История Индий

Лас Касас Бартоломе де

Завоевание Индий (так испанцы называли Южную и Центральную Америку) изображается реакционными испанскими историками как великая цивилизаторская миссия. Однако дошедшие до нас свидетельства участников и очевидцев завоевания решительно опровергают эту легенду. Особое место среди таких свидетельств занимает книга Бартоломе де Лас Касаса (1474–1566) «История Индий».

Основываясь на виденном и пережитом, писатель-гуманист Лас Касас показывает, что завоевание Индий представляло собой серию захватнических войн, сопровождавшихся массовым истреблением коренного населения — индейцев и хищническим разграблением природных богатств Латинской Америки. Проникнутая искренним сочувствием к индейцам, книга Лас Касаса содержит также обстоятельную характеристику их быта, нравов и культуры.

Книга Лас Касаса очень велика по объему, и опубликовать ее полностью не представляется возможным. В связи с этим составители отобрали для настоящего издания только те книги и главы «Истории Индий», в которых автор излагает события, непосредственно связанные с завоеванием Центральной и Южной Америки.

 

 

От редакции

Завоевание Индий (так испанцы называли Южную и Центральную Америку) изображается реакционными испанскими историками как великая цивилизаторская миссия. Однако дошедшие до нас свидетельства участников и очевидцев завоевания решительно опровергают эту легенду. Особое место среди таких свидетельств занимает книга Бартоломