрелять прямо из дверей, а потом сумел выбраться на улицу.

Его первый выстрел убил лошадь, второй задел одного из наемных стрелков. В последующей перестрелке оба наемника были убиты, а Ганту пуля попала в живот — но отскочила от большой прямоугольной латунной пряжки на поясе. Пряжка, точнее бляха, была большая и массивная, и это спасло ему жизнь.

Вторая пуля скользнула вдоль ребра в нескольких дюймах от сердца, и Гант, перепуганный насмерть, удрал из города. Через несколько недель царапины под бляхой исчезли, но шрам на душе Чарли Ганта остался надолго.

В следующем году маршал Соединенных Штатов , работавший на Индейской Территории, пригласил Ролингза к себе в помощники — конечно, после того, как он оправился от четырех ран, полученных в этой схватке.

Тут работы хватало. Территория была наводнена преступниками. Некоторых из них покрывали индейцы, изгнанные из своих племен, но большинство были предметом ненависти индейцев. Индейское население восточной части Территории относилось в основном к Пяти Цивилизованным Племенам — это были чероки, чокто, чикасо, крики и семинолы. Большинство из них жили как белые люди. Многие имели образование, многие были ветеранами Гражданской Войны, предки многих воевали вместе с Джексоном — или против него.

Индейцы нравились Зебу Ролингзу, особенно оседжи. Работа доставляла ему радость. Хороший следопыт, привычный к седлу, он заслужил уважение даже среди преступников, за которыми гонялся и которых доставлял в суд.

Именно один из них предупредил его.

Дел Мегжесон был конокрадом, умелым и удачливым. За свою полную приключений жизнь он несколько раз грабил почтовые дилижансы, угнал сколько-то там коров, воевал с индейцами, погонял упряжку на торговой трассе. Он был объявлен в розыск за убийство на Кэбин-Крик, Зеб Ролингз отправился по следам и нашел его.

Дел заметил отблеск света на звезде и потянулся за револьвером. Но Зеб Ролингз остановил его. «Не смей! — сказал он резко, и его приказ отдался эхом в речном ущелье. — Дел, ты у меня на мушке!»

Дел Мегжесон, парень не дурак, замер на месте. Он сейчас был легкой добычей и прекрасно это понимал. Перевел дух и расслабился.

— Я тебя не вижу, — спокойно сказал он, — и голоса твоего раньше не слышал, но в здешних краях только один человек мог бы меня вот так обломать. Ты, видать, Зеб Ролингз.

— Расстегни оружейный пояс, Дел, и дай ему упасть на землю.

Мегжесон с чрезвычайной осторожностью выполнил приказ. Он знал, что неосторожность может стоить ему жизни.

— Проходи к костру, — сказал он. — Кофе поспел, а если ты меня выслеживал, то тебе пришлось ехать долго.

Зеб спрятал револьвер в кобуру, Дел заметил это и улыбнулся. Ему нравились смелые люди, и еще ему нравился тот, кто рассказал ему о пользе сомнений .

Зеб собрал оружие и сложил его у себя за спиной.

— Конечно, мне стоило бы обыскать тебя, но я поверю тебе на слово. Есть у тебя еще оружие?

Дел заколебался, потом рассмеялся.

— С тобой нелегко, маршал… — Осторожно, двумя пальцами — большим и указательным — он вытащил из-за пояса «Дерринджер» и бросил его Зебу через костер.

Много часов просидели они у огня, толкуя про Запад, обмениваясь разными историями. И вот на следующее утро, когда они пили кофе, и выложил Дел свое предостережение…

— Зеб, — неожиданно сказал он. — Хочу я тебе дать один совет. Тут, на Территории, вертится Чарли Гант, и он собирается натравить на тебя Флойда.

Всю историю он выложил во время долгого пути на восток, в Арканзас. Братья Гант, которые работали вместе с разными бандами преступников, в конце концов связались с бандой Кэда Пиккета. Чарли был мозгом банды, вместе с Кэдом и Флойдом, но Флойд уже успел печально прославиться в Техасе и в Нэйшене. Его несколько раз объявляли в розыск, за ним числилось одиннадцать убийств, в семи случаях подтвержденных свидетелями.

— Зеб, помни: Флойд — парень быстрый. Чертовски быстрый, а Чарли накручивает его на убийство. Чарли никогда не успокоится, пока ты живой.

— Спасибо…

Помериться силами пришлось раньше, чем он ожидал.

Когда одним прекрасным солнечным утром Зеб Ролингз подъехал к магазину в Богги-Депо, он вовсе не думал о Гантах. Дело у него было простое: найти и арестовать индейца по имени Сандерс, которого разыскивали за убийство.

Зеб остановился в Форте Уошито, и тут кто-то сказал ему, что он может найти этого человека в Богги-Депо. Какой-то незнакомый метис добровольно сообщил эти сведения.

Магазин представлял собой длинное низкое здание с шаткой крышей и навесом от солнца. В кресле у дверей сидел человек, как будто дремал. Лошадей у коновязи не было.

Зеб толкнул дверь, вошел внутрь, и в то же мгновение понял, что попался. Лавочник, незнакомый ему, стоял за прилавком, и лицо у него было белое и напряженное.

Зеб скосил глаза налево и увидел Флойда Ганта, который стоял у небольшого бара в углу. Он опирался локтем на стойку, но правая рука со стаканом виски была всего в нескольких дюймах от рукоятки револьвера. Рядом с Флойдом у бара стоял второй человек, в котором Зеб сразу узнал Кэда Пиккета — по портретам на объявлениях о розыске и вознаграждении.

Тут подал голос Чарли Гант — он находился в дальнем конце помещения, у боковой двери.

— А мы тебя ждали, Ролингз, долго ждали…

Зеб не остановился, а прошел к бару, не обращая внимания на Чарли.

— Привет, Флойд, — сказал он, — я слышал, у тебя много дела последнее время.

Флойд Гант был небольшого роста, но плотный и крепкий. Грудная клетка у него была выпуклая, плечи широкие и мощные. На толстой мускулистой шее сидела массивная квадратная голова, покрытая густыми черными кудрями.

— Ты за мной охотишься? — спросил Флойд.

— Нет. Собственно, мне подсказали, что где-то здесь вертится индеец по имени Сандерс. Знаешь такого?

— Подсказали? — глаза Флойда обшаривали его.

— Да, один полукровка в Форте Уошито мне сказал. Сандерс разыскивается за убийство.

— И на нас, значит, ты не охотишься?

— Я делаю ту работу, что мне поручают, — отвечал Зеб, — а на вас, ребята, мне пока никто ордера не выдавал.

Зеб остановился так, чтобы Чарли не мог выстрелить в него сзади — побоялся бы попасть во Флойда; а если Кэд потянется за револьвером, то должен понимать, что это будет стрельба в упор, в сумятице, когда пострадать может каждый, а то и все вместе. Такая позиция никому не пришлась по вкусу, но только один Флойд оценил тактику Зеба.

Он улыбнулся, показав красивые сильные зубы.

— Сколько тебя помню, ты всегда был сообразительным парнем, Зеб, — сказал он. — Не упустишь случая какой-нибудь трюк провернуть, верно?

— Э-хе-хе… вообще-то да… а вот на этот раз, кажется, упустил. Уж слишком кстати подвернулся этот метис со своей подсказкой. Надо было мне сообразить, что это кто-то на меня закинул крючок с наживкой.

На глаза Флойда как будто набежала тень,

— Ну, я бы не стал так говорить, Зеб. На такой трюк любой попался бы… — Он помолчал. — Даже я. Мне бы и в голову не пришло…

И вдруг Зеб Ролингз понял, что Флойд сказал правду. Он не знал. Чарли Гант устроил эту ловушку по своей собственной инициативе.

А Кэд знал? Зеб решил, что знал — уж как-то он занервничал при виде реакции Флойда.

Единственный человек здесь, который точно знает, чего хочет, это Чарли Гант; но Чарли, если не перейдет на другое место, вне игры. Кэд не решится что-нибудь делать, пока Флойд не начнет; а Флойд может вообще не начать, хотя здесь он самый опасный.

— Похоже на то, что это все чистая ошибка, — заметил Зеб, — ошибка, которая может очень дорого обойтись всем, кто в этом деле завязан. Я так думаю, было бы неплохо забыть обо всем, прямо здесь и сейчас.

Чарли Гант расхохотался.

— Когда мы тебя к стенке приперли? По-моему, это довольно глупое предложение!

— Сию минуту, — сказал Зеб, — никто на вас, ребята, не давит. Никто не выдавал ордера на арест кого-нибудь из вас. Но если сегодня что-то здесь случится, у каждого маршала и помощника на Территории будет только одна цель — отправить вас на виселицу.

— Да, ну? — сказал Чарли. — За нами и раньше гонялись!

— Федеральные маршалы? Которых граница штата не может остановить?

Не было смысла разговаривать с Чарли. В этой ситуации ключевая фигура — Флойд, как он решит, так и будет. У Зеба оставался один ход — обратиться прямо к Флойду, стать с ним лицом к лицу и разрушить все их планы. Они поймали медведя за хвост, и Зеб не собирался их отпускать. Если кто-то должен отпустить, так это они.

— Я бы сказал, Флойд, что мы тут все ввязались в историю, в которой кто-то может пострадать и никто ничего не выгадает — кроме Чарли, которому хочется, чтоб меня убили. Я буду рассматривать это как одолжение, если вы сейчас выйдете отсюда, сядете на коней и уедете.

Чарли снова рассмеялся.

А Флойд обдумывал его слова — Зеб это видел. Потом Флойд выплеснул остатки выпивки и поставил стакан на стойку.

— Я думаю, Зеб, это неплохая мысль, — спокойно сказал он. — Я думаю, это очень хорошая мысль.

Стул Чарли с грохотом полетел на пол.

— Флойд! — завопил он. — Ты что, рехнулся? Мы же его поймали! Он же у нас в руках!

— А кому он нужен? — спросил Флойд. — В следующий раз, Чарли, ты сам…

Зеб Ролингз застыл в ожидании. Он не решался отвести глаз от Кэда и Флойда, чтобы посмотреть, что делает Чарли; но в это мгновение Кэд Пиккет по чьему-то сигналу вдруг шагнул назад, и Чарли закричал:

— Кэд! Ты же сказал, что ты со мной!

И Кэд Пиккет выхватил револьвер.

Флойд закричал, но Зеб Ролингз начал действовать. Он схватил Флойда за руку, повернул и толкнул на Кэда — револьвер того выпалил в потолок.

Грохнул револьвер Чарли, пуля просвистела у Зеба над ухом, и тут он увидел, что Флойд поднимается с пола с револьвером в руке. Кэд Пиккет высвободился, его револьвер опускался, и Зеб выстрелил, всадил пулю в преступника, который был прямо у Флойда за спиной, и тогда Флойд тоже спустил курок и одновременно кинулся ему в ноги.

Зеб снова выстрелил, потом повернулся и быстро пустил пулю в Чарли, но тот отпрыгнул назад. Все это длилось какие-то секунды, но все равно Зеб запомнил на всю жизнь, какой был у Чарли вид, когда револьвер полыхнул прямо ему в лицо.

Потом Зеб ощутил удар пули, потом Флойд оказался на ногах и выстрелил в него. Между ними было едва десять футов, когда Зеб выстрелил. Две тяжелые пули сорок четвертого калибра опрокинули Флойда на спину. Зеб всадил обе пули прямо ему в сердце, стреляя в упор. Третий выстрел он послал в череп Флойду, а потом навел револьвер на Кэда.

— Нет! Не-е-ет! — закричал Пиккет.

Зеб повернулся, чтобы снова стрелять в Чарли.

Но Чарли Гант успел удрать — боковая дверь была распахнута настежь.

Вот так оно и кончилось. Пиккета он арестовал. Тот, хоть и был ранен, радовался, что остался жив.

А Флойд был мертв, и, Зеб Ролингз сожалел, что убил его, хоть он и был преступником, сожалел, потому что знал — это Чарли обманом вовлек собственного брата в перестрелку, которой тот вовсе не хотел.

Больше Чарли Ганта на Территории не видели, прошел слух, что он уехал в Монтану — но это было несколько лет назад.

Зеб Ролингз знал: нравится ему это или нет, но он повязан с Чарли Гантом до самой смерти, повязан ненавистью и злобой, засевшей в сердце Чарли.

И вот теперь Чарли вернулся, а Зеб Ролингз везет свою семью на уединенное ранчо, где он — по крайней мере, какое-то время — будет единственным работником.

И не было сомнений, что Чарли Гант это знает.

 

Глава двадцать вторая

Зеб Ролингз посмотрел на Джули, потом на Лилит.

— Я хочу, чтобы с этим было покончено, Лилит. Я не могу допустить, чтобы мои сыновья росли, постоянно ощущая нависшую над ними угрозу. Что-то в душе у Чарли Ганта постоянно гонит его и не дает покоя.

— А что будет с тобой? — настойчиво спросила Джули. — Что будет с тобой, Зеб Ролингз? Сейчас он оставил тебя в покое, он уехал из города. Мы тоже могли бы уехать, в любую минуту, но ты-то не хочешь уезжать.

— Мне сначала надо сделать кое-что, — тихо сказал он. — Мне придется сделать это, Джули.

— Бывали времена… времена, когда ты гонялся за кем-то, уезжал на недели, а то и на месяцы. Сколько раз случалось, что ты был ранен… как в то лето, когда тебя бросили умирать на Желтом Хребте. Ты бы и умер, если бы кто-то не проехал там случайно… Я никогда не жаловалась, Зеб. Я ничего не говорила. Это была твоя работа, и ты умел ее делать лучше, чем что другое. Но теперь — нет, это не твой город.

— Джули…

— Никто не просит тебя выступить против Чарли Ганта. Не ты сегодня должен охотиться на него. Мы можем уехать хоть сию минуту, а ты не хочешь… Мы могли бы позабыть обо всем этом, Зеб. Могли бы оставить все в прошлом. Мы можем уехать на ранчо, и там мальчики вырастут с чистой душой, не зная всей этой грязи. Времена меняются. Выгляни на улицу — ты увидишь, что теперь совсем мало людей носит револьверы, здесь, где раньше с ними ходили восемь человек из десяти. Лу Рэмси это уже понял. Подумай, Зеб. Неужели это так важно, чтобы именно ты ловил Ганта? Так важно?

— Да.

— Но почему? Потому что между вами старые счеты, которые вы никак не можете свести? Потому что когда-то он подстрелил тебя? Потому что ты думаешь, что не должен бросать дела, не закончив? Из-за твоей гордости, Зеб?

— Извини, Джули…

— Зеб! Опомнись! Я — твоя жена! Я — Джули, ты не забыл? Помнишь времена после нашей свадьбы в Солт-Лейк-Сити, когда ты работал на жиле Комсток? Помнишь пожар в Йеллоу-Джеке и Краун-Пойнте, когда ты часами помогал спасать людей? Разве меня там не было? Разве не была я прямо у устья шахты — варила кофе, держала наготове одеяла, когда ты выбирался наверх?.. Зеб! Так что же теперь?

— А теперь — Чарли Гант. Я заставил мальчиков пообешать, что они тебе не расскажут. Он сказал, что будет охотиться на нас, куда бы мы ни уехали… он намекнул, что сможет нанести мне удар через тебя, может быть — через мальчиков. Он сказал, что найдет нас… Я не могу оставить это просто так, Джули. Я не смогу никуда уехать с ранчо, потому что буду думать, что он заявится, пока меня нет. Он трус, Джули, и потому будет стараться нанести мне удар любым подлым способом… но он может меня достать только через вас… Кажется, я знаю, что он задумал, а если это так, то я сослужу службу закону.

Он резко повернулся и вышел за двери.

— Я думаю, нет на свете существа упрямее, чем мужчина с чувством чести, — сказала Лилит. — Клив был точно такой же.

И положила ладонь на руку Джули.

— Но ты не хуже меня знаешь, что на этот раз он прав; и поверь мне, так — лучше.

На улице затарахтела тележка, тонко позвякивала цепная постромка.

— По крайней мере, — добавила Лилит, — ты будешь ждать его не одна.

Откуда-то примчался Лайнус.

— А куда папа пошел?

— Вышел… ему надо уладить какое-то дело.

— Что-то случилось плохое? — Прескотт поднял глаза на мать. — Это Чарли Гант? Папа его не боится!

— В этом можешь быть уверен, — сказала Лилит. — Мальчики, а вы знаете какие-нибудь игры?

— Ты имеешь в виду, вроде как пятнашки и всякое такое? — спросил Лайнус.

— Или музыкальные стулья? — предположил Прескотт.

— Я имею в виду вроде как покер, — сказала Лилит.

— Покер?

— Пошли наверх, в комнату. Кажется, где-то завалялась у меня колода карт.

— Но мы никогда… мама нам не разрешает играть в карты.

— Это необходимая часть вашего образования, — резко сказала Лилит. — Мужчины, когда доходит до карт, совершенные идиоты, можете поверить женщине, которая была замужем за игроком. Но лучше знать, как это делается, потому что может прийти время, когда вам понадобятся такие знания… Ну, а попозже я вам покажу, как играют те, которые не хотят рисковать — я имею в виду людей, которые хотят исключить из игры случайность и сделать ее верным делом. Клив всегда играл честно, но он был обязан знать, как это делается, чтобы шулера не могли его надуть. По-моему, когда человек знает, что его могут надуть миллионом способов, это у него начисто отбивает охоту к картам. Ну, а теперь давайте сядем, и тетя Лилит покажет вам, как прячут карты в рукаве, что такое «жучок», «гладкий туз», «зеркало», «читатель» и «сдача второй» … Прежде всего надо изучить вероятности. Знаешь, Лайнус, девяносто девять человек из ста, играющих в карты или бросающих кости, за всю свою жизнь так и не выучиваются правильно оценивать шансы. Это дает честному игроку преимущество. Если он умеет правильно оценить вероятность того, что в прикупе придет нужная карта или что он наберет нужные очки, то может выиграть.

— Тетя Лилит, — запротестовала Джули, — ты думаешь, это обязательно рассказывать им?

— Безусловно. А теперь помолчи, Джули, и дай возможность старой леди — о небеса, неужели у меня язык повернулся выговорить такое? — хоть раз вести себя так, как ей хочется… Так вот, ребята, почти все в жизни — это азартная игра. Возьмите, скажем, золотые шахты — мы на этом деле несколько раз делали состояние, и по крайней мере два из этих состояний ушли обратно в землю, когда мы вкладывали их в очередную шахту, пытаясь заработать еще… А я вам не говорила, где мы добыли последнее наше состояние? Из самой первой заявки, что у нас была… ее мне оставил в наследство человек, с которым я, бывало, беседовала, подбодряла и всякое такое. Так вот, он мне оставил эту заявку, мы с Кливом туда приехали — и обнаружили, что она выработана дочиста, ну, мы ее и бросили. А через несколько лет, когда мы разорились, Клив как-то подумал о ней, и вспомнил, что видел там точь-в-точь такую формацию пород, как в одной из лучших шахт на жиле Комсток… Когда мы в первый раз увидели этот участок, все искали золото — только о золоте они могли тогда думать, а на Комстоке все время лезла под ноги эта черная порода. В конце концов нашелся человек, который исследовал ее, и оказалось, что камень» который все проклинали и выбрасывали в отвалы, — это серебро! Ну, в общем, вспомнил Клив эту формацию, вспомнил, что в отвале была черная порода, и мы вернулись туда. Истратили все, что у нас оставалось, на бобы, солонину и маленький мешочек муки. Мы сами разрабатывали этот участок, надо было набрать достаточно руды для отправки. Клив. начал копать там, где заметил эту формацию, а потом нашел немного пороха, который остался от старых работ, и использовал его. Он набрасывал руду в тачку, а я ее вывозила наружу. Я вывозила по пятьдесят-шестьдесят тачек в день, готовила еду, стирала… но мы все-таки добыли черт знает сколько тонн этой руды и отправили ее. Конечно, это было серебро, и мы хорошо заработали!.. Ну, ладно, Лайнус, смотри сюда. Вот так надо держать колоду, чтобы сдавать снизу, а самую верхнюю карту выдвинь немного за край колоды, и сдвигай ее назад, когда вынимаешь нижнюю карту. И вот что еще запомни. Умный игрок никогда не выделывает никаких чудес с колодой — оставь это для фокусов. Это даже полезно — выглядеть этаким неуклюжим, вот так примерно…

* * *

Зеб Ролингз шагал вдоль широкого прохода между двумя рядами стойл в платной конюшне. Его фургон, нагруженный домашними пожитками, стоял перед одним из стойл. Зеб поднял крышку длинного, узкого ящика, привязанного к борту, и вытащил оттуда чехол с винтовкой. Вынул «Винчестер» из чехла и начал вставлять в магазин патроны.

В дверь у него за спиной вошел Лу Рэмси, и Зеб оглянулся на него.

— Я заберу у тебя эту винтовку, Зеб, — сказал Рэмси.

Зеб посмотрел на него, но не повернулся, чтобы отдать винтовку. Просто вставил в магазин очередной патрон.

— И твой револьвер тоже.

— Извини, Лу, но я не могу тебе подчиниться.

Лу Рэмси откинул полу пиджака и положил руку на рукоятку револьвера. А вторую руку протянул к Зебу.

Зеб показал на руку, сжимавшую револьвер.

— Я думал, ты больше не пользуешься этой штукой.

— Я ею воспользуюсь, если буду вынужден. И лучше б ты меня не заставлял ею воспользоваться.

— Лу, — тихо сказал Зеб, — сейчас я выйду отсюда, и эта винтовка будет со мной.

— Чтобы убить Гранта.

— Может быть… а, может, это я буду убит. Ты ведь именно так и думаешь, не правда ли, Лу? Что тут вопрос простой — или он, или я, чисто личное дело. Ну, оно может так обернуться. Если я осяду вместе с семьей, а он начнет на меня охотиться… а он точно начнет — он мне это почти что прямо сказал… Так оно и случится, если только я не остановлю его сегодня, не поймаю на горячем, прямо во время нарушения закона. Тогда это будет дело закона — убрать его подальше и надолго. Закона, Лу. Но без твоей помощи у меня мало шансов.

Лу медленно вытащил револьвер.

— Давай сначала винтовку.

Зеб протянул было к нему винтовку, но в последний миг резко взмахнул стволом. Удар пришелся Рэмси в висок, и он рухнул, как подкошенный.

Зеб быстро повернулся и вышел из конюшни.

Паровоз уже свистел, приближаясь к станции, и он не стал терять время.

Он знал, что ему надо сделать, и знал, как трудно будет сделать это в одиночку. Он купил билет и сел в поезд, как только тот остановился. Торопливо нашел свободное место, нырнул на сиденье и накрыл лицо газетой, как будто спит.

«Если Лу появится достаточно быстро, он меня остановит, и на этот раз я уже не удеру, у меня больше рука не поднимется оказывать сопротивление…»

Зеб ценил Лу очень высоко… и очень хорошо понимал, как ему трудно.

Он ждал с пересохшим горлом, ловя каждый звук в вагоне и снаружи, на платформе. Каждый торопливый шаг, каждое едва заметное движение заставляли его думать, что он раскрыт и в следующее мгновение газета будет сорвана с его лица.

Неожиданно вагон дернулся, паровоз пыхнул и выплюнул струю пара, большие ведущие колеса начали медленно поворачиваться. Он услышал топот бегущих ног по платформе, кто-то запрыгнул в поезд. Зеб остался там, где был, по-прежнему с накрытым лицом.

Колеса стучали все чаще; впереди пыхтел паровоз, постепенно набирая скорость… протяжно прозвучал свисток.

Только когда поезд набрал скорость, Зеб убрал газету и огляделся вокруг, разыскивая Рэмси или кого-нибудь из людей, которых он видел с Чарли Гантом.

Не меньше часа поезд будет пересекать дикую равнину с редкими выемками на тех участках, где линия прорезала холмы. Ни разу он не замедлит хода, не будет ни одного места, где грабители смогли бы остановить его.

Зеб вынул из кармана сигару и раскурил ее. Это была единственная роскошь, которую он себе позволял. Сел обратно на свое место и начал думать об участке железнодорожной линии, лежащем впереди. Он знал здесь каждый фут, и мысленно оценивал все возможные места…

Но, в конечном счете, не так уж важно, где они остановят поезд. Независимо от этого придется вступить в схватку с ними. Однако, более чем вероятно, что это случится в горах.

Поезд, как обычно, состоял из локомотива с тендером, багажного «экспрессного» вагона, одного пассажирского, двух открытых платформ и служебного вагона. Одна платформа была загружена свеженапиленными бревнами, вторая — бухтами колючей проволоки. На платформе с колючей проволокой находилась вспомогательная паровая машина — «донки» .

Подошел проводник, чтобы забрать билет, Зеб поднял на него глаза.

— Сколько людей в служебном вагоне?

— Всего один. Тормозной кондуктор.

— Он вооружен?

— А зачем ему оружие?

Проводник взглянул на звезду у Зеба на жилете.

— Вы опасаетесь неприятностей?

Зеб Ролингз сел ровно.

— Да. Опасаюсь. Вы знаете, что везете?

— Конечно.

— Так вот, многие другие тоже знают. Слишком многие.

— Я не хочу, чтобы пострадали пассажиры.

— И я не хочу, да только защиты для них в этом вагоне никакой нет.

— Может, за спинками сидений? — предположил проводник.

Зеб глянул на него неодобрительно.

— Видно, что в вас никогда не стреляли из револьвера сорок четвертого калибра. Пуля запросто пробьет Спинки четырех, а то и пяти сидений, пока застрянет. А, может, и больше.

Он встал и медленно пошел по вагону, разглядывая каждого мужчину в поисках знакомых лиц. Конечно, с Грантом могли работать люди, которых Зеб никогда не видел, а не только те, которые встречали его на станции. Любой человек в поезде мог оказаться одним из них.

Зеб взял винтовку, прошел по вагону вперед и перебрался на площадку багажного вагона. Дверь была не заперта, он вошел внутрь — и увидел глядящий ему в лицо шестизарядный револьвер в умелой руке маршала Лу Рэмси. На голове у него была повязка. За спиной у него Зеб увидел Стовера, Клея и Симса.

— Ты уж прости, Лу.

— Ладно, — раздраженно ответил Рэмси, — в конце концов, это заставило меня оказаться здесь, разве не так?

 

Глава двадцать третья

Чарли Гант направился к лошадям и проверил копыта у каждой по очереди. Это были великолепные лошади, тщательно отобранные по резвости и выносливости, но главное — по резвости. При отходе первый бросок будет очень важен — чем больше расстояния смогут они оставить между собой и местом преступления, тем лучше.

Он спланировал каждую деталь ограбления с бесконечной тщательностью, и лошадей проверили в деле, чтобы узнать, чего* можно от них ожидать. Им предстоит сначала трехмильный бросок на полном скаку, потом полмили рысью, полмили шагом, а потом короткий рывок. Участок, где лошадям придется идти шагом, проходит по лесу, и всадники будут двигаться раздельно, хотя и в пределах видимости, а потом они сделают короткий рывок через открытое место до следующей рощицы.

Через час после начала отхода их будет ждать подстава — сменные лошади. Седла, которыми люди будут пользоваться на первом этапе, все ворованные, их бросят вместе с ворованными лошадьми. Пересев на других коней, они въедут в ручей и будут двигаться по воде чуть больше мили. Дно у ручья песчаное, серьезных препятствий по дороге нет. Такой маршрут заставит погоню потерять время на поиски места, где они выедут на берег, а выедут они по песчаной промоине, где от копыт останутся лишь углубления в песке, но не четкие следы, которые можно опознать. Выезжать из промоины они будут по отдельности, в разных местах, чтобы еще больше запутать погоню. Через три часа они снова сменят лошадей, на этот раз времени уже будет достаточно, чтобы перебросить седла.

На следующий день после ограбления, в полдень, они будут сидеть за обеденным столом на ранчо более чем в сотне миль от места преступления, да еще в другом штате, с друзьями, готовыми присягнуть, что они не покидали ближних окрестностей.

По всему маршруту есть несколько водопоев — некоторые из них известны одному только Ганту; раньше знали о них еще считанные индейцы, но они давным-давно умерли. Не зная этих водопоев, любая погоня провалится. В одном месте, где на некотором расстоянии водопоев не было, он приготовил тайники с водой, чтобы напоить коней.

План был защищен от всяких неожиданностей.

И теперь, сидя недалеко от путей, Гант снова повторил своим людям весь маршрут, чтобы быть уверенным, что каждый все понял. План безукоризненный; даже если не все пойдет, как намечено, если кого-то из них отрежут преследователи, ему просто надо будет воспользоваться другим укрытием, не менее надежным.

Каждый из пяти человек, отобранных им для участия в нападении на поезд, был в розыске за убийство.

— Если начнется стрельба, — инструктировал он их сейчас, — стреляйте так, чтобы убить. Если у кого-то соскользнет маска, убивайте каждого, кто окажется достаточно близко, чтобы увидеть лицо.

— А как насчет охраны?

— Охранника зовут Клей, в вагоне он будет один. Дверь в том конце вагона, что ближе к пассажирскому, будет заперта, а та, что со стороны тендера, будет еще и закрыта на засов. Скоба засова на той стороне, что обращена к пассажирскому вагону, поломана, и ее не починили. Ну, а дверной замок можно разнести одной пулей — так мы и войдем… А теперь запомните: когда мы доберемся до реки, переправляться будем ниже Каньона Пирамиды; как только окажемся на другой, стороне, обрежем канат и пустим паром по течению. Но я уверен, что мы оторвемся от погони задолго до этого.

— Так здорово звучит, что поверить страшно, — сказал с восхищением. Дженкс. — Ни разу не видел, чтоб дело было так тщательно спланировано.

— Поработаешь со мной, — коротко ответил Гант, — увидишь, у меня все дела так планируются.

Он выбрался из лощинки, где они ожидали, — еще раз посмотреть на железнодорожную линию. Завал из бревен и камней заставит машиниста остановить паровоз, тут они и окажутся в поезде, без всякого труда.

Он снова перебрал в уме каждый шаг, пытаясь найти слабое место, которое он мог пропустить раньше. Но слабых мест не нашлось.

Дженкс, Индеец, Чарли, Цыган Уэллс и Айк Филлмор уже работали с ним раньше. Новый человек только один — Лунд, но этот имел больше опыта, чем любой другой. Беспокоиться, было не о чем. Но тогда что же его тревожило?

Зеб Ролингз.

Этот человек приносил ему несчастье, самое черное невезение; каждый раз, когда их дорожки пересекались, дело оборачивалось скверно. Ролингз стал для него чистым наваждением, и его надо убить уже за это одно, даже если б не было никаких других причин.

Но сначала — его жену и детей.

Ролингз должен видеть, как они умирают, и знать, что ничего не может сделать, с ума сходить от собственного бессилия… Гант задумчиво перебирал людей, которые сейчас были с ним. Только Лунд и Индеец Чарли годятся, чтобы взять их с собой на это дело.

Он раздраженно сплюнул. Его зло брало, когда он вспоминал, какое испытал потрясение, когда на станции, едва повернувшись, увидел Зеба Ролингза. Он и понятия не имел, что тот в Аризоне, потому что после схватки в Богги-Депо уехал с Индейской Территории, отправился на север и несколько месяцев жил тихо, работая на железной дороге в Дакоте.

Гант сидел без дела в Джимтауне, крохотном городишке на Северной Тихоокеанской линии, когда к нему заявился Лунд и рассказал о перевозках золота. В Дедвуде их поджидал Дженкс, а Филлмора они подобрали в Шайенне по дороге на юг.

Они тщательно избегали всех знакомых мест и прибыли в Аризону с другой стороны, из Калифорнии, после того как съехались все вместе на маленьком ранчо, принадлежавшем Индейцу Чарли. Никто их не видел, никто не знал, кто они такие; и тут вдруг они наткнулись ни на кого другого, как на Ролингза…

Гант поднял глаза от завала и внимательно посмотрел на голые мрачные горы по другую сторону. Именно через эти горы им скоро ехать, потому что в полумиле отсюда они пересекут железнодорожную линию и углубятся в холмы.

Ролингз! Ганту никогда не забыть того дня в Богги-Депо, когда Ролингз стоял и стрелял так хладнокровно, будто в тире. Гант готов был поклясться, что никто — вообще никто на свете — не может опередить в стрельбе его брата. Ни Хардин, ни Хикок, ни Эллисон, ни один из них…

Он посмотрел на часы. Пора.

Вернулся к лагерю.

— Загасите костер и садитесь на лошадей.

Само ограбление обговаривать не было нужды, они уже это сто раз обсудили. Он повернулся к Филлмору.

— Ты только не забудь, Француз, перекрыть служебный вагон. И если тормозной кондуктор начнет дергаться, пристрели его на месте!

Где-то далеко засвистел паровоз.

Они сели на лошадей, проверили снаряжение. Чарли Гант двинулся впереди всех вниз по склону, к завалу.

Выемка здесь была узкая, и, устраивая завал, они постарались придать ему такой вид, будто сполз один из склонов выемки. Осматривая хаотичное нагромождение бревен и камней, Чарли Гант подумал, что вряд ли случайный взгляд заметит что-то подозрительное.

Он нервничал, хотя оснований для тревоги не было. Он спланировал это дело лучше, чем какое-нибудь из прежних, а его планы обычно срабатывали. Даже Флойд признавал, что никто не может планировать дела лучше его.

Флойд…

Что это он вспомнился сейчас? Ну, допустим, Чарли тогда остался бы и вмешался в перестрелку с Ролингзом. Мог бы он спасти Флойда, когда тот уже начал стрелять? Сейчас этого никак не узнаешь.

Все равно, неплохо бы, чтоб Флойд мог сейчас оказаться здесь. Он был парень стойкий… единственный, на кого всегда можно было рассчитывать и полагаться.

Но мог ли Флойд полагаться на тебя?

Непрошенный вопрос засел в мозгу, Чарли выругался и дернул поводья так, что лошадь встала на дыбы. Он успокоил ее, но на душе все равно осталось мерзко.

Он вытащил револьвер, проверил действие механизма и заряды. Оглянулся на остальных.

— Готовы? — спросил он.

— Готов!.. Конечно!.. А как же! — донеслись ответы.

Это ребята что надо. Но все равно, хотел бы он, чтобы Флойд оказался здесь…

Снова засвистел паровоз, он услышал далекий стук колес, который так сильно напоминал ему шум ветра в соснах, в большом лесу. Стук колес разносился по долине, докатывался почти до самых гор.

Может, было бы лучше устроить засаду подальше от города? А-а, все равно поездной бригаде и пассажирам придется расчищать пути, прежде чем поезд сможет ехать дальше, а на это уйдет много времени. И потом, это место дает возможность быстро отойти через долину. Конечно, отход Предстоит нелегкий… но надежный и достаточно безопасный, если они провернут все, как он запланировал.

Он их уведет, они исчезнут на несколько недель… а потом он навестит ранчо, куда собирается Ролингз. При этой мысли у него кровь закипела в жилах.

Снова засвистел паровоз.

Чарли Гант тронул коня и шагом поехал вперед, остальные последовали за ним.

Осталось всего минуты три или четыре.

 

Глава двадцать четвертая

В багажном вагоне было очень тихо и очень жарко. Зеб Ролингз поставил винтовку между ног и вытер ладони о штаны. Ожидание — это чистый ад. Вечно сидишь и психуешь…

Он чувствовал, что решающий момент надвигается — во рту пересохло, в животе — противное тошнотворное ощущение. Хватит. Пора уже с этим делом покончить раз и навсегда. Одному из них придется умереть. Чарли Гант — как бешеный пес, который грызет и кусает всех на своем пути в безумной жажде уничтожения.

«Лучше иметь дело со смелыми людьми, — подумал Зеб, — смелого человека я боюсь меньше, чем труса. У труса нет совести, он ни перед чем не остановится… Флойд. Гант — вот это был настоящий человек. Преступник, но превосходный человек во всем, надежный человек. С ним ты всегда твердо знал, чего можешь ожидать.»

Они вместе сражались против индейцев, вместе стреляли по остановленному стаду бизонов , спали под одной бизоньей шкурой. Когда в Кастрюльной Рукоятке начинаются ветры, человек согласен на любое укрытие.

Если бы не влияние Чарли, то Флойд, возможно, никогда не стал бы преступником, да и так он, пожалуй, начинал скорее для забавы, а не всерьез. В те времена многие ковбои позволяли себе угнать несколько голов скота, чтобы было на что купить выпивку или продержаться тяжелую зиму.

На бизоньих пастбищах Зеб не раз делил костер с Флойдом Гантом — они никогда не дружили по-настоящему, но и никакой вражды друг к другу не ощущали. Между ними всегда существовало невысказанное напрямую соперничество, какое возникает между двумя людьми, почти равными в своем деле; в охоте на бизонов Флойд превосходил всех — кроме Зеба.

Но утверждать это безоговорочно Зеб не стал бы, если говорить всерьез. Уж слишком много тут зависит от везения. Ты можешь точно прицелиться, правильно учесть ветер — а бизон в этот момент поднимет голову, брыкнет ногой, отгоняя слепня, или просто перенесет вес на другую ногу. Достаточно, чтоб он перенес вес с одной передней ноги на другую, и пуля, вместо того чтобы пробить сердце или легкое, отскочит от лопатки или перебьет ногу. А бык с перебитой ногой может так взбудоражить все стадо, что рассчитывать на прицельный выстрел тебе уже не придется.

Если тебе удастся зайти против ветра, или так, чтобы он дул от стада к тебе, и если ты правильно выберешь момент, то сможешь остановить стадо и стрелять несколько часов… иногда. Они так и не приучаются бояться ружья, гром выстрелов для них ничего не значит. А в другой раз запах крови их вдруг встревожит, и тогда они удерут. А то еще раненый бизон, мечущийся из стороны в сторону, переполошит и спугнет стадо…

Зеб посмотрел на остальных.

— Жарко здесь, — сказал он.

Клей кивнул.

— Это уж точно. Мы вынуждены держать двери на замке.

— Где это будет, по-твоему? — неожиданно спросил Рэмси.

— Еще до Кингмена, уверен.

— А отходить, ты думаешь, они будут к Гуалапаи?

— Нет.

— С ними Индеец Чарли — он сам из Гуалапаи.

— Нет, не думаю. Гант сделает по-другому. Слишком он хитер, чтобы поступать, как все.

Паровоз засвистел.

— Прямо перед нами есть выемка, — озабоченно сказал Рэмси. — А Боулдер-Спринг совсем недалеко в горах, всего несколько миль.

Клей, помощник маршала, встал и направился в переднюю часть вагона. Поезд проходил плавный поворот, поэтому можно было увидеть путь впереди.

— Завал! — закричал он. — Там впереди завал!

— Мы сбавляем ход, — тревожно откликнулся Стовер.

Бросив винтовку, Зеб рванулся к дверям, выскочил наружу и взобрался на тендер, чтобы добраться до будки машиниста.

— Не останавливайся! — заорал он.

— Я не проеду через такой завал!

Зеб спрыгнул с тендера в будку.

— Открывай регулятор! — зарычал он. — На полный пар!

— Мы с рельсов сойдем!

У опушки кустарника рядом с путями Чарли Гант, не веря своим глазам, смотрел, как локомотив набирает скорость. Колеса молотили по рельсам.

— Вот дурак проклятый! — сказал он вслух.

Паровоз ударил в завал со страшным грохотом, камни, бревна и щебень полетели во все стороны. Удар был так силен, что Зеб и машинист покатились на пол. Зеб чуть не вывалился наружу, он едва удержался за поручень.

Щебенка была насыпана поверх бревен, уложенных поперек рельсов, а не между рельсами, и при ударе ее разбросало во все стороны. Паровоз остался на рельсах, но столкновение погасило скорость почти до полной остановки. Машинист, падая, отпустил ручку регулятора — может быть, и это способствовало замедлению хода.

— Отлично! — закричал Гант. — Налетай!

По будке застучали пули, одна ударила в уголь, обсыпав кабину мелкими осколками, как зарядом бекасиной дроби.

Зеб тщательно прицелился. Гант шел к путям, Зеб отлично видел его грудь. Но вдруг кто-то ударил его по руке, и пуля улетела в небо.

— Не будь дураком, Зеб! — сказал Рэмси. — Дай ему влезть в поезд! Ты хотел взять Ганта — так вот тебе случай поймать его на горячем!

Разъяренный Зеб хотел было обругать его, но тут же сообразил, что Рэмси прав. Если Гант будет убит не в поезде, то потом, когда все кончится, обязательно найдутся языки, болтающие, что он ухлопал Чарли Ганта просто так, ни за что ни про что, прикрываясь своей звездой маршала.

— Слушай! — Рэмси схватил его за руку. — Они забираются с хвоста, им придется пройти через открытые платформы, чтобы добраться сюда. Вот тут мы их и прихватим!

Они перебрались через кучу угля в тендере и бросились назад. В багажном вагоне Стовер, Клей и Симс ждали нападения с оружием наготове. Зеб и Рэмси перепрыгнули в тамбур пассажирского вагона и побежали в другой конец.

Кто-то из пассажиров схватил Зеба за руку.

— Что такое? Что там случилось?

— Оставайтесь на месте, — коротко бросил Зеб. — Попытка ограбления.

Какая-то женщина охнула, несколько мужчин вскочили на ноги.

— Сидеть, всем сидеть на месте! — приказал Рэмси. — А лучше ложитесь на пол.

Индеец, Лунд и Дженкс уже забрались в служебный вагон. Чарли Гант поднялся по ступенькам и нырнул в заднюю дверь.

— Все поднялись?

— Цыган на платформе с проволокой. А Французик остался с лошадьми.

— Хорошо! — Он резко повернулся к тормозному кондуктору, который стоял у стенки, бледный и испуганный. — А, ну, давай, тормози!

— Бесполезно. На таком ходу тормоз просто сгорит.

Гант свирепо ударил его револьвером, и кондуктор упал, как подкошенный. Чарли сунул револьвер в кобуру, схватился за маховик и завертел его. Колеса завизжали, но ход поезда не замедлился. От горящих тормозных колодок потянуло дымом.

— Ладно, заряжайте револьверы и двинули вперед! — Он посмотрел вперед, на прыгающие платформы. — До этого золота еще не близко!

С револьверами в руках они бросились вперед, перебиваясь через бухты колючей проволоки и бревна.

Зеб, Лу Рэмси и присоединившийся к ним Клей ждали внутри пассажирского вагона, а немногие пассажиры залегли на полу между сиденьями в переднем конце салона. Некоторые забаррикадировались чемоданами и постелям. Какая-то женщина с двумя маленькими детьми сидела на полу, прижимаясь к спинке сиденья, а на сиденье перед собой взгромоздила двухфутовой высоты тюк с постелью.

Гант перебрался через платформу с проволокой, чуть приотстав, чтобы Лунд и Индеец Чарли прошли первыми. Распахнув дверь, они кинулись внутрь — и были встречены залпом.

Индейца отбросило к стенке вагона, он сполз вниз. Лицо его исказила гримаса изумления и боли. Он принялся отчаянно палить из револьвера — так загнанная в угол гремучая змея кидается на все, что видит перед собой.

Лунд заметил направленные на него стволы за долю секунды до первого выстрела, бросился на пол и начал стрелять. Его первая пуля попала в Клея и наполовину развернула его. Клей попытался пустить в ход свой револьвер, и Лунд выстрелил снова, а потом вскочил на ноги. И увидел прямо перед собой глаза Зеба Ролингза.

Изрешеченный пулями, Лунд упал спиной на дверь. Она подалась под его весом, и он вывалился в тамбур.

— Ролингз! — шепнул он Ганту. — Там Ролингз!

Он закачался, схватился за тормозное колесо, однако не удержался и перевалился через ограждение площадки. Мгновение он еще цеплялся за опору, подняв кверху белое, залитое кровью лицо, но потом пальцы ослабли и заскользили.

Гант смотрел, заледенев от ужаса, на окровавленное, искаженное смертной мукой лицо, но тут пальцы Лунда разжались окончательно, и он полетел под грохочущие колеса. Раздался жуткий крик — а потом остался только стук колес…

Все это заняло едва секунду. В двери мелькнуло лицо Зеба, Гант выстрелил не целясь, впопыхах, и тут же прыгнул обратно на платформу.

Он схватился за бревна, почувствовал, как скользят пальцы по шершавой коре, но смог зацепиться. И с изумлением увидел, что оторвал ноготь, а из пальца течет кровь.

И вдруг его охватила паника. Здесь Ролингз! Это конец, смерть! Он отчаянно полез на бревна. Вскарабкался наверх, сел верхом на бревно, повернулся и выпустил все заряды из револьвера в дверной проем — а потом соскользнул вниз и пополз к платформе с колючей проволокой.

Цыган Уэллс, прикрывая его отход, стрелял из дверей служебного вагона, но Гант, оглянувшись назад, увидел, что Ролингз выскочил в дверь.

В панике Гант выстрелил снова; и только потом, пока полз дальше, оглядываясь со страхом, разглядел, что его пуля попала в трос, которым были связаны бревна, и надрезала его, почти перебила надвое.

Он не мог вспомнить, когда и где выбросил разряженный револьвер и вытащил второй. Он слышал, как приближается Зеб Ролингз, перелезая по бревнам, видел, как Цыган Уэллс пятится, чтобы укрыться в служебном вагоне. И тогда Гант ткнул ствол револьвера прямо в трос и выстрелил.

Туго натянутый проволочный трос лопнул со звоном, его конец просвистел мимо Ганта, как хлыст. Он спрыгнул на следующую платформу и полез через бухты проволоки. Он раздирал руки, рвал одежду о колючки, но не замечал ничего — он думал только о спасении.

И снова он с отчаянием глянул назад. Ролингз бежал по верху штабеля бревен, и на глазах у Ганта они начали расползаться и скатываться к краю платформы, когда поезд вписался в плавный поворот. И так же у него на глазах Ролингз исчез между бревнами… Гант ощутил, как рвется из груди дикий радостный вопль. С жестоким восторгом он все оглядывался назад, пробираясь по колючей проволоке.

Бревна не рассыпались полностью — их еще держал проволочный трос на переднем конце, но они разошлись гармошкой, одно опустилось вниз и почти чиркало по земле рядом с несущимся поездом.

Зеб Ролингз почувствовал, что проваливается, и изо всех сил пытался устоять на шершавых бревнах, расползающихся под ногами; но потом, удержанные передним тросом, они перестали двигаться.

Поезд вышел на крутую кривую, и тут конец бревна, свисающий наружу, попал между двумя большими камнями. Бревно жутко вывернулось и освободилось, чуть не столкнув платформу с рельсов. Платформа удержалась, но слабо закрепленный страховочный шкворень сцепки вылетел.

Поезд мчался по кривой на большой скорости, и под действием центробежной силы бревна поползли за борт платформы. Зеб почувствовал, как уходит у него из-под ног опора, завозился, высунулся из укрытия — и тут же пуля прорыла борозду в бревне рядом с ним. Бревна, цепляясь за землю, дергали платформу, сцепка не выдержала и расцепилась. Паровоз с багажным и пассажирским вагонами летел дальше по кривой, а платформы и служебный вагон замедлили ход, остановились, а потом медленно покатились обратно, под уклон.

Зеб услышал сзади страшный крик, потом донесся голос Рэмси:

— Стоп! Останови поезд! Сдай назад!

Еще одна пуля ударила в нескольких дюймах от головы Зеба, и он присел пониже за бревнами, перебросив револьвер в левую руку, чтобы поменьше высовываться.

И тут перед Гантом внезапно вспыхнула надежда. Зеб Ролингз оказался на платформе с бревнами, как в ловушке. Если и суждено Ганту когда-нибудь добраться до его шкуры, то сейчас этот миг настал. Чарли торопливо пробрался к вспомогательной паровой машине и спрятался за ней. Держа револьвер наготове, он выжидал удобного момента.

Зеб сидел на корточках между расползшимися бревнами, которые лишь частично прикрывали его. Чарли Гант затаился где-то там, то ли на платформе с колючей проволокой, то ли в служебном вагоне, но Зеб не решался поднять голову и посмотреть. Платформы и служебный вагон все еще скатывались под уклон — но не будет же этот уклон тянуться вечно… А там, вместе с Гантом, находится, по крайней мере, еще один бандит — Зеб видел, как он заскочил в тамбур служебного вагона.

Он ждал с револьвером в руке, готовый выстрелить при малейшей возможности.

И вдруг он услышал, как паровоз засвистел громче, и тут же в паровую машину со звоном ударила пуля.

Поезд… поезд сдает задним ходом! Лу Рэмси спешит на помощь!

Гант ждал, прячась за паровой машиной. Постепенно панический ужас покинул его. Надежда еще оставалась. Даже если не удастся добыть золото, можно убить Ролингза, а через несколько минут они снова окажутся на том месте, где Французик Филлмор ждет с лошадьми.

Вдруг в голове у него мелькнула неуместная, какая-то несообразная мысль: с чего этот вдруг человека по имени Айзек Филлмор стали называть Французиком?

Но тут в чугунный блок паровой машины ударила пуля, за ней вторая. Пусть себе развлекаются. Машину ничем не пробьешь, а ему надо просто подождать. Он влепит свою пулю в Ролингза… а после доберется до лошадей, и они ускачут прочь.

У Рэмси лошадей нет, и пока он найдет каких-нибудь, Гант уже переправится через реку Колорадо и углубится в пустыню, куда за ним никто не отважится последовать.

В ушах у него звучал перестук колес замедляющих ход вагонов. Ну, Чарли, сейчас ты уж не упустишь свой шанс! Страх исчез, улеглась паника. Зеб Ролингз теперь легкая добыча, сидячая утка…

Лу Рэмси стоял в пассажирском вагоне и смотрел наружу. Рядом с ним был Стовер. Клей, получивший две раны, полулежал на сиденье позади него, все еще с револьвером в руке — он не терял надежды выстрелить.

Рэмси показал на паровую машину. Ее удерживали на платформе четыре веревки. Маршал поднял револьвер, тщательно прицелился и выстрелил. Одна из веревок лопнула. Рэмси выстрелил еще раз — пуля надрезала вторую веревку.

Стовер поднял винтовку и устроился так, чтобы стрелять поточнее. Две части поезда медленно сближались. Теперь их разделяло всего несколько ярдов.

Зеб Ролингз ощутил вкус крови во рту. Где-то он разодрал губу, пока лазил по бревнам. Тут он заметил, что еще несколько бревен поползло вниз, и переложил револьвер обратно в правую руку. Вытащил из патронташа на поясе несколько патронов, открыл зарядную дверцу револьвера и начал выбрасывать стреляные гильзы, вставляя в барабан на их место новые патроны.

Платформы уже еле ползли; когда они вошли в поворот, пуля перебила последнюю веревку — и паровая машина заскользила по платформе вбок.

Гант сообразил, что остался без прикрытия, когда увидел, как из-за бревен поднимается Зеб Ролингз. Гант выстрелил быстро, безрассудно и спрыгнул на насыпь за платформой.

Зеб прыгнул следом, ноги у него подогнулись — и тут Гант выстрелил опять. Но Зеб поднялся, и на мгновение они замерли у путей лицом к лицу.

Какую-то секунду они смотрели друг на друга поверх револьверов — и тут же оба выстрелили, одновременно. Зеб почувствовал удар пули, но устоял и выстрелил снова.

Гант как будто дернулся, а потом встретился глазами с Зебом — и в беспамятстве бросился бежать, хватаясь за камни, падая и переворачиваясь. Он пробирался между камней, а Зеб преследовал его, и когда Гант выпрямился и выстрелил, Зеб выстрелил в ответ. Гант рухнул наземь.

Зеб хладнокровно выбросил из барабана стреляные гильзы и перезарядил револьвер, стоя с непокрытой головой под палящим солнцем. Он ощутил резкий. запах порохового дыма, вкус крови во рту, почувствовал, что им овладевает страшная слабость от ран — первый шок уже начал отходить. Он знал, что ранен, ранен тяжело, но у него было дело, которое надо закончить немедленно.

Он шагнул вперед — и упал. Что-то не в порядке с ногой. Зеб ухватился за камень и сумел на мгновение подняться. Гант, казалось, исчез.

Нет… вот он, левее.

Зеб Ролингз с усилием повернулся, услышал, как рядом с ним расплющилась о скалу пуля, поднял револьвер и нажал на спусковой крючок. Револьвер подпрыгнул у него в руке, но он увидел, как на рубашке у Ганта расцвел красный цветок.

Зеб, хромая, сделал еще шаг вперед и снова вскинул револьвер.

Гант исчез среди камней, не дальше чем в двадцати футах от него. Зеб снова двинулся вперед, и тут все как будто полыхнуло перед ним ярким горячим светом, и он упал вперед, ударившись о песок приоткрытым ртом.

Он попытался закрыть рот, но во рту было полно песка. Он стиснул револьвер покрепче и перекатился на спину, выплевывая песок. Палящее солнце било в лицо, в глаза.

И вдруг над ним выросла темная фигура. Это был Чарли Гант, окровавленный, дикий, безумный… но он стоял на ногах.

Он посмотрел на Ролингза сверху внизу и в глазах у него появился странный огонек.

— Не повезло, — пробормотал он. — Всегда тебе со мной не везло. Каждый раз…

Его слова умолкли, и Зеб Ролингз чудовищным усилием сумел приподнять правую руку, когда Гант начал наводить на него револьвер.

Ролингз повернул ствол вверх и выстрелил… еще раз, еще, еще…

Он чувствовал, как подпрыгивает револьвер в руке, хотя не слышал выстрелов, потому что в ушах стоял страшный рев. Он ощутил, как что-то свалилось на него, а потом в револьвере кончились патроны, и его как будто придавила к земле страшная тяжесть.

Он слышал, как кто-то спросил:

— Он мертвый?

А кто-то другой ответил:

— Не знаю… но Чарли Гант уж точно мертвый.

 

Глава двадцать пятая

Когда Зеб Ролингз спустился по лестнице, перед гостиницей стоял запряженный фургон. Он шел очень медленно, потому что его до сих пор пошатывало при ходьбе, но было так приятно выйти наружу, на яркое утреннее солнце. Он стоял неподвижно, просто впитывая всем телом тепло.

Сошли вниз тетя Лилит и Джули, обе в элегантных дорожных костюмах — тетя Лилит в сером, скроенном на заказ, а Джули в чем-то, перешитом из нарядов Лилит. Зеб смотрел на них с восхищением. Двух таких красивых женщин вместе ни один человек в жизни не видел.

Джули шагнула в сторону и придержала двери перед Стовером, который нес на спине сундук тети Лил. Он осторожно опустил сундук на дно фургона и продвинул на нужное место, а потом пошел обратно за остальным багажом. Да, тетя Лил была далеко не девочка, но мужчины все еще из кожи вон лезли, чтобы сделать для нее что-нибудь приятное.

— Спасибо, Стовер, — сказал Зеб. — Очень любезно с твоей стороны, что ты помог.

— Если б ты попробовал сам управиться с этим сундуком, — сказал Стовер, — так у тебя, небось, снова раны открылись.

— А почему мы уезжаем так рано, па? — спросил Лайнус.

— У нас впереди дальняя дорога, Лайнус, но нам предстоит самое лучшее путешествие, какое человеку доводится совершить в жизни.

— Как это?

— Ну, ведь мы же едем домой! Если бы ты жил без дома столько, сколько я, сынок, ты бы знал, какая музыка звучит в этом слове.

Зеб помог взобраться на сиденье фургона Джули, потом Лилит. Мальчики залезли сзади и устроились вместе с сестренкой тут же за сиденьем, на кучке сена, накрытой одеялами.

Зеб не сразу решился подняться в фургон, и Джули постаралась этого не заметить. Раны выкачали из него всю силу, он сейчас был куда слабее, чем хотел бы показать… но когда они окажутся на ранчо, где полно солнца, свежего воздуха и коричневых бобов, он быстро оправится.

Зеб тронул лошадь и повернул фургон к выезду на улицу.

Стовер поднял шляпу.

— Счастливо, ребята! Буду ехать через ваши края — обязательно загляну.

— Обязательно, — сказала Джули.

Фургон прокатился вниз по пыльной улице, мимо спящих домов, а потом выехал на дорогу из города, проложенную по склону длинной двойной петлей.

Сэм бежал легко, как будто не замечая, что везет фургон. На гребне холма Зеб натянул вожжи, чтобы дать коню перевести дух, и посмотрел обратно на городок. Из нескольких труб поднимались дымки, а перед гостиницей как будто возникла какая-то суета. Несколько всадников собрались на улице, подъезжали и другие.

— Интересно, что это там внизу делается? — задумчиво сказал он. — Ну, я бы…

— Что бы там ни делалось, — твердо сказала Джули, — тебя это совершенно не касается!

Зеб еще раз оглянулся назад, потом крикнул Сэму, и тот тронул повозку, взяв с места легким шагом.

Внезапно позади дробно загрохотали копыта, и Зеб, потянувшись за «Винчестером», сделал слишком резкое движение; от боли у него перекосилось лицо.

Добрых две дюжины всадников догнали их и окружили фургон. Вперед выехал Рэмси и сказал с улыбкой:

— Могли бы и сказать нам, что уезжаете.

— А что случилось?

— Ну, наш городской люд считает, что ты нам тут устроил единственное развлечение за много месяцев. Ведь это же событие, о котором можно поорать… которое можно отпраздновать. Ты уничтожил банду Чарли Ганта, и наш город теперь закрыт для преступников раз и навсегда — и это сделал ты!

— Да ну, не болтай, Лу! Ничего я…

— Мы тут тебе привезли подарок, Зеб. Кое-что, чтоб ты взял с собой на память. Ребята скинулись…

Он снял с седла ружейный чехол, новенький кожаный чехол ручной работы, и вынул из него «Винчестер» образца семьдесят шестого года, с гравированной табличкой. На ней были выложены золотом слова:

«С БЛАГОДАРНОСТЬЮ

ОТ ГОРНОРУДНОЙ КОМПАНИИ

И ГОРОЖАН ГОЛД-СИТИ»

Это было великолепное оружие. Приняв его, Зеб никак не мог успокоиться, все вертел в руках и вскидывал к плечу.

— Ну, спасибо, ребята, — тихо сказал он. — Огромное спасибо.

Всадники давно повернули обратно, но вызванное этими проводами настроение не проходило.

— Приятно, все-таки, — сказал Зеб.

— Тебя уважают, — тихо ответила Джули. — Может, не так уж у нас много богатства, но ты — уважаемый человек.

— Па, а до ранчо далеко? — спросил Лайнус.

— Еще один поворот, а потом вон через ту долину. Увидишь, следи за дорогой.

Лайнус начал мурлыкать мелодию «Дома на лугу», и Лилит, захваченная воспоминаниями, запела вместе с ним — а остальные подхватили:

Идем! Идем! По чудесной земле,

С надеждой в сердцах,

И с силой в руках…

Ее голос звучал громко, мощно, как давным-давно голос старого Зебулона на берегу Эри-канала.

Зеб рассмеялся:

— Ну, мальчики, вам придется петь погромче, чтобы держаться вровень с тетей Лилит!

— Я пела эту песню много-много лет назад, когда мы отправлялись в путь по Эри-каналу… И по всему каналу люди подхватывали:

Туда, туда, едем вдаль со мной,

Где буйные травы,

Где ветер шальной…

Туда, туда, едем вдаль со мной,

Мы построим там дом на лугу…

— Н-но-о, веселей, Сэм, — прикрикнул Зеб Ролингз. — Мы едем домой!..

 

Джек Шефер. Шейн

 

1

Он приехал к нам в долину летом восемьдесят девятого года. Я тогда совсем мальчонкой был, едва сравнялся макушкой с задним бортом старого отцовского кухонного фургона . В этот день — к вечеру уже близилось — сидел я на верхней жерди ограды нашего маленького кораля, грелся на солнышке — и тут увидел его на дороге, далеко, там где она сворачивает из открытой прерии в нашу долину.

Воздух у нас в Вайоминге чистый, так что я видел его ясно, хоть он и находился еще за несколько миль. С виду в нем не было ничего такого примечательного, обыкновенный одинокий всадник, приближающийся к кучке деревянных домишек, которую мы называем нашим городком. Попозже я заметил двух ковбоев — они с ним разминулись на дороге, а после остановились и уставились ему вслед, и позы у них были любопытные и страшно внимательные.

А он продолжал ехать ровным шагом прямо через городок, не придерживая коня, пока не добрался до развилки дорог в полумиле от нашей фермы, ниже по течению. Одна дорога сворачивала налево, через брод на реке, к большому ранчо Льюка Флетчера, а другая пробиралась вдоль правого берега, на котором мы, гомстедеры , застолбили себе участки рядком вдоль долины. Он немного помешкал, выбирая, куда свернуть, а после снова двинулся ровным шагом по нашей стороне.

Что меня первым делом зацепило, когда он подъехал поближе, так это его одежда. На нем были брюки из темной ткани вроде сукна, заправленные в высокие сапоги и затянутые на талий широким поясом; и сапоги, и пояс были сделаны из мягкой черной кожи, тисненой, с каким-то сложным рисунком. Пиджак из той же темной материи, что и брюки, был аккуратно сложен и привязан к седельной скатке . Рубашка — из тонкого льна, яркого коричневого цвета. Вокруг шеи свободно повязан черный шелковый платок. Но вот шляпа у него была особая — не обыкновенный стетсон , и не обыкновенного серого или коричневатого цвета. Совершенно черная, мягкая, непохожая ни на одну шляпу, что мне приходилось видеть, со складками на тулье и широкими полями, подогнутыми по краям, а спереди опущенными, чтобы затенять лицо.

Всякие следы новизны давным-давно исчезли с этих вещей. Пыль дальних дорог въелась в них, они были поношенные, в пятнах, а на рубашке виднелись аккуратные заплаты. И все же сохранилась в них какая-то изысканность, говорящая о людях и манерах, неизвестных моему куцему детскому опыту.

Но я тут же забыл об одежде — такое на меня произвел впечатление сам этот человек. Росту он был немного выше среднего, худощавый, почти тонкий. Рядом с моим плечистым, здоровенным отцом он бы выглядел хрупким. Но даже я сумел сразу распознать выносливость в очертаниях его фигуры и спокойную силу — так легко, непринужденно, машинально он приспосабливался к каждому движению усталого коня.

Чисто выбритое лицо было худое, строгое, покрытое загаром — от высокого лба до крепкого, сужающегося книзу подбородка. Глаза как будто прятались, затененные полями шляпы, но когда он подъехал поближе, я понял, что это так кажется из-за нахмуренных бровей, застывших в привычной настороженности. А сами глаза под бровями безостановочно обшаривали все по сторонам и впереди, пытливо останавливались на каждом предмете в поле зрения, не пропускали ничего. И, когда я заметил это, у меня, не знаю уж почему, мороз по коже пробежал, хотя тут, на солнышке, было тепло.

На лошади он держался легко, в седле сидел свободно, без напряжения опираясь на стремена. Только даже в этой спокойной легкости таилось предостережение — это было спокойствие сжатой пружины, взведенного капкана…

Он остановил коня прямо передо мной, в каких-то двадцати футах. Его взгляд как будто вцепился в меня… тут же отпустил и скользнул по нашей ферме. Ничего она особенного собой не представляла, если говорить о размерах или там богатстве. Но уж если что здесь имелось, так оно было добротное. Тут можно было положиться на отца. Кораль, в который при нужде вмещалось голов тридцать скота, обнесен жердями на крепких, глубоко вкопанных столбах. Выгон позади кораля, занимающий почти половину нашего участка, тоже надежно огорожен. Сарай небольшой, но прочный, да еще мы сейчас надстраивали с одного конца над ним второй этаж — сеновал для люцерны, которая у нас занимала сорок акров в северной части фермы. Картофелем мы в этом году засадили приличное поле, а кукурузу отец посеял нового сорта, он выписал семена аж из самого Вашингтона, и она сейчас поднялась как следует и стояла ровными, чистыми рядами, без единого сорняка.

Мамин огород за домом просто глаз радовал. В самом доме было три комнаты — вообще-то говоря, две: большая кухня, где мы проводили почти все время, когда находились в доме, и спальня рядом с ней. Моя маленькая комнатка помещалась в пристройке, позади кухни. Отец собирался, когда выдастся время, построить для матери гостиную — уж очень ей хотелось.

Полы в доме были деревянные, снаружи — красивая веранда. Да еще дом у, нас был выкрашен в белый цвет с зеленой отделкой — редкость в здешних краях, но это мать попросила отца так покрасить, она сказала, что это ей будет напоминать родную Новую Англию. И, что здесь встречается еще реже, покрыт дом гонтом . Уж я-то этой кровле цену знаю. Я помогал отцу колоть эти дощечки. Да, не часто можно было увидеть в те времена в глубине Территории такую щеголеватую и ухоженную ферму.

Незнакомец все это углядел, пока сидел спокойно в седле. Я видел, как глаза его приостановились на цветах, которые высадила мать у ступеней крыльца, замерли на нашем сверкающем новеньком насосе и желобе рядом «с ним. Потом они вернулись ко мне, и снова, не знаю почему, я почувствовал внезапный холод. Но голос у него был мягкий, и говорил он как человек, который воспитал в себе терпеливость.

— Я бы с удовольствием воспользовался этим насосом… Вода не повредит ни мне, ни коню.

Я попытался подобрать слова, а они будто в горле застряли, но тут понял, что он обращался не ко мне, а к кому-то у меня за спиной. Оказывается, это отец подошел и стоял сзади, опершись на ворота кораля.

— Пользуйтесь водой сколько хотите, незнакомец.

Мы с отцом смотрели, как он спрыгнул с седла одним плавным, текучим каким-то движением и подвел коня к желобу. Накачал в него воды почти до краев и позволил коню погрузить губы в холодную воду еще раньше, чем зачерпнул ковш для себя.

Он снял шляпу, выколотил из нее пыль и повесил на угол желоба. Руками стряхнул пыль с одежды. Достал из седельной скатки тряпочку и тщательно протер сапоги. Развязал шейный платок, сиял с шеи, закатал рукава рубашки, погрузил руки в желоб и принялся тщательно тереть их и плескать водой себе в лицо. Потом потряс руками, пока они просохли, вытер платком последние капли с лица. Вынул из нагрудного кармана рубашки гребешок и зачесал длинные темные волосы назад. Все его движения были ловкими и уверенными; с той же быстрой точностью он отвернул обратно рукава, снова повязал на шею платок и взял шляпу.

А потом, держа ее в руке, повернулся и зашагал прямо к дому. Низко наклонился, сорвал одну из маминых петуний и вставил за ленточку шляпы. В следующее мгновение шляпа оказалась у него на голове, он подогнул поля пониже быстрым, машинальным движением, ловко взметнулся в седло и повернул коня к дороге.

Я был зачарован. Никто из знакомых мне мужчин не заботился так о своей внешности. За это короткое время изысканность, тень которой я заметил раньше, проступила куда яснее. Она ощущалась в каждой мелочи. Все, что на нем было, носило следы долгой и нелегкой службы — но одновременно говорило и о крепости, свойственной качественным и дорогим вещам. Теперь меня больше не пробирал холодок. Я уже представлял себя в такой шляпе, таких сапогах, с таким ремнем…

Он остановил коня и оглянулся на нас. Он освежился и, могу поклясться, мелкие морщинки вокруг глаз у него должны были означать улыбку. Теперь, когда он вот так на нас глядел, его глаза уже не двигались без устали. Они смотрели спокойно, ровно, и ты знал, что все внимание этого человека обращено на тебя — даже в таком мимолетном взгляде.

— Спасибо вам, — сказал он мягким голосом и снова повернулся к дороге, спиной к нам — но тут отец заговорил в своей медлительной, неторопливой манере.

— Не спешите так, незнакомец.

Мне пришлось крепко вцепиться в жердь, иначе бы я свалился назад, в кораль. При первых звуках отцовского голоса человек и его конь, как одно существо, снова оказались повернуты к нам, и глаза незнакомца будто сверлили отца, горящие в мягкой тени под полями шляпы. Опять они меня словно схватили, и я задрожал. Что-то неуловимое, холодное и устрашающее повисло в воздухе между нами.

Я в изумлении смотрел, как разглядывают друг друга отец и незнакомец, неспешно оценивая один другого с невысказанным пониманием, свойственным братству взрослых людей и непостижимым пока для меня. А потом над нами как будто пролился теплый солнечный свет, потому что отец улыбнулся и заговорил с протяжными ударениями — это означало, что он уже принял решение.

— Я говорю, не торопитесь так, незнакомец. Еда скоро будет на столе, да и переночевать вы сегодня здесь сможете.

Незнакомец спокойно кивнул головой — как будто тоже принял решение.

— Очень любезно с вашей стороны, — сказал он, спрыгнул с седла и пошел к нам, ведя лошадь в поводу. Отец зашагал рядом с ним в ногу, и мы все вместе направились к сараю.

— Меня зовут Старрет, — сказал отец, — Джо Старрет. А вот этот, — он махнул рукой в мою сторону, — зовется Роберт Макферсон Старрет. Слишком уж много имен для одного мальчонки. Я говорю просто Боб.

Незнакомец кивнул еще раз.

— Зовите меня Шейн, — сказал он. А потом, уже мне: — Так ты Боб, значит. Ты довольно долго наблюдал, пока я приближался по дороге.

Это был не вопрос. Это было простое утверждение.

— Да… — пробормотал я с запинкой. — Да. Наблюдал…

— И правильно, — сказал он. — Мне это нравится. Если мужчина наблюдает за всем, что происходит вокруг, он ничего не упустит.

Если мужчина наблюдает… При всей своей мрачной наружности и прищуренном, тяжелом взгляде этот Шейн знал, чем доставить удовольствие мальчишке. Тепло его слов не покидало меня, пока он ухаживал за своим конем, а я суетился вокруг — повесил на колышек его седло, подкинул вилами сена, рьяно путался у него пoд ногами и спотыкался о свои собственные. Он позволил мне снять уздечку, и конь, который теперь, вблизи, оказался куда больше и мощнее, чем я думал, опустил ко мне голову и терпеливо стоял, пока я помогал незнакомцу соскрести с него лепешки налипшей пыли. Только один раз он остановил меня. Это случилось, когда я потянулся, чтобы убрать седельную скатку. В то мгновение, когда я к ней прикоснулся, он забрал ее у меня и положил на полку с таким непреклонным видом, что я понял — это трогать нельзя.

Когда мы втроем вошли в дом, мать уже ждала, и на столе были приготовлены три прибора.

— Я увидела вас в окно, — сказала она и подошла пожать гостю руку. Она была тонкая, живая женщина со светлой кожей, на которую даже наш здешний климат никак не действовал, и с массой пышных светло-каштановых волос — она их высоко закалывала, чтобы хоть немного, как она любила говорить, приблизиться ростом к отцу.

— Мэриан, — сказал отец, — позволь представить тебе мистера Шейна.

— Добрый вечер, мэм, — сказал наш гость.

А потом взял ее руку и склонился над ней. Мать шагнула назад и, к моему удивлению, присела в грациозном реверансе. Я раньше никогда не видел, чтобы она так делала. Уж такая она была женщина — никогда заранее не угадаешь, что она сделает. Мыс отцом покрасили бы дом целых три раза и во все цвета радуги, лишь бы ей угодить.

— И вам доброго вечера, мистер Шейн. Если бы Джо не пригласил вас вернуться, я бы это сама сделала. В верхней части долины вы не найдете приличной еды.

Она гордилась своей стряпней, наша мать. «Из всего того, чему я научилась дома, — часто говорила она, — это — единственное, что мне пригодилось в здешних диких краях. Пока я еще могу приготовить приличный обед, — говаривала она отцу, когда дела шли неважно, — я знаю, что я все еще цивилизованная женщина, и есть надежда, что мы пробьемся». После чего она поджимала губы и принималась сбивать яйца для своих особых, самых вкусных бисквитов, а отец следил за ее возней, а после съедал их подчистую, до последней крошки, потом поднимался, вытирал губы, потягивался всем своим большим телом и топал наружу, к своей вечной нескончаемой работе, как будто наперекор всему, что могло встать у него на дороге.

Мы сели за ужин — хороший ужин, надо сказать. У матери глаза засверкали, когда она увидела, что наш гость не отстает от отца и меня. А потом мы откинулись на спинки стульев, и разговор пошел так, будто это старые друзья собрались за знакомым столом. Я только слушал, не вмешиваясь, но уловил, что беседа идет по некоей схеме. Отец с матерью, хоть и избегали прямых вопросов, пытались хоть что-то разузнать про этого Шейна, а он ловко уклонялся при каждом повороте разговора. Он прекрасно видел, чего им хочется, но это ему ничуть не докучало. Он был спокойный, вежливый и разговаривал вполне охотно. Только все время отделывался от них ничего не значащими словами, которые не сообщали ничего нового.

Должно быть, он ехал много дней, потому что из него так и сыпались новости, собранные в городах по дороге, даже таких далеких, как Шайенн, Додж-Сити и других, еще дальше, про которые я никогда прежде и не слышал. Вот только новостей о себе у него не было. Его прошлое было загорожено так же надежно, как наш выгон. Все, что мои родители смогли узнать, — это что он едет себе и едет, не думая о завтрашнем дне, не имея в мыслях никаких особенных намерений, ну, разве что поглядеть на ту часть страны, где он не бывал раньше.

Потом мать мыла посуду, я вытирал, а отец с Шейном сидели на крыльце, и их голоса доносились к нам через открытую дверь. Теперь уже наш гость направлял беседу, и сразу же он заставил отца разговориться о его планах на будущее. Хитрости особой для этого не требовалось. Отец всегда был готов обсуждать свои планы, лишь бы слушатель нашелся. И на этот раз он остался верен себе.

— Да, Шейн, ребята, с которыми я водил компанию в былые времена, еще этого не видят. Ну, рано или поздно разглядят. Открытые пастбища не будут существовать вечно. Линии оград сдвигаются все ближе. Свободный выпас скота огромными стадами — это хороший бизнес только для самых крупных ранчеров, да и для них этот» бизнес довольно убогий. Да, убогий, когда вспомнишь, сколько для него требуется… Черт знает сколько места — а в результате — пшик! Рано или поздно этот бизнес будет чем-то вытеснен…

— Н-да, — сказал Шейн, — очень интересные мысли. Последнее время я слышал такие же от многих людей с самыми светлыми головами. Может быть, в этом что-то есть…

— Э-э, Богом клянусь, не просто что-то, в этом вся соль! Вы меня послушайте, Шейн. Вот как дело надо вести: выберите себе место, получите землю, чтоб ваша собственная была. Сейте хлеба столько, чтобы прокормиться, а деньги зарабатывайте, разводя небольшое стадо, да не какие попало рога и копыта, а чтоб это была специально выведенная мясная порода… и держите их, за оградой, и кормите как следует. Я этим только начал заниматься, но уже сейчас мои коровы имеют средний вес на триста фунтов больше, чем та длинноногая скотина, что бродит у Флетчера на той стороне реки, и мясо куда лучше — а это только начало… Конечно, его хозяйство раскинулось чуть не на всю эту долину, и с виду оно ого-го. Только он, как первопоселенец, держит право выпаса на слишком уж много акров, у него этих акров больше, чем коров… и все равно, даже этих акров у него не останется, когда сюда наедет больше гомстедеров. Его способ разводить скот слишком расточителен. Слишком много земли на то, что он с нее получает. А он этого не может понять. Он думает, что мы, мелкие хозяева — пустое место, только под ногами путаемся…

— А так оно и есть, — мягко сказал Шейн. — С его точки зрения, вы и есть пустое место и досадная помеха.

— Да, думаю, вы правы. Должен признать это. Мы, кто уже сейчас тут, изрядно помешаем ему, если он захочет, как раньше всегда делал, использовать пастбища за нашими участками, по эту сторону реки. Мы все вместе уже отхватили от них несколько приличных ломтей. Хуже того, мы перекрыли часть реки, отрезали пастбища от воды. Он все брюзжит насчет этого, с тех самых пор, как мы тут появились. Он боится, что такие как мы будут приезжать и дальше и селиться на этой стороне… Ему тогда туго придется…

Когда с посудой было покончено, я хотел проскользнуть к двери. Но мать, как обычно, меня поймала и отправила в постель. Она оставила меня в маленькой задней комнатке и вышла на крыльцо посидеть с мужчинами, а я попытался услышать еще что-нибудь из их разговора. Но голоса едва доносились. Потом я, должно быть, задремал, потому что следующее, что я услышал, был разговор отца с матерью на кухне. К этому времени, сообразил я, наш гость уже, видимо, лежал в сарае на койке, которую отец поставил для наемного работника — он у нас появлялся на несколько недель весной.

— Разве это не странно, — донеслись до меня слова матери, — что он ухитрился ни слова не рассказать о себе?

— Странно? — повторил отец. — Ну, пожалуй что и так. Некоторым образом.

— Все в нем странно и необычно. — Голос матери звучал так, будто она была обеспокоена и заинтересована. — Никогда прежде не видела я такого человека, как он.

— А ты и не могла видеть такого в тех местах, откуда ты сюда попала. Он — из особого племени, такие люди изредка попадаются здесь, в прерии. Я сталкивался с ними несколько раз. Если кто из них плохой, так это чистая отрава. Зато уж если хороший, то он весь как отборное зерно.

— Но как же можно ему доверять? Послушай, он ведь даже не сказал нам, откуда родом!

— Ну, мне сдается, что родился он на востоке. Где-то в южной части. В Теннесси, может быть. Но он уже давно в этих местах.

— Он мне понравился. — Голос матери звучал серьезно. — Он такой приятный, вежливый, в каком-то смысле даже мягкий. Не то что большинство мужчин которых здесь можно встретить. Но что-то есть в нем такое… Что-то под этой мягкостью… Что-то… — Ее голос как будто затих вдали.

— Таинственное? — подсказал отец.

— Да, конечно. Таинственное. Но не просто таинственное. Опасное.

— О-о, он парень опасный, это уж точно. — Отец произнес эти слова задумчиво. Потом рассмеялся. — Но не для нас, моя дорогая.

А после он сказал одну фразу, которая показалась мне удивительной.

— Я так думаю, что на самом деле у тебя в доме ни когда не было человека более безопасного…

 

2

Утром я проснулся поздно, и когда, сонный, приплелся на кухню, обнаружил, что отец и наш гость трудолюбиво прокладывают себе дорогу через горку маминых оладьев. А сама она стояла у печи. Она мне улыбнулась. Отец в качестве приветствия шлепнул меня пониже спины. А наш гость, склонившийся над полной тарелкой, серьезно кивнул мне.

— Доброе утро, Боб. Давай-ка врубайся в этот холм побыстрее, а то я управлюсь и с твоей долей тоже. В кулинарном искусстве твоей матери есть какое-то волшебство. Ешь вдоволь этих фланелевых лепешек — и вырастет из тебя мужчина побольше твоего отца.

— Фланелевые лепешки! Ты слышишь, Джо? — Мать подошла к столу и взъерошила отцу волосы. — Ты был прав. Теннесси или где-то рядом… Я никогда не слышала, чтобы оладьи называли так в других местах.

Наш гость поднял на нее глаза.

— Хорошая догадка, мам. Почти что в яблочко. Правда, вам муж помогал. Мои родители уехали из Миссисипи и осели в Арканзасе . Ну, а я… у меня был зуд в ногах, и я сбежал из дому в пятнадцать лет. И с тех пор не приходилось мне съесть ничего такого, что стоило бы назвать фланелевыми лепешками. — Он положил руки на край стола, откинулся назад, и мелкие морщинки в уголках его глаз стали заметнее и глубже. — Ну все, мэм, пока хватит.

Мать рассмеялась — если б так сделала девчонка, я бы сказал «хихикнула».

— Если я хоть что-нибудь понимаю в мужчинах, — сказала она, — это значит «дайте еще».

И упорхнула обратно к печке.

Так частенько бывало у нас дома, такое вот легкое веселье, теплое и доброе. Оно пришлось очень кстати в это утро, потому что в воздухе висела холодная серая мгла и, не успел я еще сбавить ход на второй тарелкой оладьев, как на долину обрушился ветер с дождем — нередкая здесь летняя буря, внезапная и быстро проходящая.

Наш гость закончил завтрак. Он слопал столько оладьев, что я начал подумывать, уж не прихватил ли он и в самом деле от моей порции. Наконец гость повернулся, посмотрел в окно — и у него сжались губы. Но все же он отодвинулся от стола и начал подниматься. Однако голос матери остановил его.

— Нечего вам трогаться в путь в эту погоду. Подождите немного — прояснится. Такой дождь долго не идет. А у меня на печи еще один кофейник стоит.

Отец раскуривал трубку. Глаза его внимательно следили за плывущим кверху дымком.

— Мэриан права. Только она не все сказала. Дождь действительно будет короткий. Но вот дорога после него наверняка раскиснет. Она новая. Еще не укатана как следует. Когда намокнет, сильно грязная становится. По ней не поедешь, пока не просохнет. Так что лучше вам задержаться до завтра.

Наш гость уставился на свою пустую тарелку, как будто не нашел в комнате ничего важнее. Но все равно заметно было, что это предложение ему понравилось. Хотя и обеспокоило чем-то.

— Да, — сказал отец. — Это разумная мысль. Конь ваш вчера вечером совсем вымотанный был. Будь я лошадиным доктором, так я бы ему прописал день отдыха. И будь я проклят, если не убежден, что тот же самый рецепт и мне на пользу пойдет. Оставайтесь здесь на сутки, и я тоже с вами дома побуду. С удовольствием повожу вас по ферме, покажу, что я делаю с этим участком.

И просительно глянул на мать. А она была удивлена — и не без причины. Обычно отец не отрывался от работы, каждую минуту ловил, чтобы скорей осуществить свои планы, матери чуть не драться с ним приходилось, чтоб заставить отдохнуть хоть раз в неделю — почтить субботу . В плохую погоду, вроде сегодняшней, он метался по дому, тяжело топая ногами, как будто считал, что это для него личное оскорбление уловка, чтобы удержать его в доме, не дать выйти наружу и что-то делать. А сейчас как ни в чем ни бывало говорил что собирается отдыхать целый день! Она была озадачена. Но все же подыграла мужу.

— Вы сделаете нам одолжение, мистер Шейн. Не так уж часто к нам забредают в гости люди не из этой долины. Нам будет очень приятно, если вы останетесь. А, кроме того… — она сморщила нос, как делала обычно когда пыталась уговорить отца согласиться на какую нибудь ее новую выдумку, — кроме того, я все ждала повода, чтобы попробовать приготовить в глубокой форме яблочный пирог по новому рецепту, о котором мне рассказывали… А для этих двоих стараться — только муку зря переводить. Они слопают все, что на глаза попадется, и даже не разберут, что хорошо, что плохо…

Он смотрел снизу вверх, прямо на нее. А она погрозила ему пальцем.

— И еще одна причина есть. Я чуть не лопаюсь от любопытства, так мне хочется узнать, что носят женщины в цивилизованных местах. Шляпки, знаете, и тому подобное. А вы — тот человек, который такие вещи замечает. Вы отсюда не уйдете, пока мне все не расскажете!

Шейн опустился обратно на свой стул. Слегка шутливое выражение смягчило резкие черты его лица.

— Мэм, я вовсе не уверен, что разбираюсь в этом так хорошо, как вам кажется. До сих пор никто еще не записывал меня в знатоки дамских шляпок. — Он протянул руку и подставил матери свою чашку. — Что-то вы там говорили насчет добавки кофе… Но под фланелевыми лепешками я подвожу черту. Дальше некуда. Начинаю экономить место для будущего пирога.

— Да уж постарайтесь! — Отец был чем-то очень доволен. — Когда Мэриан настроится на стряпню, она заставляет человека забыть, что любому аппетиту есть предел. Только не вздумайте ей рассказывать всякие басни про новомодные шляпки, а то она тут же отправит заказ этим ребятам, что высылают товары по почте, и выбросит мои денежки на глупую мишуру. У нее уже есть шляпка.

Но мать этих слов как будто и не услышала. Она знала, что отец просто так болтает. Она знала, что, стоит ей чего-то по-настоящему захотеть и сказать отцу, тот в лепешку расшибется, лишь бы ей эту штуку достать. Она подлетела к столу с кофейником, снова налила всем, поставила кофейник поближе, чтоб был под рукой, и уселась за стол сама.

Я думал, что эту историю со шляпками она выдумала как уловку, чтобы помочь отцу уговорить гостя остаться. Но она, не откладывая дела в долгий ящик, начала приставать, чтоб он описал дам, которых видел в Шайенне и других городах, где могли уже появиться новые моды. А он сидел, спокойный и приветливый, и рассказывал ей, что там носят шляпки с широкими мягкими полями, со множеством цветов на тулье и с прорезями в полях, через которые пропускают шарф и завязывают в виде банта под подбородком.

По-моему, страшно глупо, когда взрослый мужчина ведет такие разговоры. Но этого Шейна они вовсе не смущали. И у отца вид такой был, будто он полагал, что тут все вполне нормально, хотя и не особенно интересно. Он в основном слушал их болтовню с добродушным спокойствием, только пытался время от времени влезть со своими рассуждениями об урожае или о бычках — и замолкал, и снова пробовал — и снова сдавался, покачивая головой и глядя с улыбкой на этих двоих. А дождь снаружи был где-то далеко-далеко, и ничего он не значил, потому что дружеского настроения и тепла у нас в кухне хватило бы, чтобы согреть весь мир.

А потом Шейн начал рассказывать о ежегодной выставке скота в Додж-Сити, и тут уже отец заинтересовался и загорелся, пока наконец мать, не сказала:

— Смотрите, солнце светит.

Солнце сияло, такое чистое и яркое, что сразу захотелось выбежать наружу и вдохнуть сверкающую свежесть. Отец, должно быть, почувствовал то же самое, потому что вскочил и радостно закричал:

— Пошли, Шейн! Я вам покажу, что в этом буйном климате делается с моей люцерной. Да она тут просто у тебя на глазах растет!

Шейн отстал от него всего на шаг, но я до дверей добрался первым. Мать двинулась следом и остановилась на крыльце, глядя, как мы все трое несемся, выбирая дорогу среди луж и высоких зарослей травы, сверкающей от дождевых капель. Мы обошли всю ферму, ничего не пропуская, отец говорил без умолку, и уже много недель собственные планы не вызывали у него такого восторга. И совсем уж он разошелся, когда мы оказались за сараем; отсюда было хорошо видно наше небольшое стадо, рассеявшееся по всему пастбищу. Но тут отцу пришлось замолчать. Он заметил, что Шейн не особенно его слушает. Отец просто язык проглотил, когда увидел, что Шейн смотрит на пень.

Этот пень был единственным темным пятном на всю ферму. Он торчал посреди расчищенного места за сараем, как старая засохшая болячка, он весь ощетинился зазубринами сверху, этот последний остаток какого-то громадного дерева, которое умерло, должно быть, задолго до нашего приезда в эту долину и в конце концов было повалено жестокой бурей. Пень был страшно большой; я давно уже решил, что, если б его выровнять сверху, так на спиле хватило бы места накрыть ужин для многочисленной семьи.

Только ужинать эта семья все равно не смогла бы, потому что близко к нему было не подойти. Громадные старые корни, некоторые толще меня, горбами выпирали во все стороны, растопыривались и впивались в землю так, будто собирались продержаться здесь целую вечность и еще немножко после нее тоже.

Отец брался за этот пень снова и снова, он долбил корни топором с того самого дня, как закончил огораживать кораль. Только даже при его напористости дело шло медленно. Древесина была такая твердая, что он не мог с одного удара всадить топор глубже чем на четверть дюйма. Я думаю, это был старый каменный дуб. Деревьев этой породы не много попадалось так далеко в глубине Территории, но те, что были, вырастали громадные и крепкие. Мы эту породу называли «железный дуб».

Отец пытался выжечь его, обкладывая хворостом. Однако этот старый пень просто глумился над огнем. От поджаривания древесина как будто становилась еще тверже, чем раньше. Так что пришлось отцу отвоевывать один корень за другим. Только у него никогда не оставалось на это достаточно времени. В тех редких случаях, когда он по-настоящему из-за чего злился, он топал к этому пню и начинал грызть очередной корень.

И сейчас он подошел к пню и пнул ногой первый подвернувшийся корень — сердито так лягнул, он всегда его пинал, когда проходил мимо.

— Да, — сказал он. — Он как мельничный камень у меня на шее. Единственная дурость на всю ферму, которую мне никак выковырять не удается. Но я с ним управлюсь. Еще не выросло такое дерево, чтоб устояло перед человеком, у которого хватит силы и воли долбить его.

Он так смотрел на этот пень, как будто это живой человек перед ним раскорячился.

— Вы знаете, Шейн, я столько времени враждую с этой штуковиной, что у меня к ней появилось вроде даже расположение какое-то. Она крепкая. А я уважаю крепость. Это — хорошее свойство.

Он побежал дальше, его переполняли слова, он с радостью их выпаливал — и вдруг заметил, что внимание Шейна снова отключилось: он прислушивался к какому-то дальнему звуку. Ну да, это лошадь приближалась по дороге.

Мы с отцом повернулись тоже и посмотрели в сторону городка. Вскоре в просвете между деревьями и высокими кустами в четверти мили от нас появился гнедой конь с высоко поднятой на длинной шее головой, запряженный в легкую повозку — бакборд . Грязь взлетала из-под копыт, но не особенно обильно, и конь шел легко.

Шейн покосился на отца.

— По такой дороге не поедешь… — мягко сказал он. — Ну, Старрет, лгун из вас неважный, вот и попались…

И тут же его внимание вновь обратилось к повозке, и он настороженно и внимательно уставился на человека, устроившегося на плавно покачивающемся сиденьи.

У отца замечание Шейна вызвало только смешок.

— Это запряжка Джейка Ледьярда, — сказал он, и двинулся к проезду, проходящему по меже между нашей и соседской изгородью. — Я так и думал, что он покажется здесь на этой неделе. Надеюсь, он привез тот культиватор, что я хотел.

Ледьярд, маленький человечек с мелкими чертами лица, был бродячим торговцем; он появлялся каждые пару месяцев с товарами, которых нельзя было найти в универсальном магазине соседнего городка. Товары Ледьярда возил на грузовой повозке, запряженной парой мулов, старый седой негр, который рот боялся открыть без разрешения. А сам Ледьярд доставлял товары покупателям на своем бакборде, заламывал зверские цены и собирал заказы на следующий приезд. Я его не любил, и не только потому, что он вечно нахваливал меня, чтобы подлизаться к отцу, хотя вовсе не думал обо мне ничего хорошего. Он слишком часто улыбался… а настоящей доброты и дружелюбия в этих улыбках не было и в помине.

Пока мы добрались до крыльца, он уже завернул в наш проезд, натянул вожжи и остановил коня. И тут же спрыгнул на землю, выкрикивая приветствия. Отец вышел ему навстречу. Шейн остановился у веранды, опершись о крайний столбик.

— Вот он тут, — сказал Ледьярд. — Красавец, о котором я вам рассказывал!

Он сдернул с повозки парусину, и солнце ярко засияло на блестящих частях нового семилемешного культиватора, лежащего на досках платформы.

— Это — самая лучшая покупка из всего, что я в этот раз привез!

— Хм-м-м-м, — сказал отец. — Вы попали в самую точку. Это как раз то, что я хотел. Но когда вы начинаете кудахтать про самую лучшую покупку, это всегда означает большие деньги. Ну, так какая же цена?

— Н-ну… — Ледьярд не торопился с ответом. — Он обошелся мне дороже, чем я рассчитывал, когда мы с вами прошлый раз говорили. Вы можете подумать, что это малость круто. А я так не думаю. Ничуть не круто за такого красавца, новенького, с иголочки. Он вам столько труда сбережет, что вы разницу покроете в один момент. А управляться с ним так легко, что даже вот этот мальчик скоро сможет на нем работать.

— Короче! — сказал отец. — Я задал вам вопрос.

Теперь Ледьярд уже не тянул.

— Вот я чего вам скажу, так и быть, срежу я цену, пусть и потеряю деньги, лишь бы угодить такому хорошему покупателю. Я вам его уступлю за сотню с десяткой.

И тут я с изумлением услышал голос Шейна, спокойный, ровный и уверенный.

— Уступите? Ну, конечно, покупатель с радостью ухватится за это предложение. Я видел такой в магазине, в Шайенне. Он стоил шестьдесят долларов по прейскуранту.

Ледьярд чуть сдвинулся в сторону. В первый раз он взглянул на нашего гостя. Деланная улыбка покинула его лицо. В голосе зазвучала мерзкая интонация.

— А вас кто просил влезать?

— Никто, — сказал Шейн, по-прежнему спокойно и ровно. — Думаю, никто меня не просил…

Он все так же опирался на столбик. Не сдвинулся с места и не сказал ни слова больше.

Ледьярд повернулся к отцу и затарахтел:

— Забудьте его слова, Старрет! Я его узнал. Я о нем десять раз слышал, пока сюда ехал. Никто его не знает. Никто в нем разобраться не может. Ну, а я могу! Это просто отщепенец, перекати-поле, небось, выгнали его из какого-то города, вот он и шастает повсюду, ищет, где спрятаться. Удивляюсь, что вы позволяете ему здесь ошиваться.

— Можете удивляться чему угодно, — сказал отец, только теперь уже он заговорил отрывисто и резко. — Давайте-ка называйте настоящую цену.

— А я уже назвал. Сто десять долларов. Черт побери, все равно я уже на этом теряю деньги, ладно, так и быть, срежу еще — пусть будет ровно сотня, чтоб вам стало легче… — Ледьярд помедлил, глядя на отца. — Может, он что-то и видел в Шайенне. Но только он перепутал. Небось, один из этих, мелких — корявый, неуклюжий и вдвое меньше по размеру. Ну, тот как раз и стоит, сколько он сказал…

Отец ничего не ответил. Он смотрел на Ледьярда твердым немигающим взглядом. На Шейна он даже не оглянулся. Можно было подумать, что он вообще не слышал, что Шейн сказал. Но губы у него сжались в одну прямую линию, как будто он подумал о чем-то таком, о чем думать противно. Ледьярд ждал, а отец ничего не говорил, и тут злость, нарастающая в Ледьярде, вырвалась наружу.

— Старрет! Вы что же, так и будете стоять здесь и позволять этому никому не известному бродяге обзывать меня лжецом? Вы его слову верите больше, чем моему? Да вы только поглядите на него! На его одежку задрипанную гляньте! Да это ж просто дешевый пустозвон!

И остановился, будто поперхнулся тем, что собирался еще сказать. В лице появился внезапный испуг, он попятился. Я понял, что его напугало, когда повернул голову к Шейну.

Тот самый холодок, неуловимый и устрашающий, который я почувствовал вчера, повис в воздухе снова. Шейн больше не опирался на столбик веранды. Он стоял выпрямившись, уперев руки в бока, глаза сверлили Ледьярда, все тело мгновенно напряглось и ожило.

Я почувствовал, уж не знаю как, что в любую секунду может грянуть неописуемый смертоносный взрыв. Но потом напряжение спало, растворившись в пустой тишине. Глаза Шейна уже не были остро сведены на лице Ледьярда, и мне показалось, что в них отразилась какая-то глубокая внутренняя боль.

Отец повернул голову, окинул взглядом их обоих, а потом снова обернулся к Ледьярду.

— Да, Ледьярд, я верю его слову. Он — мой гость Он находится здесь по моему приглашению. Но дело не в этом. — Отец слегка выпрямился, голова его поднялась и он уставился куда-то вдаль, за реку. — Я сам умею разбираться в людях. Я поверю любому его слову, в любое время дня и ночи.

Голова отца опустилась, и голос звучал ровно и категорично.

— Шестьдесят долларов — вот цена. Добавим десятку на честную прибыль, хотя вы, наверняка, купили его по оптовой цене. Еще десятка — за доставку сюда. Всего — восемьдесят. Хотите — берите, хотите — нет. И в любом случае, решайтесь побыстрее и убирайтесь вон с моей земли.

Ледьярд смотрел на свои руки, потирая их одна о другую, как будто от холода.

— Ладно, давайте ваши деньги, — сказал он.

Отец пошел в дом, в спальню — он там держал наши деньги в кожаном мешочке, на полке в шкафу. Вернулся со смятыми банкнотами в руке. Все это время Шейн стоял на месте, не двигаясь, с окаменевшим лицом, глаза его провожали отца, и в них было какое-то неистовство, которого я не мог понять.

Ледьярд помог отцу сбросить культиватор на землю, потом вскочил на сиденье повозки и понесся прочь, как будто был рад и счастлив поскорее убраться с нашей фермы. Мы с отцом проводили его взглядом и повернулись. Мы глядели вокруг, но Шейна нигде не было видно. Отец в удивлении покачал головой.

— Слушай, где же, по-твоему… — начал он — и тут мы увидели Шейна, идущего от сарая.

Он нес топор, тот, которым отец колол самые толстые чурбаны. Шейн прошел прямо за угол дома. Мы уставились ему вслед и все еще стояли и смотрели, пока не услышали чистый звонкий звук стали, впивающейся в дерево.

Я не мог объяснить, как этот звук на меня подействовал. Он меня просто пронзил насквозь, этого со мной никогда не бывало из-за какого-то звука. А вместе с ним пришла теплая волна — и стерла раз и навсегда чувство внезапного холодного ужаса, которое наш гость пробуждал во мне. В нем таилась острая твердость. Но эта твердость была обращена не против нас. Он был опасен, как сказала мать. Но не для нас, как сказал отец. И он больше не был чужим. Он был таким же человеком, как отец; и я, мальчишка, мог верить в него, просто-напросто зная, что и то в нем, оставшееся за пределами моего понимания, все равно чистое, надежное и правильное.

Я поднял глаза на отца, пытаясь понять, что он думает, но он ринулся к сараю такими большими шагами, что мне пришлось бежать, чтобы не отстать от него. Мы повернули за дальний угол, а там был Шейн, который взялся за самый толстый необрубленный корень этого громадного старого пня. Он махал топором в размеренном ритме. И топор у него впивался в этот корень почти на такую же глубину, как у отца.

Отец остановился, широко расставив ноги, уперев руки в бока.

— Слушайте, — начал он, — вам вовсе нет нужды…

Шейн прервал ритм ударов ровно настолько, чтобы поднять на нас прямой взгляд.

— Человек должен платить свои долги, — сказал он и снова взмахнул топором. Он просто вцепился в этот корень.

Его переполняла такая отчаянная решимость, что я не мог смолчать.

— Вы нам ничего не должны, — сказал я. — Мы сто раз кормили людей, и…

Рука отца легла мне на плечо.

— Нет, Боб. Он не про еду сказал.

Отец улыбнулся, но ему пришлось моргнуть несколько раз подряд, и, могу поклясться, глаза у него затуманились. И теперь он стоял в молчании, неподвижно, и наблюдал за Шейном.

А на него стоило посмотреть. Когда отец брался за этот старый пень, на него тоже стоило посмотреть. Он очень здорово управлялся с топором, меня просто поражало, как его сила и воля заставляет железо буквально оживать и сражаться за него с твердым старым деревом. А здесь было иначе. Что поражало в Шейне, который уже разобрался, что ему противостоит, и взялся за дело по-настоящему, так это легкость, с какой его мощь изливалась в каждом ударе. Этот человек и топор были напарниками, товарищами по работе. Лезвие впивалось в корень, оставляя параллельные зарубки, как будто само знало, что надо делать, и щепки между этими зарубками отделялись твердыми и тонкими плашками.

Отец следил за ним, а я следил за ними обоими, и время проходило над нами, а потом топор перерубил последнее волокно, и корень отделился от пня. Я думал, что Шейн остановится. Но он сразу перешел к следующему корню, снова расставил покрепче ноги, и опять лезвие врубилось в древесину.

Когда оно ударило в этот второй корень, отец вздрогнул так, будто это в него ударило. А потом застыл как вкопанный, отвел глаза от Шейна и уставился на старый пень. Он начал топтаться, переминаясь с ноги на ногу. Еще минута — и он зашагал вокруг пня, осматривая его с разных сторон, как будто он эту штуковину никогда в жизни не видел. Наконец пнул ногой ближайший корень и понесся прочь. Через мгновение он уже вернулся обратно со вторым топором, громадным обоюдоострым чудищем, которое я едва мог оторвать от земли.

Он выбрал корень на противоположной от Шейна стороне. Он не злился сейчас, как обычно, когда схлестывался с одним из этих корней. Лицо у него было безмятежное и довольное. Он замахнулся этим топором так, будто он был игрушечный. Лезвие ударило и впивалось, может, на целых полдюйма. Услышав удар, Шейн выпрямился там, на своей стороне. Они глянули друг на друга поверх пня, глаза встретились и задержались на мгновение, но ни один из них не сказал ни слова. А потом они снова взмахнули топорами, а вот их топоры сказали старому пню очень многое…

 

3

Поначалу здорово было смотреть на них. Они стучали топорами часто, щепки так и плясали в воздухе. Я думал, может, теперь каждый перерубит свой корень ц на том они остановятся. Но Шейн покончил со своим, глянул поверх пня на отца, работающего в ровном темпе, по губам скользнула мрачноватая улыбка, и он перешел к другому корню. Через несколько секунд и отец сокрушил свой корень, да таким ударом, что топор прошел насквозь и воткнулся в землю. Отец подергал топорище, высвободил лезвие и тут же схватился со следующим корнем, даже не обтерев землю с топора. Стало ясно, что дело это затянется надолго, и я тихонько побрел прочь. И только собрался завернуть за угол сарая, как навстречу вышла мать.

Никого красивее и свежее я в жизни не видел. Она вытащила свою шляпку, ободрала с нее старую ленту и переделала, как ей Шейн рассказывал. Впереди пристроила небольшой букет из цветов, сорванных возле дома. Прорезала щели в полях и пропустила через них широкий пояс от своего лучшего платья — он охватывал шляпку сверху и был завязан пышным бантом под подбородком. Она ступала грациозно и здорово гордилась своим видом.

Она подошла к самому пню. А эти два лесоруба были так заняты и сосредоточены, что, хоть, может, и поняли, что она тут, но на самом деле ее не заметили.

— Ну-ну, — сказала она, — вы что, на меня и посмотреть не хотите?

Оба остановились и оба уставились на нее.

— Я правильно сделала? — спросила она у Шейна. — Так они носят?

— Да, мэм, — сказал он. — Примерно так. Только у них поля пошире.

И повернулся обратно к своему корню.

— Джо Старрет, — сказала мать, — может, ты хотя бы скажешь мне, нравлюсь ли я тебе в этой шляпке?

— Послушай, Мэриан, — сказал отец, — ты знаешь чертовски хорошо, что, в шляпке ты или без шляпки, нет для меня на этой зеленой земле Господней ничего прекраснее, чем ты. А теперь не мешай нам больше. Ты что, не видишь, что мы заняты?

И тоже отвернулся к своему корню.

У матери лицо стало красное. Она рывком развязала бант и сорвала шляпку с головы. Стояла и раскачивала ее в одной руке, держа за концы пояса. Волосы у нее растрепались, она просто бешеная стала.

— Гм-м! — произнесла она. — Довольно чудный вид отдыха вы себе нашли сегодня…

Отец опустил топор на землю и оперся на топорище.

— Может, это тебе и кажется чудным, Мэриан. Но лучше отдыха, чем этот, у меня не было, сколько я себя помню.

— Гм-м! — сказала мать снова. — Только вам в любом случае придется на время прервать ваш отдых и заняться тем, что, надо полагать, вы бы назвали работой. Обед на печи, горячий, и ждет, чтоб его подали на стол.

Она резко повернулась и зашагала прямо к дому. Мы все трое побрели за ней следом и принялись за еду в неловком молчании. Мать всегда считала, что человек за едой должен вести себя благопристойно и вежливо, особенно при гостях. Ну, она и сейчас вовсю соблюдала благопристойность и вежливость. Она была подчеркнуто любезна, говорила одна за всех, но ни слова не промолвила о своей шляпке, лежащей на стуле возле печки, там, где она ее бросила. Вот только вежлива она была сверх меры, и это не сулило ничего хорошего. Уж слишком она старалась быть любезной.

И, тем не менее, двоих мужчин за столом такое ее поведение ничуть не трогало — по крайней мере, с виду Они рассеянно слушали ее разговоры, отвечали, когда она обращалась к ним с каким-то прямым вопросом, но остальное время хранили молчание. Мысли их вертелись вокруг старого пня и вокруг того, что этот старый пень вдруг стал значить для них, и им не терпелось снова за него взяться. Чем он их так зацепил?..

Когда они вышли, а я остался помочь матери с посудой, она начала потихоньку напевать про себя, и я понял, что больше она не злится. Уж слишком заедало ее любопытство, чтобы еще для чего-то место осталось.

— Что там происходит, Боб? — спросила она. — Что в этих двоих вдруг вселилось?

А я сам толком не знал. Ну, я попробовал, как мог, рассказать ей про Ледьярда и про то, как наш гость обрезал его с этим культиватором. Только, наверное, я что-то не так говорил, потому что, когда я рассказывал, как Ледьярд его обзывал и как поступил Шейн, она разволновалась, вся красная стала.

— Что ты говоришь, Боб? Ты его боялся? Он тебя

напугал? Отец бы никогда не позволил ему тебя обидеть.

— Да нет, я не его испугался, — я мучился, пытаясь растолковать ей разницу. — Я… мне просто так страшно было. Я боялся… ну, не знаю… ну, того, что может случиться…

Она протянула руку и потрепала меня по волосам.

— Думаю, я поняла, — сказала она мягко. — Он и у меня вызывает похожие ощущения…

Она подошла к окну и посмотрела в сторону сарая. Ровный ритмичный звук двойных ударов, которые частенько почти сливались вместе, сюда, до кухни, долетал слабо, но отчетливо.

— Надеюсь, Джо знает, что делает, — пробормотала она, будто сама с собой разговаривала. А потом повернулась ко мне: — Беги уже, Боб. Я сама закончу.

Теперь на них смотреть было уже не так интересно. Они снизили темп и работали медленно и упорно. Отец сперва послал меня за точильным камнем, и они подправили лезвия топоров, а после — за лопатой, чтобы отгрести землю от самых нижних корней, и тогда до меня дошло, что он меня будет гонять туда-сюда все время, пока я тут под рукой. Так что я сам удрал и пошел поглядеть, как там поживает после дождя мамин огород и при случае увеличить численность населения в коробке с червяками — я их собирал, чтобы пойти на рыбалку с ребятами из городка.

Я убил на это много времени. Забрался далеко в поле, играл там. Но, куда бы я ни ушел, все время я слышал вдали тюканье топоров. Ничего я не мог с собой поделать, я уставал просто от того, что все время слушал и думал, как они там работают, и не мог забыть об этом.

Наконец, уже во второй половине дня, я зашел в сарай. А там возле заднего стойла была мать, стояла на ящике и смотрела в маленькое окошко. Она спрыгнула на землю, как только услышала мои шаги, и приложила палец к губам.

— Должна тебе заявить, — прошептала она, — что кое в чем эти двое — мальчишки похлеще тебя, Боб. Ну, совершенные мальчишки… — Она наморщила брови так забавно, с таким ко мне доверием, что у меня тепло внутри стало. — Ты только не вздумай проболтаться им, что я так сказала. Но они затеяли такую битву с этим старым чудовищем — просто великолепно!

Она пронеслась мимо меня и устремилась к дому так легко и живо, что я отправился следом, поглядеть, что это она собралась делать.

А она летала по кухне, я моргнуть не успел, как она уже сунула в духовку целую сковородку бисквитов. Пока они там пеклись, она взяла свою шляпку и аккуратно пришила на место старую ленту.

— Гм-м-м, — сказала она, не столько мне, сколько себе. — Думай себе что хочешь, но кое-что я поняла. Это — не Додж-Сити. Это даже не железнодорожный полустанок. Это — ферма Джо Старрета. Впрочем, тут мое законное место, и я этим горжусь.

Тем временем бисквиты поспели. Она уложила их на тарелку, сколько поместилось, сунула один себе в рот, а еще один дала мне. Потом подхватила тарелку и зашагала с нею за сарай. Переступила через обрубленные корни, нашла ровное место на верхушке пня и поставила туда тарелку. Посмотрела на них двоих, сперва на одного, после на другого.

— Вы, конечно, пара дураков, — сказала она. — Но нет такого закона, который запрещал бы мне тоже быть дурой.

И, не взглянув больше на них, высоко подняла голову и зашагала обратно к дому.

Они оба смотрели ей вслед, пока она не скрылась за сараем. Потом повернулись и уставились на бисквиты. Отец глубоко вздохнул — так глубоко, что, казалось, вздох этот исходил изнутри его тяжелых рабочих башмаков. Только в этом вздохе не было ничего грустного или печального. Просто у него внутри нарастало что-то такое большое, что не сдержать. Он уронил топор на землю. Наклонился вперед и разложил бисквиты на две кучки рядом с тарелкой, считая их, чтоб вышло поровну. Один бисквит остался на тарелке. Он положил его на пень отдельно. Поднял свой топор, нацелился, потом отпустил — топор мягко упал и разрубил этот бисквит точно по срединке. Он прислонил топор к пню, взял две половинки бисквита и положил по одной в каждую кучку.

Он не сказал Шейну ни слова. Он набросился на одну кучку, а Шейн на другую, и они оба стояли, глядя друг на друга, над последними необрубленными корнями, и жевали эти бисквиты так, будто серьезнее дела у них в жизни не было.

Отец прикончил свою кучку и пальцами собрал с тарелки последние крошки. Он выпрямился и потянулся, разведя руки вверх и в стороны. Он, казалось, все вытягивался и вытягивался, пока не вырос в громадную башню, надежный оплот высотой до самого предвечернего солнца. А потом внезапно кинулся на эту тарелку, схватил ее и бросил мне. И, продолжая то же движение, подхватил топор, описал им в воздухе широкую дугу и обрушил на корень. Шейн, как всегда быстрый, ударил одновременно с ним, и они, оба вместе, продолжили свой разговор со старым пнем.

Я отнес тарелку матери. Она чистила на кухне яблоки, весело напевая.

— Дровяной ящик пуст, Боб, — сказала она и снова запела.

Я таскал дрова, пока не заполнил ящик. А потом поскорее выскользнул за дверь — того и гляди, она бы мне придумала новую работу.

Довольно долго я проторчал на речке — запускал «блинчики», швыряя плоские камни в воду, грязную после дождя. Меня бы надолго хватило. Но в этом равномерном тюканьи топоров была необыкновенная притягательная сила. Меня все время тянуло к сараю. Я просто понять не мог, как им хватает терпения продолжать это дело час за часом. Никак до меня не доходило, зачем им так упорно трудиться, не такое уж важное дело выкорчевывать этот старый пень. Я болтался с другой стороны сарая, как вдруг заметил, что звук переменился. Теперь стучал только один топор.

Я тут же помчался за сарай. Шейн все еще махал топором, врубаясь в последний корень. А отец орудовал лопатой, подкапывался сбоку под пень, выгребая землю между обрубками корней. Вот он отложил лопату в сторону и налег на пень плечом. Он его старался приподнять. На лице выступил пот. Наконец негромко чавкнуло, и пень слегка шевельнулся.

Тут и на меня подействовало. Так накатило, что я слышал, как кровь в ушах застучала. Мне хотелось наброситься на этот пень, толкать его и чувствовать, как он шевелится… Только отец опять бы сказал, что я путаюсь под ногами.

Шейн покончил со своим корнем и пришел помочь отцу. Они вместе налегли на пень. Он отклонился почти на целый дюйм. Даже щель появилась, там где он оторвался от земли. Но стоило им чуть ослабить нажим, и пень тут же сел на место.

Снова и снова наваливались они на пень. Каждый раз он отклонялся чуть больше. И каждый раз падал обратно. Один раз им удалось поднять его на целых полтора фута, но это был предел. Преодолеть его им было не под силу.

Они остановились, тяжело дыша, оба просто полосатые от струек пота, сбегающих по лицу. Отец попробовал заглянуть под пень подальше.

— Там, видать, главный корень остался, — сказал он.

По-моему, это были единственные слова, произнесенные между ними за всю вторую половину дня. Отец больше ничего не говорил. И Шейн ничего не сказал. Он просто взял в руки топор, оглянулся на отца и остановился в ожидании.

Отец начал качать головой. Была между ними какая-то невысказанная мысль, которая его тревожила. Он посмотрел вниз, на свои большие руки, и пальцы их медленно согнулись и стиснулись в тяжелые кулаки. Потом голова перестала качаться, он выпрямился и глубоко вздохнул. Повернулся спиной и начал втискиваться между двумя обрубками корней, прижимаясь к пню. Он утоптал ногами землю, чтобы опора для ног была потверже. Согнул колени, скользнул спиной вниз по пню и охватил своими здоровенными ручищами обрубки корней. Медленно начал он выпрямляться. Медленно начал подниматься этот громадный старый пень. Он полз кверху дюйм за дюймом, пока не поднялся до того предела, которого они достигали прежде.

Шейн присел, чтобы заглянуть под него. Он просунул свой топор в отверстие, и я услышал, как он стучит по дереву. Но работать топором там, в этой яме, можно было в одном-единственном положении — стоять на правом колене, а левую ногу опустить в яму и опираться на нее. Тогда он мог хоть чуть-чуть размахнуться топором, да и то над самой землей.

Он бросил один быстрый взгляд на отца, который стоял рядом, у него за спиной, закрыв глаза, напрягая мускулы в страшном усилии, и тут же полез в эту яму, и весь жуткий вес пня навис над ним, а он скорчился там на одном колене и начал наносить топором быстрые и мощные удары.

Внезапно мне показалось, что отец поскользнулся. Только он не поскользнулся. Он даже выпрямился больше, чем раньше. Пень приподнялся еще на несколько дюймов. Шейн выпрыгнул из ямы и отбросил топор в сторону. Он ухватился за обрубок корня и помог отцу опустить пень на место. Оба они пыхтели так, будто долго бежали. Но они отдыхали не больше минуты, а потом снова налегли на пень. Теперь он поднимался легче, и земля вокруг него трескалась и обсыпалась.

Я понесся домой быстро как мог. Я ворвался в кухню и схватил мать за руку.

— Скорее! — кричал я. — Бежим! — Она как будто сначала не хотела идти, и я начал тянуть ее. — Ты должна это видеть! Они его вытаскивают!

Тогда и ее охватило то же возбуждение, и она побежала рядом со мной.

Они уже подняли пень довольно высоко, он сильно наклонился. Они оба были внизу, в яме, каждый со своей стороны, они выталкивали руками снизу, упираясь в нижнюю поверхность пня, и она уже задралась над ними выше головы. Можно было подумать, что пень вот-вот перевалится своим древним основанием кверху. Но тут он застрял. Надо было приподнять его еще на какие-то несколько дюймов, а они не могли.

Мать, смотревшая, как они борются с ним, наконец не

выдержала.

— Джо, — позвала она, — а почему бы не пошевелить мозгами? Возьми лошадей, они его выдернут за одну минуту!

Отец замер в напряжении, удерживая пень на месте. Он только повернул голову и покосился на мать.

— Лошадей! — выкрикнул он. Все то молчание, что они вдвоем хранили так долго, было сокрушено одним этим возмущенным выкриком. — Лошадей! Господи Боже всемогущий! Ну, уж нет! Мы начали это своими руками, и, черт меня раздери, своими руками и закончим!

Он отвернулся, еще раз взглянул снизу на пень, а после опустил голову пониже между сгорбленными плечами. Шейн, стоящий с другой стороны, напрягся, и они вдвоем устремились в очередную атаку. Пень вздрогнул, еще чуть приподнялся — и замер под невероятным углом.

Отец зарычал от злости. Видно было, как сила накапливается у него в ногах, широких плечах и больших жилистых руках. Его сторона задранного кверху пня качнулась вперед, а та сторона, где стоял Шейн, пошла назад, и весь пень задрожал, как будто должен был вот-вот вывернуться вниз и рухнуть в яму, на них, только в другом, каком-то нелепом положении.

Я уже хотел крикнуть: «Осторожно!» Но только и рта не смог раскрыть, потому что Шейн резко мотнул головой вбок, чтобы отбросить волосы с лица, и я на мгновение увидел его глаза. Они пылали сосредоточенным холодным огнем. Больше он ничего не сделал, ни рукой, ни ногой отдельно не двинул. Просто весь, всем телом, рванулся в одном неимоверном взрыве мощи. Даже на расстоянии ощущалось, как жар, жестокая энергия, внезапно полыхнувшая в нем, изливалась через, него в едином целеустремленном порыве. Его сторона пня наклонилась вперед вровень с отцовской, и всей массой громадный пень вырвался из земли, лишившись последней поддержки, перевернулся и неуклюже раскорячился перед ними, признав свое поражение.

Отец медленно вылез из ямы. Он подошел к пню, положил руку на его округлый бок и слегка потрепал, как будто это был старый друг и ему было его немного жалко. И Шейн на другой стороне пня тоже мягко опустил ладонь на старое твердое дерево. Оба они подняли головы, и их глаза встретились снова, как и тогда, давным-давно, этим утром.

Сейчас должна была бы царить полная тишина. Но это было не так, потому что кто-то кричал, орал тонким визгливым голосом, просто вопил без слов. Наконец я понял, что это мой голос, и закрыл рот. Вот теперь настала тишина, чистая и благотворная, и это была одна из тех картин, которые ты никогда не забудешь, как бы ни обкатало тебя время в бороздах годов — старый пень, лежащий на боку, и обрубки корней, образующие несуразный силуэт на фоне солнечного сияния, пробивающегося из-за далеких гор, и два человека, глядящие поверх него друг другу в глаза.

Я думал, что они должны бы положить руки на пень совсем рядом. Я думал, они, по крайней мере, должны что-то сказать друг другу. А они стояли тихо и неподвижно. Наконец отец повернулся и пошел к матери. Он так устал, что его просто шатало на ходу. Но в голосе усталости не слышалось.

— Мэриан, — сказал он. — Вот теперь я отдохнул. Я думаю, ни один человек с начала времен не был таким отдохнувшим.

Шейн тоже шел к нам. Он тоже обратился только к матери.

— Да, мэм, кое-чему я научился сегодня. Оказывается, чтобы быть фермером, человеку нужно куда больше, чем я когда-нибудь мог вообразить… И еще: теперь я, кажется, готов съесть немного пирога.

Мать смотрела на них, широко раскрыв глаза в изумлении. Но при этих последних словах она просто завопила:

— О-о-ох… вы… вы… мужчины! Я из-за вас о нем забыла! Он же, наверное, весь сгорел! — И понеслась к дому, путаясь в юбке.

Пирог действительно сгорел, да еще как. Мы это чуяли даже снаружи, не заходя в дом, пока отец и Шейн отмывались над желобом возле насоса. Мать распахнула дверь, чтобы проветрить кухню. Шум внутри был такой, как будто она расшвыривала все вокруг. Гремели котелки, звякали тарелки. Ну, когда мы зашли внутрь, то поняли, почему. Она накрыла стол и теперь раскладывала ужин по тарелкам. Она хватала миски и вилки со своих мест и грохала их на стол. И ни на кого из нас не глядела.

Мы уселись и стали ждать, пока она к нам присоединится. А она отвернулась спиной, замерла над низкой полкой возле печи и все глядела, не отрываясь, на большую форму для пирога и на обугленную массу в ней. В конце концов отец проговорил довольно резко:

— Послушай-ка, Мэриан. Ты что, даже сесть не хочешь?

Она развернулась и как глянет на него! Я-то думал, что она плачет там над этим пирогом. Но не увидел на лице у нее ни слезинки. Оно было сухое, измученное и белое как стенка. А голос звучал так же резко, как у отца.

— Я собиралась приготовить яблочный пирог в глубокой форме. Ну, так я его приготовлю. И никакие ваши дурацкие мужские глупости меня не остановят.

Подхватила она эту большую форму и вылетела с нею за дверь. Мы услышали ее шаги по ступенькам, а через несколько секунд загремела крышка мусорной бадьи. Потом снова донеслись шаги по ступенькам. Она вошла в кухню, направилась к боковому столу, где был чан для мытья посуды, и начала отскребать эту форму для пирога. И все это она делала так, как вроде нас вообще тут не было.

У отца побагровело лицо. Он схватил вилку, хотел было начать есть — и снова бросил на стол. Он вертелся на стуле и все поглядывал искоса на мать. А она домыла форму, подошла к бочонку с яблоками и набрала в деревянный таз самых крупных и круглых. Села у печки и принялись их чистить. Отец пошарил в кармане и выудил свой старый складной нож. И пошел к ней, ступая потихоньку. Потянулся за яблоком — хотел ей помочь.

Она даже глаз не подняла. Но голос ее перехватил его, как если б она кнутом хлестнула.

— Джо Старрет, не смей трогать эти яблоки!

Он вернулся на место робко, как овечка. Но потом просто озверел. Схватил нож, вилку и врубился в еду на тарелке, он отхватывал здоровенные куски и свирепо жевал. Мне с нашим гостем не оставалось ничего, кроме как последовать его примеру. Может, это был хороший ужин. Не могу сказать. Мы не знали, что едим. Сейчас для нас пища была… ну, просто чем-то таким, что можно в рот положить. А когда мы закончили, делать было нечего, только ждать, потому что мать сидела у печи, упершись глазами в стенку, и ждала, пока пирог допечется.

А мы трое сидели за столом и глядели на нее, и такая тишина стояла, что аж больно было. Ничего мы не могли поделать. Мы пытались отвести взгляд, но все равно глаза к ней возвращались. А она как вроде и не замечала нас. Можно было подумать, будто она вообще забыла, что мы тут есть.

Но ничего она не забыла, потому что, как только почувствовала по запаху, что пирог готов, она его вытащила, отрезала четыре больших куска и разложила по тарелкам. Первые две она поставила перед отцом и Шейном. Третью придвинула мне. А последнюю поставила перед своим местом и села на свой стул за столом. Голос ее был все еще резкий:

— Извините, мужчины, что заставила вас так долго ждать. Теперь ваш пирог готов.

Отец так пялился на свою порцию, будто боялся ее. От него потребовалось настоящее усилие, чтобы взять вилку и подцепить кусочек. Он его пожевал, проглотил, скосил глаза на мать, а после поднял их на Шейна, сидевшего напротив.

— Замечательный пирог, — сказал он.

Теперь и Шейн наколол вилкой кусочек. Он его внимательно осмотрел. Он положил его в рот и принялся жевать с жутко серьезным видом.

— Да, — сказал он. В лице у него появилась добродушная усмешка, подтрунивание — такое явное, что и слепой не прозевал бы. — Да. Это самый лучший кусок пня, какой мне в жизни пробовать доводилось.

Что бы могло значить такое глупое замечание? Но мне некогда было удивляться, уж больно странно отреагировали на него отец с матерью. Они оба уставились на Шейна, у них просто челюсти отвалились. А потом отец захлопнул рот и начал смеяться, и так он смеялся, что его шатало на стуле.

— Господи, Мэриан, так он же прав! Ты тоже это сделала!

А мать только глаза переводила с одного на другого. Измученное выражение сошло с ее лица, щеки раскраснелись, глаза стали теплые и мягкие, как положено, и она смеялась так, что слезы катились. И тут мы все набросились на пирог, и на всем свете только одно было плохо — что его так мало.

 

4

Когда я проснулся на следующее утро, солнце уже забралось довольно высоко в небо. Я очень долго не мог заснуть накануне вечером, потому что мысли у меня были переполнены событиями и сменяющими друг друга переживаниями. Я никак не мог разложить по полочкам поведение этих взрослых, не мог понять, почему вещи, в общем-то не очень значительные, вдруг стали для них такими важными.

Я лежал у себя в постели и думал про нашего гостя. Как он там на койке в сарае? Мне казалось просто невозможным, чтобы это был тот самый человек, которого я впервые увидел, когда он, суровый и холодный в своем темном одиночестве, приближался по нашей дороге. Что-то такое в отце, не слова, не поступки, а самая главная суть его человеческого духа, дошла до нашего гостя и сказала ему что-то, и он на это ответил и чуть-чуть приоткрыл себя перед нами. Он был такой далекий и неприступный даже когда находился здесь, прямо рядом с тобой. И, в то же время, он был ближе, чем мой дядя, брат матери, который приезжал к нам прошлым летом…

И еще я думал о том, как он подействовал на отца и мать. При нем они стали живее, ну, да, оживились, как будто хотели показать ему, какие они есть. Я это понимал и одобрял, потому что сам испытывал такое же желание. Но меня поражало и озадачивало, что человек, такой глубокий и полный жизни, с такой готовностью откликающийся на чувство отца, вынужден идти одиноким путем из какого-то закрытого и охраняемого прошлого.

И вдруг меня будто что-то толкнуло, и я понял, как уже поздно. Дверь в мою комнатушку была закрыта. Наверное, мать ее закрыла, чтобы я мог спать без помех. Я просто с ума сошел, когда подумал, что они уже закончили завтрак и наш гость уехал, а я его даже и не увидел. Я кое-как натянул на себя одежду, не вспомнив даже про пуговицы, и кинулся к дверям.

Но они еще сидели за столом. Отец попыхивал трубкой. Мать и Шейн допивали последние чашки кофе. Все трое были какие-то смирные и тихие. А тут я вылетел из своей комнаты, как ошпаренный, — они так и уставились на меня.

— Боже мой, — сказала мать. — Ты так ворвался, будто за тобой гонятся. Что это с тобой?

— Я просто подумал, — выпалил я, мотнув головой в сторону гостя, — что вдруг он уже уехал, а про меня забыл!

Шейн слегка покачал головой, глядя прямо на меня.

— Ну, как я мог тебя забыть, Боб! — И сел чуть повыше в кресле. Потом повернулся к матери, и в голосе его прозвучали шутливые нотки. — И, конечно, я не забуду вашу еду, мэм. Если вы вдруг заметите, что слишком уж много народу заглядывает к вам в обеденное время, так это случится из-за одного благодарного человека, который будет нахваливать ваши фланелевые лепешки вдоль всей дороги.

— Н-ну, это идея! — вмешался отец, как будто обрадовался, что подвернулась безопасная тема для разговора. — Устроим из нашего дома пансион. Мэриан будет набивать людям желудки своей стряпней, а я буду набивать себе карманы ихними денежками. На мой вкус, здорово удобное разделение обязанностей!

Мать на него фыркнула. Но ей такие разговоры были приятны, она начала накладывать мне на тарелку завтрак, а сама все улыбалась, слушая, как они развивают эту идею. И сама к ним присоединилась, угрожая, что поймает отца на слове и заставит его все время чистить картошку и мыть посуду. Вот так они веселились, хотя я чувствовал какую-то натянутость за этими легкими шуточками. И еще чувствовалось, как естественно и просто этот Шейн сидит тут и разговаривает, вроде он совсем уже член семьи. И от него не было ни капли неудобства, которое всегда приносят с собой иные гости. А с ним ты просто чувствовал, что должен хорошо себя вести и чуть больше следить за своими манерами и речью. Но вовсе не лезть из кожи. Просто быть спокойным и приветливым.

Но вот наконец он поднялся, и я знал, что он собирается уехать от нас, и мне жуть как хотелось остановить его. Однако это сделал за меня отец.

— Вы, конечно, такой человек, у которого могут быть причины спешить. Но, присядьте, Шейн. Есть у меня вопрос к вам…

Отец внезапно стал очень серьезным. Шейн, стоящий перед ним, так же внезапно стал далеким и настороженным. Но все же опустился обратно на стул.

Отец посмотрел прямо ему в глаза.

— Вы спасаетесь… бежите от чего-то?

Шейн долго смотрел на тарелку, стоящую перед ним. Мне показалось, что по его лицу проскользнула тень печали. Потом он поднял глаза и посмотрел прямо на отца.

— Нет. Я не бегу ни от чего. В том смысле, что вы подразумевали.

— Это хорошо. — Отец наклонился вперед и продолжал, постукивая по столу пальцем, чтобы подчеркнуть свои слова. — Послушайте, Шейи. Я не ранчер. Теперь вы, когда мое хозяйство посмотрели, это уже поняли. Я — фермер. Немного скотовод, может быть. Но по-настоящему — фермер. Именно фермером я решил сделаться, когда перестал пасти за деньги чужих коров. Я хотел быть фермером, я им стал, и тем горжусь. Начал я неплохо. Это хозяйство не такое большое, какое я хочу завести со временем. Но уже сейчас здесь столько работы, что одному человеку никак не справиться, если делать все толком. Был у меня молодой парнишка, но он сбежал… после того, как схлестнулся однажды в городе с парой людей Флетчера… — Отец говорил быстро, и ему пришлось сделать паузу, чтобы перевести дух.

Шейн следил за его словами с напряженным вниманием. Когда отец остановился, он повернул голову и посмотрел в окно, через всю долину, на горы, шагающие вдоль горизонта.

— Всегда одно и то же, — пробормотал он. Он вроде как сам с собой разговаривал. — Старые порядки умирают медленно. — Он глянул на мать, потом на меня, а когда его глаза вернулись к лицу отца, он как будто уже принял решение насчет чего-то, что ему не давало покоя. — Итак, Флетчер давит на вас, — сказал он мягко.

Отец фыркнул.

— На меня так легко не надавишь. Но у меня здесь много работы, слишком много для одного человека, даже для меня. А бродяги, что в этих краях появляются, ни черта не стоят…

— Да? — сказал Шейн. Снова у него чуть прищурились глаза, он снова был одним из нас — и ждал продолжения.

— Хотите вы задержаться здесь на некоторое время и помочь мне привести все в порядок к зиме?

Шейн поднялся на ноги. Он возвышался над столом и сейчас выглядел выше, чем я думал.

— Я никогда не собирался стать фермером, Старрет. Я бы посмеялся над таким предложением еще несколько дней назад. И, тем не менее, считайте, что наняли себе работника. — Они с отцом смотрели друг на друга так, что ясно было — они говорят глазами то, для чего слов мало. Шейн прервал этот немой разговор, повернувшись к матери. — А в качестве платы, мэм, мне хватит вашей кормежки.

Отец хлопнул ладонями по коленям.

— Вы получите хорошую плату, и эта плата будет вполне заслуженная. А прежде всего — поезжайте-ка в город и купите какую-нибудь одежду для работы. Загляните в магазин Сэма Графтона. Скажете ему, чтоб записал на мой счет.

Шейн был уже в дверях.

— Я сам заплачу, — сказал он и исчез.

Отец так радовался, что не мог сидеть спокойно. Он подпрыгнул и завертел мать.

— Мэриан, наконец-то солнце нам засияло! Мы нашли себе человека!

— Но, Джо, ты уверен, что поступаешь правильно? Какую работу может выполнять такой человек? О, я знаю, этот пень он выкорчевывал с тобой наравне. Но пень — это особый случай. Он привык хорошо жить и иметь много денег. Это ведь сразу видно. Он сам сказал, что ничего не понимает в обработке земли.

— Я тоже ничего не понимал, когда начинал здесь. Неважно, что человек знает. Важно, что он из себя представляет. А я готов побиться об заклад, что этот человек работал ковбоем в молодые годы, и работником был первоклассным. Да он за что ни возьмется, все будет сделано как надо. Вот посмотришь! Через неделю он меня заставит выбиваться из сил, чтобы за ним угнаться, а то вообще сам начнет здесь командовать.

— Возможно.

— Ничего не «возможно»! Ты заметила, как он воспринял, когда я рассказал ему про флетчеровских парней и молодого Морли? Вот что его зацепило! Он знает, что меня загнали в угол, а он не тот человек, чтоб спокойно меня бросить в таком положении. Никто не сможет выгнать его отсюда силой или на испуг взять. Это такой же человек, как я.

— Да ну, Джо Старрет! Он ничуть на тебя не похож. Он меньше, он выглядит иначе, и одевается иначе, и говорит иначе. Я знаю, что и жил он всю свою жизнь иначе.

— Что? — отец был удивлен. — Да я вовсе не про такие вещи говорил…

Шейн вернулся с парой брюк из дангери , фланелевой рубашкой, крепкими рабочими башмаками и хорошим, носким стетсоном. Он исчез в сарае, а через несколько минут появился в новой одежде, ведя своего расседланного коня. У ворот пастбища он снял с него недоуздок , загнал коня внутрь добродушным шлепком и бросил недоуздок мне.

— Заботься о лошади, Боб, и она позаботится о тебе. Вот этот коняшка увез меня больше чем на тысячу миль за последние несколько недель.

И направился к отцу, который окапывал канавкой делянку за кукурузным полем, — земля там была богатая, но заболоченная, и ждать от нее было нечего, если не осушить как следует. Я смотрел, как он непринужденно вышагивает между рядами молодой кукурузы, больше уж не таинственный незнакомец, а один из нас, фермер, такой же, как отец и как я.

Только все же он не был фермером и никогда по-настоящему не мог бы им стать. Правда, для через три он уже держался наравне с отцом во всякой работе. Стоило показать ему, что надо сделать, и он тут же брался, и приноравливался, и получалось, будто лучшего способа выполнить эту работу и не придумаешь. Никогда не увиливал он от самого противного занятия. И с готовностью брал на себя самую трудную часть работы. Но все равно, по каким-то неуловимым признакам чувствовалось, что он — не такой человек. Не фермер.

Я не раз замечал, как он вдруг остановится, глянет на горы, а потом на себя и на лопату — или что там еще ему случалось в этот момент держать в руках, и в глазах у него возникает недоумение, вроде кривой улыбки: что, мол, это я делаю?.. Нет, не то чтобы он думал, что слишком хорош для такой работы или что она ему не нравится, нет, такого впечатления не возникало. Просто он был другой. Прошлая жизнь выковала его совсем для других. дел.

Несмотря на свое худощавое сложение, он был очень крепкий. Его видимая хрупкость могла обмануть тебя поначалу. Но стоило присмотреться к нему поближе, в деле, и ты видел, что он сильный, сбитый, что на теле у него нет лишнего веса, как нет лишних усилий в его плавных, свободных движениях. То, что он проигрывал рядом с отцом в росте и силе, он возмещал быстротой движений, инстинктивным согласованием разума и мускулов и внезапными вспышками свирепой энергии, как в тот раз, когда старый пень пытался на него опрокинуться. Большей частью эта энергия дремала в нем невостребованная, пока он без особых усилий одолевал обычные ежедневные дела. Но когда приходила пора, она выплескивалась из него таким, пламенным порывом, что мне тогда страшно становилось.

И, как я уже пытался объяснить матери, страх у меня вызывал не сам Шейн, а возникавшие при этом в голове смутные догадки о необыкновенных особенностях человеческой породы, которых мне в том возрасте все равно было не понять. В трудные мгновения в нем возникала такая целеустремленная собранность, он так весь выкладывался ради того, что в эту минуту требовалось… Меня это одновременно и восхищало, как чудо, и ужасало. А потом он снова становился спокойным, ровным человеком, и моя восторженная мальчишеская преданность разделялась поровну между ним и отцом.

Примерно в это время я начал чувствовать в себе силу и гордился, что могу побить Олли Джонсона с соседней фермы. Как и положено мальчишке, драка у меня в мыслях занимала самое главное место.

Однажды, когда мы с отцом остались вдвоем, я спросил у него:

— А ты можешь побить Шейна? В драке, я имею в виду.

— Трудный вопрос, сынок. Если вдруг придется, думаю, смогу это сделать. Но, будь я проклят, вовсе мне не хочется пробовать. У некоторых людей чистый динамит внутри — вот он как раз такой. И вот что я тебе скажу, однако: в жизни не встречал человека, которого мне так хотелось бы иметь на своей стороне в любой заварухе.

Это я мог понять, и это меня вполне устраивало. Но были в Шейне кое-какие черты, которых я не понимал. Когда он пришел на кухню поесть в первый раз после того, как согласился остаться с нами, он подошел к стулу, на котором раньше всегда сидел отец, и остановился возле него, ожидая, пока мы займем остальные места. Мать была удивлена, ей это не по вкусу пришлось. Отец успокоил ее теплым взглядом. Потом прошел к стулу напротив Шейна и уселся там, как будто это было для него самое подходящее и привычное место, и после они с Шейном всегда занимали эти же самые места.

Я не мог найти причин для такого перемещения, пока в первый раз один из наших соседей-гомстедеров не постучал в дверь, когда мы ели, и тут же вошел, как они почти все обычно делали. И тогда до меня вдруг дошло, что Шейн сидит прямо напротив двери и может сразу увидеть любого входящего внутрь человека. Я сумел понять, что именно это ему и было нужно. Я только не мог сообразить, для чего это ему было нужно.

По вечерам после ужина, когда он неспешно разговаривал с нами, он никогда не садился напротив окна — только сбоку. На веранде он всегда устраивался лицом к дороге. Ему нравилось, чтобы сзади него была стена, и не просто для того, чтобы откидываться на нее спиной. Независимо от того, где он находился — если не за столом — всегда он сначала поворачивал стул спинкой к ближайшей стене, без какой-либо демонстративности, просто ставил его под стенку и усаживался одним легким движением. Похоже, ему даже не приходило в голову, что в этом есть что-то необычное. Просто это было частью его постоянной настороженной готовности. Он всегда хотел видеть все, что происходит вокруг.

Эту настороженность можно было уловить и в том, как он всегда наблюдал, не проявляя никаких особенных стараний, за всеми подходами к нашей ферме. Он первым узнавал, что кто-то едет по дороге, и, чем бы в этот миг ни занимался, немедленно бросал свое дело, чтобы внимательно разглядеть любого проезжающего всадника.

У нас часто появлялись гости по вечерам, потому что другие гомстедеры считали отца вроде как своим предводителем и заходили обсудить с ним свои дела. Это были на свой лад интересные люди, каждый по-своему. Но Шейн не стремился заводить знакомства. Он мало участвовал в их разговорах. С нами он беседовал достаточно свободно. В каком-то смысле мы были как вроде его семьей. Хотя это мы его взяли в дом, чувство было такое, будто это он нас принял к себе под крылышко. Но с другими он держался на расстоянии; был вежлив, любезен, но оставался за чертой, которую сам провел.

Все это озадачивало меня — и не меня одного. Люди в городке и те, кто проезжал мимо верхом или на повозках более или менее регулярно, все любопытствовали насчет него. Просто удивительно, как быстро все в долине, и не только в долине, но и на ранчо в открытой прерии, узнали, что он работает с отцом.

Люди не могли сказать с уверенностью, нравится ли им такое соседство. Ледьярд немало наплел насчет того, что произошло у нас на ферме, и, понятное дело, народ косо поглядывал на Шейна при встрече. Но, с другой стороны, и Ледьярду они знали цену, так что не принимали его россказни за чистую монету. Просто они никак не могли сложить собственное мнение о Шейне, и это, похоже, их беспокоило.

Не раз, когда мы с Олли Джонсоном шли через городок на рыбалку к нашей любимой яме, я слышал, как люди спорят о нем перед магазином мистера Графтона.

— Он вроде как этот фитиль, с замедленным сгоранием, — услышал я однажды слова старого погонщика мулов. — Лежит себе тихонько и не трещит. Совсем тихо, даже забываешь, что он горит. Но вот огонь доходит до пороха — и тут-то как бабахнет, ну, чистый ад и преисподняя! Вот он такой и есть. А в этой долине давным-давно назревают неприятности. И то, что он здесь… Может, это окажется хорошо, когда начнется заваруха. Может, окажется плохо. Кто сейчас скажет заранее?

И это меня тоже озадачило.

Но была, Однако, особенность, которая озадачивала меня больше всего, и мне потребовалось добрых две недели, чтобы как-то притерпеться. Но уж это было самое поразительное дело…

Шейн не носил револьвера.

В те дни по всей Территории оружие было такой же обыденной вещью, как, скажем, сапоги или седла. У нас в долине его не часто пускали в ход, ну, разве чтоб поохотиться при случае. Но оно всегда было тут же, на глазах. Большинство мужчин просто чувствовали себя полуголыми без револьвера.

Мы, гомстедеры, большей частью предпочитали винтовки или дробовики, когда надо было пострелять. Револьвер, хлопающий по бедру, — это для фермера только помеха. Но все же каждый мужчина просто обязан был иметь на себе пояс с патронами и «Кольт» в кобуре, когда не работал и не болтался по дому. Отец прицеплял револьвер каждый раз, когда куда-нибудь отправлялся, даже просто в городок — думаю, скорее по привычке, чем по какой другой причине.

Но этот Шейн никогда не носил револьвера. И тут скрывалось что-то особенное, потому что револьвер у него был.

Я видел его один раз. Я видел его, когда однажды остался один в сарае и заметил его седельную скатку, лежащую на койке. Обычно он держал ее под койкой. А на этот раз, должно быть, забыл сверху, она так и лежала открыто возле подушки. Я просто потрогал ее — и нащупал внутри револьвер. Поблизости никого не было, и я отстегнул ремешки и развернул одеяло. Вот там он и лежал. Самое красивое оружие, какое мне когда видеть приходилось. Красивое и смертоносное.

Кобура и заполненный патронами пояс были сделаны из той же мягкой черной кожи, что и сапоги, стоящие под койкой, и украшены тем же замысловатым рисунком. Я достаточно разбирался в оружии, чтобы понять, что это «Кольт» одинарного действия , той же модели, что выпускались для регулярной армии, — самый любимый в те дни образец; старики обычно твердили, что это — самый лучший револьвер, какой когда-нибудь делали.

Модель была та самая. Но это не был армейский револьвер. Черный, иссиня-черный, и черноту давало не какое-то покрытие, сам металл был такой. Рукоятка по наружному изгибу была гладкая, а по внутренней кривой имела выемки под пальцы, и в нее с утонченным мастерством были врезаны две щечки из слоновой кости, по одной с каждой стороны.

Гладкая поверхность так и манила сжать пальцы. Я взялся за рукоятку и потянул револьвер из кобуры. Он выскользнул так легко, что я едва поверить мог, что вот он здесь, у меня в руке. Тяжелый, как отцовский, но почему-то куда удобнее для руки. Поднимаешь его, чтобы прицелиться, а он будто сам уравновешивается у тебя в руке.

Он был чистый, отполированный и смазанный. Незаряженный барабан, когда я освободил защелку и вытряхнул его вбок, завертелся легко и бесшумно. Я с удивлением заметил, что мушки нет, ствол идет гладко до самого дульного среза , а спица курка подпилена так, что получился острый кончик.

Зачем человеку делать такое с револьвером? И почему человек, у которого такой револьвер, отказывается носить его, чтобы все видели? И вдруг, глядя на это темное смертоносное совершенство, я, снова ощутил тот самый жуткий холодок — и тут же быстро убрал все на место, точно как раньше было, и поспешил на солнышко.

При первом удобном случае я попытался рассказать отцу про это.

— Отец, — сказал я, сгорая от возбуждения, — а знаешь, что у Шейна завернуто в одеяло?

— Вероятно, револьвер.

— Но… но откуда ты знаешь? Ты его видел?

— Нет. Просто он должен у него быть.

Я был в замешательстве.

— Ладно, но почему он его не носит? Как ты думаешь, может быть, он не очень хорошо умеет им пользоваться?

Отец рассмеялся так, будто я пошутил.

— Сынок, я не удивлюсь, если окажется, что он может взять этот револьвер и отстрелить пуговицы с рубашки, на тебя надетой, а ты только ветерок ощутишь.

— Ну да! Черт побери, так чего ж он тогда прячет его в сарае?

— Не знаю. Не могу точно сказать.

— А почему ты у него не спросишь?

Отец посмотрел прямо мне в глаза, очень серьезно.

— Вот это тот вопрос, который я ему никогда не задам. И ты ему ничего про это не говори. Есть такие вещи, о которых нельзя спрашивать человека. Никак нельзя — если ты его уважаешь. Он вправе сам решать, что он считает своим личным делом, в которое посторонним соваться нечего. Но ты можешь поверить мне на слово, Боб, что если такой человек как Шейн отказывается носить револьвер, так можешь ставить в заклад последнюю рубашку вместе с пуговицами и заплатками, что у него есть на то очень веские причины.

Какие причины — вот в чем дело. Я все еще был в замешательстве. Но если отец дал свое слово насчет чего-нибудь, то больше говорить не о чем. Он никогда этого не делает, если не убежден, что прав. Я повернулся и пошел прочь.

— Боб.

— Да, отец.

— Послушай меня, сынок. Ты не привязывайся к Шейну слишком сильно.

— А почему? Что-то с ним не так? Что-то плохое?

— Не-е-е-ет… В Шейне нет ничего плохого. Ничего, что так назвать можно. В нем больше правоты и добра, чем в большинстве людей, каких тебе доведется в жизни встретить. Но… — Отец с трудом подбирал слова. — Он ведь непоседа, бродяга. Ты это помни. Он сам так сказал. В один прекрасный день он уедет, и для тебя это будет большое горе, если ты к нему слишком сильно привяжешься.

Это было не то, что отец думал на самом деле. Он просто хотел, чтобы я так думал. Поэтому я больше не задал ни одного вопроса.

 

5

Недели катились в прошлое, и скоро я уже поверить не мог, что было время, когда Шейна не было с нами. Они с отцом работали вместе скорее как компаньоны, чем как хозяин и наемный работник. И за день они сворачивали такую гору работы, что просто чудо. Отец рассчитывал, что дренирование мокрого поля займет у него все лето — а управились они меньше чем за месяц. Был достроен сеновал над сараем, и первый укос люцерны сложили уже туда.

Теперь мы заготовили довольно кормов, чтобы держать зимой еще несколько голов молодняка, а на следующее лето откормить их, поэтому отец уехал из долины на ранчо, где когда-то работал, и пригнал еще полдюжины бычков. Отсутствовал он два дня. А вернувшись назад, обнаружил, что Шейн, пока его не было, снес изгородь в конце кораля и огородил новый участок, так что кораль стал в полтора раза больше.

— Вот теперь мы можем и в самом деле расшириться на тот год, — говорил Шейн, а отец сидел на лошади, уставившись на кораль, и вид у него был такой, будто он глазам своим не верит. — Надо с этого нового поля собрать столько сена, чтобы хватило прокормить сорок голов.

— Ого! — сказал отец. — Значит, мы можем расширяться. И надо собрать достаточно сена.

Он был явно доволен, дальше некуда, потому что поглядывал на Шейна точно так же, как на меня, когда бесхитростно радовался, что я что-то сделал, и не хотел это показать. Он спрыгнул с лошади и поспешил к дому, где на веранде стояла мать.

— Мэриан, — спросил он с ходу, махнув рукой в сторону кораля, — чья это была идея?

— Н-н-ну-у… — сказала она, — это Шейн предложил… — А потом добавила хитро: — Но это я сказала, чтобы он делал.

— Это верно. — Шейн уже подошел и стоял рядом с ним. — Она меня все подгоняла, будто шпоры нацепила, чтоб я закончил к этому дню. Как своего рода подарок. Сегодня ведь у вас годовщина свадьбы.

— Ох, будь я проклят, — сказал отец. — Так оно и есть…

Он глупо уставился на него, потом на нее. И хоть Шейн на них глядел, он все равно вскочил на веранду И поцеловал мать Мне за него стыдно стало, я отвернулся — и тут сам подскочил на целый фут.

— Эй! Бычки удирают!

Эти взрослые про все на свете забыли. Все шестеро бычков разгуливали по дороге, разбредаясь в разные стороны. Шейн, который всегда говорил совсем тихо, вдруг испустил такой вопль, что его, небось, слышно было чуть не до самого городка, кинулся к отцовскому коню, оперся руками на седло и запрыгнул в него. Он с первого прыжка поднял коня в галоп, и этот старый ковбойский пони полетел вслед за бычками, как будто это была забава. Пока отец добрался до ворот кораля, Шейн уже собрал беглецов в плотную кучку и гнал обратно рысью. Они у него влетели в ворота как миленькие.

Те несколько секунд, которые потребовались отцу, чтобы закрыть ворота, Шейн сидел в седле, высокий и прямой. Они оба с конем чуть-чуть запыхались и были бодрые и страшно довольные собой.

— Вот уже десять лет, — сказал он, — как я такими штуками не занимался.

Отец улыбнулся ему.

— Шейн, если бы я тебя не знал так хорошо, я бы сказал, что ты прикидываешься. В тебе еще крепко сидит мальчишка.

И тут я в первый раз увидел на лице у Шейна настоящую улыбку.

— Может быть. Может, так оно и есть.

Я думаю, это было самое счастливое лето в моей жизни.

Единственная тень, нависающая над нашей долиной, — повторяющиеся вновь и вновь стычки между Флетчером и нами, гомстедерами, — как будто растаяла. Самого Флетчера не было почти все эти месяцы. Он Уехал в Дакоту, в Форт-Беннет, или даже на восток, в Вашингтон, как мы слышали, пытаясь заполучить контракт на поставку мяса индейскому агенту в Стэндинг-Рок большой резервации племени сиу за Черными Холмами. Кроме старшего объездчика, Моргана, и нескольких ворчливых стариков, его работники были молодые добродушные ковбои, которые время от времени устраивали в городке страшный шум, но редко причиняли какой-нибудь вред, разве что когда веселье достигало особо высокого градуса. Нам они нравились — пока Флетчер не посылал их досаждать нам разными зловредными способами. Но теперь, когда его не было, они держались на другой стороне реки и нас не беспокоили. Временами, оказавшись близко от берега, они дружелюбно махали нам руками.

Пока не приехал Шейн, эти ковбои были моими героями. Отец, конечно, само собой, разговора нет. Никогда не будет человека, чтобы мог с ним сравняться. Я хотел походить на него, быть таким же, как он. Но сперва я хотел, как и он в свое время, ездить верхом по прерии, иметь своих сменных пони, участвовать в объездах стад и дальних перегонах гуртов и врываться в чужие города с развеселыми криками и с заработком за сезон, звенящим в карманах.

Теперь я уже не был уверен, что мечтаю именно об этом. Все больше и больше мне хотелось походить на Шейна, на человека, каким, по моим предположениям, он был в своем крепко-накрепко загороженном прошлом. Большую часть этого прошлого мне пришлось придумать самому. Он никогда о своей жизни не говорил, словом не упоминал. Даже имя его оставалось загадкой. Просто Шейн. И ничего больше. Мы даже не знали, это имя или фамилия и, вообще, связано ли оно как-то с его семьей. «Зовите меня Шейн», — сказал он, и больше этой темы вообще никогда не касался. Но я в своем воображении сочинил для него всевозможные приключения, не привязанные к какому-то конкретному месту или времени; я видел, как этот тонкий, таинственный и стремительный герой хладнокровно преодолевает такие препятствия и опасности, которые сломили бы человека меньшего калибра.

Я слушал с чувством, близким к восторженному почитанию, как два моих главных человека, отец и Шейн, долго и дружелюбно спорят про всякие скотоводческие дела. Они отстаивали разные методы выпаса и откорма скота до нужной упитанности. Но оба были согласны, что контролируемый откорм куда лучше, чем свободный выпас, и что улучшение породы — это насущная необходимость, даже если потребуется затратить бешеные деньги на ввоз быков. Они рассуждали о том, есть ли надежда, что железнодорожная ветка когда-нибудь дойдет до нашей долины, чтобы можно было отправлять скот прямо покупателю, не теряя на качестве мяса, как оно бывает, когда коров перегоняют на рынок гуртами, а они тощают по дороге.

Было заметно, что Шейну начинает доставлять удовольствие жизнь с нами и работа на ферме. Потихоньку, постепенно его покидало внутреннее напряжение. Он все еще оставался настороженным и внимательным, все еще инстинктивно улавливал все, что происходит вокруг него. Со временем я понял, что это у него врожденное, он этому не научился, не привык за многие годы — просто это часть его натуры. Однако сознательная обостренная настороженность, постоянное ожидание неизвестной опасности — постепенно притуплялось.

Но почему бывал он временами таким странным, как будто просыпалась в нем тайная внутренняя горечь? Как в тот раз, когда я играл с револьвером — его мистер Графтон мне дал, это был старый «Кольт» модели «Фронтиер» с лопнувшим барабаном — кто-то вернул его в магазин.

Я смастерил кобуру из обрывка потертой клеенки и пояс из веревки. Я скрытно пробирался вокруг сарая, резко разворачивался через каждые несколько шагов, чтобы не прозевать подкрадывающегося индейца, как вдруг заметил, что Шейн наблюдает за мной из дверей сарая. Я замер на месте, думая о великолепном револьвере у него под койкой и опасаясь, что он поднимет на смех меня и мое жалкое, старое, негодное оружие. Но он и не собирался смеяться, он смотрел на меня очень серьезно.

— Скольких ты уже уложил, Боб?

Смогу ли я когда-нибудь отплатить этому человеку? Мой револьвер стал новеньким и блестящим, а рука — твердой, как. скала, когда я навел мушку на очередного врага.

— С этим будет семеро.

— Индейцев или лесных волков?

— Индейцев. Вот таких здоровенных!

— Тогда лучше оставь несколько другим разведчикам, — сказал он мягко. — Не нужно, чтоб тебе завидовали. А теперь слушай, Боб. Ты это не совсем правильно делаешь…

Он уселся на перевернутую корзину и кивком головы подозвал меня к себе.

— Кобура у тебя висит слишком низко. Нельзя опускать ее на всю длину руки. Держи ее чуть ниже бедренного сустава, чтобы рукоятка револьвера находилась примерно посередине между локтем и запястьем свободно опущенной руки. Тогда ты сможешь схватиться за рукоятку, когда рука идет вверх, и будет возможность вытащить револьвер из кобуры, не поднимая его выше уровня прицеливания.

— Вот это да! Это так делают настоящие ганфайтеры!

В глазах у него мелькнул странный огонек и исчез.

— Нет. Не все. У большинства есть свои собственные хитрости. Кому-то нравится наплечная кобура; другие засовывают револьвер за пояс штанов. Некоторые носят по два револьвера, но это просто показной эффект и лишний груз. Вполне достаточно и одного, если умеешь им пользоваться. Видел я человека, у которого кобура была тугая, с открытым концом внизу, и висела на поясе на небольшом шарнире. Ему не надо было выхватывать револьвер. Он просто поворачивал ствол вперед и стрелял с бедра. Это очень быстро получается, и удобно, когда действуешь с близкого расстояния и по крупной Мишени. Но на десять — пятнадцать шагов выстрел с бедра уже ненадежен, и вовсе никуда не годится, если хочешь положить пулю точно в какое-то место. А тот способ, про который я тебе рассказал, не хуже любого другого и даже лучше многих. И второе…

Он протянул руку и взял револьвер. И вдруг я разглядел его кисти — будто впервые увидел. Они были широкие и сильные, но не такие тяжелые и мясистые, как у отца. Пальцы длинные, квадратные на конце. Так интересно было смотреть: вот руки коснулись револьвера — и как будто обрели свой собственный разум, их уверенные движения совершались без всякой подсказки со стороны головы.

Правая рука сомкнулась на рукоятке, и тут сразу видно стало, что она делает то, для чего создана. Он взвесил на руке старый револьвер, свободно лежащий в ладони. Потом пальцы сжались, большой палец поиграл с курком, проверяя люфт.

Я глядел на него во все глаза, а он быстро подкинул револьвер в воздух, поймал его левой рукой, и в то же мгновение он плотно лег в ладонь. Шейн снова подбросил его, теперь выше, так что револьвер завертелся в воздухе, и когда он начал падать вниз, правая рука метнулась Вперед и поймала его. Указательный палец скользнул в спусковую скобу, револьвер повернулся и оказался в боевом положении — и все это было одно слитное движение. У него в руках этот старый револьвер как будто ожил, теперь это был уже не ржавый неодушевленный предмет, а продолжение самого человека.

— Если ты добиваешься быстроты, Боб, то не разрывай движение на части. Нельзя сперва вытащить револьвер, потом поднять, прицелиться и выстрелить. Взведи курок, пока поднимаешь оружие, и нажимай на спусковой крючок в ту же секунду, как наведешь на цель.

— А как же тогда целиться? Как смотреть на него?

— А никак. Этого вообще не надо. Научись держать оружие так, чтобы ствол располагался параллельно пальцам, если их вытянуть вперед. Тебе не понадобится терять время, чтобы поднять револьвер к глазам. Ты просто направь его снизу, быстро и легко, как пальцем показываешь.

Как пальцем показываешь… Он объяснял — и тут же все делал. Вот он поднял старый револьвер, навел на какую-то цель за коралем, а потом курок щелкнул по пустому барабану. И тут рука, сжимающая рукоятку, побелела, пальцы медленно разжались, и револьвер упал на землю. Рука повисла вдоль тела, окостеневшая и неловкая. Шейн поднял голову, и рот проступил на лице, как свежая рана. Глаза застыли на горах, карабкающихся вверх там, вдалеке…

— Шейн! Шейн! Что случилось?

Он меня не слышал. Он был где-то далеко, на темной тропе, тянущейся из прошлого.

Он глубоко вздохнул, и я видел, с каким усилием он вытащил себя обратно в настоящее, с каким трудом понял, что на него смотрит мальчик. Шейн сказал глазами, чтобы я поднял револьвер. А когда я сделал это, он наклонился вперед и заговорил очень серьезно.

— Послушай, Боб. Револьвер — это просто инструмент. Не лучше и не хуже любого другого инструмента, например, лопаты, или топора, или седла, или печки — все равно. Вот только так о нем и думай. Револьвер сам по себе не хорош и не плох — хорошим или плохим бывает человек, который его держит в руке. Ты это запомни.

Он поднялся и зашагал прочь, в поле, и я понял, что он хочет остаться один. Я хорошо запомнил то, что он сказал, запрятал поглубже в памяти, чтобы никогда не забыть. Но в эти дни я чаще вспоминал, как он ловко орудовал револьвером, и его советы, как им пользоваться. Я все тренировался и мечтал о том времени, когда у меня появится револьвер, который будет стрелять по-настоящему.

А потом лето кончилось. Снова началась школа, дни становились все короче, и с гор поползли первые холода.

 

6

И не только лето закончилось. Сезон мира в нашей долине ушел вместе с летним теплом. Флетчер вернулся, он получил свой контракт. Он говорил в городке, что теперь ему снова понадобятся все пастбища. Гомстедерам придется уйти.

— Я — человек рассудительный, — говорил он сладкоречиво, как обычно, — и заплачу справедливую цену за все, что люди сделали на своих участках.

Но мы знали, что называет справедливой ценой Люк Флетчер. И мы не собирались уходить отсюда. Земля была наша по праву заселения, гарантированному правительством. Только мы знали и то, как далеко находится правительство от нашей долины, затерянной в глубине Территории.

Ближайший маршал находился за добрую сотню миль отсюда. У нас в городке даже шерифа не было. Как-то ни разу нужды в нем не возникало. Когда человек хотел обратиться в суд или оформить какие-то бумаги, он отправлялся в Шеридан — до него приходилось почти целый день верхом добираться. А наш маленький городок даже не был организован как город. Он, конечно, понемногу вырастал, но пока что оставался просто придорожным поселком.

Первыми тут появились три или четыре шахтера — забрели сюда в поисках золота после того, как лопнула лет двадцать назад «Горнорудная Ассоциация Биг-Хорн»; они нашли следы золота, ведущие к скромной жиле в небольшом скальном гребне, который частично перекрывал долину там, где она выходила в прерию. Назвать это бумом не стоило, потому что другие золотоискатели, последовавшие за ними, быстро разочаровались. Однако те, первые, смогли себя неплохо обеспечить и привезли в долину свои семьи и несколько помощников.

Потом почтово-товарная компания устроила на этом месте станцию, где меняли лошадей. А станция — это такое заведение, где можно получить не только лошадей, но и выпивку. В скором времени ковбои с ранчо, разбросанных на равнине, и с ранчо Флетчера здесь, в долине, завели обыкновение наведываться сюда по вечерам. Когда же стали прибывать мы, гомстедеры — по одному, по два почти каждый сезон — город начал обретать форму. Здесь уже были несколько магазинов, шорная мастерская, кузница и примерно дюжина домов. А в прошлом году люди построили объединенными усилиями школу с одной-единственной классной комнатой.

Самым крупным в городе было заведение Сэма Графтона. Оно занимало довольно беспорядочно выстроенное здание, в одной половине которого располагался универсальный магазин, на его задах — несколько хозяйских жилых комнат, а во второй половине был устроен салун с длинным баром, столиками для игры в карты и всяким таким. Наверху размещались комнаты, которые он сдавал бродячим торговцам — и вообще любому человеку, забредшему переночевать. Он был нашим почтмейстером, старейшиной, посредником при сделках, но все дела вел честно. Временами он выступал в роли третейского судьи, когда возникали мелкие споры. Жена Графтона умерла. А его дочь Джейн вела дом и была нашей учительницей, когда в школе шли занятия.

Даже если б мы завели шерифа, это оказался бы ставленник Флетчера. В эти дни Флетчер, по сути дела, хозяйничал в долине. Мы, гомстедеры, жили в здешних местах всего несколько лет, и многие горожане полагали, что это он по своей милости разрешает нам тут находиться. Он пас скот по всей долине еще в те времена, когда здесь появились шахтеры, а немногих мелких ранчеров, которые было обосновались тут до него, он либо выжил, либо купил. Несколько лет подряд погода складывалась неудачная, и закончилась это засушливым летом и жуткой зимой восемьдесят шестого года, которые сильно урезали его стада, — примерно в это время и приехали первые гомстедеры. Ну, он тогда не особенно возражал, не до того было. Но теперь нас стало уже семь семейств и каждый год приезжали новые.

Отец всегда говорил, что город будет расти и рано или поздно станет на нашу сторону. Мистер Графтон тоже так считал, я полагаю, но он был человек осторожный и никогда не позволял мыслям о будущем вредить сегодняшнему бизнесу. А другие были люди того сорта, которые изменяют мнение с переменой господствующего ветра. Сейчас Флетчер был в долине большим человеком, ну, так они ему в рот смотрели, а нас только терпели кое-как. Если дойдет до дела, так они, наверное, ретиво кинутся ему на помощь — выгонять нас отсюда. Ну, а если он исчезнет с горизонта, так они с неменьшей охотой примут нас.

А Флетчер возвратился с контрактом в кармане и теперь хотел вернуть себе снова всю землю…

Как только эта новость разошлась по долине, у нас в доме поспешно собрался совет. Наш ближайший сосед со стороны города, Лью Джонсон, узнавши новость в магазине Графтона, тут же передал ее дальше и появился у нас первым. За ним последовал Генри Шипстед, чья земля сразу за Джонсоном, его ферма лежала ближе всех к городу. Эти двое были самыми первыми гомстедерами, они застолбили каждый сто шестьдесят акров за два года до засухи и стойко переносили неприятности, которые устраивал им Флетчер, пока убыль собственных стад не заставила его тревожиться о другом. На Запад они приехали из Айовы, и были это крепкие, надежные люди, фермеры старого закала.

К сожалению, этого нельзя было сказать об остальных, прибывающих один за другим. Джеймс Льюис и Эд Хауэлз — это были два ковбоя среднего возраста, которым постепенно надоела старая жизнь, и они потянулись за отцом в эту долину, старательно подражая ему во всех делах. Но им не хватало его энергии и напористости, они справлялись не слишком удачно и их легко было сломить.

Фрэнк Торри — он жил следом за нами выше по долине — был нервным беспокойным человеком, которого донимала вечно ноющая жена и целый хвост чумазых ребятишек, удлинявшийся с каждым годом. Вечно он талдычил, что пора, дескать, вытащить свои заявочные столбы и двинуть в Калифорнию. Но была у него в душе жилка упорства, и он всегда говорил: «Будь я проклят, если пущусь наутек только потому, что какой-то ранчер в большой шляпе этого хочет».

Эрни Райт, который занимал последний участок в верхней части долины, вдававшийся в земли, все еще используемые Флетчером, был, вероятно, самым слабым из всех. Не физически. Это был симпатичный здоровяк, до того смуглый, что поговаривали, будто в нем течет индейская кровь. Всегда распевал и рассказывал всякие забавные небылицы. Но только он вечно оказывался на охоте, когда надо было работать, а вспыльчивый характер заставлял его делать всякие глупости, не подумавши.

Но сегодня вечером он был такой же серьезный, как все остальные. Мистер Графтон сказал, что на этот раз Флетчер не шутит. Его контракт гарантировал закупку всего мяса, которое он сумеет поставить в ближайшие пять лет, и он был полон решимости использовать эту возможность до предела.

— Но что он может сделать? — сказал Фрэнк Торри. — Земля наша, пока мы на ней живем, а через три года мы получим ее в полную собственность. Некоторые из вас, ребята, уже подтвердили право собственности.

— Он не станет затевать настоящие неприятности, — подхватил Джеймс Льюис. — Флетчер никогда не был любителем стрелять. Говорить-то он мастак, но разговоры нам не повредят.

Кое-кто закивал. Но Джонсон и Шипстед, казалось, вовсе не были в этом уверены. Отец пока ничего не говорил, и они все выжидательно на него посматривали.

— Джим прав, — заметил он. — Флетчер не дает полной воли своим мальчикам. Пока что не дает, во всяком случае. Но никто не сказал, что он этого не сделает, если не останется другого выхода. Есть в нем такая жилка… Но до поры до времени он не станет по-настоящему зверствовать. Не думаю, чтобы он начал пригонять сюда новый скот раньше весны. Мне кажется, он попытается прищемить нам хвост этой осенью и зимой, чтобы поглядеть, не удастся ли нас отсюда выжить. И начнет, Скорее всего, с меня. Он всех нас не шибко жалует. Но я ему — словно кость в горле.

— Это правда. — Эд Хауэлз выразил невысказанное общее мнение, что отец — их предводитель. — И как, по-твоему, он за это возьмется?

— Я так думаю, — сказал отец, растягивая слова и улыбаясь чуть мрачновато, как будто у него был припрятан козырный туз в серьезной игре, — я так думаю что для начала он попытается убедить Шейна, что работать у меня — очень вредно для здоровья.

— Ты имеешь в виду, то, что он… — начал Эрни Райт.

— Да, — отрезал отец. — Я имею в виду то, что он сделал с молодым Морли.

Я поглядывал из дверей своей комнатки.

Я видел Шейна — он сидел в сторонке, спокойно слушая. Казалось, его ничуть не удивляет все это. Казалось, его ничуть не интересует, что случилось с молодым Морли. А я знал, что с ним случилось. Я видел Морли, когда он вернулся из города, весь в ссадинах и синяках, собрал свои вещички, проклял тот день, когда нанялся к отцу на работу, и уехал, не оглядываясь.

Но Шейн сидел там так спокойно, как будто то, что случилось с Морли, не имело к нему никакого отношения. Ему было совершенно безразлично, что там с ним случилось. И тогда я понял, почему. Потому что он не был Морли. Он был Шейн.

Отец правильно говорил. Каким-то странным образом все как один чувствовали, что сейчас Шейн — меченый человек. Будто клейменый. Всеобщее внимание было обращено на него, как на какой-то символ. Взяв его в дом, отец тем самым принял вызов, брошенный с большого ранчо за рекой. То, что произошло с Морли, было предостережением, и отец сознательно на него ответил. После летнего временного перемирия наступало новое обострение давней вражды.

Причины разногласий в нашей долине были очевидны, и со временем дело неизбежно дойдет до открытого столкновения. Если им удастся прогнать Шейна, в рядах гомстедеров появится брешь, это будет означать полное поражение, а не просто ущерб престижу и моральному состоянию человека. Это будет трещина в плотине, вода сможет просачиваться сквозь нее, постепенно размывать — и в конце концов хлынет потоком.

Любопытство одолевало городской люд еще больше, чем раньше, только теперь их интересовало уже не прошлое Шейна, а то, что он может сделать, если Флетчер затеет против него какую-нибудь каверзу. Когда я торопился в школу или из школы, горожане меня останавливали и приставали со всякими вопросами. Но я знал, что отцу не понравится, если я что-то буду говорить, и прикидывался, будто не понимаю, о чем это они толкуют. Зато сам я внимательно следил за Шейном и все удивлялся, как это может быть, что напряженность, медленно нарастающая в нашей долине, вся обращена против одного человека, а ему это вроде как совершенно безразлично.

Потому что он ведь, конечно, все видел. Он никогда ничего не пропускал. И все же он занимался своей работой как обычно, часто улыбался мне, во время еды добродушно шутил с матерью в своей любезной манере, по-прежнему дружелюбно спорил с отцом о планах на следующий год…

Но пока что ничего не происходило. Разве что в последнее время внезапно и бурно оживилась возня за рекой. Просто удивительно, как часто теперь флетчеровские ковбои находили себе работу прямо напротив нашей фермы.

Однажды во второй половине дня, когда мы убирали второй — и последний — укос сена, на большом клещевом захвате, который мы использовали, чтобы поднимать сено на сеновал, отломилась одна вилка.

— Придется ехать в город, в кузницу, чтобы приварить, — недовольно сказал отец и начал запрягать лошадей.

Шейн посмотрел за реку, где какой-то ковбой лениво катался взад-вперед возле небольшого стада.

— Я отвезу, — сказал он.

Отец посмотрел на Шейна, потом на другой берег, потом улыбнулся.

— Ладно. Сейчас такой же подходящий момент, как любой другой. — Он застегнул последнюю пряжку и направился к дому. — Я через минуту готов буду.

— Не беспокойся, Джо. — Голос Шейна звучал мягко, но остановил отца на полдороге. — Я же сказал — я отвезу.

Отец резко повернулся к нему.

— Пошло оно все к черту, друг! Ты что думаешь, я отпущу тебя одного? А если они… — И прикусил язык. Медленно провел по лицу ладонью и сказал слова, которых никогда ни одному мужчине не говорил — по крайней мере, при мне. — Извини, — сказал он. — Я должен был сообразить.

Он стоял и молча смотрел, а Шейн собрал вожжи и прыгнул на сиденье повозки.

Я боялся, что отец меня не пустит, и потому подождал, пока Шейн не выедет из проезда. Я спрятался за сараем, у конца кораля, и когда повозка проезжала мимо, подцепился на нее. И успел заметить, что ковбой на другой стороне реки повернул коня и галопом поскакал в сторону хозяйского дома на ранчо.

Шейн это тоже видел, и ему это, кажется, доставило какое-то мрачноватое удовольствие. Он протянул руку назад, перетащил меня через козлы и усадил рядом с собой.

— Любите вы, Старреты, вмешиваться во всякие дела. — Я испугался, что он отправит меня обратно, а он вместо этого улыбнулся мне. — Как в город приедем, я тебе складной ножик куплю.

И купил — классный, большой, с двумя лезвиями и штопором. Мы завезли захват в кузницу, нам сказали, что приварка займет около часа, тогда я присел на ступеньке длинной веранды, протянувшейся вдоль всего фасада дома Графтона, и начал усердно строгать какую-то деревяшку, а Шейн прошел в салун и заказал выпивку. Уилл Атки, графтоновский конторщик и бармен, тощий, с унылым лицом, стоял за стойкой. Еще несколько человек бездельничали, рассевшись вокруг стола.

Наверное, и нескольких минут не прошло, как на дороге показались два ковбоя. Они гнали лошадей галопом, но ярдов за пятьдесят от магазина придержали их, с показной беззаботностью проехали остаток пути до заведения Графтона легким шагом, слезли с лошадей и привязали их поводьями к перилам веранды. Одного из них я видел часто, этого молодого парня звали Крис, он работал у Флетчера уже несколько лет и был известен веселым нравом и разудалой отвагой. Второго я раньше не встречал — это был человек с желтоватым лицом и впалыми щеками, по возрасту ненамного старше Криса, но вид у него был такой, будто за свои годы он успел вдоволь нахлебаться нелегкой жизни. Это, по-видимому, был один из новых работников, которых Флетчер привез в долину после того, как получил контракт.

На меня они внимания не обратили. Бесшумно поднялись на веранду и прошли к окнам салуна. Заглянули через стекло. Крис кивнул и что-то тихо проговорил. Новый человек замер. Наклонился поближе, чтобы лучше видеть. Резко повернулся, прошел мимо меня и направился к своей лошади.

Пораженный Крис кинулся за ним следом. Они оба были так заняты своими делами, что меня просто не заметили. Новичок уже перебросил поводья через голову лошади, но тут Крис схватил его за руку.

— Эй, какого черта?!

— Я уезжаю.

— Чего? Не понял…

— Я уезжаю. Прямо сейчас. Совсем уезжаю.

— Эй, послушай… Ты что, знаешь этого парня?

— Я такого не говорил. Никто не скажет, что я такое говорил. Я уезжаю, вот и все. Можешь сказать Флетчеру. Для меня найдется до черта других мест.

Крис просто взбеленился.

— Я мог бы это знать заранее, — сказал он. — Струсил. Э-эх… Ты ж весь пожелтел со страху и трясешься…

Кровь бросилась в желтоватое лицо этого хмурого человека. Но он ничего не сделал, только сел на лошадь и повернул ее от веранды.

— Можешь назвать это так, — сказал он решительно и погнал лошадь по дороге прочь из городка и из долины.

Крис молча стоял у перил, в изумлении покачивая головой.

— Вот черт… — пробормотал он, — Ну, что ж, я и сам с ним управлюсь…

Он медленно поднялся по ступенькам и прошел в салун.

Я нырнул в магазин и пробежал к проему между двумя большими помещениями. А там забрался на ящик, стоящий в конце у самых дверей, — отсюда мне было хорошо слышно и видно почти все соседнее помещение. Оно было длинное и довольно широкое. Стойка шла изгибом от этого проема и тянулась вдоль внутренней перегородки до задней стены, которая отделяла комнату, где у Графтона помещалась канцелярия. В дальней стене был пробит ряд окошек, расположенных слишком высоко, чтобы можно было заглянуть снаружи. Небольшая лесенка рядом с ними вела на балкончик вдоль задней стены, с которого открывались двери в несколько маленьких комнаток.

Шейн слегка опирался одной рукой на стойку, а во второй держал стакан с выпивкой. Крис подошел к бару футах в шести от него и потребовал бутылку виски и стакан. Он сделал вид, что не замечает Шейна, и покивал головой, приветствуя людей за столом. Это были два погонщика мулов, которые совершали регулярные поездки в нашу долину, доставляя товары Графтону и другим торговцам. Я мог бы поклясться, что Шейн, ненавязчиво осмотрев Криса, остался разочарован.

Крис дождался, пока ему подали виски, и проглотил изрядную порцию. А потом подчеркнуто оглядел Шейна с головы до ног, как будто только заметил его.

— Привет, фермер, — сказал он. Так сказал, как если бы не любил фермеров.

Шейн отнесся к нему с мрачноватым вниманием.

— Это вы мне? — спросил он мирным тоном и прикончил свою выпивку.

— Черт побери, а больше тут никого нету! На, выпей, — Крис толкнул свою бутылку вдоль бара. Шейн налил себе щедрую порцию и поднес стакан к губам.

— Будь я проклят, — щелкнул языком Крис. — Так ты, значит, пьешь виски!

Шейн залпом допил стакан и поставил его на стойку.

— Приходилось пить и получше, — сказал он как мог приветливо. — Но и это сойдет.

Крис громко шлепнул себя по кожаным чепсам . Повернулся, чтобы вовлечь в разговор других.

— Ну, вы слышали? Этот фермер пьет виски! А я и не думал, что эти пахари, копающиеся в грязи, пьют что-нибудь крепче, чем содовая шипучка!

— Некоторые из нас пьют, — все так же приветливо сказал Шейн. Но потом приветливость исчезла, и в голосе его зазвучал зимний мороз. — Ну, ладно, паренек, ты уже позабавился, и забава эта была чисто детская. А теперь беги домой и скажи Флетчеру, чтобы в следующий раз послал кого-нибудь взрослого. — Он отвернулся и крикнул Уиллу Атки. — Есть у вас содовая шипучка? Я хочу взять бутылку.

Уилл помешкал — вид у него был немного смешной — а потом заторопился мимо меня в помещение магазина. И тут же вернулся с бутылкой шипучки, которую Графтон держал для нас, школьников. Крис стоял спокойно, не столько злой, должен я заметить, сколько озадаченный. Как если бы они играли в какую-то странную игру и он не был уверен, какой сделать следующий ход.

Он какое-то время жевал нижнюю губу. Потом чмокнул губами и принялся старательно оглядывать комнату, громко втягивая воздух носом.

— Эй, Уилл! — крикнул он. — Что это у тебя тут случилось? Воняет! И это не чистый запах коровьего пастбища. Тут просто грязным хлевом воняет… — Он глянул на Шейна. — Эй ты, фермер! Кого вы там со Старретом разводите? Свиней, что ли?

Шейн в этот момент держал в руках бутылку, которую принес ему Уилл. У него пальцы сжались так, что костяшки побелели. Он медленно, почти неохотно повернулся к Крису. Каждая линия его тела была напряжена. как натянутая веревка, он будто ожил, будто заискрился нетерпеливой энергией. Какая-то свирепая сосредоточенность бурлила в нем, переполняла его, пылала в глазах. В это мгновение для него ничего не осталось вокруг, кроме этого насмешничающего человека всего в нескольких шагах.

В большом помещении все затихло, от тишины этой просто больно стало. Крис против собственной воли отступил, сперва на шаг, потом на два, потом странно выпрямился. Но до сих пор ничего не происходило. Только мускулы у Шейна по бокам челюсти вздулись желваками, твердыми как камень.

А потом он наконец выдохнул, и этот негромкий звук разрушил тишину. Он смотрел мимо Криса, за него, поверх качающихся дверок салуна , поверх крыши навеса на той стороне улицы, туда, вдаль, где высились в своем нескончаемом одиночестве горы. Он спокойно двинулся с места, с забытой бутылкой в руке, прошел мимо Криса так близко, что чуть не задел его, совсем близко, но он его просто не видел… вышел в дверь и исчез.

Я услышал рядом с собой вздох облегчения. Это мистер Графтон стоял сзади — а я даже не заметил, откуда он взялся. Он смотрел на Криса, и в уголках рта у него появились странные, какие-то иронические складки. Крис пытался не показать, как он собой доволен. Но когда подошел к дверям и посмотрел поверх них, вид У него был гордый и чванливый.

— Ты видал, Уилл? — бросил он через плечо. — Он пытался попереть на меня! — Крис сбил на затылок шляпу, закачался на каблуках и рассмеялся. — С. бутылкой содовой шипучки!

Он все еще смеялся, выходя наружу, а потом мы услышали, как он ускакал.

— Дурак этот мальчишка, — пробормотал мистер Графтон.

Уилл Атки подошел бочком к мистеру Графтону.

— Вот уж никак не ожидал, что Шейн может так себя повести, — сказал он.

— Он испугался, Уилл.

— Ну, да! Вот это-то и забавно. Я был уверен, что он справится с Крисом.

Мистер Графтон поглядел на Уилла, как он часто делал, — будто немного жалел его.

— Нет, Уилл. Он вовсе не Криса боялся. Он себя боялся. — Мистер Графтон был задумчив, а, может, даже опечален. — Надвигаются неприятности, Уилл. Самые худшие неприятности, какие у нас когда-нибудь были.

Он заметил меня и понял, что я тут был все время.

— Ну-ка, Боб, давай беги и найди своего друга. Или, ты думаешь, он эту бутылку для себя брал?

И верно, Шейн ждал меня с этой бутылкой возле кузницы. Это была вишневая шипучка, самый мой любимый сорт. Мне бы радоваться — а я не мог. Уж слишком Шейн был молчаливый и суровый. Лицо у него опять стало такое же мрачное, как в самый первый день, когда он появился на нашей дороге. Я не решался даже слово сказать. А он только один раз обратился ко мне, да и то я видел, что он вовсе не ждет, что я пойму или отвечу.

— Почему надо избивать человека только за то, что у него есть смелость и он делает то, что ему велели? Жизнь — грязная штука, Боб. Я ведь мог бы даже полюбить этого парня…

И он снова ушел в свои мысли и оставался мрачным и задумчивым, пока мы не погрузили захват в повозку и отправились домой. Чем ближе мы подъезжали к дому, тем веселее он становился. А когда мы заехали во двор и повернули к сараю, он снова стал таким, как мне хотелось, прищурился на меня и начал с серьезным видом шутить насчет индейцев, с которых я буду скальпы снимать своим новым ножом.

Отец распахнул двери сарая так торопливо, что сразу ясно стало, с каким нетерпением он нас ожидал. Он просто лопался от любопытства, но не стал приставать к Шейну с вопросами. Он вместо этого в меня вцепился.

— Ну, что, видел в городе кого-нибудь из твоих героических ковбоев?

Шейн опередил меня с ответом.

— Один парень из флетчеровской команды гнался за нами, чтобы выразить свое уважение.

— Нет, — сказал я, гордясь, что знаю такое, чего они не знают. — Их там было двое.

— Двое? — Это Шейн спросил. Отец-то как раз не удивился. — И что второй делал?

— Он поднялся на веранду, посмотрел на вас через окно, тут же спустился обратно и ускакал прочь.

— Обратно на ранчо?

— В другую сторону. Он сказал, что уезжает насовсем.

Отец с Шейном посмотрели друг на друга. Отец улыбался.

— Один готов — а ты про это и не знал. Ну, а что ты со вторым сделал?

— Ничего. Он отпустил несколько замечаний относительно фермеров. А я ушел обратно в кузницу.

Отец повторил его слова, разделяя их паузами, как вроде смысл был скрыт между словами.

— Ты — ушел — обратно — в кузницу…

Я испугался, что он может подумать, как Уилл Атки. А потом понял, что ничего подобного ему и в голову не

приходило. Он повернулся ко мне.

— Кто это был?

— Крис.

Отец снова улыбнулся. Он там не был, но ему уже все было ясно как Божий день.

— Флетчер правильно сделал, что двоих послал. Молодые, вроде Криса, должны охотиться парами, иначе могут пострадать. — Он рассмеялся, чуть кривовато, так, как будто его это позабавило. — Должно быть, Крис изрядно удивился, когда второй парень удрал. А еще больше, когда ты ушел. Плохо, что второй не остался там.

— Да, — сказал Шейн, — плохо.

Он так это сказал, что у отца пропала улыбка.

— Об этом я не подумал. Крис еще такой петушок, что наверняка ничего не понял. Это может придать делам здорово неприятный оборот.

Да, — снова сказал Шейн, — может.

 

7

Все так и вышло, как отец с Шейном опасались. История, которую взахлеб рассказывал на всех углах Крис, стала в долине всеобщим достоянием уже на следующий день задолго до заката солнца, а в пересказах еще и обросла подробностями. Теперь Флетчер получил преимущество и поспешил им воспользоваться. Он и Морган, его старший объездчик, здоровенный такой обрубок с приплюснутой мордой и с головой, которая выглядела непомерно маленькой на его широких покатых плечах, хорошо соображали в делах такого рода, и, не теряя времени, принялись науськивать своих людей, чтоб те при каждом удобном случае всаживали шпоры в бока нам, гомстедерам.

Они завели привычку пользоваться верхним бродом, сразу за фермой Эрни Райта, и ездили по дороге мимо наших ферм каждый раз, как находили повод отправиться в городок. Они проезжали медленно, все нахальнее разглядывали и отпускали замечания в наш адрес.

На той же неделе, может, дня через три, проезжали они целым выводком мимо нас, когда отец ставил новую петлю на ворота кораля. И сделали вид, будто так увлеклись, разглядывая нашу ферму, что даже его не заметили.

— Интересно, где Старрет держит животных, — сказал один из них. — Что-то снаружи свиней не видно.

— Зато запах слышно! — заорал другой. Ну, тут они все начали гоготать, орать, вопить и ускакали прочь, подняв тучу пыли. А у отца возле рта появилась новая складка.

Они вели себя непредвзято. Они проявляли такое же внимание ко всем гомстедерам и пользовались любым представившимся случаем. Но больше всего им нравилось застать отца в пределах слышимости и донимать его своими шуточками.

Шуточки эти были грубые. Жестокие. По-моему, очень глупо, когда взрослые люди так себя ведут. Но своей цели шуточки эти достигали. Шейн, независимый как горы, их просто не замечал. Отец, когда они его цепляли, умел сдержаться и не принимать эти глупости близко к сердцу. Однако другие гомстедеры не могли подавить раздражение и не показывать, что оскорблены. Это портило им нервы, они стали сердитыми и беспокойными. Они не знали отца и Шейна так хорошо, как я. И потому подозревали, что, может быть, в россказнях Криса есть доля правды.

Дошло до того, что, стоило гомстедеру зайти в магазин Графтона, как кто-нибудь тут же во всю глотку орал, чтоб принесли содовую шипучку. И, где бы они ни появлялись, всегда как-то разговор сползал на свиней. Просто чувствовалось, как в городке нарастает презрение, даже среди людей, которые обычно сохраняли нейтралитет и не принимали открыто чью-нибудь сторону.

Последствия всего этого проявлялись и в отношении наших соседей к Шейну. Они вели себя принужденно и скованно, когда заходили к отцу и заставали Шейна. Их возмущало, что в общественном мнении он как-то связан с ними. В результате начало меняться их отношение к отцу.

Именно это и взбесило Шейна в конце концов. Ему было наплевать, что люди думают о нем самом. После столкновения с Крисом он как будто обрел внутренний покой. Он был таким же внимательным и настороженным, как всегда, но в нем появилась безмятежность, которая начисто стерла былую напряженность. Я думаю, ему было совершенно все равно, что кто-то думает о нем. Кроме нас, его ближних. А он знал, что для нас он все равно что член семьи, один из нас, всегда и неизменно.

Но ему было вовсе не все равно, что они думают об отце. Однажды вечером он молча стоял на веранде и слушал, как в кухне Эрни Райт и Генри Шипстед спорят с отцом.

— Я этого больше не вынесу, — говорил Эрни Райт. — Вы ж знаете, какая у меня неприятность была, когда эти проклятые ковбои ободрали мою изгородь! Сегодня двое приехали и помогли мне починить кусок. Помогли, будь они прокляты! Дождались, пока мы закончили, а после и говорят, мол, Флетчер не хочет, чтоб какая-нибудь из моих свиней вырвалась на свободу и бегала среди его коров. Из моих свиней! Да во всей этой долине ни одной свиньи нет, и им это прекрасно известно! Меня от одного этого слова тошнит.

Отец засмеялся — и только подлил масла в огонь. Хоть это был и мрачноватый смех, но все же смех.

— Похоже, это Моргана выдумка. Он хитрый выдумщик. Подлый, но…

Генри Шипстед не дал ему договорить.

— Не над чем тут смеяться, Джо. Уж кому-кому смеяться, но только не тебе. Черт побери, приятель, я начинаю подозревать, что ты не так уж хорошо разбираешься в людях. Никто из нас уже не может ходить с поднятой головой. Совсем недавно зашел я к Графтону, а там вертелся Крис и вовсю разглагольствовал, что Шейна, видать, совсем жажда измучила, он, мол, так напугался, что давно уже не приезжал в город за своей содовой шипучкой.

Теперь они вдвоем напирали на отца. А он сидел, откинувшись на спинку стула, ничего не говоря, и лицо у него было пасмурное.

— Тебе от этого не уйти, Джо, — это Райт говорил. — Твой человек во всем виноват. Ты можешь всю ночь объяснять, но фактов не изменишь. Крис вызывал его на драку, а он смылся — и оставил нас по уши в этих вонючих свиньях!

— Ты не хуже меня понимаешь, что делает Флетчер, — ворчал Генри Шипстед. — Он таким способом нас заводит, и не оставит в покое до тех пор, пока мы этого свинства не нажремся по горло, кто-то потеряет голову и затеет какие-нибудь глупости; вот тогда у него будет повод влезть в это дело и покончить с нами.

— Глупости или не глупости, — сказал Эрни Райт, — но я уже сыт по горло. В следующий раз, когда один из этих…

Отец остановил его, подняв руку.

— Слушайте! Что это там?

Это была лошадь — она скакала все быстрее по нашему проезду, а потом вылетела на дорогу. Отец одним прыжком оказался в дверях, распахнул их и выглянул наружу.

Эти двое поспешили за ним.

— Шейн?

Отец кивнул. Он что-то бормотал про себя. Я следил за ним из дверей своей комнатки. Глаза у него горели и вроде как приплясывали. Он по-всякому обзывал Шейна, ругал его тихо и безостановочно. Наконец он вернулся на свое место и усмехнулся этим двоим.

— Да, это был Шейн, — сказал он им, и в словах этих было куда больше значения, чем они, казалось, говорили. — Теперь нам только ждать осталось.

Они сидели молча и ждали. Мать, которая шила что-то в спальне и, как обычно, слушала их разговоры, оставила свое шитье, прошла на кухню, сварила кофе, и все они сидели, прихлебывая горячее питье, и ждали…

Не прошло и двадцати минут, как мы снова услышали топот копыт — лошадь быстро приближалась, потом, не замедляя шага, повернула к нам в проезд. Послышались быстрые шаги по ступенькам веранды, и в дверях появился Шейн. Он глубоко дышал, лицо у него было каменное. Сжатые губы выделялись тонкой линией на бледном лице, а глаза были глубокие и темные. Он посмотрел на Шипстеда и Райта и заговорил, не пытаясь скрыть презрения в голосе.

— Ваши свиньи мертвы и похоронены.

Потом взгляд его повернулся к отцу, и лицо смягчилось. Но голос звучал по-прежнему горько.

— Вот и второй готов. Какое-то время Крис никого не будет беспокоить.

Он повернулся и исчез, а потом мы услышали, как он отвел лошадь в сарай.

В наступившей тишине снова где-то вдали прозвучал топот копыт, как эхо. Он становился все громче, потом вторая лошадь влетела галопом в наш проезд и остановилась. На крыльцо спрыгнул Эд Хауэлз и влетел в кухню.

— Где Шейн?

— В сарае, — сказал отец.

— Он вам рассказал, что случилось?

— Скорее нет, — спокойно ответил отец. — Что-то насчет похороненных свиней.

Эд Хауэлз, пыхтя, шлепнулся на стул. Он был какой-то ошарашенный, просто не в себе. Заикаясь, с трудом подбирая слова, он пытался передать другим свои чувства.

— Я в жизни такого не видел, — сказал он наконец, а потом рассказал все по порядку.

Он был в магазине у Графтона, покупал кое-что, и даже не собирался соваться в салун, потому что Крис и еще один ковбой Флетчера, Рыжий Марлин, сидели там с другими людьми, играли в покер, — и вдруг заметил, как там тихо стало. Ну, он заглянул туда украдкой, — и увидел Шейна, тот шел к бару хладнокровно и легко, как будто в помещении пусто было, как будто он один был на весь салун. Ни Крис, ни Рыжий Марлин даже не вякнули, ни слова, ни полслова, хотя вроде был самый подходящий случай отпустить какую-нибудь из ихних поганых шуточек. Одного взгляда на Шейна хватило, чтобы понять, с чего это у них вдруг языки отнялись. Ну да, верно, он двигался хладнокровно и легко. Но была в его движениях этакая гладкая плавность, от которой сразу становилось понятно, без долгих размышлений, что в эту минуту самое разумное поведение — это сидеть себе тихонечко и помалкивать в тряпочку.

— Две бутылки содовой шипучки, — сказал он Уиллу Атки. Оперся спиной на стойку и начал следить за игрой в покер с самым на вид дружелюбным интересом, пока Уилл ходил в магазин за бутылками. Никто из присутствующих даже не шелохнулся. Они все косились на него и недоумевали, что это за игру он затеял. А он взял эти две бутылки, подошел к столу, поставил их и подсунул одну Крису.

— Когда я был тут в последний раз, ты купил мне выпивку. Теперь моя очередь.

Слова как будто повисли в тишине. Такое было впечатление, — сказал Эд Хауэлз, — что Шейн только то и имел в виду, что эти слова означали. Он хотел угостить Криса. Он хотел, чтобы Крис взял эту бутылку, улыбнулся в ответ и выпил с ним.

— Я думаю, — продолжал Эд, — что если б тут оказалась муха, так слышно было бы, как она пролетает. Ну, Крис аккуратно положил карты и потянулся за бутылкой. Схватил ее резким движением и швырнул через стол в Шейна.

А Шейн так быстро двигался, — сказал Эд Хауэлз, — что бутылка еще по воздуху летела, а он уже от нее уклонился, нырнул вперед, схватил Криса за рубашку, выдернул его со стула и потащил через стол. И пока Крис трепыхался, пытаясь стать на ноги, Шейн отпустил рубашку и залепил ему три оплеухи, хлесткие и резкие, и рука его мелькала так быстро, что глаз едва поспевал уследить, а звук от этих оплеух был, как от пистолетных выстрелов.

Шейн отступил на шаг, а Крис стоял, чуть покачиваясь, и тряс головой, чтоб мозги прочистить. Он был парень смелый, и его прямо колотило от бешенства. Он кинулся вперед, размахивая кулаками, но Шейн подпустил его, нырнул под руку и крепко врезал в нижнюю часть живота. У Криса дыхалка кончилась, голова пошла вниз, а Шейн двинул снизу вверх торцом открытой ладони, прямо по губам, так что у него голова назад откинулась, а рука Шейна проехала по носу и глазам.

Удар был такой сильный, что Крис потерял равновесие и жутко зашатался. Губы у него просто расквашенные были. Из разбитого носа на них капала кровь. Глаза налились кровью и слезами, он еле-еле видел что-то перед собой. Лицо у него, — проговорил Эд Хауэлз и слегка покачал головой, — выглядело так, будто его лошадь лягнула. Но он снова бросился вперед, дико молотя руками.

Шейн опять нырком ушел под руку, поймал запястье, резко вывернул кисть, так что рука не могла согнуться, и, выпрямившись, ударил плечом под мышку. Одновременно он рванул за кисть книзу, и Крис просто перелетел через него. А пока он летел по воздуху, Шейн, не выпуская руки, вывернул ее вбок, и парень обрушился на нее всем весом — слышно было, как хрустнула кость, когда Крис шлепнулся на пол.

Он испустил длинный такой рыдающий звук — и замолчал, и больше ни звука не прозвучало. А Шейн даже не глянул на скорченное тело. Он стоял прямой, страшный, как сама смерть, и молчал. В нем каждая жилочка играла, но он стоял неподвижно. Только глаза скользили по лицам сидящих за столом. Вот остановились на Рыжем Марлине, и Рыжий как будто осел пониже на стуле.

— Может быть, — сказал Шейн мягко, и от этого мягкого голоса, как признался Эд Хауэлз, у него мурашки по всему телу побежали, — может быть, ты найдешь что сказать насчет содовой шипучки или свиней?

Рыжий Марлин сидел так тихо, как будто дыхнуть боялся. На лбу у него выступили бисеринки пота. Он боялся, может быть, первый раз в жизни, и все другие это видели, и он видел, что они видят, но ему было все равно. И никто из них не стал бы корить его за это.

А потом у них на глазах огонь, пылавший в Шейне, вроде как притих, а после совсем исчез. Как будто спрятался где-то у него внутри. Он забыл про всех этих, в салуне, повернулся к Крису, лежащему на полу без сознания, и тут прямо какая-то печаль, — сказал недоуменно Эд Хауэлз, — надвинулась и охватила его. Он наклонился, поднял распростертое тело на руки и отнес на свободный стол. Бережно уложил, только ноги свесились через край. Прошел к бару, взял тряпку, которой Уилл вечно стойку вытирал, вернулся к столу и заботливо обтер с лица кровь. Осторожно проверил сломанную руку, нащупал что-то и покивал сам себе.

И все это время никто и слова не сказал. Ни один из них не полез бы под руку этому человеку даже за годичный заработок. А он заговорил, и голос его долетел через все помещение до Рыжего Марлина.

— Отвези-ка ты его домой и наложи на руку лубки. И ухаживайте за ним как следует. В нем есть все задатки хорошего человека.

А потом снова, значит, забыл про них, повернулся к Крису и продолжал говорить, как будто обращаясь к этому бессильно лежащему человеку, который и слышать-то его не мог:

— У тебя только одна серьезная беда. Ты еще молодой. Но от этого время всегда вылечит…

Эта мысль причинила ему боль, он направился к дверям салуна и вышел в темноту.

Вот это рассказал Эд Хауэлз.

— И все дело, — закончил он, — не заняло и пяти минут. Может, тридцать секунд прошло с того момента как он схватил Криса, и до того, как Крис растянуло на полу без сознания. По-моему, опаснее человека, чем этот Шейн, я в жизни не видел. Это ж слава Богу, что он работает на Джо Старрета, а не на Флетчера.

Отец перевел торжествующий взгляд на Генри Шипстеда.

— Ну, так что, разбираюсь я в людях или ошибся, а?

Но прежде чем кто-то успел слово вставить, заговорила мать. Я удивился, потому что она была не в себе и голос у нее дрожал.

— А я бы не была так уверена в этом, Джо Старрет. Я думаю, ты совершил серьезную ошибку.

— Мэриан, что это в тебя вселилось?

— Да, ошибку! Посмотри, что ты наделал одним тем что уговорил его остаться здесь и позволил вмешаться в эту ссору с Флетчером!

Тут отец и сам начал раздражаться.

— Женщины таких вещей никогда не понимают Послушай-ка, Мэриан… С Крисом будет все в порядке Он молодой, здоровый… Как только рука срастется, он будет в такой же отличной форме, как и всегда.

— Ох, Джо, неужели ты не можешь понять, о чем я говорю? Я вовсе не имела в виду, что он сделал с Крисом. Я имела в виду, что ты сделал с Шейном!

 

8

На этот раз мать оказалась права. Шейн изменился Он пытался сохранить в отношениях с нами все, как было, и внешне вроде никакой разницы и не появилось. Но он утратил безмятежную ясность, которая просто изливалась из него летом. Он уже больше не сидел и не толковал с нами столько, сколько раньше. Его все грызло какое-то глубоко скрытое отчаяние.

Временами, когда оно мучило его сильнее всего, он слонялся туда-сюда и это, казалось, было единственное средство, которое его как-то утешало. Я часто видел, как он, думая, что никто на него не смотрит, проводил руками по жердям кораля, которые он сам приколотил, дергал столбы, которые сам вкопал, проверяя, хорошо ли держатся, прохаживался мимо сарая, поглядывая на торчащий сверху сеновал, или шагал туда, где высокая кукуруза была собрана в большие копны, погружал руки в мягкую землю, зачерпывал пригоршню и смотрел, как земля просыпается между пальцев.

Он стоял, облокотившись на ограду пастбища, и разглядывал наше маленькое стадо так, будто оно означало для него куда больше, чем просто кучка ленивых коров, откармливаемых на продажу. Иногда он тихонько свистел, и его конь, который теперь нагулял тело, так что стали видны все его достоинства, который теперь двигался со спокойной уверенностью и мощью, напоминавшей самого Шейна, прибегал рысью к ограде и начинал тыкаться в него носом.

Часто он исчезал из дому вечером, после ужина. Не раз после мытья посуды, когда мне удавалось проскользнуть мимо матери, я находил его далеко на пастбище наедине с конем. Он стоял, положив одну руку на изогнутую плавной аркой лошадиную шею, мягко почесывая коня за ушами, и смотрел куда-то за пределы нашего участка, туда, где последние лучи солнца, теперь уже не видного за хребтом, вспыхивали на дальних склонах гор, одевая вершины в сияющие шапки и оставляя в долине таинственные сумерки.

Какая-то часть уверенности, наполнявшей его, когда он только приехал, теперь исчезла. Он, казалось, чувствовал, что должен оправдываться, объяснять свои поступки, даже передо мной, мальчишкой, который хвостиком таскается за ним.

— А вы можете меня научить, — спрашивал я, — бросать человека так, как вы Криса бросили?

Он молчал так долго, что я думал, уже вообще не ответит.

— Таким вещам нельзя научиться, — сказал он наконец. — Ты это умеешь — и все… — А потом вдруг заговорил быстро-быстро, чуть ли не умоляющим тоном — я от него никогда такого не слышал: — Я пробовал. Ты ведь видел это, Боб, верно ведь? Я терпел, когда он на Меня наскакивал, я ему дал возможность уйти. Человек может сохранить самоуважение, даже не запихивая его кому-то в глотку. Ты ведь, конечно, видел это, Боб?

А я ничего не видел. То, что он пытался мне объяснить, я в тогдашнем возрасте понять просто не мог. Я даже не мог придумать, что ему сказать.

— Я дал ему возможность решить самому. Ему не надо было прыгать на меня второй раз. Он мог закончить это миром — и не ползая на брюхе. Мог, если бы был настоящим мужчиной. Разве ты не видишь, Боб?

Ничего я не видел. Но я сказал, что видел. Он был такой серьезный, ему так нужно было, чтобы я подтвердил. Прошло много, очень много времени, прежде чем я это увидел, тогда я уже сам стал мужчиной, но Шейн» не была рядом, чтобы я мог сказать ему об этом…

Я не знал наверняка, замечает ли отец и мать изменения в нем. Они об этом не разговаривали, во всяком случае, при мне. Но однажды, ближе к вечеру, я подслушал кое-что, и понял, что мать все знает.

Я примчался домой из школы, переоделся в старую одежду и собрался было поглядеть, что там поделывают отец с Шейном на кукурузном поле, как вдруг вспомнил про одну штучку, которая у меня несколько раз получалась. Мать была категорически против того, чтоб жевать что-нибудь между завтраком и обедом — или там обедом и ужином. Очень неразумный взгляд. А у меня все мысли вертелись вокруг ее печенья, которое она держала в жестяной коробке на полке возле печи. Она устроилась на веранде чистить картошку, ну, а я пробрался на зады дома, влез через окно в свою комнатку, а оттуда на цыпочках пробрался на кухню. И в тот момент, когда я потихоньку подсовывал под полку стул, я услышал, как она зовет Шейна.

Отец, видно, послал его за чем-то в сарай, потому что он оказался возле веранды почти сразу. Я выглянул через переднее окно и увидел, что он стоит близко к веранде со шляпой в руке и слегка поднял голову, чтобы смотреть на нее, — а она наклонилась вперед на своем стуле.

— Я хотела поговорить с вами, пока Джо нету рядом.

— Да, Мэриан. — Он назвал ее так же, как отец звал, вроде бы по-простому, без церемоний, но уважительно — он всегда к ней так относился, и глаза у него были ласковые, он больше ни на кого так не смотрел.

— Вы ведь беспокоились, не правда ли, относительно того, что может случиться из-за этой истории с Флетчером? Вы думали, дело ограничится тем, чтоб не дать ему запугать вас, прогнать отсюда, и чтобы помочь нам в трудное время. Вы не предполагали, что дело зайдет так далеко, как теперь. А сейчас вы озабочены, думаете, что сможете сделать, если снова начнется какая-то драка…

— Вы очень проницательная женщина, Мэриан.

— И еще вы думали, что, может быть, пора вам ехать дальше.

— А это как вы узнали?

— Потому что именно это вам и следует сделать. Ради себя самого. Но я прошу вас — не уезжайте. — Мать была такая взволнованная, серьезная и, с этими солнечными лучами, играющими у нее на волосах, красивая, как никогда. — Не уезжайте, Шейн. Вы нужны Джозефу. Больше, чем когда-либо. Больше, чем он захочет признать.

— А вам? — Губы Шейна едва шевельнулись, и я не был уверен, что слова он произнес именно эти.

Мать колебалась. Потом голова ее поднялась кверху.

— Да. С вами я должна говорить только честно. Мне вы тоже нужны.

— Та-а-а-ак, — сказал он тихо, и слова замерли у него на губах. Он серьезно и сосредоточенно разглядывал ее. — Вы знаете, о чем просите, Мэриан?

— Я знаю. И знаю, что вы — человек, который мог бы устоять против такой просьбы. Во многом мне и самой было бы легче, если бы вы уехали из долины и никогда не возвращались. Но мы не можем позволить, чтобы Джо потерпел поражение. Я рассчитываю на вас, надеюсь, что вы поможете… я не имею права это допустить. И вам придется остаться, Шейн, независимо от того, как это трудно для нас двоих. Без вас Джо не сохранит ферму. Он не сможет выстоять против Флетчера в одиночку.

Шейн молчал, и мне показалось, что ему страшно трудно, будто его в угол загнали. Мать говорила негромко, медленно, тщательно подбирая слова, и голос у нее начал дрожать.

— Лишить Джо этой фермы — все равно что убить его. Он слишком стар, чтобы начать с начала где-то в другом месте. Да, мы бы переехали и, может быть, даже неплохо устроились. В конце концов, он — Джо Старрет. Он настоящий мужчина и умеет сделать все, что должно быть сделано. Но он обещал мне вот эту ферму, когда мы поженились. Она была у него в мыслях все первые годы. Он работал за троих, лишь бы заработать побольше денег на все, что нам нужно будет. Как только Боб подрос настолько, чтобы хоть немного помогать мне, и нас можно было оставить одних, он поехал сюда, оформил заявку, построил тут все своими собственными руками, а потом привез нас сюда, и это место стало нашим домом. И никакое другое не сможет нам его заменить.

Шейн глубоко вздохнул и понемногу выдохнул. Он улыбнулся ей — а у меня почему-то сердце за него заболело.

— Джо должен гордиться такой женой, Мэриан. Не терзайтесь больше, Мэриан. Вы не потеряете эту ферму.

Мать тяжело опустилась на стул. Ее лицо, по крайней мере, с той стороны, что мне видна была, просияло. А потом, как и положено женщине, она начала противоречить сама себе.

— Но этот Флетчер — подлый и хитрый человек. Вы уверены, что все кончится хорошо?

Шейн уже сорвался с места и шел к сараю. Он остановился и снова повернулся к ней:

— Я сказал: вы не потеряете эту ферму.

И было понятно, что так и будет — по тому, как он это сказал, и потому, что это сказал он.

 

9

У нас в долине опять настало мирное время. С то вечера, как Шейн съездил в городок, ковбои Флетчера перестали пользоваться дорогой вдоль гомстедов. Они вообще не трогали нас, даже на том берегу лишь изредка мелькал какой-нибудь всадник. У них хватало причин, чтобы оставить нас в покое. Они были заняты — чинили хозяйский дом и огораживали еще один кораль, готовились к прибытию нового стада, которое Флетчер собирался пригнать весной.

И, тем не менее, как я заметил, отец теперь стал таким же бдительным и настороженным, как Шейн. Они оба теперь всегда все делали вместе. Они больше не расходились, чтобы работать по отдельности в разных частях фермы. Они работали вместе, и в городок ездили вместе, если что-то нужно было. И еще отец стал все время носить револьвер, даже в поле. Он нацепил его сразу после завтрака на следующее утро после драки с Крисом и вопросительно глянул на Шейна, застегивая пряжку, — я этот взгляд заметил. И Шейн покачал головой, и отец кивнул, приняв к сведению его решение, а потом они вышли вместе, не сказав вслух ни слова.

Стояли красивые осенние дни, ясные и волнующие душу, воздух был прохладен лишь настолько, что ты чувствовал его легкое покалывание; пока не случилось еще сильных холодов, которые скоро хлынут с гор и затопят долину. Была пора сбора урожая, поднимающая дух и уравнивающая настроение души с бодрым состоянием тела. И казалось невозможным, что в эту прекрасную пору может внезапно и стремительно вспыхнуть насилие…

По субботам к вечеру все забирались в легкую повозку, мать с отцом садились на сиденье, мы с Шейном устраивались сзади, свесив ноги, и отправлялись в городок. Это был перерыв в повседневной рутине, которого мы ждали всю неделю.

В это время в заведении Графтона всегда царило оживление, люди, все знакомые, входили и выходили. Мать закупала припасы на следующую неделю, убивая на это массу времени и тараторя с другими женщинами. Она, как и жены других фермеров, была большой любительницей обмениваться кулинарными рецептами, и они устроили тут себе главный рынок для этой меновой торговли. Отец передавал мистеру Графтону заказ на все, что нужно, и немедленно отправлялся за почтой. Он регулярно получал каталоги сельскохозяйственного оборудования и проспекты из самого Вашингтона. Он бегло перелистывал их, просматривал письма, если какие были, а потом усаживался на бочку и разворачивал свою газету. Но не проходило и минуты, как он ввязывался в спор с первым попавшимся собеседником о лучших для Территории сортах растений, и по-настоящему газету читал Шейн.

А я обычно шнырял по магазину, набивал пузо крекерами из открытого бочонка, стоящего в конце стойки, и играл в прятки с крупным и мудрым старым котом мистера Графтона, большим мастаком по части ловли мышей. Сколько раз, переворачивая ящики, я выгонял оттуда этих толстых пушистых тварей прямо ему в когти… Если мать была в подходящем настроении, у меня в кармане оказывался пакет леденцов.

На этот раз у нас имелась особая причина задержаться дольше обычного, причина, которая мне была вовсе не по вкусу. Наша учительница, Джейн Графтон, заставила меня отнести матери записку с приглашением зайти побеседовать. Обо мне. Я и вообще-то был не особенно силен и прилежен в учебе. А сейчас меня, к тому же, очень беспокоили дела на большом ранчо и то, как они могут отразиться на нас, — а это ничуть не способствовало занятиям. Мисс Графтон и в лучшие-то времена едва терпела меня. Но что довело ее до такой злости, чтобы матери записку писать, так это погода. Какой нормальный человек может ожидать, что мальчик, у которого хоть капля энергии есть, усидит запертый в классе в такую погоду? За эту неделю я два раза уговаривал Олли Джонсона смыться со мной вместе после большой перемены и проверить, клюет ли еще рыба в нашем любимом пруду за городом.

Мать покончила с последним пунктом в своем списке, поискала меня глазами, слегка вздохнула и распрямила плечи. Я понял, что она направляется в жилые комнаты за магазином беседовать с мисс Графтон. Я скорчился и сделал вид, что не замечаю ее взгляда. В магазине осталось всего несколько человек, хотя салун в соседнем помещении работал вовсю. Она подошла к отцу, который все еще листал каталоги, и оторвала его от этого занятия.

— Идем, Джо. Тебе это тоже не помешает выслушать. Должна тебе заявить, мальчик уже слишком большой, чтобы я сама могла с ним справиться.

Отец быстро оглядел магазин и замер, прислушиваясь к голосам, доносящимся из соседнего помещения. За весь вечер мы не видели никого из людей Флетчера, и отец как будто был спокоен. Он взглянул на Шейна, складывающего газету.

— Это недолго. Мы вернемся через минуту.

Они скрылись в дверях, ведущих в заднюю часть здания, а Шейн подошел к проему, соединяющему магазин и салун. Он окинул зал быстрым настороженным взглядом и шагнул внутрь. Я последовал за ним. Но мне не полагалось туда даже заходить, так что я остановился у входа. Шейн стоял возле бара и с самым серьезным видом подшучивал над Уиллом Атки, говоря, что, по-видимому, не будет брать сегодня содовой шипучки. В зале сидели несколько небольших компаний, в большинстве из местной округи, я их всех знал хотя бы в лицо. Те, что были рядом с Шейном, слегка отодвинулись, с любопытством косясь на него. А он, вроде как, ничего и не заметил.

Он поднял стакан к губам и попробовал выпивку на вкус, опираясь одним локтем на стойку, не пытаясь ни пройти дальше в зал и присоединиться к обществу, ни спрятаться в сторонке, просто он готов был проявить дружелюбие, если кому-то захочется, или враждебность, если, опять-таки, кто-то начнет напрашиваться.

Я шарил глазами по залу, пытаясь припомнить, кого тут как зовут, и вдруг заметил, что одна из распашных дверок чуть приоткрыта, и в щель украдкой заглядывает Рыжий Марлин. Шейн это тоже увидел. Но только ему не было видно, что на веранде есть и еще люди, потому что они держались ближе к стене, с той стороны, где магазин. Я их заметил через окно рядом — громоздкие тени в темноте. И так испугался, что едва мог с места двинуться.

Но я должен был. Должен был, несмотря на все мамины запреты. Я прокрался в салун, прямо к Шейну, и зашептал:

— Шейн! Их там снаружи целая куча!

Только я опоздал. Рыжий Марлин был уже внутри, остальные заходили торопливо и рассеивались по залу, стараясь перекрыть проход в магазин. Среди них был Морган; на его плоском лице застыла угрюмая решимость, а широкие плечи почти заполнили дверной проем, когда он заходил; рядом с ним стоял ковбой, которого звали Кудряшом за густую шапку непослушных волос. Он был глуповатый и медлительный, зато толстый и сильный, и он несколько лет работал вдвоем с Крисом. Еще двое последовали за ними — это были новые для меня люди, по виду крепкие и опытные, много лет проработавшие со стадом.

Оставалась еще канцелярия сзади с выходом наружу, на боковое крыльцо и проезд за домом. У меня тряслись колени, но я вцепился в Шейна и попытался сказать ему об этом. Однако он остановил меня резким жестом. Лицо у него было ясное, глаза горели. Он даже как будто был счастлив, ну, не так, что ему весело и радостно, просто счастлив, что кончилось ожидание, и то, что ждало в будущем, наконец пришло, вот оно, видное и понятное, и он готов… Он положил руку мне на голову, чуть покачал, растрепал волосы.

— Бобби, мальчик, ты хочешь, чтобы я удрал?

Любовь к этому человеку пронизала меня, по всему телу пробежала теплая волна, колени перестали трястись, и я почувствовал такую гордость, что вот я здесь, с ним, — даже слезы на глазах выступили. Он сказал:

— Уйди отсюда, Боб. Не очень-то это будет красиво.

Я знал, что он прав, и был готов сделать, как он сказал. Но не смог уйти дальше своего наблюдательного пункта на ящике сразу за проходом в магазин, откуда мог видеть почти весь салун. Я там торчал, как приклеенный, и мне даже в голову не пришло побежать за отцом.

Теперь Морган двинулся вперед, а его люди рассыпались за ним цепью. Он прошел примерно полдороги до Шейна и остановился. В помещении воцарилась тишина, только шаркали ноги, когда люди от стойки и ближайших столов отступали к задней стене, а некоторые торопливо выбирались через переднюю дверь. Ни Шейн, ни Морган не обращали на них внимания. Они смотрели только друг на друга. Они и глазом не повели даже когда мистер Графтон, который чуял заваруху у себя в заведении с любого расстояния, ворвался в салун через проход из магазина, громыхая сапогами по дощатому полу, и протиснулся за стойку мимо Уилла Атки. У него было очень решительное лицо. Руки скрылись под стойкой, а потом вынырнули оттуда, сжимая дробовик с обрезанными стволами. Он положил его перед собой на стойку и сказал сухо, отвращением в голосе.

— Стрельбы здесь не будет, джентльмены. И весь ущерб придется заплатить.

Морган коротко кивнул, не сводя глаз с Шейна. Он подошел ближе и снова остановился, на расстоянии чуть больше вытянутой руки. Голову он слегка опустил. Руки со сжатыми кулаками висели вдоль тела.

— Никому не удастся попортить одного из моих парней и уйти безнаказанно. Мы вываляем тебя в дегте и перьях и вывезем вон из долины, Шейн, верхом на шесте. Сперва мы тебя малость поучим, а после прокатим на шесте вон из долины, там ты и останешься.

— Так вы, значит, все уже спланировали, — сказал Шейн негромко. Он двинулся, еще не договорив. Он вошел в дело так быстро, что просто поверить невозможно было в то, то случилось. Он схватил со стойки свой недопитый стакан и выплеснул Моргану в лицо, а когда руки Моргана взметнулись кверху — то ли чтоб схватить, то ли чтоб ударить его — он поймал запястья и откинулся назад, увлекая Моргана за собой. Он перекатился спиной по полу, а сведенными вместе ногами так ударил Моргана ниже пояса, что тот взлетел в воздух, перевернулся и, нелепо раскинув ноги, шмякнулся плашмя на пол и заскользил по доскам, обрушивая на себя стулья и столы.

Остальные четверо бросились на Шейна. Но он успел перевернуться на четвереньки, нырнул за ближайший стол и резко опрокинул его на них. Они разлетелись в разные стороны, уклоняясь от стола, а он одним быстрым, легким движением выскочил из-за него и кинулся на крайнего, оказавшегося ближе всех — это был один из новичков. Не обращая внимания на посыпавшиеся тумаки, он прорвался к нему вплотную, и я увидел, как его колено взметнулось и ударило этого человека в пах. У того вырвался тонкий крик, буквально визг, он, скорчившись, повалился на пол и пополз к дверям.

Морган тем временем поднялся на ноги — качаясь, вытирая лицо рукой, выкатывая глаза, как будто пытался снова четко увидеть вокруг себя. Остальные трое молотили Шейна, стараясь зажать его в коробочку между собой. Они отвешивали ему увесистые удары, окружив со всех сторон. А он вывернулся из этого вихря мелькающих рук, быстро и уверенно. Это было неимоверно, но они не могли причинить ему боль. Видно было, как обрушивается рука, слышался мощный удар кулака в тело. Но на него удары не действовали. Казалось, Они только подпитывают его свирепую энергию. Он метался между ними, как пламя. Он вырвался из свалки, тут же развернулся и обрушился на них. Один человек по-настоящему теснил троих! А потом выбрал второго новичка и двинулся на него…

Кудряш, медлительный и неуклюжий, пыхтя от злости, попытался поймать Шейна, обхватить его и зажать ему руки. Шейн чуть изогнулся вбок, опустил плечо и, когда Кудряш начал стискивать захват, резко двинул его плечом под челюсть, — тот разжал руки и отлетел в сторону.

Теперь они стали осторожнее, и ни один уже не рвался сойтись с ним поближе. Но тут Рыжий Марлин бросился на него сбоку, вынудив повернуться, а тем временем второй новичок сделал странную штуку. Он подпрыгнул высоко в воздух, как кролик, когда хочет осмотреться, и свирепо ударил Шейна сапогом в голову. Шейн видел это, но не мог избежать удара, он только чуть отклонил голову в сторону, и удар пришелся сбоку. Шейна крепко тряхнуло. Но удар не смог блокировать его мгновенную реакцию. Руки Шейна метнулись вперед, поймали сапог, и нападавший рухнул наземь, ударившись поясницей. В момент удара Шейн выкрутил ему ногу и налег на нее всем весом. Человек этот свился на полу в клубок, как змея, когда ее ударишь, резко застонал, прямо взвыл, и рывками пополз прочь — драться ему больше не хотелось.

Но Шейну для этого пришлось повернуться и наклониться — он оказался спиной к Кудряшу, и здоровяк тут же полез на него. Руки Кудряша сомкнулись вокруг Шейна, прижав его локти к телу. Рыжий Марлин немедленно бросился на помощь, они вдвоем крепко зажали Шейна между собой.

— Держи его! — прорычал Морган. Он надвигался и в глазах его пылала ненависть. Но даже теперь Шейн смог вырваться. Тяжелым рабочим башмаком, острым краем каблука, он резко наступил на ногу Кудряшу и рванулся в сторону. Кудряш вздрогнул, отшатнулся назад и потерял устойчивость, а Шейн мгновенно нырнул вниз, согнувшись всем телом, и я увидел, как их руки заскользили и выпустили его. Но Морган, круживший возле них, тоже это увидел. Он схватил со стойки бутылку и разбил ее у Шейна на затылке.

Шейн обвис и повалился бы на пол, если бы они не удержали его. Пока Морган обошел вокруг и остановился перед ним, не сводя глаз, жизненные силы вернулись к Шейну, и голова начала подниматься…

— Держи его! — повторил Морган. И двинул тяжелым кулаком, целясь Шейну в лицо. Шейн попытался отдернуть голову в сторону, и кулак не попал в челюсть, только смазал его по щеке, а массивный перстень на одном из пальцев пропахал камнем глубокую борозду в коже. Морган замахнулся, чтобы ударить второй раз. Но это ему не удалось…

Казалось, ничто не смогло бы отвлечь мое внимание от событий в салуне. Но вдруг рядом со мной послышалось как будто сдавленное рыдание, оно звучало непривычно — и все же знакомо, и оно отвлекло меня мгновенно.

Возле меня в проходе стоял отец!

Он был громадный и страшный, он смотрел поверх опрокинутого стола и разбросанных стульев на Шейна, на темную багрово-фиолетовую ссадину у него сбоку головы, на кровь, стекающую по щеке…

Таким отца я еще никогда не видел — и не думал, что увижу. Это был не просто гнев. Его переполняла ярость, она трясла его как жуткий озноб.

Я никогда бы не подумал, что он может двигаться с такой быстротой. Он накинулся на них раньше, чем они успели даже заметить, что он в комнате. Он обрушился на Моргана с безжалостной силой, и этот крупный человек кубарем покатился по залу. Широкая ладонь метнулась вперед, поймала Кудряша за плечо, даже отсюда видно было, как пальцы впились в тело. Другой рукой он схватил толстяка за пояс, оторвал его от Шейна, поднял над головой — у отца при этом рубашка лопнула вдоль спины, в разрыве вздулись узлами и буграми громадные мускулы — и отшвырнул измолотое тело от себя. Кудряш перекувыркнулся в воздухе, без толку размахивая руками и ногами, и грохнулся на стол у самой стены. Стол под ним треснул, разлетелся в щепки, а Кудряш влип в стену. Он попытался подняться, упираясь руками в пол, но руки подогнулись, он упал снова и замер.

Шейн, должно быть, взорвался в ту же секунду, как отец оторвал от него Кудряша, потому что тут же раздался грохот в другом месте. Это был Рыжий Марлин — он с перекошенным лицом врезался в стойку бара и схватился за нее, чтобы удержаться на ногах. Он закачался, кое-как восстановил равновесие и побежал к входной двери. Он несся, как сумасшедший, сломя голову, не разбирая дороги. Он пролетел через распашные дверцы, даже не притормозив, чтобы толкнуть их. Створки разлетелись, со свистом рассекая воздух, а мои глаза метнулись к Шейну, потому что он рассмеялся.

Он стоял посреди зала, стройный и величественный, кровь у него на лице была яркая, как кокарда, — и он смеялся.

Это был негромкий смех, негромкий и мягкий, его рассмешил не Рыжий Марлин или что-то еще, нет, он просто радовался, что живой, что наконец-то смог дать себе волю, выпустить из-под крышки клокочущие желания, отозваться на них душой и телом. Гибкая сила, такая непохожая на прямолинейную мощь отца, пела в каждой жилочке его тела.

Морган стоял в дальнем углу, лицо у него было хмурым и неуверенным. Ярость отца чуть приутихла, — могучее усилие, с которым он швырнул Кудряша, как будто слегка разрядило его. Он проводил взглядом сбежавшего Рыжего Марлина и двинулся к Моргану. Но голос Шейна остановил его.

— Погоди, Джо. Этот человек — мой. — Он оказался рядом с отцом и положил руку ему на локоть. — Ты лучше их убери отсюда. — Он кивну в мою сторону, и я с удивлением заметил, что поблизости стоит мать и смотрит. Она, должно быть, пришла вместе с отцом и была здесь все время. Рот у нее чуть приоткрылся. Глаза сверкали, она смотрела на весь зал, не на кого-то или что-то отдельное, а на весь зал.

Отец был разочарован.

— Морган больше мне по размеру подходит, — обиженно проворчал он. Он не беспокоился за Шейна. Он выискивал предлог, чтобы взяться за Моргана самому. Но дальше этого он не пошел. Только оглядел людей, жмущихся к стене.

— Это — драка Шейна. Если кто вмешается, будет иметь дело со мной. — По голосу было слышно, что он на них не злится, он им даже не грозил. Он просто внес ясность. А потом подошел к нам и сверху вниз посмотрел на мать. — Подожди снаружи, у повозки, Мэриан. Морган давно уже напрашивался… а женщине на это глядеть ни к чему.

Мать покачала головой, не отводя глаз от Шейна.

— Нет, Джо. Он — один из нас. Я должна увидеть все.

И мы остались там вместе, все трое, и это было правильно, потому что это ведь был Шейн.

Он направлялся к Моргану — вот так плавно, грациозно передвигался обычно по магазину старый кот. Он забыл о нас и о разбросанных по полу избитых людях, и о других людях, жмущихся там, под задней стеной, и о мистере Графтоне и Уилле Атки, которые скрючились за стойкой. Все его существо было нацелено на массивную фигуру впереди.

Морган был выше, раза в полтора шире и давно пользовался в долине репутацией нахрапистого забияки и беспощадного бойца. Однако происходящее ему не нравилось, он чувствовал, что попал в безвыходное положение. Но он знал, что просто стоять и ждать — еще хуже. И бросился на Шейна, пытаясь сокрушить, невысокого противника своим весом. Но тот скользнул в сторону, а когда Морган с разгону пролетел мимо него, залепил ему в живот резкий крюк и тут же второй рукой врезал сбоку по челюсти. Удары были короткие, молниеносные, кулаки промелькнули с такой быстротой, что как будто размазались в воздухе. Но при каждом ударе массивный корпус Моргана вздрагивал и останавливался на долю секунды, прежде чем сила энерции увлекала его дальше вперед. Он кидался снова и снова, выбрасывая здоровенные кулачищи. Но каждый раз Шейн ускользал и осыпал его градом быстрых хлестких ударов.

Морган остановился, тяжело дыша, — он уже понял бесплодность прямых атак. Теперь он ринулся на Шейна, широко расставив руки, пытаясь схватить его, побороть и свалить. Но Шейн был готов и подпустил его, не уклоняясь, не обращая внимания на руки, раскинутые в стороны, чтобы поймать его. Он выбросил кверху Правую ладонь, открытую, точно как Эд Хауэлз рассказывал, и Морган сам на нее напоролся, а она ткнулась прямо ему в губы и проехала по лицу вверх, отбросив его голову назад, так что он попятился и зашатался.

Лицо Моргана вспухло и покрылось красными пятнами. Он проревел что-то, как помешанный, и схватил стул. Выставил его перед собой, ножками вперед, и снова бросился на Шейна, а тот ловко отступил в сторону. Но Морган ожидал этого и, резко остановившись, взмахнул стулом и ударил Шейна сбоку. Стул разлетелся на куски, а Шейн как будто споткнулся и, совершенно неожиданно для человека, так уверенно держащегося на ногах, поскользнулся и упал на пол.

Забыв об осторожности, Морган кинулся на него — и тут ноги Шейна согнулись, он поймал Моргана на свои тяжелые рабочие башмаки и швырнул вверх и назад. Морган грохнулся в стойку с такой силой, что она затряслась по всей длине.

А Шейн мгновенно оказался на ногах и прыгнул на Моргана, как будто в полу под ним пружины были спрятаны. Левая рука с растопыренной ладонью ткнула Моргана в лоб, так что у того голова запрокинулась назад, а правая, сжатая в кулак, врезалась прямо в кадык. Мучительная боль перекосила лицо, глаза расширились от страха. А Шейн размахнулся правой рукой как дубинкой и, послав за рукой все тело, ударил его по шее под ухом. Раздался тошнотворный тупой звук, глаза Моргана закатились, обнажив белки, он обмяк, медленно сложился и упал лицом вперед на пол.

 

10

Морган повалился на пол — ив большом помещении салуна воцарилась такая тишина, что, когда Уилл Атки начал выпрямляться, выбираясь из-под стойки, шелест его одежды и скрип суставов прозвучали громко и отчетливо. Уилл замер, смущенный и немного испуганный.

Но Шейн не смотрел ни на него, ни на других, переминающихся у задней стены и жадно глазеющих. Он смотрел только на нас, на отца, мать и меня, и мне показалось, что ему больно видеть нас здесь.

Он глубоко дышал, грудь вздымалась, когда он набирал воздуху — и задерживал дыхание надолго, до боли… а потом медленно и шумно выдыхал. И вдруг меня поразило, что он молчит, что он спокоен. Со стороны видно было, какой он избитый; весь в крови. Всего на несколько секунд раньше ты видел только великолепие движений, переливающуюся жестокую красоту линий тела и силу взрывного действия. Ты чувствовал, что этот человек не знает устали, что он несокрушимый. А теперь, когда он стоял неподвижно и огонь в нем успокаивался и дотлевал, ты видел — и от этого сразу вспоминал — что его только что страшно избивали.

Воротник его рубашки был темный и мокрый. В него впиталась кровь, и не только из разодранной щеки. Намного больше сочилось из-под спутанных волос в том месте, куда Морган ударил бутылкой. Шейн машинально потрогал голову рукой, на руке появились липкие пятна. Он угрюмо посмотрел на руку и обтер ее о рубашку. Он слегка покачивался, а когда направился к нам, ноги под ним задрожали, и он чуть не упал.

Один из горожан, мистер Уэйр, приветливый человек, который содержал почтовую станцию, бросился к нему, сочувственно приговаривая что-то, как будто хотел помочь. Шейн резко выпрямился. Глаза его вспыхнули — он не желал помощи. Стройный, подтянутый, без тени дрожи, он подошел к нам, и было видно, что Он продержится на одном своем духе сколь угодно долго и выдержит самую дальнюю дорогу.

Но в этом не было нужды. Единственный человек В нашей долине, единственный человек, думаю, во всем мире, от которого он согласился бы принять помощь — не попросить О помощи, но принять ее — был здесь и был готов. Отец шагнул ему навстречу и обнял за плечи своей большой рукой.

— Все в порядке, Джо, — сказал Шейн так тихо, что вряд ли кто-то еще в помещении услышал его. Он прикрыл глаза и оперся на отцовскую руку, тело его чуть расслабилось, голова наклонилась набок. Отец согнулся, второй рукой подхватил Шейна под колени и поднял на руки, как брал меня, когда я засиживался слишком поздно, становился совсем сонным и в постель меня надо было нести.

Отец, держа Шейна на руках, глянул на мистера Графтона.

— Вы мне сделаете одолжение, Сэм, если подсчитаете ущерб и запишите на мой счет.

Но мистер Графтон, такой строгий в счетах и въедливый в сделках, поразил меня:

— Я запишу это на счет Флетчера. И уж присмотрю, чтобы он заплатил.

А мистер Уэйр поразил меня еще больше. Он заговорил торопливо и был очень настойчив:

— Послушайте меня, Старрет. Давно пора уже этому городку заиметь немного гордости. И еще, наверное, пора нам уже относиться более по-соседски к вам, гомстедерам. Я устрою сбор, чтобы покрыть затраты. Я тут стоял с самого начала, и с самого начала мне за себя стыдно было, стоять вот так и смотреть, как они впятером набросились на вашего человека.

Отцу было приятно. Но он знал, что ему нужно делать.

— Это очень любезно с вашей стороны, Уэйр. Но это — не ваша драка. Я бы на вашем месте не мучился, что остался в стороне. — Он опустил глаза к Шейну, и видно было, как его переполняет гордость. — По сути дела, я бы сказал, силы сегодня вечером были, считай, равные, даже если б я не полез в свалку. — И снова перевел взгляд на мистера Графтона. — Флетчеру нечего сюда вмешиваться, ни гроша с него не берите. Я плачу. — А потом гордо закинул голову. — Нет, черт побери! Мы платим. Мы с Шейном!

Он подошел к распашным дверям, повернулся боком, чтобы толкнуть их и открыть. Мать взяла меня за руку и мы двинулись следом. Она всегда знала, когда говорить, а когда молчать, и не сказала ни слова, пока отец поднял Шейна на сиденье повозки, забрался следом, устроил его в сидячем положении, обнял одной рукой, а в другую взял вожжи. Прибежал рысцой Уилл Атки с нашими вещами и сложил их в повозку. Мы с матерью забрались на задок, отец прикрикнул на лошадей, и мы отправились домой.

Довольно долго все молчали, только стучали по дороге копыта и слегка поскрипывали колеса. А потом я услышал впереди смешок. Это был Шейн. Холодный воздух привел его в чувство, он сидел ровно, чуть покачиваясь в такт движения повозки.

— Что ты сделал с толстяком, Джо? Я не видел, с рыжим возился.

— Ой, да просто вроде как откинул его с дороги, — отец не хотел особо распространяться.

Отец — но не мать.

— Он поднял его, как… как мешок с картошкой и швырнул прямо через весь зал. — Она это говорила не Шейну, ни кому-то другому. Она говорила это просто в ночь, в мягкую темноту вокруг нас, и в ее глазах отражались звезды.

Мы повернули и въехали на нашу ферму, и отец погнал нас всех в дом, а сам остался распрячь лошадей. Мать прошла в кухню, поставила воду греться на плиту и немедленно послала меня спать. Она загнала меня в мою комнатку, а я, конечно, тут же высунул нос из-за двери. Она стояла ко мне спиной. Она вытащила чистые тряпочки, сняла с печи воду и принялась обрабатывать Шейну голову. Она действовала очень осторожно, нежно даже, и все время потихоньку напевала что-то, так, себе под нос Ему стало здорово больно, когда вода попала на рану под спутанными волосами, а потом еще раз, когда мать начала смывать запекшуюся кровь со щеки. Но, кажется, ей самой было еще больнее, — в самые трудные мгновения у нее рука дергалась, она вся дрожала — а он сидел себе спокойно и все улыбался, подбадривал ее.

Вошел отец и присел у печи, наблюдая за ними. Достал трубку и принялся очень старательно ее набивать и раскуривать.

Она закончила. Шейн не дал ей наложить повязку.

— Здешний воздух — самое лучшее лекарство, — сказал он.

Ей пришлось удовлетвориться тем, что она тщательно промыла раны и убедилась, что кровь больше нигде не течет. Теперь настала очередь отца.

— Ну-ка, сними рубашку, Джо. Она разорвалась вдоль всей спины. Дай-ка я погляжу, что с ней можно сделать. — Но прежде, чем он успел подняться, она передумала. — Нет. Мы оставим ее как есть. Пусть напоминает про сегодняшний вечер. Ты был просто великолепен, Джо, так отшвырнул этого…

— Ерунда, — сказал отец. — Я просто разозлился. Он держал Шейна, чтоб Морган мог лупить его.

— И вы, Шейн. — Мать стояла посреди кухни, переводя глаза с одного на другого. — Вы тоже были великолепны. Морган такой громадный, страшный, но вы ему не оставили ни одного шанса. Вы были таким хладнокровным, таким быстрым… и таким грозным и…

— Женщина не должна видеть такие вещи, — перебил ее Шейн, и он сказал это вполне серьезно. Но она сама перебила его.

— Вы думаете, я не должна была смотреть, потому что это была грубая и опасная драка, а не просто кулачный бой для забавы, чтобы узнать, кто сильнее… злая схватка без правил, ради того, чтобы победить, — любой ценой, лишь бы победить. Конечно, так оно и было. Но не вы начали драку. Вы не хотели драться. До тех пор, пока они вас не вынудили. Вы это сделали, потому что у вас не было другого выхода.

Ее голос поднимался все выше, она смотрела то в одну сторону, то в другую и постепенно теряла контроль над собой.

— Были ли у какой-нибудь женщины двое таких мужчин?

И она отвернулась от них, не глядя, нащупала стул, упала на него, спрятала лицо в ладонях, и слезы хлынули ручьем.

Они двое смотрели на нее, потом друг на друга в том взрослом взаимопонимании, которое оставалось за пределами моих представлений. Шейн поднялся и шагнул к матери. Он мягко положил руку ей на голову, и я снова почувствовал его пальцы у себя в волосах и охватившую меня любовь. Он тихо вышел за дверь и исчез в темноте.

Отец затянулся трубкой. Она погасла, и он рассеянно закурил ее снова. Поднялся со стула, шагнул к двери и вышел на веранду. Я смутно различал его в темноте, он стоял там и смотрел за реку.

Постепенно рыдания матери утихли. Она подняла голову и вытерла слезы.

— Джо.

Он повернулся, вошел внутрь и остановился в дверях. Она поднялась. Она протянула к нему руки, он тут же оказался рядом и обнял ее.

— Ты думаешь, я не знаю, Мэриан?

— Но ты и в самом деле не знаешь. Не знаешь наверняка. Потому что я сама не знаю.

Отец смотрел поверх ее головы на кухонную стену, ничего не видя.

— Не терзайся, Мэриан. Я достаточно взрослый мужчина и сам все понял, когда его тропа пересеклась с моей. Что бы ни случилось, все будет хорошо.

— Ох, Джо… Джо! Поцелуй меня! Держи меня крепко и никогда не отпускай.

 

11

То, что случилось в этот вечер на кухне, не оставляло меня несколько дней. Но не особенно тревожило, потому что отец сказал, что все будет хорошо… а как можно было, зная его, сомневаться, что он сделает, чтоб было хорошо?

И люди Флетчера нас больше не беспокоили. Вообще. Как будто вовсе не было большого ранчо на том берегу реки, раскинувшегося по всей долине и даже перебравшегося на наш берег чуть выше по течению от фермы Эрни Райта, — так могло показаться, если смотреть с нашей фермы. Они нас совершенно оставили в покое, мы почти не видели их даже в городе. Сам Флетчер, говорили ребята в школе, снова уехал. Он уехал на почтовом дилижансе в Шайенн, а, может, и дальше, и, кажется, никто даже не знал, зачем он уехал.

Но отец с Шейном стали теперь еще осторожнее, чем раньше. Они держались вместе еще теснее и проводили в поле лишь столько времени, сколько необходимо. Больше не было долгих бесед на веранде по вечерам, хотя ночи стали такие прохладные и красивые, что просто манили выйти наружу и постоять под мерцающими звездами. Мы отсиживались в доме, и отец все время придирчиво напоминал, чтобы лампа постоянно была как следует затенена, а еще он почистил свою винтовку, и теперь она висела, всегда заряженная, на двух гвоздях рядом с кухонной дверью.

Но мне все эти предосторожности казались бессмысленными. Поэтому как-то за обедом, примерно неделей позже, я спросил:

— Что-то еще случилось нехорошее? Ведь эта история с Флетчером — дело законченное, разве нет?

— Законченное? — переспросил Шейн и глянул на меня поверх кофейной чашки. — Бобби, мальчик, оно только начинается.

— Это ты верно говоришь, — сказал отец. — Флетчер зашел слишком далеко, чтобы теперь идти на попятную. Для него это задача, которую надо решить сейчас или никогда. Если ему удастся выжить нас отсюда, то он прекрасно устроится на долгие годы. Зато если не удастся, то рано или поздно придется самому убираться из долины, это уже просто вопрос времени. В прошлом году три-четыре человека тут уже появлялись, смотрели, что и как, они готовы вколотить заявочные столбы и переехать сюда, как только сочтут, что это безопасно. Готов побиться об заклад, Флетчер чувствует себя так, будто поймал за хвост медведя, и теперь совсем не против найти возможность выпустить этот хвост.

— Почему же тогда он ничего не делает? — спросил я. — Мне кажется, здесь последнее время здорово спокойно.

— Тебе кажется, вот как? — сказал отец. — А мне кажется, ты еще здорово молодой, чтобы тебе что-то там могло казаться. Не обольщайся, сынок. Флетчер задумал какую-то пакость. И долго тянуть не станет. У меня было бы куда легче на душе, если бы я знал, что у него на уме.

— Видишь ли, Боб, — Шейн говорил со мной так, как мне нравилось, — как вроде я взрослый мужчина и могу понять все, что он скажет, — Флетчер бахвалился и действовал так грубо, что сейчас дело доведено до крайности — или он все получит, или все потеряет. Это все равно, как если бы он пустил с горы камень, на который сам верхом уселся. Камень катится по склону, и ему остается только надеяться, что он доберется до низу живьем. Может, он еще этого не понял. Но я думаю, что все он понимает. И пускай внешнее спокойствие и тишина тебя не обманывают. Когда слышен шум, ты знаешь, куда смотреть, и видишь, что делается. А когда все тихо, надо быть осторожным вдвойне.

Мать вздохнула. Она смотрела на щеку Шейна — рана Уже заживала и превратилась в тонкий шрам, протянувшийся почти от самого уголка рта и назад, до уха.

— Я подозреваю, что вы оба правы. Неужели же опять предстоит драка?

— Как в тот вечер? — спросил отец. — Нет, Мэриан, не думаю. Флетчер не такой дурак теперь.

— Он не такой дурак, — сказал Шейн, — потому что знает — это ничего не даст. Если он такой человек, как я о нем думаю, то он это понял с первого раза, когда натравил на меня Криса. Я сомневаюсь, чтобы эта последняя драка была устроена по его приказу. Это Морган сам затеял. Флетчер выискивает какой-нибудь более тонкий способ — и более действенный.

— Гм-м-м, -сказал отец, слегка удивившись. — Какой-нибудь юридический трюк, что ли?

— Может быть. Если найдет. А если нет… — Шейн пожал плечами и глянул за окно. — Есть и другие способы. С таким человеком, как Флетчер, трудно что-то предсказывать. Все зависит от того, насколько далеко он намерен зайти. Но, что бы он ни задумал, как только у него все будет готово, он начнет действовать быстро и активно.

— Гм-м-м, — сказал отец снова. — Теперь когда ты так все объяснил, я вижу, что ты прав. Это как раз в его духе. Могу побиться об заклад, ты уже раньше сталкивался с кем-то вроде него. — Шейн не ответил, только все так же глядел за окно, и отец продолжал: — Хотел бы я иметь столько терпения, сколько у тебя. Меня это ожидание просто изводит…

Но долго нам ждать не пришлось. Буквально на следующий день, в пятницу, когда мы доедали ужин, Лью Джонсон и Генри Шипстед принесли новости. Флетчер вернулся, и вернулся не один. С ним приехал какой-то человек.

Лью Джонсон видел, как они сходили с почтового дилижанса. У него была возможность насмотреться на них, пока они возле станции ожидали лошадей с ранчо. Правда, уже начинало темнеть, и он не смог толком разглядеть лица незнакомца. Однако света из окон почтовой станции хватило, чтобы увидеть, какой породы этот человек.

Он был высокий, довольно широкий в плечах и тонкий в талии. Держал себя с горделивой важностью. Усы у него были шикарные, ухоженные, а глаза — Джонсон успел заметить, когда в них отразился свет из окна — были холодные, и имели особый блеск, который обеспокоил Джонсона.

По одежде своей этот незнакомец был явный щеголь. Правда, это ни о чем не говорит. Когда он повернулся, пиджак — из той же материи, что и брюки, — раскрылся, и Джонсон смог разглядеть то, что раньше было припрятано. Чужак носил два револьвера, здоровенные пушки сорок пятого калибра, в кобурах, подвешенных довольно низко и не сбоку, а просто спереди. Кобуры эти были внизу привязаны тонкими ремешками к ногам. Джонсон сказал, что заметил маленькие пряжки, когда на них блеснул свет.

Фамилия этого человека была Уилсон. Так его Флетчер позвал, когда появился ковбой и привел двух лошадей. А имя у него было смешное. Старк . Старк Уилсон. И это еще не все…

Лью Джонсон забеспокоился и пошел в заведение Графтона, чтобы потолковать с Уиллом Атки. Уиллу всегда было известно больше всех насчет людей, которые могли бы тут объявиться, потому что он исправно наматывал на ус все, что удавалось подслушать из разговоров посетителей, забредающих в бар. Уилл сперва не поверил, когда Джонсон назвал имя. «Да что ему здесь делать?» — все спрашивал Уилл. А потом пробормотал, что этот Уилсон — поганый тип, убийца. Он — ганфайтер, говорят, умеет одинаково стрелять с обеих рук и выхватывает оружие так быстро, как самые лучшие из них. Уилл добавил, что слышал, будто он приехал в Шайенн из Канзаса, говорили, он там троих убил, и никому не известно сколько еще на юго-западных территориях, где он обычно вертелся.

Лью Джонсон все тарахтел, добавлял детали по мере того, как припоминал их. Генри Шипстед горбился на стуле у печки. Отец хмуро косился на свою трубку, рассеянно выискивая по карманам спичку. И тут Шейн заткнул Джонсона, да так внезапно, что нас всех просто поразило. Голос его был резкий, чистый, он как будто потрескивал в воздухе. Просто чувствовалось, как он начал командовать в этой комнате, нами всеми, в ней сидящими, командовать.

— Когда они появились в городе?

— Вчера вечером.

— И вы только теперь надумали рассказать об этом! — Голос Шейна звучал сердито и презрительно. — Да, Джонсон, фермером ты родился, фермером и помрешь. — И резко повернулся к отцу. — Джо, соображай побыстрее. У кого самая горячая голова? Кого легче всего завести, чтоб наделал глупостей? Это Торри? Или Райт?

— Эрни Райт, — медленно проговорил отец.

— Шевелись, Джонсон. Давай забирайся на свою кобылу и спешно лети к Райту. Доставь его сюда. И Торри подбери тоже. Только сперва Райта.

— Для этого ему придется отправиться в город, -тяжело проговорил Шипстед. — Мы их встретили по дороге, они уже въезжали в город.

Шейн вскочил на ноги. Лью Джонсон неохотно плелся к выходу. Шейн оттолкнул его в сторону. Он сам бросился к дверям, распахнул их толчком и вылетел наружу. Остановился и наклонился вперед, прислушиваясь.

— Ну тебя к черту, парень, — пробурчал Шипстед, -чего ты горячишься? Мы им сказали про Уилсона. Они заедут сюда на обратном пути… — И тут его голос угас. Теперь мы все уже слышали — по дороге неслась галопом лошадь.

Шейн вернулся в комнату.

— Вот тебе и ответ, — с горечью в голосе сказал он. Схватил ближайший стул, поставил к стене и сел. Огонь, полыхавший в нем минуту назад, угас. Он сидел, погруженный в собственные мысли, темные и безрадостные.

Мы слышали, как лошадь заскользила и остановилась перед нашим домом. Звуки были такие отчетливые, что вы будто сквозь стенку видели, как упираются передние ноги и копыта врезаются в землю. Тут же в дверь ворвался Фрэнк Торри. Шляпу он где-то потерял, волосы растрепались. Грудь ходила ходуном, будто это не лошадь неслась галопом, а он сам. Он уперся руками в дверные косяки, чтобы не упасть, и голос его прозвучал хриплым шепотом, хоть он и пытался кричать на всю комнату:

— Эрни убит! Они его застрелили!

При этих словах мы все вскочили на ноги и уставились на него. Все — кроме Шейна. Он не шелохнулся. Можно было подумать, что ему даже не интересно, что там сказал Торри.

Отец взял ситуацию в свои руки.

— Зайди внутрь, Фрэнк, — негромко сказал он. — Я так понял, что теперь мы уже ничем не можем ему, Эрни, помочь… Сядь, рассказывай толком да ничего не пропускай.

Он подвел Фрэнка Торри к стулу и усадил силой. Потом закрыл дверь и вернулся на свое место. И выглядел он сейчас усталым и постаревшим.

Фрэнку Торри понадобилось какое-то время, чтобы собраться и рассказать все по порядку. Он был напуган. Страх глубоко влез ему в душу, и он сам себя стыдился.

Они с Эрни Райтом, — рассказал он нам, — ездили на почту справиться о посылке, которую Энри ожидал. Потом заглянули к Графтону, освежиться на дорогу, прежде чем ехать обратно. Ну, последнее время все было так спокойно, что они даже и не думали про какие-нибудь неприятности, хотя Флетчер и этот новый человек, Старк Уилсон, сидели за большим столом, в покер играли. Но Флетчер и Уилсон, видать, ждали такого случая. Они себе посмеивались в кулак, а после подошли к бару.

Флетчер был любезный и вежливый до невозможности, кивнул Торри и завел разговоры с Эрни. Он сказал, что ему очень жалко, но вот ему позарез нужна земля, на которую Эрни подал заявку. Очень уж подходящее место, чтобы устроить зимние укрытия для нового стада, которое он вот-вот пригонит. Он, мол, знает, что Эрни еще не подтвердил своего права на эту землю, пяти лет не прошло. Но это неважно, он все равно согласен заплатить справедливую цену.

— Я тебе дам три сотни долларов, — сказал он, — и это больше, чем ты вложил в свои строения.

Эрни уже вложил в свою ферму куда больше. Он и раньше отклонял предложения Флетчера — три раза, а, может, и четыре. Он сразу беситься начал, как всегда, когда Флетчер заводил свои сладкие речи.

— Нет, — коротко отрезал он. — Я не продам ферму. Ни сейчас, ни потом.

Флетчер пожал плечами, как будто сделал все, что мог, и быстро кивнул Старку Уилсону. Этот Уилсон сидел и вроде как мирно улыбался Эрни Райту. Но только в глазах у него, — сказал Торри, и намека на улыбку не было.

— Я бы на вашем месте передумал, — сказал он Эрни. — То есть, если у вас есть чем думать.

— А вы держитесь подальше, — отрезал Эрни. — Вас это не касается.

— Я вижу, вы еще не слышали, — ласково так говорит Уилсон. — Я — новый деловой агент мистера Флетчера. Я устраиваю за него его сделки. Его дела с упрямыми ослами вроде тебя. — А потом сказал то, что, видать, Флетчер ему присоветовал. — Дурак ты проклятый, Райт. Только чего ж еще можно ждать от полукровки?

— Это ложь! — заорал Эрни. — Моя мать не была индианкой!

— Эй ты, фермер гибридный, — говорит тут Уилсон, быстро так и резко, — ты, кажется, сказал, что я ошибаюсь?

— Я сказал, то ты Богом проклятый брехун!

Ну, тут в салуне так тихо стало, — рассказывал нам дальше Фрэнк Торри, — что слышно было, как тикает старый будильник на полке за баром. Даже Эрни понял, что наделал, буквально в ту же секунду, как рот закрыл. Но он был просто бешеный и уставился на Уилсона совсем уж нагло и безрассудно.

— Та-а-ак, — сказал Уилсон, которому этого было вполне достаточно, и слово это протянул с угрожающей мягкостью. Потом откинул назад правую полу пиджака. Теперь кобура оказалась на виду, а из нее торчала рукоятка револьвера в полной готовности.

— Возьми свои слова назад, Райт. Иначе уползешь отсюда на брюхе.

Эрни шагнул в сторону от бара, руки у него застыли по бокам тела. Злость удерживала его на ногах, хотя он с трудом одолевал нахлынувший ужас. Он знал, что все это значит, но встретил свою судьбу лицом к лицу. Рука его твердо держала револьвер и тащила его кверху, когда первая пуля Уилсона впилась в него, и он покачнулся. Вторая пуля наполовину развернула Райта, на губах появилась пена, потом с лица исчезло всякое выражение, он обмяк и повалился на пол.

Пока Фрэнк Торри рассказывал, появился Джим Льюис, а через несколько минут — Эл Хауэлз. Дурные вести не лежат на месте. Они уже как будто знали, что что-то плохое случилось. Может, слышали этот бешеный галоп — в тихом ночном воздухе звуки разносятся далеко. Все они набились к нам в кухню, и были ошарашенные и притихшие дальше некуда, я их в жизни такими не видел.

Я тесно прижался к матери и радовался, что она меня обнимает руками. Я видел, что она мало обращает внимания на остальных. Она следила за Шейном, а он сидел в другом конце комнаты, печальный и молчаливый.

— Так, значит, выходит, — угрюмо сказал отец. — Придется нам прямо смотреть правде в глаза. Или мы продадим свои участки, и по его цене, или он спустит с цепи своего наемного убийцу. Фрэнк, а тебе Уилсон ничего не сделал?

— Он на меня глянул, — Торри затрясся от одного воспоминания. — Он на меня глянул и говорит: «Как нехорошо, не правда ли, мистер, что Райт не захотел передумать?»

— А ты что?

— А я сбежал оттуда поскорее и кинулся сюда.

Джим Льюис ерзал на своем стуле и нервничал все сильнее с каждой минутой. Наконец он не выдержал, вскочил и почти заорал:

— Да черт его все побери, Джо! Не может ведь он просто так расхаживать по улицам и в людей стрелять!

— Закройся, Джим, — пробурчал Генри Шипстед. — Ты что, не видишь, как оно было подстроено? Уилсон приставал к Эрни, пока тот не дошел до точки, дальше ему ничего не оставалось, кроме как за пушку хвататься. Уилсон может спокойно заявлять, что стрелял в порядке самозащиты. И постарается провернуть такую же штуку с каждым из нас.

— Это точно, Джим, — согласился Лью Джонсон. — Даже если бы мы попробовали завести здесь маршала, он не сумел бы удержать Уилсона. Тут, мол, была стычка на равных и победил тот, кто оказался быстрее, — вот так будет считать большинство, да многие ведь сами все видели. И маршал в любом случае не появился бы там вовремя.

— Но мы должны остановить его! — теперь Льюис уже кричал по-настоящему. — Какие шансы у любого из нас против Уилсона? Мы не ганфайтеры. Мы — просто кучка старых ковбоев и фермеров. Можешь называть это как угодно, а я назову это преднамеренным убийством!

— Да!

Это слово как будто разрубило воздух. Шейн стоял на ногах, лицо у него затвердело, вдоль челюсти пролегли каменные гребни.

— Да. Это настоящее преднамеренное убийство. Можно представить его как самозащиту, можно нагородить нелепых слов насчет равной и честной схватки, и все же это убийство. — Он посмотрел на отца, и боль засветилась у него глубоко в глазах. Но, когда он повернулся к остальным, в голосе его звучало только презрение.

— Вы пятеро можете забиться в свои норы. Вам не о чем тревожиться — пока. А если придет время, так вы всегда сумеете продать фермы и унести ноги. Флетчер не станет сейчас возиться с такими как вы. Он настроился идти до конца, и он знает, как разыграть свои карты. Он выбрал Райта, чтобы продемонстрировать свои намерения. Это уже сделано. А теперь он нацелится прямо на единственного настоящего человека в этой долине, человека, на котором вы все здесь держитесь и который будет делать все, чтобы поддерживать вас и сохранять вам ваше достояние, до тех пор, пока в нем жизнь теплится. В эту минуту он один стоит между вами и Флетчером с Уилсоном, и вы должны благодарить судьбу, что хотя бы раз в сто лет в этой стране появляется такой человек, как Джо Старрет.

«И такой человек, как Шейн…»

Я не мог понять, прозвучали эти слова только у меня в мыслях, или я просто услышал, как их пошептала мать. Она посмотрела на него, потом на отца, и в ее взгляде были испуг и гордость одновременно. Отец возился со своей трубкой, он набивал ее так сосредоточенно, будто для этого требовалось все его внимание.

Другие беспокойно зашевелились. Слова Шейна как будто добавили им уверенности, но им стыдно было. И не понравилось, как он это все говорил.

— Сдается мне, ты здорово разбираешься во всех этих грязных делишках, — сказал Эд Хауэлз, и в его голосе послышался оттенок злости.

— Да, разбираюсь.

Шейн как будто выложил эти слова на стол — и они так и остались лежать, ясные, короткие и жуткие. Лицо у него было суровое, и все же за внешней жестокостью скрывалась печаль, которая пыталась прорваться наружу. Но он глядел на Хауэлза неподвижным взором — и тот потупился и отвернулся.

Отец наконец раскурил трубку.

— Может, это для нас всех счастливый случай, — сказал он сдержанно, — что Шейн уже прожил тут с нами какое-то время. Он может доходчиво разъяснить нам, как карты легли. Эрни, возможно, был бы сейчас живой, если бы у тебя, Лью Джонсон, хватило соображения рассказать нам про Уилсона сразу. Хорошо хоть, что у Эрни семьи не было… — Он повернулся к Шейну. — Как ты думаешь, что предпримет Флетчер теперь, когда он показал свой козырь?

Было видно, что возможность сделать что-нибудь, хотя бы просто обговорить ту беду, что навалилась на нас, снимала часть тяжести, навалившейся на душу Шейна.

— Первым делом он займет ферму Эрни Райта, прямо завтра. Теперь у него целая куча народу будет постоянно работать на этой стороне реки, может, он перегонит сюда часть стада и будет держать скот сразу за гомстедами, у нас на глазах, чтобы все время давить на нас. Как скоро он возьмется за тебя, Джо, — это зависит от того, как он тебя расценивает. Если он думает, что ты можешь сломаться, так он подождет и посмотрит, как на тебя подействовало то, что случилось с Райтом. А если он тебя знает по-настоящему, так он выждет день-другой, чтобы дать тебе время обдумать все, а потом ухватится за первый попавшийся повод и спустит на тебя Уилсона. Ему захочется, чтобы это произошло, как и с Райтом, на людях, в каком-то месте, где будет полно свидетелей. А если ты не дашь ему повода, так он постарается организовать его сам.

— Гм-м-м, — задумчиво сказал отец. — Я был уверен, что ты мне все выложишь напрямую, без уверток… и звучит это похоже на правду. — Он затянулся трубкой и помолчал немного. — Я думаю, ребята, ближайшие несколько дней он будет выжидать. Во всяком случае, сию минуту немедленной опасности нет. Сегодня вечером Графтон позаботится о теле Эрни. Мы можем встретиться в городе утром и устроить похороны. А после этого нам лучше держаться подальше от города и без крайней надобности из дому не высовываться. Я бы посоветовал вам всем обмозговать это дело. И давайте соберемся снова здесь завтра вечером. Может, сумеем надумать чего-нибудь. Мне бы хотелось сперва поглядеть, как это все воспримут в городе, прежде чем что-то решать.

Они были рады на том и закончить. Они были рады — свалить все на отца. Они были порядочные люди и добрые соседи. Но только ни один из них по своей воле теперь не выступил бы против Флетчера. Они будут держаться до тех пор, пока отец здесь. А если его не станет, Флетчер своего добьется. Вот это они понимали сейчас, когда бормотали «спокойной ночи» и толпились в дверях, чтобы разойтись по дороге в разные стороны.

Отец стоял в дверях и смотрел, как они уходят. А потом пошел обратно на свое место. Двигался он медленно и казался измученным и вымотанным.

— Кому-то придется пойти завтра на ферму Эрни, — сказал он, — и собрать его вещи. У него родня есть где-то в Айове.

— Нет. — Голос Шейна прозвучал категорически. -Ты туда и близко не подойдешь. Может, Флетчер на это рассчитывает. Пусть этим займется Графтон.

— Эрни был моим другом, — сказал отец просто

— Эрни сейчас там, где дружба не важна. Твой долг — остаться в живых.

Отец посмотрел на Шейна, и это вернуло его к реальности и как-то подбодрило. Он кивнул в знак согласия и повернулся к матери, которая торопливо возразила ему:

— Ты что, Джо, не понимаешь? Если ты будешь избегать любых мест, где можно встретить Флетчера и… и этого Уилсона, все устроится. Он не может задержать такого человека, как Уилсон, в этой маленькой долине навсегда.

Она говорила быстро, и я знал, почему. Не так она старалась убедить отца, как себя. Отец это тоже понимал.

— Нет, Мэриан. Мужчина не может забиться в нору и прятаться, как заяц. Если у него в душе хоть капля гордости имеется.

— Ну, хорошо, пускай. Но можешь ты держаться спокойно и не дать ему втянуть тебя в драку?

— И это тоже не выйдет. -Отец был мрачен, но уже держался лучше и смелее. — Когда надо, человек может снести очень многое. Особенно, если у него хватит благоразумия. — Его глаза на мгновение повернулись ко мне. — Но есть такие вещи, которые человек снести не может. Нет… если хочет и дальше жить со спокойной совестью.

И тут Шейн меня поразил — он вдруг глубоко вздохнул, долгим прерывистым вдохом. Он сражался с чем-то внутри себя, со своим старым тайным отчаянием, и глаза у него стали такие измученные и темные на бледном лице. Он, казалось, не мог поднять на нас взгляд. Он шагнул к дверям и вышел наружу. Мы слышали его шаги, удаляющиеся в сторону сарая.

— А теперь меня поразил отец. У него тоже перебилось дыхание, он тоже втягивал воздух долгими прерывистыми вздохами. Он вскочил с места и начал мерять кухню большими шагами. Когда он повернулся к матери и заговорил, голос его будто хлестал ее, в нем была напряженность, почти злость, — и тут я понял, что он прекрасно видел все изменения в Шейне, и это грызло его все последние недели.

— Есть такая вещь, которой мне не вынести, Мэриан. То, что мы делаем с ним. Что со мной будет — это не очень важно. Я люблю похвастать и знаю, что мне есть чем хвастать. Но по любой мерке мне с ним не сравняться — и это я тоже знаю. Если бы я с самого начала понимал его так, как сейчас, в жизни б не стал уговаривать остаться здесь. Но я и мысли не допускал, что Флетчер зайдет так далеко. Шейн выиграл свою главную битву еще до того, как въехал в эту долину. И эта победа ему вовсе не легко досталась. Так можем ли мы заставить его проиграть из-за нас? Черт с ним, с Флетчером, пусть получит, чего хочет! Мы распродадим все и уедем…

Я не думал. Я только чувствовал. По какой-то странной причине я чувствовал пальцы Шейна у себя в волосах, они потихоньку раскачивали мою голову. Я ничего не мог с собой поделать и закричал через всю комнату:

— Отец? Шейн не сбежит! Он ни перед чем не отступит!

Отец перестал расхаживать, замер, и глаза у него Удивленно сощурились. Он смотрел на меня, но вовсе меня не видел. Он слушал, что говорит мать.

— Боб прав, Джо. Мы не можем допустить, чтобы Шейн сдался. — Очень странно было слышать, как она говорит отцу то же самое, что говорила Шейну, то же самое — только с другим именем. — Он никогда не простит нам, если мы отступим. Этого мы ни за что не можем сделать. Тут дело не только в том, чтобы и дальше стоять против Флетчера. И не в том даже, чтобы удержать за собой кусок земли, которую Флетчер хочет превратить в свое пастбище. Нет. Дело в том, чтоб мы и в самом деле оказались такими людьми, какими Шейн нас считает. Боб прав. В таком деле Шейн ни за что не отступит. И именно по этой причине нам тоже нельзя отступить.

— Послушай, Мэриан, ты ведь не думаешь, что мне сильно хочется сбежать? Нет. Ты слишком хорошо меня знаешь, чтоб так подумать. Против этого все во мне восстает. Но что означает моя глупая гордость, и эта ферма, и все наши планы по сравнению с таким человеком, как он?

— Я знаю, Джо. Но ты посмотри на шаг дальше. — Они оба говорили очень серьезно, не перебивали друг друга, выслушивали до конца, как будто наощупь искали способ понять другого и передать полностью свои мысли. — Я не могу как следует объяснить это, Джо. Просто я знаю, что мы ввязались во что-то, куда более важное, чем любой из нас, и что отступление — это самое страшное для нас, хуже любой беды. Тогда уже у нас впереди не будет ничего настоящего, ни у одного из нас, может, даже у Боба, на всю нашу жизнь…

— Хм! — буркнул отец. — Торри мог бы так поступить. И Джонсон. Да все они… И это бы им спать не мешало.

— Джо! Джо Старрет! Ты что, хочешь меня до белого каления довести? Кто говорит о Торри и Джонсоне? Я говорю о нас!

— Хм-м-м, — протянул отец, как будто рассуждая про себя. — Соль вся из жизни выйдет… Просто никакого вкуса не будет… и не много тогда смысла и значения останется…

— Вот, Джо! Вот! Это как раз то, что я пытаюсь сказать. И я знаю, что как-то все у нас устроится. Не знаю, как. Но так и будет, если мы повернемся к опасности лицом, будем бороться и верить друг в друга. Все будет хорошо. Потому что все должно быть хорошо.

— Это — женские рассуждения, Мэриан. Но, в любом случае, есть в твоих словах доля правды. Мы будем играть эту игру до конца. Нам придется смотреть в оба и все очень точно рассчитывать. Но, может быть, мы подождем, пока Флетчер сделает ход, и попробуем его переиграть его же картами. Горожанам не очень понравится эта история с Уилсоном. Такие люди, как этот парень, Уэйр, имеют свою голову на плечах.

Сейчас, когда мысли у отца начали укладываться по местам, он выглядел уже повеселее. Они отправили меня спать, а сами с матерью еще долго сидели и разговаривали на кухне. Я залез в постель у себя в комнатке и смотрел через окно, как звезды крутятся колесом далеко-далеко в темноте, пока наконец не заснул.

 

12

Утреннее солнце озарило наш дом и весь мир вокруг. Мы хорошо позавтракали, отец с Шейном не торопились, потому что выехали в поле с утра пораньше и сделали какие-то работы, а теперь ждали, пока придет пора отправляться в город. Наконец они оседлали лошадей и уехали, а я болтался перед домом, не в силах заняться какой-нибудь игрой.

Мать кончила возиться с посудой, увидела, что я стою и смотрю на дорогу, и тут же позвала меня на веранду. Она втащила нашу старую ободранную доску для игры в парчези и заставила меня крепко попотеть, чтобы обыграть ее. Она такие игры здорово любила. Она от них заводилась, как ребенок, радостно визжала, когда выбивала много очков или дубль, и гордо считала вслух очки, когда двигала вперед свои фишки.

Когда я выиграл три партии подряд, она спрятала доску на место и принесла два больших яблока и самые любимые книжки, которые у нее сохранились еще с тех времен, когда она сама в школу ходила. Она грызла яблоко и читала мне вслух, и я совсем не заметил, как тени стали короткими, и ей пришлось оторваться, чтобы приготовить обед, а тут и отец с Шейном подъехали к сараю.

Они вошли, когда она ставила обед на стол. Мы все сели, и это было почти как праздник, не просто потому, что в этот день они не работали, а потому, что взрослые разговаривали весело, будто твердо решили не допустить, чтобы эта история с Флетчером испортила наши Добрые времена. Отец был доволен тем, как все прошло в городе.

— Да, сэр, — говорил он, пока мы доедали обед. — Хорошие похороны получились у Эрни. Он был бы доволен. Графтон произнес отличную речь и, черт меня побери, я верю, что он именно то и думает, что говорил! Этот парень, Уэйр, заставил своего работника сколотить по-настоящему красивый гроб. И не взял за него ни цента. И Симс с каменоломни высек хороший камень. И тоже не взял ни цента. И толпа меня просто удивила. Никто и слова хорошего про Флетчера не сказал. А собралось там добрых тридцать человек…

— Тридцать четыре, — уточнил Шейн. — Я их по головам пересчитал. Они не просто отдавали последние почести Эрни Райту, Мэриан. Многие из тех, кого я заметил, ради этого не удосужились бы прийти на похороны. Они показали свое отношение к некоему человеку по фамилии Старрет, который сам произнес великолепную речь. Ваш муж становится уважаемым гражданином в этих местах. Как только городок вырастет и будет организован как следует, Джо, думаю, начнет занимать почетные посты. Дайте ему время, он мэром станет.

Мать крепко всхлипнула, у нее дыхание перехватило.

— Дайте… ему… время… — медленно повторила она. Посмотрела на Шейна — и тут в глазах ее промелькнул панический ужас. Веселье исчезло, и прежде чем кто-то успел хоть слово сказать, мы услышали, как к нам во двор сворачивают кони…

Я бросился к окну, чтобы посмотреть наружу. Меня удивило, что Шейн, обычно такой настороженный и быстрый, не оказался там раньше меня. Вместо этого он отодвинул стул назад и негромко сказал, не вставая с места:

— Это Флетчер, Джо. Он слышал, как город воспринял этот случай, и знает, что должен действовать быстро. Но ты не нервничай. Время его подгоняет, однако здесь он ничего не станет затевать.

Отец кивнул Шейну и подошел к двери. Он сбросил с себя пояс с револьвером, когда зашел в дом, и сейчас не стал надевать его, а снял винтовку с гвоздей на стене. Держа ее в правой руке стволом книзу, он открыл дверь и вышел на веранду, прямо на самый край. Шейн спокойно двинулся за ним следом и, привалившись к косяку, остановился в дверях — сосредоточенный и внимательный. Мать стояла рядом со мной у окна, выглядывая наружу и комкая в руках передник.

Их было четверо: Флетчер и Уилсон впереди, два ковбоя — за ними. Они остановились футах в двадцати от крыльца. Я в первый раз почти за год видел Флетчера. Он был высокий человек, когда-то, наверное, красивый в этой изящной одежде, какую он всегда носил, с высокомерным видом и тонко вытесанным чертами лица, окаймленного коротко подстриженной черной бородой, со сверкающими глазами. Но теперь в его чертах появилась тяжеловесность, а тело начало заплывать жирком. В лице просвечивало какое-то язвительное выражение и отчаянная решимость, которых я прежде никогда не замечал.

Старк Уилсон, несмотря на свой хлыщеватый вид, о котором упоминал Фрэнк Торри, казался сухощавым и подтянутым. Он лениво сидел в седле, но его поза никого бы не обманула. Пиджака на нем не было, и оба револьвера торчали на виду. Выглядел он самоуверенным, безмятежным и смертельно опасным. Губы под усами чуть кривились, выражая одновременно убежденность в своих силах и презрение к нам.

Флетчер сиял приветливой улыбкой. Он явно считал, что держит колоду в руках и сдаст карты, как захочет.

— Простите, что беспокою вас, Старрет, так скоро после вчерашнего прискорбного случая. Я предпочел бы, чтоб этого удалось избежать. Совершенно искренне. В деловых вопросах можно отлично обойтись без стрельбы, если только люди проявляют здравый смысл. Но Райту не следовало называть мистера Уилсона лжецом. Это была ошибка с его стороны.

— Была, — коротко сказал отец. — Но Эрни всегда считал, что надо говорить правду. — Я видел, как Уилсон напрягся и губы у него сжались. Отец на него не глядел. — Говорите, что хотите, Флетчер, и убирайтесь с моей земли.

Флетчер все еще улыбался.

— Нам нет смысла ссориться, Старрет. Что сделано, то сделано. Будем надеяться, что не потребуется снова совершать что-нибудь подобное… Так вот, вы работали со скотом на большом ранчо и можете понять мое положение. Мне немедленно требуются все пастбища, которые я смогу получить. Но даже если бы не это, не могу я допустить, чтобы орды птенчиков продолжали слетаться сюда и своими гнездами отрезали меня от моей законной воды.

— Мы об этом уже разговаривали раньше, — сказал отец. — Вы мою позицию знаете. Если у вас есть еще что сказать, говорите — и на том покончим.

— Ладно, Старрет. Вот что я предлагаю. Мне нравится, как вы ведете дело. У вас есть какие-то диковинные представления о скотоводческом бизнесе, но если уж вы беретесь за дело, то вцепляетесь в него и делаете как следует. Вы с вашим работником — это то сочетание, которое мне могло бы пригодиться. Я хочу, чтобы вы оказались с моей стороны забора. Я выгоняю Моргана и предлагаю вам занять место старшего объездчика. И, судя по тому, что мне говорили, из вашего работника вышел бы чертовски грамотный старший гуртовщик. Это место — его. Когда вы получите полное право собственности на эту землю, я ее у вас выкуплю. Если захотите и дальше жить здесь, это можно будет уладить. Если хотите по-прежнему играться со своим маленьким стадом, и это можно будет уладить. Но мне нужно, чтоб вы работали на меня.

Отец был удивлен. Он не ожидал ничего подобного. Он негромко обратился к Шейну, стоящему сзади. Он не повернулся, не отвел глаз от Флетчера, но голос его доносился четко.

— Могу я отвечать и за тебя, Шейн?

— Да, Джо. — Шейн тоже говорил негромко, но его голос звучал отчетливо, и в нем слышалась нотка гордости.

Отец чуть выпрямился там, на краю крыльца. Он по-прежнему смотрел прямо на Флетчера.

— А как с другими? — медленно спросил он. — Джонсон, Шипстед и все остальные. Как насчет них?

— Им придется уехать.

Отец не колебался ни секунды.

— Нет.

— Я дам вам тысячу долларов за эту ферму как она есть сейчас — и это моя наивысшая цена.

— Нет.

Ярость, сжигающая Флетчера изнутри, прорвалась на лицо, и он начал поворачиваться в седле к Уилсону. Но сумел сдержать себя и снова выдавил свою всезнающую язвительную улыбку.

— Поспешность не приносит прибыли, Старрет. Я увеличиваю ставку до тысячи двухсот долларов. Это куда лучше того, что может произойти, если вы будете упорствовать. Я не приму вашего ответа сию минуту. Я даю вам время до вечера обдумать его. Я буду ждать у Графтона и надеюсь услышать от вас разумные слова.

Он крутнул коня и поехал прочь. Два ковбоя повернули тоже и догнали его у дороги. Но Уилсон не последовал за ним сразу. Он наклонился вперед, не слезая с седла, и бросил на отца насмешливый взгляд.

— Да, Старрет. Ты уж подумай как следует. Вряд ли тебе пришлось бы по вкусу, чтобы кто-то другой жил в свое удовольствие, пользуясь этой твоей фермой — и этой женщиной, что вон там, в окне.

Он поднял одной рукой поводья, чтобы повернуть лошадь, — и вдруг выпустил их и настороженно замер. Должно быть, из-за того, что разглядел у отца в лице. Нам этого видно не было, матери и мне, потому что отец стоял к нам спиной. Но мы видели, как стиснулись пальцы на винтовке, которую он держал сбоку от себя.

— Не надо, Джо!

Шейн оказался рядом с отцом. Проскользнул мимо, двигаясь плавно и ровно, вниз по ступенькам и чуть в сторону и остановился возле Уилсона, по правую руку от него, не дальше чем в шести футах. Уилсон был озадачен, у него дернулась правая рука — и замерла, когда Шейн остановился и он увидел, что Шейн не вооружен.

Шейн посмотрел на него снизу вверх, и презрительный голос Шейна прозвучал, как удар бича.

— Ты разговариваешь как мужчина, потому что нацепил на себя эти блестящие железки. Сними их — и тут же съежишься, как нашкодивший мальчишка.

Дерзость этих слов на мгновение ошеломила Уилсона, и тут прозвучал голос отца:

— Шейн! Прекрати!

Мрачное выражение исчезло с Лица Уилсона. Он криво усмехнулся Шейну.

— Это уж точно, и впрямь надо, чтоб за тобой кто-то присматривал.

Крутнул своего коня и бросил его в галоп, чтобы присоединиться к Флетчеру и остальным, ожидающим на дороге.

Только тут я заметил, что мать стискивает мое плечо, да так, что просто больно. Теперь она опустилась на стул и прижала меня к себе. Нам было слышно, как отец с Шейном разговаривают на веранде.

— Он бы продырявил тебя, Джо, раньше, чем ты успел поднять винтовку и дослать патрон.

— Ну а ты, ты, дурак сумасшедший! — Отец пытался скрыть свои чувства за показным гневом. — Ты-то отвлек его на себя, так что я как раз успел бы до него добраться.

Мать вскочила на ноги. Она оттолкнула меня в сторону. Она окинула их пылающим взглядом, остановившись в дверях.

— И оба вы поступали как идиоты только потому, что он сказал какую-то гадость обо мне. Так вот, чтоб вы оба знали, — когда нужно, я умею сносить оскорбления ничуть не хуже, чем любой из вас!

Я выглянул у матери из-за спины и увидел, как они оба изумленно уставились на нее.

— Но, Мэриан, — мягко возразил отец, подходя к ней. — Какая же еще причина может быть серьезнее для мужчины?

— Да, — так же мягко сказал Шейн. — Какая еще причина?..

Он смотрел не просто на мать. Он смотрел на них обоих.

 

13

Не знаю, сколько еще они бы стояли там на веранде, охваченные теплыми чувствами. Но я разрушил это настроение, задав вопрос, который сперва показался мне совсем простым, и только когда я договорил, до меня дошло все его значение:

— Отец, и что ты собираешься сказать Флетчеру вечером?

Ответа не было. Да он и не нужен был. Полагаю, именно в этот момент я начал взрослеть. Я знал, что он скажет Флетчеру. Я знал, что он должен сказать. И еще я знал, что именно потому, что это мой отец, он пойдет к Графтону и скажет. И я понял, почему они больше не могут смотреть друг на друга и почему ветерок, веющий с нагретых солнцем полей, вдруг стал таким холодным и безрадостным.

Они не смотрели друг на друга. Они не сказали друг другу ни слова. Но как-то я догадался, что даже в этом молчании они были друг Другу ближе, чем когда-либо раньше. Они знали себя и друг друга, и каждый из них знал, что другой понимает ситуацию всю целиком, до конца. Они знали, что Флетчер сдал себе выигрышную карту и вовлек отца в единственную игру, от которой ему не отвертеться, потому что он не мог позволить себе уйти от такой игры. Они знали, что слова не имеют значения, когда и так все понятно. Молчание связало их крепче, чем любые слова. f

Отец сел на верхнюю ступеньку крыльца. Он вытащил трубку, чиркнул спичкой, затянулся, и глаза его застыли на горизонте, на горах далеко за рекой. Шейн взял стул, на котором я сидел, когда играл с матерью. Поставил к стене дома, опустился на сиденье знакомым машинальным движением и тоже уставился в даль. Мать вернулась на кухню и принялась убирать со стола, кажется, не особенно сознавая, что делает. Я помогал ей мыть посуду, хотя обычное удовольствие от того, что я разделяю с ней работу, исчезло, и в кухне не раздавалось ни звука, только капала вода да брякала тарелка о тарелку.

Когда мы все закончили, она вышла к отцу. Села рядом с ним на ступеньке, опершись ладонью на доску между ними, а он накрыл ее руку своей, и мгновения исчезали, расплываясь в медлительной, все укорачивающейся процессии времени.

Мне стало жутко, одиноко. Я слонялся по дому, не находя себе занятия, выходил на веранду, пробирался мимо них троих и брел к сараю. Искал там чего-нибудь, нашел старую рукоятку от лопаты и начал выстругивать из нее своим новым ножом игрушечную саблю. Я думал об этом уже несколько дней. Но теперь эта сабля сделалась какой-то неинтересной. Я построгал еще немного, а потом бросил эту палку прямо в кучку стружек на полу сарая. Все, что происходило до этого дня, казалось очень далеким, как будто из другого существования. Единственное, что имело значение, это длина теней, которые ползли по двору все дальше по мере того, как солнце опускалось все ниже на послеполуденном небе.

Я взял мотыгу, пошел на мамин огород, где земля запеклась коржами вокруг репы — она единственная была еще не убрана. Но не особенно я был настроен на работу. Меня хватило на два рядка, потом мотыга выпала у меня из рук, и я так и оставил ее там лежать. Я снова приплелся к веранде, а они все еще сидели там, точно так же как раньше.

Я сел на одну ступеньку ниже отца и матери, между ними, и, ощущая их ноги с двух сторон, как будто почувствовал себя лучше. А потом мне на голову опустилась рука отца.

— Похоже, туговато тебе, Боб, — Со мной он мог говорить, потому что я был всего лишь ребенок. А на самом деле он говорил сам с собой.

— Я пока не вижу, чем все закончится. Но вот что я вижу. Когда не станет Уилсона, наступит конец и всему делу. С Флетчером будет покончено. Горожане за этим присмотрят. Я не смогу быстрее Уилсона вытащить револьвер. Но в моем неуклюжем теле хватит силы, чтоб удержаться на ногах, пока я его тоже достану. — Мать шевельнулась, но промолчала, и его голос звучал дальше. — Дела могли сложиться и хуже. Человеку легче, когда он знает, что если с ним что случится, так его семья останется в хороших руках, получше, чем его собственные.

Позади нас раздался резкий звук. Шейн вскочил так быстро, что его стул ударился о стену. У него были крепко стиснуты кулаки, руки дрожали. Он сдерживал себя из последних сил, лицо побледнело, его всего трясло. Душевные муки доводили его до отчаяния, глаза были истерзаны мыслями, от которых он не находил избавления, все это отчетливо проступило у него на лице, но ему было безразлично, что кто-то увидит. Он рванулся к крыльцу, сбежал по ступенькам мимо нас и скрылся за углом дома.

Мать вскочила и бросилась за ним сломя голову. И вдруг остановилась возле угла, схватившись рукой за деревянную стену, тяжело дыша и не зная, на что решиться. А потом медленно пошла назад, широко расставив руки, как будто боялась упасть. Она снова опустилась на ступеньку, совсем близко к отцу, и он прижал ее к себе большой рукой.

Тишина распространялась все шире, пока не заполнила всю долину, а тени ползли через двор все дальше. Вот они коснулись дороги и слились с более глубокой тенью, которая означала, что солнце уже скрылось за горами далеко позади дома.

Мать выпрямилась и, пока она поднималась, отец встал тоже. Он взял ее за обе руки и задержал перед собой.

— Я рассчитываю на тебя, Мэриан… верю, что ты поможешь ему победить и на этот раз. Уж если кто и сумеет ему помочь, так это ты. — Он улыбнулся — странной такой, чуть печальной улыбкой, он возвышался надо мной, самый большой человек на всем белом свете. — Ты мне сейчас ужин не готовь, Мэриан. Чашка твоего кофе — вот все, что мне нужно.

Они прошли в дверь вместе.

Но где Шейн? Я поспешил к сараю. Я уже почти добежал, но тут увидел, что он снаружи, на пастбище. Он глядел поверх травы, поверх пасущихся коров на великие одинокие горы, позолоченные у вершин солнцем, садящимся у них за спиной. Я смотрел на него, а он поднял руки кверху, вытянув пальцы до самого крайнего предела, и как будто пытался ухватить все великолепие, сияющее в небесах.

Он резко повернулся и пошел прямо назад, длинными ровными шагами, с высоко поднятой головой. Теперь в нем была какая-то новая, едва уловимая, но непоколебимая уверенность. Он подошел ближе, и тогда я увидел, что лицо у него спокойное, ничем не омраченное, а в глазах пляшут крохотные искорки.

— Беги в дом. Беги, малыш. И улыбайся. Все будет хорошо. — Он прошел мимо меня, не замедлив шага, и свернул к сараю.

Но я не мог уйти в дом. И не решался шагу сделать за ним после того, как он велел мне уйти. Во мне закипало неистовое возбуждение, пока я ждал возле угла веранды, следя за дверью сарая.

Минуты уходили в прошлое, сумерки все густели, из кухонного окна упал сноп света, когда там зажгли лампу. А я стоял и ждал. Наконец он появился и быстро пошел в мою сторону, а я все смотрел и смотрел, а потом сорвался и понесся в дом, и кровь колотилась у меня в голове.

— Отец! Отец! Шейн надел револьвер!

А он был тут же, прямо за мной. Отец с матерью едва успели глаза от стола поднять, а он уже возник в дверях. Он был одет как в самый первый день, когда Он въехал верхом на своем коне в нашу жизнь, во всех этих темных поношенных изысканных вещах, начиная с черной шляпы с широкими подогнутыми полями и кончая мягкими черными сапогами. Но глаза сами прикипали к единственному светлому пятну — обращенной наружу щечке из слоновой кости на рукоятке револьвера, выделяющейся резко и отчетливо на темном фоне одежды. Тисненый пояс-патронташ лежал у него на бедрах, высоко с левой стороны, чуть ниже с правой, где его оттягивала кобура, повисшая вдоль бедра точно так, как он говорил — рукоятка револьвера находилась примерно посредине между локтем и запястьем правой руки, свободно свисающей вдоль тела и готовой к действию.

Пояс, кобура, револьвер… Это не были вещи, которые он надевал на себя или носил. Они были частью его, частью этого человека, слагаемым полной суммы слитых воедино сил, суммы, которую он собой и представлял, Шейн. Вот теперь стало видно, что в первый раз этот человек, который жил с нами вместе, который был одним из нас, стал завершенным, полным, стал самим собой, таким, каким отшлифовала его жизнь.

Теперь, когда на нем больше не было неуклюжей рабочей одежды, он снова казался тонким, почти хрупким, как в самый первый день. Но разница была не только в этом. То, что раньше казалось железом, снова стало сталью. Он был тонкий — как закаленный и отточенный клинок, как лезвие бритвы. Он стоял в дверях, тонкий и темный — и все же как-то заполнял собой весь дверной проем.

Это был не наш Шейн — и все же это был он. Я вспомнил, как Эл Хауэлз говорил, что это самый опасный человек, какого он в жизни видел. И сразу же вспомнил, как отец говорил, что более безопасного человека у нас в доме не бывало. Я понял, что оба были правы, и что вот этот человек, стоящий здесь, это и есть наконец настоящий Шейн.

Он уже находился в комнате и разговаривал с ними обоими тем добродушно-шутливым тоном, каким раньше говорил только с матерью.

— Ну, славная из вас родительская пара! Даже Боба до сих пор не покормили. Набейте ему брюхо хорошим ужином. Да и себе тоже. А мне надо уладить в городе небольшое дельце.

Отец пристально глядел на него. В его лице вспыхнула внезапная надежда — и так же быстро исчезла.

— Нет, Шейн. Ты не должен. Даже если ты думаешь, что это самое благое дело, какое мне человек может сделать. Но я тебе не позволю. Тут я сам должен встать. Флетчер затеял всю свою игру против меня. И уклониться нельзя. Это — мое дело.

— Вот в этом ты ошибаешься, Джо, — мягко сказал Шейн. — Это мое дело. Это — мое занятие. Мне казалось забавным побыть фермером. Однако ты показал мне новое значение этого слова, и я горжусь, что за это время, может быть, кое-чему научился. Но мне пришлось бы учиться еще очень долго, ибо на свете мало таких дел, с которыми не может справиться фермер.

Напряжение долгого дня сказалось на отце. Он отодвинулся от стола.

— Чёрт побери, Шейн, рассуждай разумно. Мне и так тяжело — не добавляй мне трудностей. Ты этого не можешь сделать.

Шейн подошел ближе, встал сбоку стола, посмотрел на отца.

— Смогу, и с легкостью, Джо. Я сделал это своей профессией.

— Нет. Не позволю я тебе этого. Допустим, ты уберешь Уилсона с дороги. Но это ничему не положит конец. Это только сравняет счет, и дело обернется еще хуже, чем раньше. Подумай, что это будет означать для меня. И в каком положении я останусь? Я уже не смогу ходить здесь с поднятой головой. Все будут говорить, что я струсил, — и будут правы. Ты ничего не можешь тут сделать — вот в чем загвоздка.

— Нет? — голос Шейна стал еще мягче и вежливее, но в нем появилось спокойное, несгибаемое достоинство, какого никогда не было раньше. — Ни один человек на свете не будет мне указывать, что я могу делать и чего не могу. Даже ты, Джо. Ты забываешь, что есть еще и другие способы…

Он продолжал говорить, чтобы отвлечь внимание отца. А тем временем в руке у него оказался револьвер, и, прежде чем отец шевельнуться смог, Шейн взмахнул им, быстро и резко, и ствол ударил отца по голове сбоку, чуть подальше виска, над ухом. Удар был сильный, кость тупо загудела под ним, отец сложился и упал на стол, но стол под его тяжестью наклонился, и он соскользнул на пол. Рука Шейна подхватила его снизу, не дав удариться, Шейн повернул безвольное тело отца кверху, поднял его на стул и поправил стол — а тем временем кофейные чашки тарахтели по доскам пола. Голова отца откинулась назад, Шейн подхватил ее и осторожно наклонил вперед, пока голова и широкие плечи не оперлись на стол, лицом книзу, улегшись в сложенные обмякшие руки.

Шейн выпрямился и посмотрел на мать. Она не шелохнулась с того самого момента, как он появился в дверях, даже когда отец свалился и стол у нее под руками перекинулся набок. Она смотрела на Шейна, подняв голову, шея изогнулась красивой гордой линией, глаза расширились, и в них светилась нежная теплота.

Темнота давно сомкнулась над долиной, а они все смотрели друг на друга через стол, и только лампа, слегка покачивающаяся у них над головами, освещала их, заключив в круг ровного света. Они были одни в эту минуту, которая принадлежала только им двоим. И все же, когда они заговорили, речь пошла об отце.

— Я боялся, — пробормотал Шейн, — что он все именно так воспримет. Только он и не мог думать иначе — и оставаться Джо Старретом.

— Я знаю.

— Он отдохнет немного и придет в себя — может быть, в голове пошумит немного, но в остальном он будет в полном порядке. Вы ему скажите, Мэриан. Вы ему скажите, что никакому человеку не надо стыдиться, что его одолел Шейн.

Странно было слышать это имя, когда человек говорил сам о себе. Никогда он не был ближе к хвастовству. А потом я понял, что тут не было ни малейшего намека на хвастовство. Он всего-навсего констатировал факт, простой и элементарный, как сила, которая жила в нем.

— Я знаю, — сказала она. — И мне нет нужды говорить ему. Он тоже знает. — Она поднялась, серьезная и сосредоточенная. — Но есть кое-что кроме этого, что я должна знать. Мы тут говорили всякое… слова, которые нам можно было произносить между собой, и с этим все нормально. Но я имею право знать теперь. Я тоже принимаю в этом участие. И то, что я сделаю, зависит от того, что вы скажете мне сейчас. Вы делаете это только \ ради меня?

Шейн колебался долго. Очень долго…

— Нет, Мэриан.

Его взгляд как будто расширился и охватил нас всех — мать, и неподвижную фигуру отца, и меня, съежившегося на стуле у окна, и как будто эту комнату, и дом, и всю ферму. А потом он уже смотрел только на мать, и она была единственное, что он мог видеть.

— Нет, Мэриан. Могу ли я разлучить вас хотя бы в мыслях и после этого считать себя человеком?

Он оторвал глаза от нее и посмотрел в ночную тьму за открытой дверью. Лицо его окаменело, мысли обратились к тому, что предстояло ему в городе. Так спокойно и легко, что я едва уловил его движения, он вышел наружу и исчез в темноте.

 

14

Ничто не смогло бы удержать меня дома в этот вечер. В мыслях у меня осталось только одно — неистовое желание бежать вслед за Шейном. Мать провожала его взглядом, а я ждал, боясь дух перевести. Дождался, пока она вернулась к отцу и наклонилась над ним, а потом выскользнул за двери, на веранду. На мгновение мне показалось, что она это заметила, но уверен я не был, а она меня не окликнула. Я тихо спустился по ступенькам, в вольную ночь.

Шейна нигде не было видно. Я остановился в самой густой тени, огляделся и наконец увидел, как он снова выходит из сарая. Луна висела низко над горами, чистый яркий полумесяц. Она давала достаточно света, чтобы ясно различать силуэт Шейна. Он нес свое седло, потом я разглядел, что к нему приторочена седельная скатка — и у меня вдруг так заболело внутри, ну прямо насквозь пронизало. Он подошел к воротам выгона, ни быстро, ни медленно, просто твердым ровным шагом. В каждом его движении была кошачья уверенность и молчаливая, беспощадная неизбежность. Я слышал, как он там, у ворот, тихонько посвистел, и его конь пришел из укрытого тенью дальнего конца пастбища, бесшумно ступая копытами по высокой траве, — темная и могучая тень, вырезанная в лунном свете, плывущая через поле прямо к человеку.

Я знал, что мне надо сделать. Я прокрался вдоль ограды кораля, держась поближе к ней, пока не выбрался на дорогу. И как только свернул за угол ограды, и сарай загородил меня от выгона, я со всех ног побежал к городу, мягко шлепая ногами по глубокой дорожной пыли. Я здесь каждый день ходил в школу, и раньше никогда дорога не казалась мне длинной. А теперь расстояние растягивалось передо мной, все удлиняясь и удлиняясь, как будто в насмешку.

Никак нельзя было допустить, чтобы он меня увидел. Я бежал и все время оглядывался через плечо. Пробежал ферму Джонсона, почти миновал участок Шипстеда и вырвался на последний открытый кусок дороги перед окраиной городка, когда наконец увидел, что он выезжает на дорогу. Я кинулся к обочине и спрятался за кустами терновника. Скорчился там, стараясь восстановить дыхание, и ждал, пока он проедет мимо. Топот копыт громыхал у меня в ушах, смешиваясь с ударами моего собственного сердца. Я воображал, что он несется бешеным галопом, и был твердо уверен, что он давно уже промчался мимо меня. Но когда я раздвинул кусты и высунулся посмотреть, он двигался умеренным шагом и был прямо напротив меня.

Он там на дороге казался высоким и жутким, он в этом мистическом полусвете маячил гигантской тенью. Он был сейчас тем человеком, которого я увидел в самый первый день, незнакомцем, темным и запретным, прокладывающим свой одинокий путь из неизвестного прошлого в абсолютном одиночестве своей собственной непреклонной и инстинктивной непокорности. Он был символом всех смутных, бесформенных образов опасности и угрозы, извлеченных воображением из неизведанного царства человеческих возможностей, которых я тогда не мог ни понять, ни представить. Угроза горела на нем, как клеймо, и даже издали ошеломляла, будто удар молнии.

Я ничего не мог поделать с собой. Я закричал, споткнулся и упал. Он соскочил с коня и оказался надо мной раньше, чем я успел подняться, и поднял меня, и его руки держали меня сильно и внушали уверенность. Я смотрел на него с испугом, чуть не плача, — но постепенно страх покидал меня. Никакой он не был незнакомец. Это просто тени обманули меня. Это был Шейн. Он слегка потряс меня и улыбнулся.

— Бобби, малыш, сейчас тебе гулять не время. Беги-ка домой и помоги матери. Я ведь сказал тебе, что все будет хорошо.

Он опустил меня на землю и медленно повернулся, глядя на далекие просторы долины, посеребренной лунным светом.

— Посмотри на эту землю, Бобби. Оставь ее у себя в памяти такой, как она сейчас. Это красивая земля, Бобби. В таком месте хорошо быть мальчиком и взрослеть душой, как положено мужчине.

Я устремил взгляд туда же, куда и он, и увидел нашу долину как будто в первый раз; во мне кипело больше чувств, чем я мог вытерпеть. У меня комок к горлу подступил, я потянулся к нему рукой — и не нашел.

Он уже снова возвышался в седле, и две тени, человека и коня, слившись в одну, двигались по дороге к желтым квадратам, которые были пятнами света, падающего из окон дома Графтона в четверти мили отсюда. Я помешкал немного, но слишком уж сильно меня туда тянуло. И я бросился следом за ним, летя сломя голову посреди дороги.

Не знаю, слышал он меня или нет, но он продолжал свой путь. На длинной веранде заведения у дверей салу* на стояли несколько человек. Рыжие волосы позволили легко узнать среди них Марлина. Люди эти внимательно следили за дорогой. Когда Шейн попал в полосу света от ближайшего большого окна — это было окно магазина — они настороженно замерли. А потом Рыжий Марли с перепуганным лицом опрометью нырнул в дверь.

Шейн остановился — не у коновязи, а у крыльца со стороны магазина. Спешившись, он не перебросил поводья через голову коня, как обычно делают ковбои. Он зацепил их за переднюю луку седла, и конь, кажется, понял, что это означает. Он стоял неподвижно у самых ступенек, подняв голову в ожидании, готовый лететь по первому зову.

Шейн прошел вдоль веранды и приостановился перед двумя людьми, которые там еще стояли.

— Где Флетчер?

Они посмотрели друг на друга, потом на Шейна. Один начал было:

— Он не желает…

Голос Шейна остановил его. Он просто хлестнул по ним, низкий, не сулящий ничего хорошего, он прямо в мозги впивался:

— Где Флетчер?

Один из них мотнул рукой к двери, и они шевельнулись, чтобы освободить ему дорогу, но его голос пой-мал их:

— Идите внутрь. Прямо к бару — и не оборачиваться!

Они вылупились на него, беспокойно поежились, поспешно повернулись оба разом и вместе протолкнулись в качающиеся двери салуна. Когда двери пошли обратно, Шейн схватился за створки, за каждую одной рукой, рванул их на себя и исчез внутри.

Торопясь и спотыкаясь, я взбежал на ступеньки и кинулся в магазин. Там оставались только Сэм Графтон и мистер Уэйр, да и они оба спешили к проходу в салун и были так взбудоражены, что даже не заметили меня. Они остановились в проходе. Я взобрался у них за спиной на испытанный наблюдательный пункт — мои ящик, с которого мне было все видно через их головы.

Большая комната была забита народом. Почти все, кого можно было обычно встретить в городе, находились там, все, кроме наших соседей — гомстедеров. Было тут и много других, новых для меня лиц. Люди выстроились локоть к локтю почти во всю длину бара. Все места за столиками были заняты, много людей расселись вдоль дальней стены. Большой круглый покерный стол в заднем конце зала между лестницей, идущей на маленький балкон, и дверью в канцелярию Графтона был уставлен стаканами и столбиками фишек. Все вокруг стояли, и было странно, что сзади за этим столом оставался свободный стул. Должно быть, кто-то только что сидел на нем, потому что перед пустым местом на столе оставались фишки, а рядом с ними лежала сигара, от которой еще поднималась струйка дыма.

Рыжий Марлин стоял позади пустого стула, привалившись к задней стене. Тут он заметил дымок и как будто слегка всполошился. Старательно делая небрежный вид, он бочком уселся на стул и подобрал сигару.

Вуаль разреженного дыма плавала слоями под потолком над всем залом, закручивалась лентами вокруг висячих ламп. Так всегда выглядел салун Графтона в разгар вечерней работы. Но сегодня что-то было не как всегда, чего-то не хватало. Шорохи, скрипы, гомон голосов, которые должны были подниматься над этой сценой, составляя неотъемлемую часть ее, — вот чего сегодня недоставало, и тишина воздействовала сильнее, чем любой звук. Внимание всех в зале, как будто они обладали единым общим разумом, было сосредоточено на темной фигуре у распашных дверей — она застыла спиной к дверцам, касаясь их.

Это был Шейн, Шейн из приключения, которое я придумал для него, хладнокровный и опытный, один против зала, полного людей, в ясном одиночестве своего собственного непобедимого совершенства.

Его глаза обыскивали комнату. Вот они задержались на человеке, сидящем за маленьким столиком в переднем углу, в низко надвинутой на лоб шляпе. И тут меня как долбануло что-то — я с изумлением понял, что это Старк Уилсон и что он изучает Шейна с озабоченной миной на лице. Глаза Шейна прошлись по залу, изучая каждое лицо. Они остановились на человеке у стены, в них мелькнуло самое начало улыбки и он едва заметно кивнул головой. Это был Крис, высокий и тощий, с рукой на перевязи, и когда он заметил кивок, то чуть-чуть покраснел и переступил с ноги на ногу. А потом распрямил плечи, и по лицу прошла медленная улыбка, теплая и приветливая, улыбка человека, который наконец понял сам себя.

Но глаза Шейна уже скользнули дальше. Вот они сузились, остановившись на Рыжем Марлине. А потом перепрыгнули к Уиллу Атки, который пытался стать совсем маленьким у себя за баром.

— Где Флетчер?

Уилл неловко комкал тряпку в руках.

— Я… я не знаю. Он был здесь совсем недавно.

Звуки собственного голоса в тишине напугали Уилла, он выронил тряпку, наклонился было за ней, но замер, ухватившись руками за внутренний край стойки, чтобы держаться ровно.

Шейн слегка поднял голову, чтобы поля шляпы не закрывали обзор. Обшарил глазами балкон, идущий вдоль задней стены. Балкон был пуст, все двери закрыты. Он двинулся вперед, не обращая внимания на посетителей у бара, и спокойно прошел мимо них вдоль всего длинного помещения. Распахнул дверь в канцелярию Графтона, шагнул внутрь, в темноту.

А тишина все держалась. Он снова возник в дверях канцелярии, глаза его повернулись к Рыжему Марлину.

— Где Флетчер?

Тишина была натянутая и невыносимая. Она должна была лопнуть. Нарушил ее звук, с которым поднялся на ноги Старк Уилсон в дальнем переднем углу. Его голос, ленивый и вызывающий, разнесся по залу.

— Где Старрет?

Слова, казалось, еще висели в воздухе, а Шейн уже двигался к передней части помещения. Но Уилсон двигался тоже. Он скользнул к распашным дверям и занял позицию чуть левее них, в нескольких футах от стены. Эта позиция позволяла ему контролировать широкий проход, тянущийся к задней стене между стойкой и столиками, проход, по которому сейчас шагал Шейн.

Шейн прошел примерно три четверти пути и остановился ярдов за пять от Уилсона. Он слегка наклонил голову, быстро покосился на балкон, а потом смотрел Уже только на Уилсона. Позиция ему не понравилась. У Уилсона за спиной была передняя стена, а он остался посреди зала, открытый со всех сторон. Шейн это понял, взвесил и принял как неизбежное.

Они стояли в проходе лицом друг к Другу, а люди, выстроившиеся вдоль стойки, теснили один другого, торопясь убраться на противоположную сторону комнаты. Уилсон всем своим видом выражал пренебрежительное высокомерие, уверенность в себе и в том, что он полностью контролирует ситуацию. Он был не из тех, кто недооценивал смертельную опасность, сосредоточенную в худощавой фигуре Шейна. Но даже теперь, я думаю, он не мог поверить, что кто-то в нашей долине согласился добровольно выступить против него.

— Где Старрет? — сказал он еще раз, все еще насмешливо копируя Шейна, но теперь уже было ясно, что это действительно вопрос.

Шейн пропустил его слова мимо ушей, как будто они и не были произнесены.

— Мне надо сказать несколько слов Флетчеру, — сказал он с мягкой интонацией. — Но это может подождать. Тут ты проталкиваешь его дела, Уилсон, так что, думаю, мне лучше сперва уладить вопрос с тобой.

Лицо Уилсона стало серьезно, глаза холодно блеснули.

— Я с тобой не ссорился, — отрезал он, — даже если ты человек Старрета. Не поднимай шума, уходи отсюда — и я тебя выпущу. Мне нужен Старрет.

— То, что тебе нужно, Уилсон, и то, что ты получишь, — это две разные вещи. Больше ты никого не убьешь. Это, считай, уже в прошлом. М-да…

Теперь Уилсон понял. Просто видно было, как до него дошло, что происходит. Этот тихий человек загонял его в угол в точности так, как он загнал Эрни Райта. Он смерил Шейна взглядом, и то, что он увидел, пришлось ему не по вкусу. Что-то промелькнуло у него в лице — не страх, но вроде как удивление, озадаченность, досада… как будто его обманули. Но через мгновение у него уже не осталось выхода — этот мягкий голос как будто пригвоздил его, и перед ним не осталось ничего, кроме неизбежного ближайшего мгновения.

— Я жду, Уилсон. Или мне силой заставить тебя расстегнуть кобуру?

Время остановилось, во всем мире не осталось ничего, кроме двух людей, глядящих в вечность, укрытую в глазах другого. И вдруг комнату сотрясла внезапная вспышка действий, почти невидимых в их неимоверной быстроте, и грохот двух револьверов слился в единый долгий непрерывный взрыв. И Шейн остался стоять, непоколебимый, как крепко укоренившийся дуб, а Уилсон закачался, правая рука беспомощно повисла, из-под рукава на кисть тонкой струйкой потекла кровь и револьвер выскользнул из немеющих пальцев.

Он попятился к стене, и горькая недоверчивая обида исказила его черты. Левая рука согнулась в локте, второй револьвер показался из кобуры — и тут же пуля Шейна ударила его в грудь, у него подогнулись колени, он начал медленно сползать по стене вниз, пока безжизненная тяжесть тела не повалила его боком на пол.

Шейн глядел через разделяющее их пространство и, уронив револьвер обратно в кобуру, как будто забыл обо всем остальном.

— Я дал ему шанс, — пробормотал он, и в голосе отозвалась глубокая, большая печаль. Но эти слова для меня не имели никакого значения, потому что я заметил на его темно-коричневой рубашке, низко, сразу над поясом, чуть сбоку от пряжки, более темное пятно, которое постепенно расширялось. Потом его заметили и другие, пронесся легкий шумок, и зал начал возвращаться к жизни.

Зазвучали голоса, но никто не успел прислушаться к ним. Их оборвал грохот выстрела в заднем конце зала. Казалось, ветер рванул рубашку Шейна на плече, и стекло в окне у него за спиной разлетелось в самом низу, у рамы.

И тогда я увидел это.

Только я один увидел. Остальные в этот момент поворачивались, чтобы посмотреть назад. А мои глаза не отрывались от Шейна, и я увидел. Я увидел, как человек двинулся, буквально весь сразу, и длилось это одно мимолетное мгновение. Я видел, как пошла вперед голова, и повернулось тело, и мощно рванулись ноги. Я видел, как ударила по кобуре ладонь и рука выхватила револьвер в одном молниеносном взмахе. Я видел, как поднялся ствол, как будто… как будто указывающий палец… и вырвалось пламя, а человек еще продолжал двигаться. А там, на балконе, Флетчер, которого пуля прошила в тот момент, когда он целился, чтобы выстрелить второй раз, покачнулся на каблуках и повалился спиной в открытую дверь позади него. Он вцепился пальцами в косяки и вытащил свое тело вперед. Он доплелся до перил и попытался поднять револьвер. Но силы уже покидали его, он повалился на перила, проломил их и рухнул вниз вместе с обломками.

Сквозь оглушительную и пустынную тишину зала прорвался голос Шейна, как будто долетевший с большого расстояния.

— Я надеюсь, на этом все кончится, — сказал он. Машинально, не глядя, он откинул в сторону барабан револьвера и перезарядил его. Пятно у него на рубашке теперь стало больше, оно расползалось веером над ремнем, но он, казалось, даже не знал этого — или не обращал внимания. Только движения у него теперь были медленные, заторможенные невыносимой усталостью. Руки оставались уверенными и твердыми, но они шевелились медленно, и револьвер упал в кобуру под собственным весом.

Он отступал, волоча ноги, назад, к распашным дверям, рока не уперся в них спиной. Свет у него в глазах был неровный, как мерцание огонька оплывшей свечи в темноте. А потом, когда он там стоял, случилось… чудо?

Ну как иначе можно назвать это изменение, происшедшее с ним? Из таинственных источников воли поплыла жизненная сила. Она прибывала как будто ползком, как прилив энергии, которая поднялась в нем, сразилась со слабостью и стряхнула ее. Она засияла у него в глазах, и они вновь стали живыми и внимательными. Она вскипела в нем, распространяя знакомую мощь, которая вздыбилась, как волна, и вновь запела в каждой трепещущей жилке его тела.

Он стоял лицом к залу, полному людей, он прочитал страницы всех этих лиц одним скользнувшим по ним взглядом, и этот его мягкий голос повелел всем им со спокойным, несгибаемым превосходством:

— А теперь я сяду на коня и уеду. И ни один из вас не поедет следом.

Он с безразличием повернулся к ним спиной, абсолютно уверенный, что они сделают так, как он сказал., Его силуэт прорезался на фоне дверей и пятна ночной тьмы над ними, прямой и величавый. А в следующее мгновение двери сомкнулись, мягко прошелестев в воздухе.

Теперь в помещении вскипела бурная деятельность. Люди столпились вокруг тела Уилсона и Флетчера, хлынули к бару, возбужденно заговорили. К выходу, впрочем, ни один из них не приближался. Возле дверей оставалось пустое пространство, как будто кто-то обвел их запретной чертой.

А мне было наплевать, что они делают и что говорят. Мне надо было бежать к Шейну. Мне надо было захватить его вовремя. Мне надо было точно знать — а сказать мне мог только он.

Я вылетел из дверей магазина как раз вовремя. Он уже сидел в седле и отъезжал от крыльца.

— Шейн, — отчаянно прошептал я, стараясь, чтобы меня не могли услышать внутри. — Ох, Шейн!

— Бобби! Бобби, мальчик! Что ты здесь делаешь?

— Я там был все время! — выпалил я. — Ты мне должен сказать. Мог этот Уилсон…

Он знал, что тревожит меня. Он всегда знал.

— Уилсон, — сказал он, — был очень быстрый. Быстрее я никого не видел.

— А мне наплевать на Уилсона, — сказал я, и у меня хлынули слезы. — Пусть хоть вообще самый быстрый на свете. Он бы никогда не смог подстрелить тебя, верно ведь? Ты бы ведь еще раньше уложил его на месте, если бы ты… если бы ты не перестал тренироваться?..

Он замялся на мгновение. Он смотрел на меня, и внутрь меня, и он все знал. Он знал, что творится у мальчишки в мозгах и что может помочь ему остаться чистым в душе, несмотря на полные мути и грязи годы взросления.

— Конечно. Конечно, Боб. Да он бы и до кобуры не успел дотронуться.

Он наклонился в седле, потянулся рукой к моей голове. Но боль хлестнула его, как бичом, рука подпрыгнула вверх, к тому месту на рубашке над поясом, сильно вдавилась в живот, и он слегка покачнулся в седле.

Мне самому стало так больно, что я вынести не мог. Я глядел на него, не говоря ни слова, а потом — я ведь был всего-навсего мальчик, ничего я не мог сделать — я отвернулся и уткнулся лицом в твердый, теплый лошадиный бок.

— Боб…

— Да, Шейн.

— Человек есть то, что он есть, Боб, из своей шкуры не выскочишь. Я попробовал — и проиграл. Но я думаю, судьба все уже решила заранее, в тот самый миг, когда я увидел веснушчатого мальчонку на заборе возле дороги и настоящего мужчину у него за спиной, человека, который сможет вырастить этого мальчонку и дать ему такой шанс в жизни, какого у других мальчишек никогда не будет.

— Но… но, Шейн, ты…

— После убийства возврата нет, Боб. Справедливое оно было или нет, но клеймо на тебе осталось, и пути назад уже нет. Теперь твоя очередь. Отправляйся домой к отцу и матери. Вырастай сильным и честным и заботься о них. О них обоих.

— Да, Шейн.

— А теперь осталось одно-единственное, что я еще могу для них сделать.

Я почувствовал, что конь двинулся от меня. Шейн смотрел на дорогу и на открытую равнину, и конь повиновался молчаливым командам поводьев. Шейн уезжал, и я знал, что никакое слово никакая мысль не смогут удержать его. Большой конь, терпеливый и сильный, уже шел тем ровным шагом, который принес его к нам в долину, и оба они, человек и конь, превратились в единый темный силуэт на дороге, как только покинули место куда падал свет из окон.

Напрягая глаза, я смотрел ему вслед, и потом сумел различить в лунном свете характерные очертания его фигуры, все уменьшающейся с расстоянием. Потерянный и одинокий, я смотрел, как он уезжает, — прочь из города, уже далеко на дороге, там, где она сворачивает на ровную местность за пределами долины. На веранде у меня за спиной были люди, но я видел лишь одну темную фигуру, которая все уменьшалась, становилась неразличимой на исчезающей вдали бесконечной дороге. Облако закрыло луну, и он растаял, я не мог уже различить его в сплошной тени, а потом облако ушло, и дорога вытянулась прямой узкой ленточкой до самого горизонта, а он исчез…

Я поплелся назад и повалился на ступеньки, спрятав голову в руках, чтобы скрыть слезы. Голоса людей вокруг были бессмысленными звуками в поблекшем и пустом мире…

Домой меня отвез мистер Уэйр.

 

15

Отец и мать по-прежнему сидели на кухне, почти в тех же позах, как я их оставил. Мать придвинула свой стул поближе к отцу. Он сидел ровно, с усталым и осунувшимся лицом, сбоку на голове выделялась уродливая красная отметина. Они не поднялись нам навстречу. Они сидели молча и смотрели, как мы заходим в дверь.

Они даже не пожурили меня. Мать протянула руки, привлекла меня к себе и позволила зарыться лицом в её передник — я не делал так уже года три, а то и больше. Отец просто глядел на мистера Уэйра. Он не доверял своему голосу и потому не решался заговорить первым.

— Ваши беды позади, Старрет.

Отец кивнул.

— Вы приехали сказать мне, что он убил Уилсона, прежде чем они добрались до него. Я знаю. Это ведь был Шейн.

— Уилсона, — сказал мистер Уэйр. — И Флетчера.

Отец вздрогнул.

— И Флетчера тоже?.. Черт побери, ну конечно… Уж если он берется за работу, то всегда делает все как следует. — Потом отец вздохнул и провел пальцем вдоль ссадины на голове. — Это он так дал мне понять, что с этим делом хочет управиться сам. Могу сказать вам, Уэйр, сидеть тут и ждать — это была самая тяжелая работа за всю мою жизнь.

Мистер Уэйр поглядел на ссадину.

— Я тоже так думаю. Послушайте, Старрет. Ни один человек в городе не думает, что вы остались здесь по собственной воле. И чертовски мало таких, кто не радуется, что именно Шейн вошел в салун нынче вечером.

Из меня хлынули слова.

— Ты должен был увидеть его, отец. Он был… он был… — я не сразу смог найти нужное выражение. — Он был… великолепный, отец! Уилсон даже попасть бы в него не смог, если б он тренировался все время! Шейн мне сам так сказал!

— Он тебе сказал! — Стол опрокинулся с грохотом, когда отец вскочил на ноги. Он схватил мистера Уэйра за отвороты пиджака. — Господи, приятель! Почему же вы сразу не сказали мне?! Он живой?

— Да, — сказал мистер Уэйр. — Вполне живой. Уилсон попал в него. Но еще не отлили такую пулю, чтоб смогла убить этого человека! — По лицу мистера Уэйра скользнуло какое-то изумленное, нездешнее выражение. — Временами я задумываюсь, сможет ли вообще что-то и когда-то…

Отец встряхнул его.

— Где он?

— Он уехал, — сказал мистер Уэйр. — Уехал один, никто не поехал за ним следом — он сам так захотел. Уехал из долины, а куда — никому не известно.

Отец выпустил его и уронил руки. Снова опустился на свой стул. Взял со стола трубку, и она хрустнула у него в пальцах. Он выронил обломки на пол и опустил к ним глаза. Он все еще смотрел на них, когда на крыльце послышались шаги и кто-то вошел в кухню.

Это был Крис. Правая рука его, туго перебинтованная, висела на повязке, глаза горели неестественно ярко, густой румянец заливал щеки до самых глаз. В левой руке он нес бутылку, бутылку красной вишневой содовой шипучки. Он вошел прямо в кухню и поднял стол той рукой, в которой держал бутылку. Со стуком поставил бутылку на стол — и как будто сам испугался этого шума. Он был смущен и голос временами изменял ему. Но говорил он твердо.

— Это я Бобу принес. Конечно, замена из меня вовсе никудышняя, Старрет. Но как только эта рука заживет, я буду проситься к вам на работу.

У отца скривилось лицо, губы шевельнулись, но он не произнес ни слова. За него сказала мать:

— Шейн был бы доволен, Крис.

А отец по-прежнему молчал. Крис и мистер Уэйр глядели на него, и им было ясно: что бы они ни сделали, — что бы ни сказали, это ничуть не поможет. Они повернулись и вышли вместе, быстрым широким шагом.

Мы с матерью сидели и смотрели на отца. Мы тоже ничего не могли сделать. Он сам должен был перебороть то, что его мучило. Он сидел так тихо, что, казалось, даже дыхание остановилось. Потом его охватило внезапное беспокойство, он вскочил на ноги и бесцельно зашагал по кухне. Он с ненавистью глядел на стены, как будто они душили его, а после вдруг повернулся и вылетел за двери, во двор. Мы слышали его шаги, когда он обогнул дом и направился в поле, а потом нам уже больше ничего не было слышно.

Не знаю, сколько времени мы с ней так сидели. Знаю только, что фитиль в лампе почти весь сгорел, начал брызгать искрами, потом огонек совсем угас, и темнота принесла облегчение и утешение. Наконец мать поднялась, все еще держа меня на руках, такого здоровенного парня. Меня просто поразило, откуда в ней столько силы. Она крепко прижимала меня к себе, и отнесла в мою комнату и помогла мне раздеться при тусклом лунном свете, проникающем через окно. Она меня уложила, укрыла, подоткнула одеяло, присела на край кровати и тогда, только тогда, прошептала мне:

— Ну вот, Боб. Расскажи мне, как все было. Точно так, как ты видел.

Я начал рассказывать, а когда я договорил, она только тихо пробормотала:

— Спасибо тебе.

Она выглянула в окно и пробормотала эти слова снова, и они были обращены не ко мне, а она все стояла и смотрела, и взгляд ее скользил над землей и уходил к громадным серым горам вдали…

Она, должно быть, просидела здесь всю ночь, потому что когда я проснулся, чем-то внезапно испуганный, первые лучи рассвета уже пробивались в окно, а кровать была теплая там, где она сидела. Наверное, меня и разбудило ее движение, когда она уходила. Я выбрался из постели и сунулся на кухню. Она стояла в открытых наружных дверях.

Я натянул свои одежки и на цыпочках подкрался к ней через кухню. Она взяла меня за руку, я вцепился в нее, потому что мы обязательно должны были держаться вместе и вместе пойти и разыскать отца.

Мы нашли его у кораля, в дальнем конце, который Шейн пристроил. Солнце уже начало пробиваться через ущелье в горах за рекой, это было еще не ослепительное сияние полудня, а просто свежий обновленный красноватый свет раннего утра. Руки отца были сложены на верхней жерди ограды, голова опущена на руки. Повернувшись к нам, он откинулся назад и прислонился к жерди спиной, как будто ему была нужна поддержка. Глаза у него были обведены черными кругами и смотрели слегка диковато.

— Мэриан, мне тошно видеть эту долину и все, что в ней есть. Я могу попробовать остаться на этом месте, но сердца моего уже здесь не будет. Я знаю, это тяжело скажется на тебе и на мальчике, но нам придется вытащить из земли свои заявочные столбы и двинуться. дальше. Может, в Монтану. Я слышал, в той стороне есть хорошие земли для заселения.

Мать дослушала его. Она выпустила мою ладонь и выпрямилась, такая гневная, что у нее глаза сощурились и подбородок дрожал. Но она дослушала его до конца.

— Джо! Джо Старрет! — ее голос звенел, он был так натянут, что чуть не лопался, и полон чувств посильнее гнева. — Значит, ты бежишь, бросаешь Шейна, как раз когда он по-настоящему остается здесь?

— Но, Мэриан… Ты не поняла. Он уехал.

— Он не уехал. Он здесь, на этой ферме, ферме, которую он дал нам. Он здесь, вокруг нас, он в нас самих, и так всегда будет.

Она бросилась к высокому угловому столбу, одному из тех, которые вкопал Шейн. Она начала колотить по нему руками.

— Ну, Джо! Быстро! Хватайся за него! Вытащи его!

Отец изумленно уставился на нее. Но сделал, как она сказала. Никто не смог бы отказать ей в такую минуту. Он ухватился за столб и начал его тащить. Потряс головой, уперся ногами и напряг все силы. Громадные мускулы его плеч и спины вздулись узлами и буграми, и я подумал, что эта рубашка тоже лопнет. Жерди начали потрескивать, столб едва заметно сдвинулся, по земле у основания побежали в разные стороны мелкие трещинки. Но жерди держали, и столб устоял.

Отец повернулся от него. На лице его проступили капли пота, впалые щеки порозовели.

— Смотри, Джо! Смотри — видишь, что я хотела сказать? Теперь мы уже пустили здесь корни, которые никогда не сможем оборвать.

И тогда, наконец, утро легло на лицо отца, засветилось в его глазах, окрасило кожу новым цветом, подарило ему надежду и веру…

 

16

Я полагаю, вот и все, что можно рассказать. Народ в городке и ребята в школе часто толкуют о Шейне, накручивают небылицы и разглагольствуют о нем напропалую. А я — никогда. Те вечера в заведении у Графтона стали легендой, обросли бессчетными подробностями, разрослись и расползлись, как сам наш городок, который вырос и расползся по берегам реки. Но меня это никогда не беспокоило, независимо от того, какими странными и нелепыми стали эти истории от постоянных пересказов. Он принадлежал мне, отцу, матери и мне, и этого ничто и никогда не могло затмить.

Потому что мать оказалась права. Он остался здесь. Он был здесь, в нашей ферме и в нас самих. Когда бы ни понадобился он мне, он всегда был здесь. Я мог закрыть глаза — и он тут же оказывался рядом со мной, я ясно видел его и снова слышал его мягкий голос.

Я вспоминал его каждую из тех минут, которые открывали его мне. Но живее всего вставал он у меня перед глазами в то короткое и яркое, как вспышка молнии, мгновение, когда он поворачивался, чтобы выстрелить во Флетчера, спрятавшегося на балконе, в салуне у Графтона. Я вновь видел мощь и изящество согласованных сил, великолепных и прекрасных в своей непостижимости. Я видел человека и оружие, слитых в неразделимое смертоносное единство. Я видел человека и инструмент, хорошего человека и хороший инструмент, делающих то, что должно быть сделано.

И всегда разум мой возвращается в конце концов к той минуте, когда я увидел его из придорожных кустов У самой окраины городка. Я снова вижу его там, высокого и жуткого в лунном свете, едущего, чтобы убить или быть убитым, и останавливающегося помочь спотыкающемуся мальчонке и поглядеть на землю, красивую землю, где этот мальчонка получил возможность провести свое детство и вырасти с прямой натурой, как подобает мужчине.

И когда я слышу, как люди в городе болтают между собой и пытаются приписать ему какое-то определенное прошлое, я спокойно улыбаюсь про себя. Со временем они пришли к заключению, сформировавшемуся из разговоров с проезжими странниками, что Шейн — это некий Шеннон, получивший известность в Арканзасе и Техасе в качестве ганфайтера и игрока, а позднее исчезнувший из виду неведомо куда, неведомо по каким причинам. Когда эта версия стала казаться неубедительной, за ней последовали другие, слепленные, в свою очередь, из обрывков сведений, подобранных среди болтовни приблудных путешественников. Но когда они болтали такую ерунду, я просто смеялся, потому что я знал, что не мог он быть ничем таким.

Он был человеком, который приехал в нашу долину из самого сердца великого сияющего Запада, и когда его дело было выполнено, уехал обратно туда, откуда появился.

И звали его — ШЕЙН.

 

О. Генри. Рассказы

 

Сердце и крест

Бэлди Вудз потянулся за бутылкой и достал ее. За чем бы на тянулся Бэлди, он обычно… но здесь речь не о Бэлди. Он налил себе в третий раз, на палец выше, чем в первый и во второй. Бэлди выступал консультантом, а консультанта стоит оплатить.

— На твоем месте я был бы королем, — сказал Бэлди так уверенно, что кобура его скрипнула и шпоры зазвенели.

Уэб Игер сдвинул на затылок свой широкополый стэтсон и растрепал светлые волосы. Но парикмахерский прием ему не помог, и он последовал примеру более изобретательного Бэлди.

— Когда человек женится на королеве, это не значит, что он должен стать двойкой, — объявил Уэб, подытоживая свои горести.

— Ну, разумеется, — сказал Бэлди, полный сочувствия, все еще томимый жаждой и искренно увлеченный проблемой сравнительного достоинства игральные карт. — По праву ты король. На твоем месте я потребовал бы пересдачи. Тебе всучили не те карты… Я скажу тебе, кто ты такой, Уэб Игер.

— Кто? — спросил Уэб, и в его бледно-голубых глазах блеснула надежда.

— Ты прннц-консорт.

— Полегче, — сказал Уэб, — я тебя никогда не ругал.

— Это титул, — объяснил Бэлди, — который в ходу среди карточных чинов; но он не берет-взяток. Пойми, Уэб, это клеймо, которым в Европе отмечают некоторых животных. Представь, что ты, или я, или какой-нибудь голландский герцог женится на персоне королевской фамилии. Ну, со временем наши жены становятся королевами. А мы — королями? Черта с два! На коронации наше место где-то между первым конюхом малых королевских конюшен и девятым великим хранителем королевской опочивальни. От нас только и пользы, что мы снимаемся на фотографиях и несем ответственность за появление наследника. Это игра с подвохом. Да, Уэб, ты принц-консорт. И будь я на твоем месте, я бы устроил междуцарствие, или habeas corpus, или что-нибудь в этом роде. Я стал бы королем, если бы, даже мне пришлось смешать к черту все карты.

И Бэлди опорожнил стакан в подтверждение своих слов, достойных Варвика, делателя королей.

— Бэлди, — сказал Уэб торжественно, — мы много лет пасли коров в одном лагере. Еще мальчишками мы бегали по одному и тому же пастбищу и топтали, одни и те же тропинки. Только тебя я посвящаю в свои семейные дела. Ты был просто объездчиком на ранчо Нопалито, когда я женился на Санте Мак-Аллистер. Тогда я был старшим; а что я теперь? Я значу меньше, чем пряжка на уздечке.

— Когда старик Мак-Аллистер был королем скота в Западном Техасе, — подхватил Бэлди с сатанинский вкрадчивостью, — и ты был козырем. Ты был на ранчо таким же хозяином.

— Так было, — согласился Уэб, — пока он не догадался, что я пытаюсь заарканить Санту. Тогда он отправил меня на пастбище, как можно дальше от дома. Когда старик умер, Санту стали звать «королевой скота». А я только заведую скотом. Она присматривает за всем делом; она распоряжается всеми деньгами. А я не могу продать даже бычка на обед туристам. Санта — «королева», а я — мистер «Никто».

— На твоем месте я был бы королем, — повторил закоренелый Монархист Бэлди Вудз. — Когда человек женится на королеве, он должен идти с ней по одной цене в любом виде — соленом и вяленом, у повсюду — от пастбища до прилавка. Многие, Уэб, считают странным, что не тебе принадлежит решающее слово на Нопалито. Я не хочу сказать ничего худого про миссис Игер — она самая замечательная дамочка между Рио Гранде и будущим рождеством, — но мужчина должен быть хозяином в своем доме.

Бритое смуглое лицо Игера вытянулось в маску уязвлённой меланхолии. Выражение его лица, растрепанные желтые волосы и простодушные голубые глаза — все это напоминало школьника, у которого место коновода перехватил кто-то посильнее. Но его энергичная мускулистая семидесятидвухдюймовая фигура и револьверы у пояса не допускали такого сравнения.

— Как это ты меня назвал, Бэлди? — спросил он. — Что это за концерт такой?

— «Консорт», — поправил Вэлди, — «принц-консорт». Это псевдоним для неважной карты. Ты по достоинству где-то между козырным валетом и тройкой.

Уэб Игер вздохнул и поднял с пола ремень от чехла своего винчестера.

— Я возвращаюсь сегодня на ранчо, — сказал он безучастно.

— Утром мне надо отправить гурт быков в Сан-Антонио.

— До Сухого озера я тебе попутчик, — сообщил Бэлди. — В моем лагере в Сан-Маркос согнали скот и отбирают двухлеток.

Оба companeros сели на лошадей и зарысили прочь от маленького железнодорожного поселка, где в это утро утоляли жажду.

У Сухого озера, где их пути расходились, они остановили лошадей, чтобы выкурить по прощальной папиросе. Много миль они проехали молча, и тишину нарушали лишь дробь копыт о примятую мескитовую траву и потрескивание кустарника, задевавшего за деревянные стремена. Но в Техасе разговоры редко бывают связными. Между двумя фразами можно проехать милю, пообедать, совершить убийство, и все это без ущерба для развиваемого тезиса. Поэтому Уэб без всяких предисловий добавил кое-что к разговору, который завязался десять миль назад.

— Ты сам помнишь, Бэлди, что Санта не всегда была такая самостоятельная. Ты помнишь дни, когда старик Мак-Аллистер держал нас на расстояние и как она давала мне знать, что хочет видеть меня. Старик Мак-Аллистер обещал сделать из меня дуршлаг, если я подойду к ферме на ружейный выстрел. Ты помнишь знак, который, бывало, она посылала мне… сердце и в нем крест.

— Я-то? — вскричал Бэлди с хмельной обидчивостью. — Ах ты, старый койот! Помню ли? Да знаешь ли ты, проклятая длиннорогая горлица, что все ребята в лагере знали эти ваши иероглифы? «Желудок с костями крест-накрест» — вот как мы называли их. Мы всегда примечали их на поклаже, которую нам привозили с ранчо. Они были выведены углем на мешках с мукой и карандашом на газетах… А как-то я видел такую штуку, нарисованную мелом на спине нового повара, которого прислал с ранчо старик Мак-Аллистер. Честное слово! — Отец Санты, — кротко объяснил Уэб, — взял с нее обещание, что она не будет писать мне и передавать поручений. Вот она и придумала этот знак «сердце и крест». Когда ей не терпелось меня увидеть, она ухитрялась отмечать этим знаком что придется, лишь бы попалось мне на глаза. И не было случая, чтобы, приметив этот знак, я не мчался в ту же ночь на ранчо. Я встречался с нею в той рощице, что позади маленького конского корраля.

— Мы знали это, — протянул Бэлди, — только виду не подавали. Все мы были за вас. Мы знали, почему ты в лагере держишь коня всегда наготове. И когда мы видели «желудок с костями», расписанные на повозке, мы знали, что старику Пинто придется в эту ночь глотать мили вместо травы. Ты помнишь Скэрри… этого ученого объездчика? Ну, парня из колледжа, который приехал на пастбище лечиться от пьянства. Как завидит Скэрри на чем-нибудь это клеймо «приезжай к своей милке», махнет, бывало, рукой вот таким манером и скажет:

«Ну, нынче ночью наш приятель Леандр опять доплывет через Геллиспункт».

— В последний раз, — сказал Уэб, — Санта послала мне знак, когда была больна. Я заметил его сразу, как только вернулся в лагерь, и в ту ночь сорок миль прогнал Пинто галопом. В рощице ее не было. Я пошел к дому, и в дверях меня встретил старик Мак-Аллистер.

— Ты приехал, чтобы быть убитым? — говорил он. — Сегодня не выйдет. Я только что послал за тобой мексиканца. Санта хочет тебя видеть. Ступай в эту комнату и поговори с ней. А потом выходи и поговоришь со мной.

Санта лежала в постели сильно больная. Но она вроде как улыбнулась, и наши руки сцепились, и я сел возле кровати как был — грязный, при шпорах, в кожаных штанах и тому подобном.

— Несколько часов мне чудился топот копыт твоей лошади, Уэб, — говорит она. — Я была уверена, что ты прискачешь. Ты увидел знак? — Шепчет она:

— Как только вернулся в лагерь, — говорю я. — Он был нарисован на мешке с картошкой и луком.

— Они всегда вместе, — говорит она нежно, — всегда вместе в жизни.

— Вместе они замечательны, — говорю я, — с тушеным мясом.

— Я имею в виду сердце и крест, — говорит она. — Наш знак. Любовь и страдание — вот что он обозначает.

Тут же был старый Док Мэсгров, забавлявшийся виски и веером из пальмового листа. Ну, вскоре Санта засыпает. Док трогает ее лоб и говорит мне: «Вы не плохое жаропонижающее. Но сейчас вам лучше уйти, потому что, согласно диагнозу, вы не требуетесь в больших дозах. Девица будет в полном порядке, когда проснется».

Я вышел и встретил старика Мак-Аллистера.

— Она спит, — сказал я. — Теперь вы можете делать из меня дуршлаг. Пользуйтесь случаем; я оставил свое ружье на седле.

Старик смеется и говорят мне:

— Какой мне расчёт накачать свинцом лучшего управляющёго в Западном Техасе? Где я найду такого? Я почему говорю, что ты хорошая мишень? Потому что ты хочешь стать моим зятем. В члены семейства ты, Уэб, мне не годишься. Но использовать тебя на Нопалито я могу, если ты не будешь совать нос в усадьбу. Отправляйся-ка наверх и ложись на койку, а когда выспишься, мы с тобой это обсудим.

Бэлди Вудз надвинул шляпу и скинул ногу с седельной луки. Уэб натянул поводья, и его застоявшаяся лошадь заплясала. Церемонно, как принято на Западе, мужчины пожали друг другу руки.

— Adios, Бэлди, — сказал Уэб, — очень рад, что повидал тебя и побеседовал.

Лошади рванули с таким шумом, будто вспорхнула стая перепелов, и всадники понеслись к разным точкам горизонта. Отъехав ярдов сто, Бэлди остановил, лошадь на вершине голого холмика и испустил вопль. Он качался в седле. Иди он пешком, земля бы завертелась под ним и свалила его. Но в седле он всегда сохранял равновесие, смеялся над виски и презирал центр тяжести.

— Услышав сигнал, Уэб повернулся в седле.

— На твоем месте, — донесся с пронзительной издевкой голос Бэлди, — я был бы королем.

На следующее утро, в восемь часов, Бэд Тэрнер скатился с седла перед домом в Нопалито и зашагал, звякая шпорами, к галерее. Бэд должен был в это утро гнать гурт рогатого скота в Сан-Антонио. Миссис Игер была на галерее и поливала цветок гиацинта в красном глиняном горшке.

«Король» Мак-Аллистер завещал своей дочери много положительных качеств: свою решительность, свое веселое мужество, свою упрямую самоуверенность, свою гордость царствующего монарха копыт и рогов. Темпом Мак-Аллистера всегда было allegro, а манерой — fortissimo. Санта унаследовала их, но в женском ключе. Во многом она напоминала свою мать, которую призвали на иные, беспредельные зеленые пастбища задолго до того, как растущие стада коров придали дому королевское величие. У нее была стройная крепкая фигура матери и ее степенная нежная красота, смягчавшая суровость властных глаз и королевски-независимый вид Мак— Аллистера.

Уэб стоял в конце галереи с несколькими управляющими, которые приехали из различных лагерей за распоряжениями.

— Привет! — сказал Бэд кратко. — Кому в городе сдать скот? Барберу, как всегда?

Отвечать на такие вопросы было прерогативой королевы. Все бразды хозяйства — покупку, продажу и расчеты — она держала в своих ловких пальчиках. Управление скотом целиком было доверено ее мужу. — В дни «короля» Мак-Аллистера Санта была его секретарем и помощником. И она продолжала свою работу разумно и с выгодой. Но до того, как она успела ответить, принц-консорт заговорил со спокойной решимостью:

— Сдай этот гурт в загоны Циммермана и Несбита. Я говорил, об этом недавно с Циммерманом.

— Бэд повернулся на своих высоких каблуках.

— Подождите, — поспешно позвала его Санта. Она взглянула на мужа, удивление было в ее упрямых серых глазах.

— Что это значит, Уэб? — спросила она, и небольшая морщинка появилась у нее между бровей. — Я не торгую с Циммерманом и Несбитом. Вот уже пять лет Барбер забирает весь скот, который идет от нас на продажу. Я не собираюсь отказываться от его услуг. — Она повернулась к Бэду Тэрнеру. — Сдайте этот скот Барберу, — заключала она решительно.

Бэд безучастно посмотрел на кувшин с водой, висевший на галерее, переступил с ноги на ногу и пожевал лист меокита.

— Я хочу, чтобы этот гурт был отправлен Циммерману и Несбиту, — сказал Уэб, и в его голубых глазах сверкнул холодный огонек.

— Глупости! — сказала нетерпеливо Санта. — Вам лучше отправляться сейчас, Бэд, чтобы отполдничать на водопое «Маленького вяза». Скажите Барберу, что через месяц у нас будет новая партия бракованных телят.

Бэд посмотрел украдкой на Уэба, и взгляды их встретились. Уэб заметил в глазах Бэда просьбу извинить его, но вообразил, что видит соболезнование.

— Сдай скот, — сказал он сурово, — фирме…

— Барбера, — резко докончила Санта. — И поставим точку. Вы ждете еще чего— нибудь, Бэд?

— Нет, мэм, — сказал Бэд. Но прежде чем уйти, он замешкался ровно на столько времени, сколько нужно корове, чтобы трижды махнуть хвостом; ведь мужчина — всегда союзник мужчине; и даже филистимляне, должно быть, покраснели, овладев Самсоном так как они это сделали.

— Слушайся своего хозяина! — сардонически крикнул Уэб. Он снял шляпу и так низко поклонился жене, что шляпа коснулась пола.

— Уэб, — сказала Санта с упреком, — ты сегодня ведешь себя страшно глупо.

— Придворный шут, ваше величество, — сказал Уэб медленно, изменившимся голосом. — Чего же еще и ждать? Позвольте высказаться. Я был мужчиной до того, как женился на «королеве» скота. А что я теперь? Посмешище для всех лагерей. Но я стану снова мужчиной.

Санта пристально взглянула на него.

— Брось глупости, Уэб, — сказала она спокойно. — Я тебя ничем не обидела. Разве я вмешиваюсь в твое управление скотом? А коммерческую сторону дела я знаю лучше тебя. Я научилась у папы. Будь благоразумен.

— Короля и королевы, — сказал Уэб, — не по вкусу мне, если я сам не фигура. Я пасу скот, а ты носишь корону. Прекрасно! Я лучше буду лорд-канцлером коровьего лагеря, чем восьмеркой в чужой игре, Это твое ранчо, и скот получает Барбер.

Лошадь Уэба была привязана к коновязи. — Он вошел в дом и вынес сверток одеял, которые брал только в дальние поездки, и свой плащ, и свое самое длинное лассо, плетеное из сыромятной кожи. Все это он не спеша приторочил к седлу, Санта с побледневшим лицом следила за ним.

Уэб вскочил в седло. Его серьезное, бритое лицо было спокойно, лишь в глазах тлел упрямый огонек.

— В близи водопоя Хондо в долине Фрио, — сказал он, — пасется стадо коров и телят. Его надо отогнать подальше от леса. Волки задрали трех телят. Я забыл распорядиться. Скажи, пожалуйста, Симмсу, чтобы он позаботился.

Санта взялась за уздечку и посмотрела мужу в глаза.

— Ты хочешь бросить меня, Уэб? — спросила она спокойно.

— Я хочу снова стать мужчиной, — ответил он.

— Желаю успеха в похвальном начинании, — сказала она с неожиданной холодностью. Потом повернулась и ушла в дом.

Уэб Игер поехал на юго-восток по прямой, насколько это позволяла топография Западного Техаса. А достигнув горизонта, он, видно, растворился а голубой дали, так как на ранчо Нопалито о нем с тех пор не было ни слуху, ни духу. Дни с воскресеньями во главе строились в недельные эскадроны, и неделя под командою полнолуний вступали рядами в месячные полки, несущие на своих знаменах «Tempos fugit», и месяцы маршировали в необъятный лагерь годов. Но Уэб Игер не являлся больше во владения своей королевы.

Однажды некий Бартоломью с низовьев Рио-Гранде, овчар, а посему, человек незначительный, показался в виду ранчо Нопалито и почувствовал приступ голода. Ex consuetudine его, вскоре усадили за обеденный стол в этом гостеприимном королевстве. И он заговорил: будто из него извергалась вода, словно его стукнули аароновым жезлом… Таков бывает тихий, овчар, когда слушатели, чьи уши не заросли шерстью, удостоят его внимания.

— Миссис Игер, — тараторил он, — на днях я видел человека на ранчо Сэко, в округе Гидальго, так его тоже звали Игер, Уэб Игер. Его как раз наняли туда в управляющие. Высокий такой, белобрысый и все молчит. Может, кто из вашей родни?

— Муж, — приветливо сказала Санта. — На Сэко хорошо сделали, что наняли его. Мистер Игер один из лучших скотоводов на Западе.

Исчезновение принца-консорта редко дезорганизует монархию. Королева Санта назначила старшим объездчиком надежного подданного по имени Рэмси, — одного из верных вассалов ее отца. И на ранчо Нопалито все шло гладко и без волнений, только трава на обширных лугах волновалась от бриза, налетавшего с залива.

Уже несколько лет в Нопалито производились опыты с английской породой скота, который с аристократическим презрением смотрел на техасских длиннорогих. Опыты были признаны удовлетворительными, и для голубокровок отведено отдельное пастбище. Слава о них разнеслась по прерии, по всем оврагам и зарослям, куда только мог проникнуть верховой. На другие ранчо проснулись, протерли глаза и с неудовольствием поглядели на длиннорогих.

И в результате однажды загорелый, ловкий, франтоватый юноша с шелковым платком на шее, украшенный револьверами и сопровождаемый тремя мексиканскими yaqueros спешился на ранчо Нопалито и вручил «королеве» следующее деловое письмо:

«Миссис Игер. — Ранчо Нопалито.

Милостивая государыня!

Мне поручено владельцами ранчо Сэко закупить 100 голов телок, двух— и трехлеток, сэссекской породы, имеющейся у Вас. Если Вы можете выполнить заказ, не откажите передать скот подателю сего. — Чек будет выслан Вам немедленно.

С почтением Уэбстер Игер, Управляющий ранчо Сэко».

Дело всегда дело, — даже я чуть-чуть не написал: «особенно» — в королевстве.

В этот вечер сто голов скота пригнали с пастбища и заперли в корраль возле дома, чтобы сдать его утром.

Когда спустилась ночь и дом затих, бросилась ли Санта Игер лицом в подушу, прижимая это деловое письмо к груди, рыдая и произнося то имя, которому гордость (ее или его) не позволяла сорваться с ее губ многие дни? Или же, со свойственной ей деловитостью, она подколола его к другим бумагам, сохраняя спокойствие и выдержку, достойные королевы скота? Догадывайтесь, если хотите, но королевское достоинство священно. И все сокрыто завесой. Однако кое-что вы все-таки узнаете.

В полночь Санта накинув темное, простое платье, тихо выскользнула из дома. Она задержалась на минуту под дубами. Прерия была словно в тумане, и лунный свет, мерцающий сквозь неосязаемые частицы дрожащей дымки, казался бледно-оранжевым. Но дрозды-пересмешники свистели на каждом удобном суку, мили цветов насыщали ароматом воздух, а на полянке резвился целый детский сад — маленькие призрачные кролики. Санта повернулась лицом на юго-восток и послала три воздушных поцелуя в этом направлении. Все равно подглядывать было некому.

Затем она бесшумно направилась к кузнице, находившейся в пятидесяти ярдах. О том, что она там делала, можно только догадываться. Но горн накалился и раздавалось легкое постукивание молотка, какое, верно, можно услышать, когда купидон оттачивает свои стрелы.

Вскоре она вышла, держа в одной руке какой-то странной формы предмет с рукояткой, а в другой — переносную жаровню, какие можно видеть в лагерях у клеймовщиков. Освещенная лунным светом, она быстро подбежала к корралю, куда был загнан сэссекский скот.

Она отворяла ворота и проскользнула в корраль. Сэссекский скот был большей частью темно-рыжий. Но в этом гурте была одна молочно-белая телка, заметная среди других.

И вот Санта стряхнула с плеч нечто, чего мы раньше не приметили, — лассо. Она взяла петлю в правую руку, а смотанный конец в левую и протиснулась в гущу скота.

Ее мишенью была белая телка. Она метнула лассо, оно задело за один рог и соскользнуло. Санта метнула еще раз — лассо обвило передние ноги телки, и она грузно упала. Санта кинулась к ней, как пантера, но телка поднялась, толкнула ее и свалила, как былинку.

Санта сделала новую попытку. Встревоженный скот плотной массой толкался у стен корраля. Бросок был удачен; белая телка снова припала к земле, и, прежде чем она смогла подняться, Санта быстро закрутила лассо вокруг столба, завязала его простым, но крепким узлом и кинулась к телке с путами из сыромятной кожи.

В минуту (не такое уж рекордное время) ноги животного были спутаны, и Санта, усталая и запыхавшаяся, на такой же срок прислонилась к стене корраля.

Потом она быстро побежала к жаровне, оставленной у ворот, и притащила странной формы клеймо, раскаленное добела.

Рев оскорбленной белой телки, когда клеймо коснулось ее, должен был бы разбудить слуховые нервы и совесть находившихся поблизости подданных Нопалито, но этого не случилось. И среди глубочайшей ночной тишины Санта, как птица, полетела домой, упала на кровать и зарыдала… Зарыдала так, будто у королев такие же сердца, как и у жен обыкновенных ранчменов, и будто королевы охотно сделают принцев— консортов королями, если они прискачут из-за холмов, из голубой дали.

Поутру ловкий, украшенный револьверами юноша и его vaqueros погнали гурт сэссекского скота через прерии к ранчо Сэко. Впереди девяносто миль пути. Шесть дней с остановками для пастьбы и водопоя.

Скот прибыл на ранчо Сэко в сумерки и был принят и пересчитан старшим по ранчо.

На следующее утро, в восемь часов, какой-то всадник вынырнул из кустарника на усадьбе Нопалито. Он с трудом спешился и зашагал, звеня шпорами, к дому. Его взмыленная лошадь испустила тяжелый вздох и закачалась, понуря голову и закрыв глаза.

Но не расточайте своего сострадания на гнедого, в мелких пежинах, Бельсхазара. Сейчас на конских пастбищах Нопалито он процветает в любви и в холе, неседлаемый, лелеемый держатель рекорда на дальние дистанции.

Всадник, пошатываясь, вошел в дом. Две руки обвились вокруг его шеи, и кто-то крикнул голосом женщины и королевы: «Уэб… О Уэб!»

— Я был мерзавцем, — сказал Уэб Игер.

— Тс-с, — сказала Санта, — ты видел?

— Видел, — сказал Уэб.

Один бог знает, что они имели в виду. Впрочем, и вы узнаете, если внимательно прочли о предшествующих событиях.

— Будь королевой скота, — сказал Уэб, — и забудь обо всем, если можешь. Я был паршивым койотом.

— Тс-с! — снова сказала, Санта, положив пальчик на его губы. — Здесь больше нет королевы. Ты знаешь, кто я? Я — Санта Игер, первая леди королевской опочивальни. Иди сюда.

Она потащила его с галереи в комнату направо. Здесь стояла колыбель, и в ней лежал инфант-красный, буйный, лепечущий, замечательный инфант, нахально плюющий на весь мир.

— На этом ранчо нет королевы, — повторила Санта. — Взгляни на короля. У него твои глаза, Уэб. На колени и смотри на его высочество.

Но на галерее послышалось звяканье шпор, и опять появился Бэд Тэрнер с тем же самым вопросом, с каким приходил он без малого год назад.

— Привет! Скот уже на дороге. Гнать его к Барберу или…

Он увидел Уэба и замолк с открытым ртом.

— Ба-ба-ба-ба-ба-ба, — закричал король в своей люльке, колотя кулачками воздух.

— Слушайся своего хозяина, Бэд, — сказал Уэб Игер с широкой усмешкой, как сказал это год назад.

Вот и все. Остается упомянуть, что когда старик Куин, владелец ранчо Сэко, вышел осмотреть стадо сэссекского скота, который он купил на ранчо Нопалито, он спросил своего нового управляющего:

— Какое клеймо на ранчо Нопалито, Уилсон?

— Х-черта-У, — сказал Уилсон.

— И мне так казалось, — заметил Куин. — Но взгляни на эту белую телку. У ней другое клеймо сердце и в нем — крест. Что это за клеймо?

 

Как скрывался Черный Билл

Худой, жилистый, краснолицый человек с крючковатым носом и маленькими горящими глазками, блеск которых несколько смягчали белесые ресницы, сидел на краю железнодорожной платформы на станции Лос-Пиньос, болтая ногами. Рядом с ним сидел другой человек — толстый, обтрепанный, унылый, должно быть, его приятель, У обоих был такой вид, словно грубые швы изнанки жизни давно уже натерли им мозоли по всему телу.

— Года четыре не видались, верно. Окорок? — сказал обтрепанный. — Где тебя носило?

— В Техасе, — сказал краснолицый. — На Аляске слишком холодно — это не для меня. А в Техасе тепло, как выяснилось. Один раз было даже довольно жарко. Сейчас расскажу.

Как-то утром я соскочил с экспресса, когда он остановился у водокачки, и разрешил ему следовать дальше без меня. Оказалось, что я попал в страну ранчо. Домов там еще больше, чем в Нью-Йорке, только их строят не в двух дюймах, а в двадцати милях друг от друга, так что нельзя учуять носом, что у соседей на обед.

Дороги я не нашел и потащился напрямик, куда глаза глядят. Трава там по колено, а мескитовые рощи издали совсем как персиковые сады, — так и кажется, что забрел в чужую усадьбу и сейчас налетят на тебя бульдоги и начнут хватать за пятки. Однако я отмахал миль двадцать, прежде чем набрел на усадьбу. Небольшой такой домик — величиной с платформу надземной железной дороги.

Невысокий человек в белой рубахе и коричневом комбинезоне, с розовым платком вокруг шеи, скручивал сигаретки под деревом у входа в дом.

— Привет, — говорю я ему. — Может ли в некотором роде чужестранец прохладиться, подкрепиться, найти приют или даже какую-нибудь работенку в вашем доме?

— Заходите, — говорит он самым любезным тоном. Присядьте, пожалуйста, на этот табурет. Я и не слышал, как вы подъехали.

— Я еще не подъехал, — говорю я. — Я пока подошел. Неприятно затруднять вас, но если бы вы раздобыли ведра два воды...

— Да, вы изрядно запылились, — говорит он, — только наши купальные приспособления...

— Я хочу напиться, — говорю я. — Пыль, которая у меня снаружи, не имеет особого значения.

Он налил мне ковш воды из большого красного кувшина и спрашивает:

— Так вам нужна работа?

— Временно, — говорю я. — Здесь, кажется, довольно тихое местечко?

— Вы не ошиблись, — говорит он. — Иной раз неделями ни одной живой души не увидишь. Так я слышал. Сам я всего месяц, как обосновался здесь. Купил это ранчо у одного старожила, который решил перебраться дальше на Запад.

— Мне это подходит, — говорю я. — Человеку иной раз полезно пожить в таком тихом углу. Но мне нужна работа. Я умею сбивать коктейли, шельмовать с рудой, читать лекции, выпускать акции, немного играю на пианино и боксирую в среднем весе.

— Так...-говорит этот недоросток. — А не можете ли вы пасти овец?

— Не могу ли я спасти овец? — удивился я.

— Да нет, не спасти, а пасти, — говорит он. — Ну, стеречь стадо.

— А, — говорю я, — понимаю! Сгонять их в кучу, как овчарка, и лаять, чтоб не разбежались! Что ж, могу. Мне, по правде сказать, еще не приходилось пастушествовать, но я не раз наблюдал из окна вагона, как овечки жуют на лугу ромашки, и вид у них был не особенно кровожадный.

— Мне нужен пастух, — говорит овцевод. — А на мексиканцев я не очень-то полагаюсь. У меня два стада. Можете хоть завтра с утра выгнать на пастбище моих баранов их всего восемьсот штук. Жалованье — двенадцать долларов в месяц, харчи мои. Жить будете там же на выгоне, в палатке. Стряпать вам придется самому, а дрова и воду будут доставлять. Работа не тяжелая.

— По рукам, — говорю я. — Берусь за эту работу, если даже придется украсить голову венком, облачиться в балахон, взять в руки жезл и наигрывать на дудочке, как делают это пастухи на картинках.

И вот на следующее утро хозяин ранчо помогает мне выгнать из корраля стадо баранов и доставить их на пастбище в прерии, мили за две от усадьбы, где они принимаются мирно пощипывать травку на склоне холма. Хозяин дает мне пропасть всяких наставлений: следить, чтобы отдельные скопления баранов не отбивались от главного стада, и в полдень гнать их всех на водопои.

— Вечером я привезу вашу палатку, все оборудование и провиант, — говорит он мне.

— Роскошно, — говорю я. — И не забудьте захватить провиант. Да заодно и оборудование. А главное, не упустите из виду палатку. Ваша фамилия, если не ошибаюсь, Золликоффер?

— Меня зовут, — говорит он, — Генри Огден.

— Чудесно, мистер Огден, — говорю я. — А меня — мистер Персиваль Сент-Клэр.

Пять дней я пас овец на ранчо Чиквито, а потом почувствовал, что сам начинаю обрастать шерстью, как овца. Это обращение к природе явно обращалось против меня. Я был одинок, как коза Робинзона Крузо. Ей-богу, я встречал на своем веку более интересных собеседников, чем вверенные моему попечению бараны. Соберешь их вечером, запрешь в загон, а потом напечешь кукурузных лепешек, нажаришь баранины, сваришь кофе и лежишь в своей палатке величиной с салфетку да слушаешь, как воют койоты и кричат козодои.

На пятый день к вечеру, загнав моих драгоценных, но малообщительных баранов, я отправился в усадьбу, отворил дверь в дом и шагнул за порог.

— Мистер Огден, — говорю я. — Нам с вами необходимо начать общаться. Овцы, конечно, хорошая штука — они оживляют пейзаж, и опять же с них можно настричь шерсти на некоторое количество восьмидолларовых мужских костюмов, но что касается застольной беседы или чтобы скоротать вечерок у камелька, так с ними помрешь с тоски, как на великосветском файвоклоке. Если у вас есть колода карт, или литературное лото, или трик-трак, тащите их сюда, и мы с вами займемся умственной деятельностью. Я сейчас готов взяться за любую мозговую работу — вплоть до вышибания кому-нибудь мозгов.

Этот Генри Огден был овцевод особого сорта. Он носил кольца и большие золотые часы и тщательно завязывал галстук. И физиономия у него всегда была спокойная, а очки на носу так и блестели. Я видел в Мэскоги, как повесили бандита за убийство шестерых людей. Так мой хозяин был похож на него как две капли воды. Однако я знавал еще одного священника, в Арканзасе, которого можно было бы принять за его родного брата. Но мне-то в общем было наплевать. Я жаждал общения — с праведником ли, с грешником — все одно, лишь бы он говорил, а не блеял.

— Я понимаю, Сент-Клэр, — отвечает Огден, откладывая в сторону книгу. — Вам, конечно, скучновато там одному с непривычки. Моя жизнь, признаться, тоже довольно однообразна. Хорошо ли вы заперли овец? Вы уверены, что они не разбегутся?

— Они заперты так же прочно, — говорю я, — как присяжные, удалившиеся на совещание по делу об убийстве миллионера. И я буду на месте раньше, чем у них возникнет потребность в услугах сиделки.

Тут Огден извлек откуда-то колоду карт, и мы с ним сразились в казино. После пяти дней и пяти ночей заточения в овечьем лагере я почувствовал себя, как гуляка на Бродвее. Когда мне шла карта, я радовался так, словно заработал миллион на бирже, а когда Огден разошелся и рассказал анекдот про даму в спальном вагоне, я хохотал добрых пять минут.

Все в жизни относительно, вот что я скажу. Человек может столько насмотреться всякой всячины, что уже не повернет головы, чтобы поглядеть, как горит трехмиллионный особняк, или возвращается с гастролей Джо Вебер, или волнуется Адриатическое море. Но дайте ему только попасти немножко овец, и он будет кататься со смеху от какой-нибудь песенки, вроде "Барабан, не барабань, я не встану в эту рань" — и получать искреннее удовольствие от игры в карты с дамами.

Словом, дальше — больше. Огден вытаскивает бутылку бурбонского, и мы окончательно предаем забвению наших овец.

— Вы помните, — говорит Огден, — примерно месяц назад в газетах писали о нападении на Канзас-Техасский скорый? Было похищено пятнадцать тысяч долларов кредитными билетами, а проводник почтового вагона ранен в плечо. И, говорят, все это дело рук одного человека.

— Что-то припоминаю, — говорю я. — Но такие вещи случаются настолько часто, что мозг рядового техасца не в состоянии удержать их в памяти. И что ж, преступник был застигнут на месте преступления? Или изловлен, схвачен, предан в руки правосудия?

— Он удрал, — говорил Огден. — А сегодня я прочел в газете, что полиция напала на его след где-то в наших краях. Все похищенные банкноты были, оказывается, одной серии первого выпуска Второго Национального банка города Эспинозы. Проследили, где грабитель менял эти банкноты, и след привел сюда.

Огден наливает себе еще бурбонского и пододвигает бутылку мне.

— Что ж, — говорю я, отхлебнув глоточек этого царского напитка, — для железнодорожного налетчика не так уж глупо придумано — укрыться на время в здешней глуши. Овечья ферма, пожалуй, самое подходящее для этого место. Кому придет в голову искать такого отпетого бандита среди певчих птичек, барашков и полевых цветочков? А что, — говорю я, скосив глаза на Огдена и как бы приглядываясь к нему, — в газетах не было дано примет этого единоборца? Что— нибудь насчет объема, веса, линейных измерений, покроя жилета или количества запломбированных зубов?

— Нет, — говорит Огден. — Он был в маске, и никто не мог его хорошенько рассмотреть. Но установлено, что это известный железнодорожный бандит по кличке Черный Билл, потому что тот всегда работает один, и кроме того, в почтовом вагоне нашли платок с его меткой.

— Я одобряю Черного Билла, — говорю я. — Он правильно сделал, что спрятался на овечьем ранчо. Думаю, им его не найти.

— Объявили награду в тысячу долларов за его поимку, говорит Огден.

— На черта мне эти деньги, — говорю я, глядя мистеру овцеводу прямо в глаза. — Хватит с меня и двенадцати долларов в месяц, которые я у вас получаю. Я нуждаюсь в отдыхе. Мне бы только наскрести деньжат, чтоб оплатить билет до Тексарканы, где проживает моя вдовствующая матушка. Если Черный Билл, — говорю я, многозначительно глядя на Огдена, — этак месяц назад подался в эти края... и купил себе небольшое овечье ранчо и...

— Стойте, — говорит Огден и с довольно-таки свирепой рожей подымается со стула, — это что за намеки?

— Никаких намеков, — говорю я. — Я беру чисто гипотонический случай. Если бы, — говорю я, — Черный Билл забрел сюда и купил себе овечье ранчо и нанял бы меня нянчить его овец и играть им на дудочке, да поступал бы при этом со мной честно и по-товарищески, вот как вы, — ему бы не пришлось меня опасаться. Человек для меня всегда человек, какие бы ни случались у него осложнения с железнодорожными поездами или с овцами. Теперь вы знаете, чего от меня ждать.

Лицо у Огдена стало черней кофейной гущи. Секунд девять он молчал, а потом рассмеялся.

— Вот вы какой, Сент-Клэр, — говорит он — Что ж, будь я Черным Биллом, я бы не побоялся довериться вам. А теперь давайте перекинемся в картишки... если, конечно, вам не претит играть с железнодорожным бандитом.

— Я уже выразил вам свои чувства в словесной форме, говорю я, — и притом без всякой задней мысли.

Тасуя карты после первой сдачи, я, как бы невзначай, спрашиваю Огдена, откуда он.

— О, — говорит Огден, — я с Миссисипи.

— Хорошенькое местечко, — говорю я. — Мне не раз приходилось там останавливаться. Только простыни немного сыроваты и насчет жратвы не густо. Верно, да? А я вот, говорю я ему, — с побережья Тихого океана. Может, бывали когда?

— Сплошные сквозняки, — говорит Огден. — Но если вам случится попасть на Средний Запад, сошлитесь на меня, и вам нальют кофе через ситечко и положат грелку в постель.

— Ладно, — говорю я. — Я ведь не хотел выведать у вас номер вашего личного телефона или девичью фамилию вашей тетушки, которая умыкнула пресвитерианского священника из Кэмберленда. Мне-то что. Я стараюсь только втолковать вам, что в руках у вашего овчара вы — в полной безопасности. Ну, бросьте нервничать, червы пиками не кроют.

— Втемяшится же человеку, — говорит Огден и опять смеется. — А не кажется ли вам, что, будь я Черный Билл и явись у меня мысль, что вы меня подозреваете, я давно угостил бы вас пулей из винчестера и тем успокоил бы свои нервы, если бы они у меня расшалились?

— Не кажется, — говорю я. — Тот, у кого хватило духу в одиночку ограбить поезд, никогда такой штуки не выкинет. Я не зря пошатался по свету — знаю, что у них там насчет дружбы крепко. Не то чтобы я, мистер Огден, — говорю я ему, — состоя при вас овечьим пастухом, набивался вам в друзья. Но при менее мало благоприятных обстоятельствах мы, может, и сошлись бы поближе.

— Забудьте на время овец, прошу вас, — говорит Огден, — и снимите — мне сдавать.

Дня четыре спустя, когда мои барашки мирно полдничали у речки, а я был погружен в превратности приготовления кофе, передо мной появилась некая загадочная личность, стремившаяся изобразить из себя то, что ей хотелось изобразить. Она неслышно подкралась по траве, верхом на лошади. По одеянию это было нечто среднее между сыщиком из Канзаса, собачником из Батон-Ружа и небезызвестным вам разведчиком Буффало Биллом. Глаза и подбородок этого субъекта не свидетельствовали о боевом опыте, и я смекнул, что это всего-навсего ищейка.

— Пасешь овец? — спрашивает он меня.

— Увы, — говорю я, — перед лицом такой несокрушимой проницательности, как ваша, у меня не хватает нахальства утверждать, что я тут реставрирую старинную бронзу или смазываю велосипедные колеса.

— Что-то ты, сдается мне, не похож на пастуха: и одет не так и говоришь не так.

— А вы зато говорите так, что очень похожи на то, что мне сдается.

Тут он спросил меня, у кого я работаю, и я показал ему на ранчо Чиквито в тени небольшого холма, милях в двух от моего выгона. После этого он сообщил мне, что я разговариваю с помощником шерифа.

— Где-то в этих краях скрывается железнодорожный бандит по кличке Черный Билл, — рапортует мне эта ищейка. — Его уже проследили до Сан-Антонио, а может, и дальше. Ты здесь не видал ли каких пришлых людей за истекший месяц, или, может, слыхал, что появился кто?

— Нет, — отвечаю я, — если не считать того, который появился, говорят, в мексиканском поселке на ранчо Люмис, на Фрио.

— Что тебе известно про него? — спрашивает шериф.

— Ему три дня от роду, — говорю я.

— А каков с виду человек, у которого ты работаешь? допытывается он. — Старик Джордж Рэми все еще хозяйничает на своем ранчо? Он тут уже лет десять разводит овец, да что-то ему никогда не везло.

— Старик продал ранчо и подался на Запад, — сообщил я. — Другой любитель овец купил у него это хозяйство с месяц назад.

— А каков он с виду? — снова спрашивает тот.

— О, — говорю я, — он-то? Такой здоровенный, толстенный датчанин с усищами и в синих очках. Не поручусь, что он сумеет отличить овцу от суслика. Похоже, что старина Джордж крепко обставил его на этом деле.

Подкрепившись еще целой кучей столь же ценных сведений и львиной долей моего обеда, шериф отъехал прочь.

В тот же вечер я докладываю об этом посещении Огдену.

— Они оплетают Черного Билла цепкими щупальцами спрута, говорю я. И рассказываю ему о шерифе, и о том, как я расписал его этому шерифу, и что тот сказал.

— Э, что нам до Черного Билла, — говорит Огден. — У нас и своих забот довольно. Достаньте-ка из шкафа бутылочку, и выпьем за его здоровье. Если, — добавляет он со смешком, вы не слишком предубеждены против железнодорожных бандитов.

— Я готов выпить, — говорю я, — за всякого, кто умеет постоять за друга. А Черный Билл, — говорю я, — как раз, мне кажется, из таких. Итак, за Черного Билла и за удачу.

И мы выпили.

А недельки через две подошло время стрижки овец. Мне надо было пригнать их в усадьбу, где кучка кудлатых мексиканцев должна была наброситься на них с садовыми ножницами и остричь их наголо. И вот вечером, накануне прибытия парикмахеров, я погнал своих недожаренных баранов по зеленому лужку, по крутому бережку и доставил прямо в усадьбу. Там я запер их в корраль и пожелал им спокойной ночи.

После этого я направился к дому. Г. Огден, эсквайр, спал, растянувшись на своей узенькой походной койке. Как видно, его свалила с ног антибессонница или одолело противободрствование или еще какой-нибудь недуг, возникающий от тесного соприкосновения с овцами. Рот у него был разинут, жилет расстегнут, и он сопел, как старый велосипедный насос. Вид его навлек на меня некоторые размышления.

"Великий Цезарь, — подумалось мне, — спи, захлопнув рот, и ветер внутрь тебя не попадет. Тобою кто-нибудь замажет щели, чтоб червяки чего-нибудь не съели".

Спящий мужчина — это зрелище, от которого могут прослезиться ангелы. Что стоят сейчас его мозги, бицепсы, чековая книжка, апломб, протекции и семейные связи? Он игрушка в руках врага, а тем паче — друга. И так же привлекателен, как наемная кляча, когда она стоит, привалясь к стене оперного театра в половине первого ночи и грезит просторами аравийских пустынь. Вот спящая женщина — совсем другое дело. Плевать нам на то, как она выглядит, лишь бы подольше находилась в этом состоянии.

Ну, выпил я две порции бурбонского — свою и Огдена, и расположился с приятностью провести время, пока он почивает. На столе у него нашлись кое-какие книжицы на разные местные темы — о Японии, об осушке болот, о физическом воспитании и немного табаку, что было особенно кстати.

Покурив и насытив свой слух вулканическим храпом Генри Огдена, я невзначай глянул в окно в направлении загона для стрижки овец, где что-то вроде тропки ответвлялось от чего-то вроде дороги, пересекавшей вдали что-то вроде ручья...

Вижу — пять всадников направляются к дому. У каждого поперек седла ружье. Один из них — тот самый шериф, который тогда навестил меня на стоянке.

Они приближаются с опаской, расчлененным строем, в полной боевой готовности. Присматриваюсь и определяю, который из них атаман этой кавалерийской шайки блюстителей закона и порядка.

— Добрый вечер, джентльмены, — говорю я. — Не угодно ли вам спешиться и привязать ваших коней?

Атаман подъезжает ко мне вплотную и вращает стволом своего ружья так, словно хочет поймать на мушку сразу весь мой фасад.

— Замри на месте, — говорит он, — и пальцем не шевельни, пока я не удовлетворю своего желания некоторым образом с тобой побеседовать.

— Замру, — говорю я, — слава богу, я не глухонемой зачем мне шевелить пальцами и оказывать неповиновение вашим предписаниям?

— Мы ищем, — сообщает он мне, — Черного Билла, который в мае месяце задержал экспресс на Канзас-Техасской и ограбил его на пятнадцать тысяч долларов. Сейчас мы обыскиваем всех подряд на всех ранчо. Как тебя зовут и что ты здесь делаешь?

— Капитан, — говорю я, — моя профессия — Персиваль Сен-Клэр, а зовусь я овчаром. Сегодня я загнал в этот корраль своих телят... то бишь овчат. Ищеи... то есть брадобреи, прибудут завтра, чтобы причесать их, в смысле обкорнать.

— Где хозяин ранчо? — спрашивает атаман шайки.

— Обождите минутку, — говорю я. — Не было ли назначено какой-то награды за поимку этого закоренелого преступника, о котором вы изволили упомянуть, в вашем предисловии?

— За поимку и изобличение преступника назначена награда в тысячу долларов, — говорит тот. — За сообщение сведений о нем никакого вознаграждения никак не предусмотрено.

— Похоже не сегодня-завтра соберется дождик, — говорю я, глядя со скучающим видом в лазурно-голубое небо.

— Если тебе известно тайное убежище, дисклокация или пвседонимы Черного Билла, — говорит он на самом свирепом полицейском жаргоне, — ты ответишь перед законом за недонесение и укрывательство.

— Слышал я от одного прохожего, — говорю я скороговоркой нудным голосом, — что в одной лавчонке в Нуэсесе один мексиканец говорил одному ковбою, которого зовут Джек, что двоюродный брат одного овцевода недели две тому назад видел Черного Билла в Матаморасе.

— Слушай ты, мистер Язык-на-Привязи! — говорит капитан, оглядывая меня с головы до пят и прикидывая, сколько можно выторговать. — Если ты подскажешь нам, где захватить Черного Билла, я заплачу тебе сто долларов из моего собственного... из наших собственных карманов. Ты видишь, я щедр, — говорит он. — Тебе ведь ровно ничего не причитается. Ну, как?

— Деньги на бочку? — спрашиваю я.

Капитан посовещался со своими молодчиками. Они вывернули карманы для проверки содержимого. Совместными усилиями наскребли сумму в сто два доллара тридцать центов и кучку жевательного табаку на тридцать один доллар.

— Приблизься, о мой капитан, — сказал я, — и внемли!

Он так и сделал.

— Я очень беден, и общественное положение мое более чем скромно, — начал я. — За двенадцать долларов в месяц я тружусь в поте лица, стараясь держать вместе кучу животных, единственное стремление которых — разбежаться во все стороны. И хотя я еще и не в таком упадке, как штат Южная Дакота, тем не менее, это занятие — страшное падение для человека, который до сей поры сталкивался с овцами только в форме бараньих отбивных. Я скатился так низко по воле необузданного честолюбия, рома и особого сорта коктейля, который подают на всех вокзалах Пенсильванской железной дороги от Скрэнтона до Цинциннати: немного джина и французского вермута, один лимон плюс хорошая порция апельсинной горькой. Попадете в те края — не упустите случая испробовать на себе. И все же, — продолжал я, — мне еще не приходилось предавать друга. Когда мои друзья купались в золоте, я стоял за них горой и никогда не покидал их, если меня постигала беда.

— Но, — продолжал я, — какая тут к черту дружба? Двенадцать долларов в месяц-это же в лучшем случае шапочное знакомство. Разве истинная дружба может питаться красными бобами и кукурузным хлебом? Я бедный человек, у меня вдовствующая мама в Тексаркане. Вы найдете Черного Билла, говорю им я, — в этом доме. Он дрыхнет на своей койке в первой комнате направо. Это именно тот человек, который вам нужен. Я смекнул это из разных его слов и разговоров. Пожалуй, отчасти он все же был мне другом, и будь я тот человек, каким я был когда-то, все сокровища рудников Голдонды не заставили бы меня предать его. Но, — говорю я, — бобы всегда были наполовину червивые и к концу недели я вечно сидел без топлива.

— Входите осторожнее, джентльмены, — предупреждаю их я. — Он временами бывает очень несдержан, и, принимая во внимание его прежнюю профессию, как бы вам не нарваться на какую-нибудь грубость с его стороны, если вы захватите его врасплох.

Тут все ополчение спешивается, привязывает лошадей, снимает с передков орудия и всю прочую амуницию и на цыпочках вступает в дом. А я крадусь за ними, как Далила, когда она вела Вилли Стимлена к Самсону.

Начальник отряда трясет Огдена за плечо, и тот просыпается. Он вскакивает, и еще два охотника за наградами наваливаются на него. Огден хоть мал и худ, а парень крепкий и так лихо отбивается, несмотря на их численный перевес, что я только глазами хлопаю.

— Что это значит? — спрашивает он, когда им, наконец, удается одолеть его.

— Вы попались, мистер Черный Билл, — говорит капитан, только и всего.

— Это грубое насилие, — говорит Огден, окончательно взбесившись.

— Конечно, это было насилие, — говорит поборник мира и добра. — Поезд-то шел себе и шел, ничем вам не мешал, а вы позволили себе запрещенные законом шалости с казенными пакетами.

И он садится Генри Огдену на солнечное сплетение и начинает аккуратно и симптоматически обшаривать его карманы.

— Вы у меня попотеете за это, — говорит Огден, изрядно вспотев сам. — Я ведь могу доказать, кто я такой.

— Это я и сам могу, — говорит капитан и вытаскивает у него из кармана пачку новеньких банкнот выпуска Второго Национального банка города Эспинозы. — Едва ли ваша визитная карточка перекричит эти денежные знаки, когда станут устанавливать индентичность вашей личности. Ну, пошли! Поедете с нами замаливать свои грехи.

Огден подымается и повязывает галстук. После того, как у него нашли эти банкноты, он уже молчит, как воды в рот набрал.

— А ведь ловко придумано! — с восхищением отмечает капитан. — Забрался сюда, в этакую глушь, где, как говорится, ни одна душа живой ногой не ступала, и купил себе овечье ранчо! Хитро укрылся, я такого еще сроду не видывал, — говорит он.

Один из его молодчиков направляется в корраль и выгоняет оттуда второго пастуха — мексиканца, по прозванию Джон-Смешки. Тот седлает лошадь Огдена, и вся шерифская шайка с ружьями наизготовку окружает своего пленника, чтобы доставить его в город.

Огден, прежде чем тронуться в путь, поручает свое ранчо Джону-Смешки и отдает всякие распоряжения насчет стрижки и пасения овец, словно рассчитывает вскорости вернуться обратно. А часа через два некто Персиваль Сент-Клэр, бывший овчар с ранчо Чиквито, отбывает в южном направлении на другой лошади, уведенной с того же ранчо, и в кармане у него лежат сто девять долларов — цена крови и остаток жалованья.

Краснолицый человек умолк и прислушался. Где-то вдали за пологими холмами раздался свисток приближающегося товарного поезда.

Толстый, унылый человек, сидевший рядом, сердито засопел и медленно, осуждающе покачал нечесаной головой.

— В чем дело, Окурок? — спросил краснолицый. — Опять хандришь?

— Нет, не хандрю, — сказал унылый и снова засопел. — А только этот твой рассказ мне что-то не нравится. Мы с тобой были приятелями пятнадцать лет с разнообразными промежутками, но я еще не видал и не слыхал, чтобы ты выдал кого— нибудь полиции, — нет, этого за тобой не водилось. А с этим парнем ты делил его хлеб насущный и играл с ним в карты — если казино можно назвать игрой, — а потом взял и выдал его полиции. Да еще деньги за это получил. Нет, никогда я от тебя такого не ожидал.

— Этот Генри Огден, — сказал краснолицый, — очень быстро оправдался, как я слышал, с помощью адвоката, алиби и прочих юридических уголовностей. Ничего ему не сталось. Он оказал мне немало одолжений, и я совсем не рад был выдавать его полиции.

— А как же эти деньги, что нашли у него в кармане? спросил унылый.

— Это я их туда положил, — сказал краснолицый, — пока он спал. Как только увидел, что они едут. Черный Билл — это был я. Смотри, Окурок, поезд! Мы заберемся на буфера, пока он будет стоять у водокачки.

 

Сделка

Непристойнее всего в адвокатской конторе Янси Гори был сам Гори, развалившийся в своем скрипучем старом кресле. Маленькая убогая контора, выстроенная из красного кирпича, выходила прямо на улицу, главную улицу города Бэтела.

Бэтел приютился у подножия Синего хребта. Над городом горы громоздились до самого неба. Далеко внизу мутная желтая Катоба поблескивала на дне унылой долины.

Был самый душный час июньского дня. Бэтел дремал в тени, не дающей прохлады. Торговля замерла. Было так тихо, что Гори, полулежа в кресле, отчетливо слышал стук фишек в зале суда, где "шайка судейских" играла в покер. От настежь открытой задней двери конторы утоптанная тропинка извивалась по травке к зданию суда. Прогулки по этой тропинке стоили Гори всего, что у него было за душой, — сначала наследства в несколько тысяч долларов, потом старинной родовой усадьбы и, наконец, последних остатков самоуважения и человеческого достоинства. Судейские обобрали его до нитки. Незадачливый игрок стал пьяницей и паразитом; он дожил до того дня, когда люди, ограбившие его, отказали ему в месте за карточным столом. Его "слово" больше не принималось. Ежедневная партия в покер составлялась без него; ему же предоставили жалкую роль зрителя. Шериф, секретарь округа, разбитной помощник шерифа, веселый прокурор и человек с бескровным лицом, явившийся "из долины", сидели вокруг стола, а остриженной овце давался молчаливый совет — постараться снова обрасти шерстью.

Этот остракизм скоро наскучил Гори, и он отправился восвояси, нетвердо ступая по злосчастной тропинке и что-то бормоча себе под нос. Глотнув маисовой водки из полуштофа, стоявшего под столом, он бросился в кресло и в какой-то пьяной апатии стал глядеть на горы, тонувшие в летнем тумане. Маленькое белое пятно вдали, на склоне Черного Джека, была Лорел, деревня, близ которой он родился и вырос. Здесь также родилась кровная вражда между Гори и Колтренами. Теперь не осталось в живых ни одного прямого потомка рода Гори, кроме этой ощипанной и опаленной птицы печали. В роде Колтренов тоже остался всего один представитель мужского пола: полковник Эбнер Колтрен, человек с весом и положением, член законодательного собрания штата, сверстник отца Гори. Вендетта была обычного в этой местности типа; она оставила за собой кровавый след ненависти, обид и убийств.

Но Янси Гори думал не о вендеттах. Его отуманенный мозг безнадежно бился над проблемой — как существовать дальше, не отказываясь от привычных пороков. Последнее время старые друзья его семьи заботились о том, чтобы у него было что есть и где спать, но покупать ему виски они не желали, а ему необходимо было виски. Его адвокатская практика заглохла; уже два года ему не поручали ни одного дела. Он погряз в долгах, стал нахлебником, и если не упал еще ниже, то только потому, что не подвернулся удобный случай. Сыграть бы еще один раз, говорил он себе, один только раз — и он наверняка отыграется; но ему нечего было продать, а кредит его давно истощился.

Он не мог не улыбнуться даже сейчас при воспоминании о человеке, которому он полгода назад продал старую усадьбу семьи Гори. "Оттуда", с гор, прибыли два необычайно странных существа — некто Пайк Гарви и его супруга. Словом "там", сопровождаемым жестом руки по направлению к лесистым вершинам, горцы привыкли обозначать самые недоступные дебри, неисследованные ущелья, места, где укрываются бродяги, где волчьи норы и медвежьи берлоги. Странная пара, посетившая Янси Гори, прожила двадцать лет в самой глухой части этого безлюдного края, в одинокой хижине, высоко на склоне Черного Джека. У них не было ни детей, ни собак, которые нарушали бы тяжелое молчание гор. Пайка Гарви мало знали в поселках, но все, кто хоть когда-либо имел с ним дело, единогласно заявляли, что он "спятил".

Его единственной официальной деятельностью была охота на белок, но ему случалось, для разнообразия, заниматься и контрабандой. Однажды сборщики налогов вытащили его из его норы; он сопротивлялся молча и яростно, как терьер, и угодил на два года в тюрьму. Когда его выпустили, он снова забился в свою нору, как рассерженный хорек.

Капризная фортуна, обойдя многих трепетных искателей, вспорхнула на вершину Черного Джека, чтобы наградить своей улыбкой Пайка и его верную подругу.

Однажды компания совершенно нелепых изыскателей в коротких брюках и очках вторглась в горы по соседству с хижиной Гарви. Пайк снял с крюка свое охотничье ружье и выстрелил издали в пришельцев — ведь они могли оказаться сборщиками налогов. К счастью, он промахнулся, и агенты фортуны приблизились и обнаружили свою полную непричастность к закону и правосудию. Впоследствии они предложили чете Гарви целую кучу зеленых хрустящих наличных долларов за его клочок расчищенной земли в тридцать акров и в оправдание такого сумасбродства привели какую-то невероятную ерунду относительно того, что под этим участком находится пласт слюды.

Когда Гарви с женой стали обладателями такого количества долларов, что они сбивались, пересчитывая их, все неудобства существования на Черном Джеке стали для них очевидны. Пайк начал поговаривать о новых башмаках, о ящике табаку, который хорошо бы поставить в угол, о новом курке для своего ружья; он повел Мартеллу в одно место на склоне горы и объяснил ей, как здесь можно было бы установить небольшую пушку, — она несомненно, оказалась бы им по средствам, — чтобы простреливать и защищать единственную тропинку к хижине и раз навсегда отвадить сборщиков налогов и назойливых незнакомцев.

Но Адам упустил из виду свою Еву. Для него табак, пушка и новый курок были достаточно полным воплощением богатства, но в его темной хижине дремало честолюбие, парившее много выше его примитивных потребностей. В груди миссис Гарви все еще жила крупица вечно женственного, не убитая двадцатилетним пребыванием на Черном Джеке. Она так привыкла слышать днем лишь шуршанье коры, падающей с больных деревьев, а ночью завывание волков, что это как будто вытравило из нее все тщеславие. Она стала толстой, грустной, желтой и скучной. Но когда появились средства, в ней снова вспыхнуло желание воспользоваться привилегиями своего пола: сидеть за чайным столом, покупать ненужные вещи, припудрить уродливую правду жизни условностями и церемониями. Поэтому она холодно отвергла систему укреплений, предложенную Пайком, и заявила, что они теперь спустятся в мир и будут вращаться в обществе.

На этом в конце концов они порешили, и план был приведен в исполнение. Деревушка Лорел явилась компромиссом между предпочтением, которое миссис Гарви оказывала большим городам, и тягой Пайка к первобытным пустыням. Лорел сулила кое-какой выбор светских развлечений, соответствующих честолюбивым стремлениям миссис Гарви, и не была лишена некоторых удобств для Пайка, — ее близость к горам обеспечивала ему возможность быстрого отступления, в случае если он не поладит с фешенебельным обществом.

Их переезд в Лорел совпал с лихорадочным желанием Янси Гори обратить в звонкую монету свою недвижимость, и они купили старую усадьбу Гори, отсчитав в дрожащие руки мота четыре тысячи долларов наличными.

Вот как случилось, что в то время, когда недостойный отпрыск рода Гори, опустившийся, изгнанный и отвергнутый обобравшими его друзьями, валялся в своей непристойной конторе, чужие жили в доме его предков.

Облако пыли медленно катилось по раскаленной улице и что-то двигалось внутри него. Легкий ветерок отнес пыль в сторону, и показался новый, ярко раскрашенный шарабан, который тащила ленивая серая лошадь. Приблизившись к конторе адвоката, экипаж свернул с середины улицы и остановился у канавки, прямо против двери.

На передней скамейке восседал высокий, тощий мужчина в черном суконном костюме; его руки были втиснуты в желтые кожаные перчатки. На задней скамейке сидела женщина, торжествовавшая над июньской жарой. Ее полная фигура была закована в облегающее шелковое платье цвета "шанжан", то есть всех цветов радуги. Она видела прямо, обмахиваясь разукрашенным веером и устремив неподвижный взгляд на конец улицы. Как ни согрето было сердце Мартеллы Гарви радостями новой жизни. Черный Джек наложил, на ее внешность свою неизгладимую печать. Он придал ее чертам пустое, бессмысленное выражение, наделил ее резкостью своих утесов и замкнутостью своих молчаливых ущелий. Что бы ее ни окружало, она, казалось, всегда слышала шуршанье коры, падающей с больных деревьев. Она всегда слышала страшное молчание Черного Джека, звенящее среди самой беззвучной ночи.

Гори апатично наблюдал; как пышный экипаж подъехал и остановился у его двери; но когда сухопарый возница замотал вожжи вокруг кнута, неуклюже слез и вошел в контору, он поднялся, шатаясь, ему навстречу: он узнал Пайка Гарви, нового, преображенного, только что причастившегося цивилизации.

Горец сел на стул, предложенный ему адвокатом. Те, кто подвергал сомнению здравый ум и твердую память Гарви, могли привести в доказательство его внешность. Лицо у него было слишком длинное, тускло-шафранного цвета и неподвижное, как у статуи. Бледно-голубые, немигающие круглые глаза без ресниц еще подчеркивали странность этого жуткого лица. Гори тщетно пытался найти объяснение его визиту.

— Все в порядке в Лореле, мистер Гарви? — спросил он.

— Все в порядке, сэр, и мы с миссис Гарви чрезвычайно довольны имением. Миссис Гарви нравится ваша усадьба, и соседи ей нравятся. Она говорила, что нуждается в обществе, а здесь его достаточно. Роджерсы, Хэпгуды, Прэтты и Тройсы — все сделали визиты миссис Гарви, и она почти у всех у них обедала. Ее в лучшие дома приглашают. Не могу сказать, мистер Гори, чтобы такие вещи были мне по душе... мне подавайте вот это, — огромная рука Пайка Гарви в желтой перчатка указала по направлению к горам. — Мое место там, среди диких пчел и медведей. Но я не для того приехал, чтоб болтать об этом. Мы с миссис Гарви хотим купить у вас одну вещь.

— Купить? — повторил Гори. — У меня? — Он горько засмеялся. — Полагаю, что это ошибка. Да, конечно, ошибка. Я продал вам, как вы сами выразились, все до последнего гвоздя. Шляпки от гвоздя и той не найдется для продажи.

— У вас есть что продать, и нам это нужно. "Возьми деньги, — так сказала миссис Гарви, — и купи, честно и благородно".

Гори покачал головой.

— Ничего у меня нет, — сказал он.

— Вы не думайте, у нас куча денег, — продолжал горец, не уклоняясь от своей темы, — целая куча. Были мы бедны, как крысы, верно, а теперь могли бы приглашать каждый день гостей к обеду. Нас признало лучшее общество — это миссис Гарви так говорит. Но нам нужна еще одна вещь. Миссис Гарви говорит, что это следовало бы включить в купчую крепость, когда мы покупали у вас имение. Но там этого нет. "Ну так возьми деньги, говорит, и купи, честно и благородно".

— Валяйте скорей, — сказал Гори; его расшатанные нервы не выдерживали ожидания.

Гарви бросил на стол свою широкополую шляпу и наклонился вперед, глядя в глаза Гори немигающими глазами.

— Есть старая распря, — сказал он отчетливо и медленно, между вами и Колтренами.

Гори угрожающе нахмурился: говорить о вендетте с заинтересованным лицом считается серьезным нарушением этикета родовой мести. Человек "оттуда" знал это так же хорошо, как и адвокат.

— Не в обиду вам будь сказано... — продолжал он, — я с деловой точки зрения. Миссис Гарви изучила все про эти самые распри. Почти у всех родовитых людей в горах есть кровники. Сеттли и Гофорты, Рэнкинсы и Бойды, Сайлеры и Гэллоуэи поддерживали родовую месть от двадцати до ста лет. Последний раз угробили человека, когда ваш дядя, судья Пэйсли Гори, объявил, что заседание суда откладывается, и застрелил Лена Колтрена с судейского кресла. Мы с миссис Гарви вышли из низов. Никто не затеет с нами распри, все равно как с древесными лягушками. Миссис Гарви говорит, что у всех родовитых людей есть распри. Мы-то не родовитые, но деньги есть, вот и обзаводимся чем можем. "Так возьми деньги, — сказала миссис Гарви, — и купи распрю мистера Гори, честно и благородно".

Охотник на белок вытянул одну ногу почти до середины комнаты, вытащил из кармана пачку банкнот и бросил ее на стол.

— Здесь двести долларов, мистер Гори. Согласитесь, что за такую запущенную распрю цена хорошая. С вашей стороны только вы и остались, а убивать вы, наверно, не мастер. Вот вы и развяжетесь с этим делом, а мы с миссис Гарви войдем в родовитое общество. Берите деньги.

Свернутые бумажки медленно развернулись, корчась и подпрыгивая на столе. В молчании, наступившем за последними словами Гарви, ясно слышался стук игральных фишек в здании суда. Гори знал, что шериф только что выиграл хороший куш, — через двор на волнах знойного воздуха донеслось сдержанное гиканье, которым он всегда приветствовал победу. Капли пота выступили у Гори на лбу. Он нагнулся, вытащил из-под стола полуштоф в плетенке и наполнил из него стаканчик.

— Выпейте, мистер Гарви! Вы, конечно, изволили пошутить... по поводу того, что сейчас сказали? Вводится новый вид торговых операций. Вендетты первого сорта — от двухсот пятидесяти до трехсот долларов. Вендетты, слегка подпорченные, — двести... кажется, вы сказали двести, мистер Гарви?

Гори деланно рассмеялся. Горец взял предложенный стакан и осушил его, не моргнув неподвижными глазами. Адвокат оценил этот подвиг завистливым и восхищенным взглядом, он налил и себе и начал пить, как истый пьяница, медленными глотками, вздрагивая от запаха и вкуса водки.

— Двести, — повторил Гарви, — вот деньги. Внезапная ярость вспыхнула у Гори в мозгу. Он стукнул по столу кулаком. Одна из кредиток подскочила и коснулась его руки. Он вздрогнул, как будто что-то ужалило его.

— Вы серьезно пришли ко мне, — закричал он, — с таким нелепым, оскорбительным, сумасбродным предложением?

— Я хотел честно и благородно, — сказал охотник на белок; он протянул руку, словно для того, чтобы взять деньги обратно, и тогда Гори понял, что его вспышка гнева объяснялась не гордостью и обидой, но раздражением против самого себя, так как он чувствовал себя способным опуститься еще ниже, в яму, которая перед ним открылась. В мгновение он превратился из оскорбленного джентльмена в торгаша, расхваливающего свой товар.

— Не торопитесь, Гарви, — сказал Гори; он побагровел, и язык у него заплетался. — Я принимаю ваше пре... пре... предложение, хотя двести долларов — безобразно низкая цена. С... сделка есть сделка, если продавец и покупатель оба удо... удовлетворены... Завернуть вам покупку, мистер Гарви?

Гарви встал и отряхнулся.

— Миссис Гарви будет довольна. Вы вышли из этого дела, и теперь оно будет считаться Колтрен против Гарви. Пожалуйте расписочку, мистер Гори, недаром вы адвокат, — чтобы закрепить сделку.

Гори схватил лист бумаги и перо. Деньги он крепко зажал во влажной руке. Все остальное вдруг стало пустячным и легким.

— Запродажную запись. Непременно. "Право на владение и проценты..." Только придется пропустить "защищаемое законами штата", — сказал Гори с громким смехом. — Вам придется самому защищать это право.

Горец взял необычайную расписку, сложил ее с величайшими предосторожностями и аккуратно спрятал в карман.

Гори стоял у окна.

— Подойдите сюда, — сказал он, поднимая палец. — Я покажу вам вашего только что купленного кровного врага. Вон он идет, по той стороне улицы.

Горец согнул свою длинную фигуру, чтобы посмотреть в окно туда, куда указывал адвокат. Полковник Эбнер Колтрен, прямой, осанистый джентльмен лет пятидесяти, в цилиндре и неизбежном двубортном сюртуке члена южного законодательного собрания, проходил по противоположному тротуару. Пока Гарви смотрел, Гори взглянул ему в лицо. Если существуют на свете желтые волки, то здесь находился один из них. Гарви зарычал, следя нечеловечьими глазами за проходящей фигурой, и оскалил длинные, янтарного цвета клыки.

— Это он... Да ведь это — человек, который упрятал меня когда-то в тюрьму.

— Он был прокурором, — сказал небрежно Гори, — и, между прочим, он первоклассный стрелок.

— Я могу прострелить белке глаз на расстоянии ста ярдов, — сказал Гарви. — Так это Колтрен? Я сделал лучшую покупку, чем ожидал. Я позабочусь об этой распре получше вашего, мистер Гори.

Он направился к дверям, но остановился на пороге в легком замешательстве.

— Еще что-нибудь угодно? — спросил Гори с сарказмом безнадежности. — Семейные традиции? Духи предков? Позорные тайны? Пожалуйста! Цены самые доступные.

— Есть еще одна вещь, — невозмутимо протянул охотник на белок, — миссис Гарви тоже говорила. Это не совсем по моей части, но она особенно хотела, чтобы я спросил вас и, если вы согласны, купил бы, честно и благородно. Есть там ваше семейное кладбище, как вам известно, мистер Гори, за вашей старой усадьбой, под кедрами. Там похоронены ваши предки, те, что убиты Колтренами. На памятниках их имена. Миссис Гарви говорит, что у всех родовитых людей есть семейные кладбища. Она говорит, что, если мы купим распрю, к ней надо добавить и кладбище. На памятниках везде "Гори", но это можно вытравить и заменить нашей...

— Вон! вон! — закричал Гори вспыхнув. Он протянул к горцу обе руки со скрюченными, дрожащими пальцами. Убирайтесь, негодяй. Даже ки... китаец защищает мо... могилы своих предков. Вон!

Охотник на белок побрел к своему шарабану. Пока он влезал в него, Гори с лихорадочной быстротой подбирал деньги, выпавшие у него из рук. Не успел экипаж завернуть за угол, как овца, вновь обросшая шерстью, понеслась с неприличной поспешностью по тропинке к зданию суда.

В три часа ночи судейские приволокли его обратно в контору, остриженного и в бессознательном состоянии. Шериф, разбитной помощник шерифа, секретарь и веселый прокурор несли его, а бледнолицый субъект "из долины" замыкал шествие.

— На стол, — сказал один из них, и они положили его на стол среди груды его бесполезных книг и бумаг.

— У Янси прямо пристрастие к двойкам, когда он наклюкается, — задумчиво вздохнул шериф.

— Это уж чересчур, — сказал веселый прокурор. Человеку, который напивается, нечего играть в покер. Интересно, сколько он просадил сегодня.

— Около двухсот. Удивляюсь, где он их взял. У него уже больше месяца не было ни цента.

— Может быть, клиента подцепил. Ну, ладно, пойдемте по домам, пока не рассвело. Он отойдет, когда проспится, только в голове будет гудеть, как в улье.

"Шайка" растаяла в утренних сумерках. Следующим глазом, посмотревшим на несчастного Гори, было око утра. Оно заглянуло в незавешенное окно и сначала залило спящего потоком бледного золота, а потом окатило его горящее лицо обжигающим белым летним зноем. Гори, не просыпаясь, зашевелился среди хлама на столе и отвернулся от окна. При этом он задел тяжелый Свод законов, и книга с грохотом упала на пол. Гори открыл глаза и увидел, что над ним склонился человек в длинном черном сюртуке. Слегка закинув голову, он обнаружил старый цилиндр, а под ним доброе, гладко выбритое лицо полковника Эбнера Колтрена.

Не уверенный в радушном приеме, полковник ждал, когда Гори его узнает. Вот уже двадцать лет, как представители мужской части этих двух семейств не встречались в мирной обстановке. Веки у Гори дрогнули, и он, напрягая помутившееся зрение, взглянул на гостя и безмятежно улыбнулся.

— А вы привели Стеллу и Люси поиграть со мной? — спросил он спокойно.

— Вы узнаете меня, Янси? — спросил Колтрен.

— Конечно. Вы подарили мне кнутик со свистком. Так оно и было, — двадцать четыре года тому назад, когда отец Янси был его лучшим другом.

Глаза Гори забегали по комнате. Полковник понял.

— Лежите спокойно, я вам сейчас принесу, — сказал он.

Во дворе был колодец, и Гори, закрыв глаза, с восторгом прислушивался к звяканью его рычага и плеску воды. Колтрен принес кувшин холодной воды и подал его Гори. Гори вскочил — вид у него был жалкий, летний полотняный костюм запачкался и смялся, взлохмаченная голова тряслась. Он попытался помахать рукой полковнику.

— Извините... все это, пожалуйста, — сказал он. — Я, должно быть, вчера вечером выпил слишком много виски и улегся спать на столе.

Его брови сдвинулись в недоумении.

— Покутили с приятелями? — добродушно спросил полковник.

— Нет, я нигде не был. У меня уже два месяца как нет ни доллара. Просто выпил лишнего, как всегда.

Полковник Колтрен дотронулся до его плеча.

— Несколько минут назад, Янси, — начал он, — вы спросили меня, привел ли я к вам поиграть Люси и Стеллу. Вы тогда еще не совсем проснулись, и вам, верно, снилось, что вы опять маленький мальчик. Теперь вы проснулись, и я прошу вас выслушать меня. Я пришел от Стеллы и Люси к их старому товарищу и к сыну моего старого друга. Они знают, что я хочу привезти вас с собой, и они будут так же рады вам, как в старые времена. Я хочу, чтобы вы пожили у нас, пока не придете в себя — и еще дольше... сколько захотите. Мы слышали, что вам в жизни не повезло, что вы окружены соблазнами, и мы все решили опять пригласить вас к нам поиграть. Поедете, мой мальчик? Хотите забыть все семейные ссоры и, поехать со мной?

— Ссоры? — сказал Гори, широко раскрыв глаза. — Между нами не было никаких ссор, насколько я знаю. Мы всегда были лучшими друзьями. Но, боже мой, полковник, как я могу явиться к вам в дом таким, каким я стал? Жалкий пьяница, несчастный, опозоренный, мот, игрок...

Он слез со стола, забрался в кресло и заплакал пьяными слезами, мешая их с искренними каплями раскаяния и стыда. Колтрен говорил с ним настойчиво и серьезно: он напомнил простые удовольствия жизни в горах, которые Гори когда-то так любил, и подчеркивал искренность своего приглашения.

В конце концов он убедил Гори, сказав ему, что рассчитывает на его помощь для руководства переброской поваленного леса с высокого склона горы к сплаву. Он помнил, что Гори когда-то изобрел для этой цели особую систему скатов и желобов и по праву гордился ею. В одну минуту бедняга, в восторге от мысли, что он может быть кому-нибудь полезен, развернул на столе лист бумаги и стал набрасывать на нем быстрые, но безнадежно кривые линии чертежа.

Блудному сыну сразу опротивела жизнь среди свиней; сердце его снова обратилось к горам. Голова его еще плохо работала, мысли и воспоминания возвращались в мозг одно за другим, как почтовые голуби над бурным морем. Но Колтрен был доволен достигнутым успехом.

Бэтел в этот день был поражен как никогда — весь город видел, как по улицам дружелюбно проехали рядом Колтрен и Гори. Они ехали верхом: пыльные улицы и глазеющие горожане остались позади; всадники спустились к мосту через ручей и стали подниматься в горы. Блудный сын почистился, умылся и причесался; вид у него стал более приличный, но он еще не твердо держался в седле и, казалось, был занят решением какой-то путаной задачи. Колтрен не трогал его, надеясь, что душевное равновесие восстановится у него само собой от перемены обстановки.

Один раз Гори стал трясти озноб, и он чуть не лишился сознания. Ему пришлось спешиться и отдохнуть на краю дороги. Полковник, предугадав такую возможность, запасся на дорогу небольшой фляжкой виски, но, когда он предложил ее Гори, тот отказался чуть ли не грубо и заявил, что никогда больше не прикоснется к спиртному. Мало-помалу он оправился и спокойно проехал одну-две мили. Затем внезапно остановил свою лошадь и сказал:

— Я проиграл вчера вечером двести долларов в покер. Где же я взял эти деньги?

— Не беспокойтесь об этом, Янси. На горном воздухе все забудется. Прежде всего мы отправимся удить рыбу к Пинакл-Фоллс. Форели там прыгают, как лягушки. Мы возьмем с собой Стеллу и Люси и устроим пикник на Орлиной скале. Вы помните, Янси, какими вкусными кажутся голодному рыболову сэндвичи с ветчиной у костра?

Очевидно, полковник не поверил этой истории о пропавших деньгах, и Гори снова впал в сосредоточенное молчание.

К концу дня они проехали десять миль из двенадцати, отделявших Бэтел от Лорели. Не доезжая полмили до Лорели находилась старая усадьба Гори; в двух милях за деревней жил Колтрен. Дорога была теперь крутая и тяжелая, но зато многое вознаграждало путников. Заросшие лесом склоны изобиловали птицами и цветами. Живительный воздух бодрил лучше всяких лекарств. Просеки хмурились мшистой тенью, мерцали робкими ручейками, бегущими среди папоротника и лавров. По левую руку, в рамке придорожных деревьев, то и дело открывались просветы — восхитительные виды далекой равнины, утопавшей в опаловой дымке.

Колтрен радовался, видя, что его спутник поддается очарованию гор и лесов. Теперь им оставалось объехать вокруг основания Скалы Художников, пересечь Элдербранч и подняться на холм, и Гори увидит ушедшее из его рук наследство предков. Каждый утес, мимо которого он проезжал, каждое дерево, каждый кусочек дороги были ему знакомы. Хотя он и забыл о лесах, они волновали его теперь, как мелодия старой колыбельной песни.

Они объехали скалу, спустились к Элдербранчу и остановились там, чтобы напоить лошадей и выкупать их в быстрой воде. Направо была железная ограда, которая образовала здесь угол и тянулась потом вдоль реки и дороги. Она окружала старый фруктовый сал усадьбы Гори; дом был еще закрыт гребнем крутого холма. За оградой высоко и густо росли бузина, сумах и лавровые деревья. Услышав шорох в ветвях, Гори и Колтрен подняли глаза и увидели длинное, желтое волчье лицо, смотревшее на них поверх решетки светлыми, неподвижными глазами. Голова быстро исчезла; ветки кустов закачались, и неуклюжая фигура побежала, виляя между деревьями, через сад вверх, к дому.

— Это Гарви, — сказал Колтрен, — человек, которому вы продали усадьбу. Он, несомненно, помешанный. Я несколько лет назад засадил его за незаконную торговлю спиртным, хотя и считал его невменяемым... Что с вами, Янси?

Гори вытирал себе лоб, и лицо его помертвело.

— Я тоже вам кажусь странным? — спросил он, пытаясь улыбнуться! — Я, только что припомнил еще кое-что. Алкоголь почти испарился у него из головы. — Теперь я вспомнил, где достал эти двести долларов.

— Бросьте думать об этом, — весело сказал полковник. Мы потом вместе подсчитаем ваши капиталы.

Они отъехали от ручья, но когда добрались до подножия холма, Гори снова остановился.

— Вы когда-нибудь подозревали, полковник, что я в сущности очень тщеславный человек? — спросил он. — До глупости тщеславный во всем, что относится к моей внешности.

Полковник нарочно отвел глаза от грязного обвисшего полотняного костюма и потертой шляпы Гори.

— Мне кажется, — ответил он, недоумевая, но стараясь говорить ему в тон, — что я действительно помню одного молодого человека, лет двадцати, в самом модном костюме, с самыми приглаженными волосами и на самой шикарной верховой лошади в округе.

— Совершенно верно, — подхватил Гори, — и это сохранилось у меня до сих пор, хотя оно и незаметно. О, я тщеславен, как индюк, и горд, как Люцифер Я хочу попросить вас снизойти к этой моей слабости... не отказать мне в одном пустяке.

— Говорите без стеснения, Янси. Если хотите, мы объявим вас герцогом Лорели и бароном Синего хребта; и мы вырвем перо из хвоста у павлина Стеллы, чтобы украсить вашу шляпу.

— Я говорю серьезно. Через несколько минут мы проедем мимо дома на холме, где я родился и где мои предки жили почти сто лет. Теперь в нем живут чужие и посмотрите на меня Я должен показаться им в лохмотьях, удрученный бедностью, бродяга, нищий. Полковник Колтрен, я стыжусь этого. Прошу вас, позвольте мне надеть ваш сюртук и шляпу и ехать в них, пока мы не минуем усадьбы. Я знаю, вы считаете это глупым тщеславием, но я хочу выглядеть прилично, когда буду проезжать мимо родового гнезда.

"Что бы это могло значить?" — сказал себе Колтрен, сопоставляя нормальный вид и спокойное поведение своего спутника с этой странной просьбой. Но он уже расстегивал сюртук, не желая показать, что видит во всем этом что-либо необычное.

Сюртук и шляпа пришлись Гори впору. Он застегнулся с довольным и гордым видом. Он был почти одного роста с Колтреном, высокий, статный, и держался прямо. Двадцать пять лет разницы было между ними, но до виду их можно было принять за братьев. Гори выглядел старше своих лет; на его отекшем лице видны были ранние морщины; у полковника лицо было гладкое, свежее — признак умеренной жизни. Он надел непристойный полотняный пиджак Гори и его потертую широкополую шляпу.

— Ну вот, — сказал Гори и взялся за поводья. — Теперь все в порядке. Я попрошу вас, полковник, держаться шагов на десять позади меня, когда мы будем проезжать мимо дома, чтобы они могли хорошенько рассмотреть меня. Пусть видят, что я еще не вышел в тираж, далеко нет Я уверен, что на этот раз я во всяком случае покажу им себя с хорошей стороны. Ну, едеме.

Он стал подниматься в гору быстрой рысью; полковник, потакая его просьбе, ехал сзади.

Гори сидел в седле выпрямившись, с высоко поднятой головой, но глаза его смотрели вправо, внимательно исследуя каждый куст и потаенный уголок на дворе старой усадьбы; он даже раз пробормотал про себя:

"Неужели этот сумасшедший болван попытается... Или мне все это наполовину приснилось?

Только поровнявшись с маленьким семейным кладбищем, он увидел, что искал: струйку белого дыма, вылетевшую из густой кедровой чащи в углу сада. Он так медленно повалился налево, что Колтрен успел подъехать и подхватить его одной рукой.

Охотник на белок не зря назвал себя метким стрелком. Он, как и предвидел Гори, всадил пулю туда, куда хотел, — в грудь длинного черного сюртука полковника Эбнера Колтрена. Гори навалился всей своей тяжестью на полковника, но не упал. Лошади шли в ногу, рядом, и рука полковника крепко поддерживала Гори. Белые домики Лорели светились сквозь деревья на расстоянии полумили. Гори с трудом протянул руку и шарил ею по воздуху, пока она не остановилась на пальцах Колтрена, державших поводья его лошади.

— Добрый друг, — сказал он, и это было все.

Так Янси Гори, проезжая мимо своего старого дома, показал себя с самой лучшей стороны, насколько это было в его силах при данных обстоятельствах.

 

Формальная ошибка

Я всегда недолюбливал вендетты. По-моему, этот продукт нашей страны переоценивают еще более, чем грейпфрут, коктейль и свадебные путешествия. Однако, с вашего разрешения, я хотел бы рассказать об одной вендетте на индейской территории — вендетте, в которой я играл роль репортера, адъютанта и несоучастника.

Я гостил на ранчо Сэма Дорки и развлекался вовсю: падал с ненаманикюренных лошадей и грозил кулаком волкам, когда они были за две мили. Сэм, закаленный субъект лет двадцати пяти, пользовался репутацией человека, который спокойно возвращается домой в темноте, хотя нередко он проделывал это с большой неохотой.

Неподалеку, в Крик-Нейшн, проживало семейство Тэтемов. Мне сообщили, что Дорки и Тэтемы враждуют много лет. По нескольку человек с каждой стороны уже ткнулось носом в траву, и ожидалось, что число Навуходоносоров этим не ограничится. Подрастало молодое поколение, и трава росла вместе с ним. Но, насколько я понял, война велась честно и никто не залегал в кукурузном поле, целясь в скрещение подтяжек на спине врага, — отчасти, возможно, потому что там не было кукурузных полей и никто не носил более одной подтяжки; также не полагалось причинять вреда детям и женщинам враждебного рода. В те дни, как, впрочем, и теперь, их женщинам не грозила опасность.

У Сэма Дорки была девушка (если бы я собирался продать этот рассказ в дамский журнал, я написал бы: «Мистер Дорки имел счастье быть помолвленным»). Ее звали Элла Бэйнс. Казалось, они питали друг к другу безграничную любовь и доверие, — впрочем, это впечатление производят любые помолвленные, даже такие, между которыми нет ни любви, ни доверия. Мисс Бэйнс была недурна, особенно ее красили густые каштановые волосы. Сэм представил ей меня, но это никак не отразилось на ее расположении к нему, из чего я заключил, что они поистине созданы друг для друга.

Мисс Бэйнс жила в Кингфишере, в двадцати милях от ранчо. Сэм жил в седле между ранчо и Кингфишером.

Однажды в Кингфишере появился бойкий молодой человек, невысокого роста, с правильными чертами лица и гладкой кожей. Он настойчиво наводил справки о городских делах и поименно о горожанах. Он говорил, что приехал из Маскоги, и, судя по его желтым ботинкам и вязаному галстуку, это было правдой. Я познакомился с ним, когда приехал за почтой. Он назвался Беверли Трэйверзом, что прозвучало как-то неубедительно.

На ранчо в то время была горячая пора, и Сэм не мог часто ездить в город. Мне, бесполезному гостю, ничего не смыслившему в хозяйстве, выпала обязанность доставлять на ранчо всякие мелочи, как-то: открытки, бочки с мукой, дрожжи, табак и письма от Эллы.

И вот раз, будучи послан за полугроссом пачек курительной бумаги и двумя фургонными шинами, я увидел пролетку с желтыми колесами, а в ней вышепоименованного Беверли Трэйверза, нагло катающего Эллу Бэйнс по городу со всем шиком, какой допускала черная липкая грязь на улицах. Я знал, что сообщение об этом факте не прольется целительным бальзамом в душу Сэма, и по возвращении, отчитываясь о городских новостях, воздержался от упоминания о нем. Но на следующий день на ранчо прискакал долговязый экс-ковбой по имени Симмонс, старинный приятель Сэма, владелец фуражного склада в Кингфишере. Прежде чем заговорить, он свернул и выкурил немало папирос. Когда же он наконец раскрыл рот, слова его были таковы:

— Имей в виду, Сэм, что в Кингфишере последние две недели портил пейзаж один болван, обзывавший себя Выверни Трензель. Знаешь, кто он? Самый что ни на есть Бен Тэтем, сын старика Гофера Тэтема, которого твой дядя Ньют застрелил в феврале. Знаешь, что он сделал сегодня утром? Убил твоего брата Лестера — застрелил его во дворе суда.

Мне показалось, что Сэм не расслышал. Он отломил веточку с мескитового куста, задумчиво пожевал ее и сказал:

— Да? Убил Лестера?

— Его самого, — ответил Симмонс. — И мало того, он убежал с твоей девушкой, этой самой, так сказать, мисс Эллой Бэйнс. Я подумал, что тебе надо бы узнать об этом, вот и приехал сообщить.

— Весьма обязан, Джим, — сказал Сэм, вынимая изо рта изжеванную веточку. — Я рад, что ты приехал. Очень рад.

— Ну, я, пожалуй, поеду. У меня на складе остался только мальчишка, а этот дуралей сено с овсом путает. Он выстрелил Лестеру в спину.

— Выстрелил в спину?

— Да, когда он привязывал лошадь.

— Весьма обязан, Джим.

— Я подумал, что ты, может быть, захочешь узнать об этом поскорее.

— Выпей кофе на дорогу, Джим.

— Да нет, пожалуй. Мне пора на склад.

— И ты говоришь…

— Да, Сэм. Все видели, как они уехали вместе, а к тележке был привязан большой узел, вроде как с одеждой. А в упряжке — пара, которую он привел из Маскоги. Их сразу не догнать.

— А по какой…

— Я как раз собирался сказать тебе. Поехали они по дороге на Гатри, а куда свернут, сам понимаешь, неизвестно.

— Ладно, Джим, весьма обязан.

— Не за что, Сэм.

Симмонс свернул папиросу и пришпорил лошадь. Отъехав ярдов на двадцать, он задержался и крикнул:

— Тебе не нужно… содействия, так сказать?

— Спасибо, обойдусь.

— Я так и думал. Ну, будь здоров.

Сэм вытащил карманный нож с костяной ручкой, открыл его и счистил с левого сапога присохшую грязь. Я было подумал, что он собирается поклясться на лезвии в вечной мести или продекламировать «Проклятие цыганки». Те немногие вендетты, которые мне довелось видеть или о которых я читал, начинались именно так. Эта как будто велась на новый манер. В театре публика наверняка освистала бы ее и потребовала бы взамен душераздирающую мелодраму Веласко.

— Интересно, — вдумчиво сказал Сэм, — остались ли на кухне холодные бобы?

Он позвал Уоша, повара-негра, и, узнав, что бобы остались, приказал разогреть их и сварить крепкого кофе. Потом мы пошли в комнату Сэма, где он спал и держал оружие, собак и седла любимых лошадей. Он вынул из книжного шкафа три или четыре кольта и начал осматривать их, рассеянно насвистывая «Жалобу ковбоя». Затем он приказал оседлать и привязать у дома двух лучших лошадей ранчо.

Я замечал, что по всей нашей стране вендетты в одном отношении неуклонно подчиняются строгому этикету. В присутствии заинтересованного лица о вендетте не говорят и даже не произносят самого слова. Это так же предосудительно, как упоминание о бородавке на носу богатой тетушки. Позднее я обнаружил, что существует еще одно неписаное правило, но, насколько я понимаю, оно действует исключительно на Западе.

До ужина оставалось еще два часа, однако уже через двадцать минут мы с Сэмом глубоко погрузились в разогретые бобы, горячий кофе и холодную говядину.

— Перед большим перегоном надо закусить получше, — сказал Сэм. — Ешь плотнее.

У меня возникло неожиданное подозрение.

— Почему ты велел оседлать двух лошадей? — спросил я.

— Один да один — два, — сказал Сэм. — Ты что, считать не умеешь?

От его математических выкладок у меня по спине пробежала холодная дрожь, но они послужили мне уроком. Ему и в голову не пришло, что мне может прийти в голову бросить его одного на багряной дороге мести и правосудия. Это была высшая математика. Я был обречен и положил себе еще бобов.

Час спустя мы ровным галопом неслись на восток. Наши кентуккийские лошади недаром набирались сил на москитной траве Запада. Лошади Вена Тэтема были, возможно, быстрее, и он намного опередил нас, но, если бы он услышал ритмический стук копыт наших скакунов, рожденных в самом сердце страны вендетт, он почувствовал бы, что возмездие приближается по следам его резвых коней.

Я знал, что Бен Тэтем делает ставку на бегство и не остановится до тех пор, пока не окажется в сравнительной безопасности среди своих друзей и приверженцев. Он, без сомнения, понимал, что его враг будет следовать за ним повсюду и до конца.

Пока мы ехали, Сэм говорил о погоде, о ценах на мясо и о пианолах. Казалось, у него никогда не было ни брата, ни возлюбленной, ни врага. Есть темы, для которых не найти слов даже в самом полном словаре. Я знал требования кодекса вендетт, но, не имея опыта, несколько перегнул палку и рассказал пару забавных анекдотов. Там, где следовало, Сэм смеялся — смеялся ртом. Увидев его рот, я пожалел, что у меня не хватило чувства юмора воздержаться от этих анекдотов.

Мы догнали их в Гатри. Измученные, голодные, пропыленные насквозь, мы ввалились в маленькую гостиницу и уселись за столик. В дальнем углу комнаты сидели беглецы. Они жадно ели и по временам боязливо оглядывались.

На девушке было коричневое шелковое платье с кружевным воротничком и манжетами и с плиссированной — так, кажется, они называются — юбкой. Ее лицо наполовину закрывала густая коричневая вуаль, на голове была соломенная шляпа с широкими полями, украшенная перьями. Мужчина был одет в простой темный костюм, волосы его были коротко подстрижены. В толпе его внешность не привлекла бы внимания.

За одним столом сидели они — убийца и женщина, которую он похитил, за другим — мы, законный (согласно обычаю) мститель и сверхштатный свидетель, пишущий эти строки.

И тут в сердце сверхштатного проснулась жажда крови. На мгновение он присоединился к сражающимся, во всяком случае на словах.

— Чего ты ждешь, Сэм? — прошептал я. — Стреляй!

Сэм тоскливо вздохнул.

— Ты не понимаешь, — сказал он. — А он понимает. Он-то знает. В здешних местах, Мистер из Города, у порядочных людей есть правило — в присутствии женщины в мужчину не стреляют. Я ни разу не слышал, чтобы его нарушили. Так не делают. Его надо поймать, когда он в мужской компании или один. Вот оно как. Он это тоже знает. Мы все знаем. Так вот, значит, каков этот красавчик, мистер Бен Тэтем! Я его заарканю, прежде чем они отсюда уедут, и закрою ему счет.

После ужина парочка быстро исчезла. Хотя Сэм до рассвета бродил по лестницам, буфету и коридорам, беглецам каким-то таинственным образом удалось ускользнуть, и на следующее утро не было ни дамы под вуалью, в коричневом платье с плиссированной юбкой, ни худощавого, невысокого молодого человека с коротко подстриженными волосами, ни тележки с резвыми лошадьми.

История этой погони слишком монотонна, и я буду краток. Мы снова нагнали их еще в пути. Когда мы приблизились к тележке на пятьдесят ярдов, беглецы оглянулись и даже не хлестнули лошадей. Торопиться им больше было незачем. Бен Тэтем знал. Знал, что теперь спасти его может только кодекс. Без сомнения, будь Бен один, дело быстро закончилось бы обычным путем. Но присутствие его спутницы не позволило ни тому, ни другому спустить курок. Судя по всему, Бен не был трусом.

Таким образом, как вы видите, женщина иногда мешает столкновению между мужчинами, а не вызывает его. Но не сознательно и не по доброй воле. Кодексов для нее не существует.

Через пять миль мы добрались до Чендлера, одного из грядущих городов Запада. Лошади и преследователей, и преследуемых были голодны и измучены. Только одна гостиница грозила людям и манила скотину, мы все четверо встретились в столовой по зову громадного колокола, чей гудящий звон давно уже расколол небесный свод. Комната была меньше, чем в Гатри.

Когда мы принялись за яблочный пирог — как переплетаются бурлеск и трагедия! — я заметил, что Сэм разглядывает пару в углу напротив. На девушке было то же коричневое платье с кружевным воротничком и манжетами; вуаль по-прежнему закрывала ее лицо. Мужчина низко склонил над тарелкой коротко остриженную голову.

Я услышал, как Сэм пробормотал не то мне, не то самому себе:

— Есть правило, что нельзя убивать мужчину в присутствии женщины. Но нигде, черт побери, не сказано, что нельзя убить женщину в присутствии мужчины!

И, прежде чем я успел понять, к чему ведет это рассуждение, он выхватил кольт и всадил все шесть пуль в коричневое платье с кружевным воротничком и манжетами и с плиссированной юбкой. За столом девушка в мужском костюме уронила на скрещенные руки голову, лишенную, как и сама ее жизнь, былой своей красы и гордости. А сбежавшиеся люди поднимали с пола труп Вена Тэтема в женском платье, которое дало возможность Сэму формально соблюсти требования кодекса.

 

По первому требованию

В те дни скотовода были помазанниками. Они были самодержцами стад, повелителями пастбищ, лордами лугов, грандами говядины. Они могли бы разъезжать в золотых каретах, если бы имели к этому склонность. Доллары сыпались на них дождем. Им даже казалось, что денег у них гораздо больше, чем прилично иметь человеку. Ибо после того, как скотовод покупал себе золотые часы с вделанными в крышку драгоценными камнями такой величины, что они натирали ему мозоли на ребрах, обзаводился калифорнийским седлом с серебряными гвоздиками и стременами из ангорской кожи и ставил даровую выпивку в неограниченном количестве всем встречным и поперечным — куда ему еще было тратить деньги?

Те герцоги лассо, у которых имелись жены, были не столь ограничены в своих возможностях по части освобождения от излишков капитала. Созданный из адамова ребра пол на этот счет более изобретателен, и в груди его представительниц гений облегчения кошельков может дремать годами, не проявляясь за отсутствием случая, но никогда, о мои братья, никогда он не угасает совсем!

Вот как случилось, что Длинный Билл Лонгли, гонимый женой человек, покинул заросли чапарраля возле Бар Серкл Бранч на Фрио и прибыл в город, дабы вкусить от более утонченных радостей успеха. У него имелся капитал этак в полмиллиона долларов, и доходы его непрерывно возрастали.

Все свои ученые степени Длинный Бил получил в скотоводческом лагере и на, степной тропе. Удача и бережливость, ясная голова и зоркий глаз на таящиеся в телке достоинства помогли ему подняться от простого ковбоя до хозяина стад. Потом начался бум в скотопромышленности, и Фортуна, осторожно пробираясь среди колючих кактусов, опорожнила рог изобилия, на пороге его ранчо.

Лонгли построил себе роскошную виллу в маленьком западном городке Чаппарозе. И здесь он обратился в пленника, прикованного к колеснице светских обязанностей. Он обречен был стать столпом общества. Вначале он брыкался, как мустанг, впервые загнанный в корраль, потом со вздохом повесил на стену шпоры и арапник. Праздность тяготила его, время девать было некуда. Он организовал в Чаппарозе Первый Национальный банк и был избран его президентом.

Однажды в банке появился невзрачный человечек, с геморроидальным цветом лица, в очках с толстыми стеклами, и просунул в окошечко главного бухгалтера служебного вида карточку. Через пять минут весь штат банка бегал и суетился, выполняя распоряжения ревизора, прибывшего для очередной ревизии.

— Этот ревизор, мистер Дж. Эдгар Тодд, оказался весьма дотошным.

Закончив свои труды, ревизор-надел шляпу и зашел в личный кабинет президента банка, мистера Уильяма Р. Лонгли.

— Ну, как делишки? — лениво протянул Билл, умеряя свой низкий, раскатистый голос. — Высмотрели какое-нибудь тавро, которое вам не по вкусу?

— Отчетность банка в полном порядке, мистер Лонгли, ответил ревизор. — И ссуды все оформлены согласно правилам, за одним исключением. Тут есть одна очень неприятная бумажка — настолько неприятная, что я думаю, вы просто не представляли себе, в какое тяжелое положение она вас ставит. Я имею в виду ссуду, в десять тысяч долларов с уплатой по первому требованию, выданную вами некоему Томасу Мервину. Она не только превышает ту максимальную сумму, какую вы по закону имеете право выдавать частным лицам, но при ней нет ни поручительства, ни обеспечения. Таким образам, вы вдвойне нарушили правила о национальных банках и подлежите уголовной ответственности. Если я доложу об этом Главному контролеру, что я обязан сделать, он, без сомнения, передаст дело в департамент юстиции, и вас привлекут к суду. Положение, как видите, весьма серьезное.

Билл Лонгли сидел, откинувшись в своем вращающемся кресле, вытянув длинные ноги и сцепив руки на затылке. Не меняя позы, он слегка повернул кресло и поглядел ревизору в лицо. Тот с изумлением увидел, что жесткий рот банкира сложился в добродушную улыбку и в его голубых глазах блеснула насмешливая искорка. Если он и сознавал серьезность своего положения, по его виду это не было заметно.

— Ну да, конечно, — промолвил он, с несколько даже снисходительным выражением, — вы ведь не знаете Томаса Мервина. Про эту ссуду мне все известно. Обеспечения при ней нет, только слово Тома Мервина. Но я уже давно приметил, что если на слово человека можно положиться, так это и есть самое верное обеспечение. Ну да, я знаю. Правительство думает иначе. Придется мне, значит, повидать Тома Мервина насчет этой ссуды.

У ревизора стал такой вид, как будто его геморрой внезапно разыгрался. Он с изумлением воззрился на степного банкира сквозь свои толстые стекла.

— Видите ли, — благодушно продолжал Лонгли, не испытывая, видимо, и тени сомнения в убедительности своих аргументов, Том прослышал, что на Рио-Гранде у Каменного брода продается стадо двухлеток, две тысячи голов по восемь долларов за каждую. Я так думаю, что это старый Леандро Гарсиа перегнал их контрабандой через границу, ну и торопился сбыть с рук. А в Канзас-Сити этих коровок можно продать самое меньшее по пятнадцать долларов. Том это знал, и я тоже. У него наличных было шесть тысяч, ну я и дал ему еще десять, чтобы он мог обстряпать это дельце. Его брат Эд погнал все стадо на рынок еще три недели тому назад. Теперь уж вот-вот должен вернуться. Привезет деньги, и Том сейчас же заплатит.

Ревизор с трудом мог поверить, своим ушам. По-настоящему, он должен был бы, услышав все это, немедленно пойти на почту и телеграфировать Главному контролеру. Но он этого не сделал. Вместо того он произнес прочувствованную и язвительную речь. Он говорил целых три минуты, и ему удалось довести банкира до сознания, что он стоит на краю гибели. А затем ревизор открыл перед ним узкую спасительную лазейку.

— Сегодня вечером я отправляюсь в Хиллдэл, — сказал он Биллу, — ревизовать тамошний банк. На обратном пути заеду в Чаппарозу. Завтра, ровно в двенадцать, буду у вас в банке. Если ссуда к тому времени будет уплачена, я не упомяну о ней в отчете. Если нет, я вынужден буду исполнить свой долг.

Засим ревизор раскланялся и удалился.

Президент Первого Национального банка еще с полчаса посидел, развалясь, в своем кресле, потом закурил легкую сигару и направился в контору Томаса Мервина. Мервин, по внешности скотовод в парусиновых штанах, а по выражению глаз склонный к созерцательности философ, сидел, положив ноги на стол, и плел кнут из сыромятных ремней.

— Том, — сказал Лонгли, наваливаясь на стол, — есть какие-нибудь вести об Эде?

— Пока нету, — ответил Мервин, продолжая переплетать ремешки. — Денька через два-три, наверно, сам приедет.

— Сегодня у нас в банке был ревизор, — продолжал Билл. Лазил по всем углам, как увидал твою расписку, так и встал на дыбы. Мы-то с тобой знаем, что тут все в порядке, но, черт его дери, все-таки это против банковских правил. Я рассчитывал, что ты успеешь заплатить до очередной ревизии, но этот сукин сын нагрянул, когда его никто не ждал. У меня-то сейчас наличных, как на грех, ни цента, а то бы я сам за тебя заплатил. Он мне дал сроку до завтра; завтра, ровно в полдень, я должен либо выложить на стол деньги вместо этой расписки, либо...

— Либо что? — спросил Мервин, так как Билл запнулся.

— Да похоже, что тогда дядя Сэм лягнет меня обоими каблуками.

— Я постараюсь вовремя доставить тебе деньги, — ответил Мервин, не поднимая глаз от своих ремешков.

— Спасибо, Том, — сказал Лонгли, поворачиваясь к двери. — Я знал, что ты сделаешь все, что возможно.

Мервин швырнул на пол свой кнут и пошел в другой банк, имевшийся в городе. Это был частный банк Купера и Крэга.

— Купер, — сказал Мерлин тому из компаньонов, который носил это имя, — мне нужно десять тысяч долларов. Сегодня или, самое позднее, завтра утром. У меня здесь есть дом и участок земли, стоимостью в шесть тысяч долларов. Вот пока что все мои обеспечения. Но у меня на мази одно дельце, которое через несколько дней принесет вдвое больше.

Купер начал покашливать.

— Только, ради бога, не отказывайте, — сказал Мервин. Я, понимаете ли, взял ссуду на десять тысяч. С уплатой по первому требованию. Ну, и вот ее потребовали. А с этим человеком, что ее потребовал, я десять лет спал под одним одеялом у костра в лагерях и на степных дорогах. Он может потребовать все, что у меня есть, и я отдам. Скажет — дай всю кровь, что есть у тебя в жилах, и ему не будет отказа. Ему до зарезу нужны эти деньги. Он попал в чертовский... Ну, одним словом, ему нужны деньги, и я должен их достать. Вы же знаете, Купер, что на мое слово можно положиться.

— Безусловно, — с изысканной любезностью ответил Купер. — Но у меня есть компаньон. Я не волен сам распоряжаться ссудами. А кроме того, будь у вас даже самые верные обеспечения, мы все равно не могли бы предоставить вам ссуду раньше чем через неделю. Как раз сегодня мы отправляем пятнадцать тысяч долларов братьям Майерс в Рокделл для закупки хлопка. Посыльный с деньгами выезжает сегодня вечером по узкоколейке. Так что временно наша касса пуста Очень сожалею, что ничем не можем вам служить.

Мервин вернулся к себе, в маленькую, спартански обставленную контору, и снова принялся плести свой кнут. В четыре часа дня он зашел в Первый Национальный банк и оперся о барьер перед столом Билла Лонгли.

— Постараюсь, Билл, достать тебе эти деньги сегодня вечером, то есть я хочу сказать, завтра утром.

— Хорошо, Том, — спокойно ответил Лонгли. В девять часов вечера Том Мервин крадучись вышел из своего бревенчатого домика. Дом стоял на окраине города, и в такой час здесь редко кого можно было встретить. На голове у Мервина была шляпа с опущенными полями, за поясом два шестизарядных револьвера. Он быстро прошел по пустынной улице и двинулся дальше по песчаной дороге, тянувшейся вдоль полотна узкоколейки. В двух милях от города, у большой цистерны, где поезда брали воду, он остановился, обвязал нижнюю часть лица черным шелковым платком и надвинул шляпу на лоб.

Через десять минут вечерний поезд из Чаппарозы на Рокделл замедлил ход возле цистерны.

Держа в каждой руке по револьверу, Мервин выбежал из-за кустов и устремился к паровозу. Но в ту же минуту две длинных могучих руки обхватили его сзади, приподняли над землей и кинули ничком в траву. В спину ему уперлось тяжелое колено, железные пальцы стиснули его запястья. Так его держала словно малого ребенка, пока машинист не набрал воду и поезд, все убыстряя ход, не исчез вдали. Тогда его отпустили, и, поднявшись на ноги, он увидел перед собой Билла Лонгли.

— Это уж. Том, больше, чем требуется, — сказал Лонгли. — Я вечером встретил Купера, и он рассказал мне, о чем вы с ним говорили. Тогда я пошел к тебе и вдруг вижу, ты куда-то катишь, с пистолетами. Ну, я тебя и выследил. Идем-ка домой.

Они повернулись и рядышком пошли к городу.

— Я ничего другого не мог придумать, — помолчав, сказал Том. — Ты потребовал свою ссуду — и я старался выполнить обязательство. Но как же теперь, Билл? Что ты станешь делать, если тебя завтра цапнут?

— А что бы ты стал делать, если бы тебя сегодня цапнули? — осведомился Лонгли.

— Вот уж не думал, что буду когда-нибудь лежать в кустах и подкарауливать поезд, — задумчиво промолвил Мервин. — Но ссуда с возвратом по первому требованию — это дело совсем особое. Дал слово — значит, свято. Слушай, Билл, у нас еще двенадцать часов впереди, пока этот шпик на тебя насядет. Надо во что бы то ни стало раздобыть деньги Не попробовать ли... Батюшки! Голубчики! Том! Слышишь?..

Мервин пустился бежать со всех ног, и Лонгли за ним, хотя ничего как будто не произошло — только откуда-то из темноты доносился не лишенный приятности свист: кто-то старательно насвистывал меланхолическую песенку "Жалоба ковбоя".

— Он только ее одну и знает, — крикнул на бегу Мервин. Держу пари...

Они уже были у крыльца. Том ударом ноги распахнул дверь и споткнулся о старый чемодан, валявшийся посреди комнаты. На кровати лежал загорелый молодой человек с квадратным подбородком, весь в дорожной пыли, и попыхивал коричневой сигаретой.

— Ну как, Эд? — задыхаясь, воскликнул Мервин.

— Да так, ничего себе, — лениво ответствовал этот деловитый юноша. — Только сейчас приехал, в девять тридцать. Сбыл всех подчистую. По пятнадцать долларов. Э, да перестаньте же пинать ногами мой чемодан! В нем зелененьких на двадцать девять тысяч, можно было, кажется, обращаться с ним поделикатнее!

Ссылки

[1] Юта, или юте — индейское племя юта-ацтекской языковой семьи, в которую входили также команчи, шошоны, пайюты, хопи и др. племена

[2] Граница, или фронтир, в истории США — постоянно продвигающаяся на запад граница между территорией, захваченной белыми, и «дикими» землями индейцев.

[3] Кит (Кристофер) Карсон — знаменитый охотник и следопыт; участник Гражданской войны и войны с Мексикой; несмотря на малый рост — около 1,5 м, пользовался огромным уважением белых и индейцев (они его называли Метатель Лассо); в честь него названы города — Кит-Карсон в штате Колорадо, Карсон-Сити в Неваде.

[4] Пони — на Юго-Западе США так называли выведенную индейцами породу лошадей, обычно пятнистых (другое название — пинто).

[5] Арапахо — индейское племя алгонкинской языковой семьи.

[6] Сиу — языковая семья, насчитывающая 68 племен: «сиу» — это сокращение слова «надовесиу», что на языке племени оджибве, жившего рядом с сиу, означает «змеи»; от оджибве это название переняли французские торговцы; основная группа племен сиу — дакота, что означает «семь костров совета».

[7] Шайены, или чейены (на языке сиу — «люди чужого языка»; самоназвание: дзи-тис-тас — «наши люди») — большое племя алгонкинской языковой семьи.

[8] Бушель— мера сыпучих тел в Англии и США; 1 американский бушель = 35,2 литра.

[9] "Эри-канал» — народная песня типа частушек с большим числом куплетов, часто неприличных.

[10] Белфаст — главный город Северной Ирландии (часть Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии), Дублин — столица государства Ирландия.

[11] Дэниел Бун — знаменитый охотник и проводник, открыл Кентукки. Замечательный силач, добродушный шутник. Случайно убит в 1820 г. Прообраз Кожаного Чулка из романов Купера.

[12] Томас Джефферсон — президент США в 1801 -1809 гг. Луизиана — владения Франции на территории нынешних США (по Миссисипи от границы с Канадой на севере до Мексиканского залива на юге).

[13] 30 человек под командованием офицеров Льюиса и Кларка прошли шесть тысяч миль через северо-западную часть территории нынешних США в 1804-1806 годах и вышли к Тихому океану.

[14] Легины — кожаные гетры, доходящие до верха бедра.

[15] Натчезы, или натчи — племя из группы крик («индейцы ручья Очизи») мускогской языковой семьи.

[16] Время правления в Англии королевы Елизаветы I (1558-1603), известное географическими открытиями, войнами против Испании в Европе (разгром «Непобедимой Армады») и Вест-Индии.

[17] Полковник Джеймс Боуи, один из героев битвы при форте Аламо, в которой несколько десятков техасцев пытались отразить нападение пятитысячного отряда мексиканцев и погибли все до одного — сам Боуи, знаменитейший охотник Дэви Крокетт, Баррет Трэвис и другие, ставшие национальными героями; изобрел «нож Боуи» — особый охотничий нож с лезвием длиной 22-37см, широко распространенный на Западе.

[18] Фрэнсис Дрейк — английский мореплаватель, вторым после Магеллана совершивший кругосветное путешествие (1577— 1580); «королевский пират», которого королева Елизавета за победы над испанцами произвела в рыцари, адмирал, фактический руководитель разгрома «Непобедимой Армады».

[19] Мартин Фробишер, Джон Хокинс (в старых книгах можно встретить написание Гаукинс) и его сын Ричард — знаменитые английские каперы, грабившие испанцев в Вест-Индии; капер — владелец частного корабля, получивший от правительства патент на боевые действия против судов противника.

[20] Джим Бриджер — известный траппер, первопроходец, проводник и разведчик на службе армии. Был дружен с индейцами, носил среди них прозвище «Одеяло».

[21] Лодки из березовой коры — каноэ — использовали индейцы; белые обычно выдалбливали лодки из стволов тополя.

[22] В дешевые сорта виски, особенно для торговли с индейцами, добавляли красный перец, табак, мыло, головы гремучих змей и даже небольшое количество стрихнина.

[23] Аллеганские горы — хребет в восточной части США, проходящий по штатам Западная Вирджиния и Пенсильвания.

[24] Мэриленд — один из восточных штатов, выходящий к побережью Атлантического океана.

[25] "Шато-Марго» — сорт французского вина.

[26] Джон Джейкоб Астор (1763-1848) — знаменитый американский миллионер; занимался торговлей мехами, чаем, спекуляцией земельными участками, преимущественно в восточных штатах и на Среднем Западе.

[27] Пеммикан (от слова из языка кри «пими-окан» — «род жира») — прессованная смесь растертых в порошок ягод, бизоньего или оленьего мяса и жира; обычная дорожная пища индейцев.

[28] Гуттаперча — похожее на каучук упругое вещество, получаемое из свернувшегося млечного сока некоторых тропических растений; широко использовалась в быту и технике.

[29] Бригем Янг (1801-1877) — вождь мормонов («Святых») после смерти основателя секты Д. Смита (1805-1844), объявленного «пророком Мормоном». Религия мормонов — смесь элементов христианства, буддизма, мусульманства. Мормоны практиковали многоженство.

[30] Переселение индейцев — 28.05.1830 президент Эндрю Джексон (носивший среди индейцев прозвище «Острый Нож») издал закон о переселении южных индейцев — чероков, чикасо, чокто, криков и семинолов — за Миссисипи; целью этого было освободить богатые южные земли для поселенцев и плантаторов.

[31] Кайова — крупная группа племен атапаскской языковой семьи, насчитывавшей 53 племени; в эту же семью входили навахо и апачи.

[32] Вашингтон Ирвинг (1783-1859) — американский писатель, зачинатель жанра романтизма и новеллы в США.

[33] Травуа (фр.) — волокуша из жердей, в которую индейцы впрягают лошадей (до появления лошадей — собак); использовалась для перевозки свернутых типи (вигвамов), домашней утвари и т. п., так как колесными повозками индейцы не пользовались.

[34] Барабанные винтовки появились очень скоро после изобретения Джоном Пирсоном револьвера и выпуска первых револьверов Кольта «Паттерсон» (1836 г.); некоторые модели выпускались серийно; известные единичные образцы с емкостью барабана до 25 зарядов; вытеснены магазинными винтовками, так как уступали им по скорости заряжания.

[35] Мерсед — река в Калифорнии, правый приток р. Сан-Хоакин.

[36] Пеппербокс (перечница), «кофейная мельница» или бюндель-револьвер — многоствольный капсюльный пистолет с вращающейся связкой стволов (цилиндром), заряжавшийся с дула; вытеснен более легким и удобным револьвером (у револьвера один неподвижный ствол, а вращается только многозарядный патронник — барабан, заряжающийся с казенной части).

[37] Материнская Жила — главная жила какого-либо месторождения (здесь речь идет о месторождении золота в Калифорнии, открытом в 1848 году).

[38] Фриско — разговорное название города Сан-Франциско.

[39] Фулл, или «фулл-хауз» — три карты одного достоинства плюс пара карт другого достоинства у одного игрока; в описываемом варианте покера фулл — самая сильная выигрышная комбинация. Сила фулла определяется достоинством трех одинаковых карт, следовательно, у Клива на руках абсолютный выигрыш.

[40] Союзом называлось объединение северных штатов; Конфедерация южных штатов была провозглашена 4 февраля 1861 г. на конгрессе в Монтгомери, штат Алабама; ее президентом был избран Джефферсон Дэвис; Гражданскую войну начали мятежники-южане 12 апреля 1861 г., обстреляв форт Самтер.

[41] Неточность у автора: действие первой части романа происходит в 1845 году, действие этой главы — во второй половине 1861 года, то есть не через 20, а через 16 лет.

[42] 21 июля 1861 года в битве при Манассасе на реке Булл-Ран войска южан под руководством генерала Роберта Ли одержали победу над северянами, которыми командовал генерал Макдоуэл; армия Сою за отступила к Вашингтону.

[43] Автор описывает битву у церкви Шайло на Совином ручье неподалеку от реки Теннесси в апреле 1862 года, в которой победили северяне.

[44] Английский генерал Брэддок возглавлял поход против индейцев, организованный без учета индейской тактики, несмотря на предостережения офицера милиции Джорджа Вашингтона — будущего первого президента США (1789-1797) — и знаменитого следопыта Дэниела Буна. Вождь племени оттава Понтиак (около 1720 -1769) полностью разгромил 1400 вооруженных артиллерией англичан, хотя у него было всего 600 воинов. Генерал Брэддок погиб в битве.

[45] Уильям Текумзе Шерман (1820-1891), генерал северян, участник сражений при Манассасе (на р. Бул-Ран), Виксберге, Чаттануге, руководитель победного «марша к морю», впоследствии -главнокомандующий вооруженных сил США.

[46] Улисс Симпсон Грант (1822-1885) — главнокомандующий северян, впоследствии 18-й президент США (1869-1877)

[47] Сассафрас — американский лавр.

[48] Битва при Чикамоге 19-20 сентября 1863 года закончилась победой южан.

[49] Марш к морю — глубокий прорыв соединением войск Союза под командованием Шермана на территорию конфедератов в конце 1864 — начале 1865г.; 2 сентября 1864г. ими была взята Атланта, 21 декабря — Саванна, 18 февраля 1865 г. — Колумбия. 3 апреля северяне заняли столицу Конфедерации Ричмонд, а 9 апреля войска мятежников под командованием генерала Ли сдались Гранту при Аппоматтоксе.

[50] "Пони-экспресс» — скорая (по тем временам) почтовая система, использующая гонцов и сменных пони; письма из Нью-Йорка в Сан-Франциско доставлялись за десять дней; в частности, такая система работала в 1860-1862 годах между городами Сент-Джозеф (штат Миссури) и Сакраменто (штат Калифорния); сооружение тихоокеанской телеграфной линии между Сент-Луисом и Сан-Франциско завершено 25 октября 1861 года.

[51] Уильям Коди по прозвищу Буффало Билл — был почтальоном пони-экспресса, затем подрядился поставлять мясо строителям железной дороги; за полтора года убил 4280 бизонов; в конце 60-х годов участвовал в войнах с индейцами, с 70-х годов и до самой смерти в 1916г. гастролировал по всему миру с шоу «Зрелище Дикого Запада».

[52] Уэст-Пойнт — военная академия в США.

[53] Текумзе — вождь шауни, создал великий союз средне-западных и южных племен, чтобы предохранить их земли от вторжения белых. Это восстание с бесчеловечной жестокостью подавил генерал Эндрю Джексон, будущий президент США. Текумзе погиб в одной из битв во время войны 1812 г.

[54] Гуанах Паркер — метис, вождь квахади-команчей, возглавлял их в последней борьбе за сохранение пастбищ и бизонов, закончившейся поражением индейцев в 1875 г.

[55] Трансконтинентальную железную дорогу строили, начиная с 1862 года, две компании: «Сентрал пасифик» («Центральная тихоокеанская») с запада и «Юнион пасифик» («Союзная тихоокеанская») с востока; между компаниями шла жестокая конкурентная борьба с бесконечными интригами, подкупами политиков и т. п.; две линии были состыкованы в 1869 г. в городке Проментри-Пойнт (штат Юта).

[56] Оседж (французское название; самоназвание — самон-важаже, то есть «приносящие весть») — племя из языковой семьи сиу.

[57] Ганфайтер — буквально «боец с револьвером» — человек, благодаря особым природным данным и тренировкам достигший чрезвычайной меткости и быстроты в пользовании револьвером; многие знаменитые ганфайтеры были шерифами и маршалами, другие -наемными убийцами и бандитами.

[58] 0,56 и 0,54 дюйма, то есть 14,2 и 13,7 миллиметра.

[59] Брунгильда — одна из главных героинь древнегерманского героического эпоса; в сагах — валькирия, в «Песне о Нибелунгах» — королева Исландии.

[60] Модоки — индейское племя из группы пенути, подгруппа сахаптинов.

[61] Чайнтаун — китайский квартал.

[62] Баснословно богатая залежь серебра и золота, открытая в 1857г. в Вирджиния-Сити, Невада; со временем название стало нарицательным для обозначения богатых залежей.

[63] Браунс-Хоул, Браунова Дыра — известная на западе долина в горах, где часто скрывались преступники («бандитское гнездо»).

[64] Кобуру, висящую на поясе, привязывают внизу к ноге, чтобы револьвер был всегда в нужном положении — тогда его можно выхватить быстрее.

[65] Лев — в Америке львы не водятся; горным львом часто называют пуму (кугуара).

[66] Пима — группа индейских племен, населявших преимущественно юго-запад нынешней территории США: папаго, невоме, опата, тарахумара, каита, кора, уичоли, тепекано, тепехуана, кио.

[67] Кастрюльная Рукоятка — узкий участок территории одного штата, врезающийся в территорию другого штата; здесь имеется в виду Техасская Кастрюльная Рукоятка.

[68] Маршал — начальник полиции города, шериф — начальник полиции округа (округ — административное подразделение штата).

[69] Джесси Джеймс— жестокий бандит, грабитель и убийца, которого молва и пресса пытались представить благородным разбойником, американским Робин Гудом.

[70] Дикий Билл Хикок — Джеймс Батлер Хикок (1837-1876), знаменитый ганфайтер; был погонщиком мулов, кучером фургона и почтового дилижанса, проводником и следопытом на службе у армии, позже — констеблем, шерифом и маршалом в разных местах. Слава Хикока изрядно раздута прессой.

[71] Нэйшен — старое название Оклахомы.

[72] рейнджеры — конная полиция в Техасе; в настоящее время — диверсионно-разведывательные формирования армии США.

[73] Винтовки Спенсера имели размещенный внутри приклада трубчатый магазин с расположением патронов друг за другом по одной продольной оси.

[74] Маршал Соединенных Штатов — должностное лицо, обладающее исполнительной и полицейской властью на определенной территории; занимается расследованием преступных деяний, связанных с нарушением федеральных законов.

[75] Эндрю Джексон (1767-1845), генерал, седьмой президент США (1829— 1837). Во время англо-американской войны 1812-1814 гг. командовал действиями против индейцев племени крик в Джорджии и Алабаме и многими другими карательными операциями. Получил от индейцев красноречивое прозвище «Острый нож».

[76] Польза сомнений — юридическое правило, согласно которому сомнение толкуется в пользу обвиняемого.

[77] Дерринджер — крупнокалиберный пистолет небольших размеров, иногда двухствольный; назван по имени оружейного мастера Генри Дерринджера; использовался как потайное оружие.

[78] "жучок» — используемое шулерами устройство, удерживающее карты под столом; «зеркало» — гладкий блестящий предмет, лежащий на столе, в котором отражается нижняя поверхность сдаваемой карты (иногда использовался шлифованный серебряный доллар с вогнутой поверхностью); «читатель» — крапленые карты; «сдача второй» — трюк при раздаче карт, когда шулер сдает не верхнюю карту, а вторую, а известную ему верхнюю оставляет себе или партнеру.

[79] Донки — по-английски «осел»; это жаргонное название вспомогательного двигателя перешло в русскую морскую терминологию в форме «донка».

[80] Прием охоты на бизонов: убивают быка-вожака, а потом каждое животное, которое пытается занять место впереди стада; как правило, бизоны, почуяв кровь первого убитого быка, отказываются покинуть это место, и их легко перебить.

[81] Кухонный фургон — фургон с провизией для ковбоев, спальными скатками и личными вещами, дровами, кухонной утварью; такой фургон сопровождает команду ковбоев при объездах, перегонах гуртов и другой работе вдали от ранчо.

[82] Гомстедер — фермер из переселенцев; по закону от 20 мая 1862 г. («Гомстед-акт») любой гражданин США или иммигрант мог за символическую плату в 10 долларов получить гомстед — участок земли площадью 65 га (160 акров); если он обрабатывал его в течение пяти лет, официально подтверждалось право собственности, и участок переходил в полную собственность гомстедера.

[83] Седельная скатка — скатка из одеял, привязываемая поперек седла сразу позади вилки, чтобы помочь всаднику плотнее сидеть в седле; седельная вилка — передняя часть деревянной основы седла, поддерживающая седельный рог.

[84] Стетсон (или «Джон Би») — ковбойская широкополая шляпа, называемая по фамилии производителя, Джона Б. Стетсона.

[85] Гонт — кровельная дощечка типа деревянной черепицы, с усом с одной стороны и пазом с другой, куда входит ус соседней дощечки.

[86] Шайенн — город на юго-востоке Вайоминга, Додж-Сити — город в штате Канзас; действие происходит на севере Вайоминга.

[87] Штаты Теннесси, Миссисипи и Арканзас расположены в нижнем течении реки Миссисипи и граничат между собой.

[88] Имеется в виду ветхозаветная библейская заповедь «чти субботу»: «Шесть дней работай и делай всякие дела твои; а день седьмой — суббота Господу, Богу твоему. Не делай в оный никакого дела, ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни раба твоя, ни вол твой, ни осел твой, ни всякий скот твой, ни пришелец твой, который у тебя, чтобы отдохнул раб твой и раба твоя, как и ты» (Второзаконие, 5, 13; 5, 14).

[89] Бакборд — легкая четырехколесная повозка, платформа которой опирается на оси через длинные упругие доски (вместо рессор); на платформе имеется сиденье для кучера и низкие борта из металлических прутьев, к которым привязывают груз; на бакбордах ездили ранчеры, сельские почтальоны, врачи, торговцы и т. п.

[90] Дангери — хлопчатобумажная саржа.

[91] Недоуздок — уздечка без удил.

[92] Ударно-спусковые механизмы револьверов бывают одинарного (или простого) или двойного действия («самовзвод»). В первом случае перед каждым выстрелом нужно взвести курок (при этом одновременно поворачивается барабан). Во втором случае взвод курка и поворот барабана осуществляется при нажатии на спусковой крючок.

[93] Мушку спиливают со ствола, чтобы носить револьвер за поясом; тогда при быстром выхватывании нечему зацепиться.

[94] "Фронтиер» — одна из модификаций револьвера «Кольт» модели 1872 г. (калибр. 45, то есть 11, 43мм, длина ствола 140мм ).

[95] Шеридан — город в северной части штата Вайоминг.

[96] Чепсы (от исп. «чаппарахас») — широкий кожаный передник, разрезанный как штаны и имеющий внутренний каркас; надевается поверх одежды, застегивается на ногах ремешками и служит для защиты ног всадника при падении, от укусов лошади, а также от сучьев и колючек при езде среди чаппараля — зарослей карликового дуба и можжевельника; боковые крылья защищают бока лошади.

[97] По традиции вход в салун имеет декоративные двухстворчатые Дверцы в виде решетки высотой по грудь, открывающиеся в обе стороны, часто подпружиненные; иногда эти дверцы называют «крылья летучей мыши».

[98] Старк (англ.) — резкий, холодный, окоченевший.

[99] Птенчик, птенец — презрительная кличка, которой ковбои награждали поселенцев-фермеров; фермерский дом с огородом вокруг, обычно круглым в плане, обнесенным изгородью от скота, При взгляде с холма напоминал птичье гнездо.

[100] Приятели (испан.).

[101] Время бежит (лат.).

[102] По установленному обычаю (лат.).

[103] Ковбой (испан.).

[104] По библейской легенде, вавилонский царь Навуходоносор в наказание за гордость «отлучен был от людей, ел траву, как вол».

Содержание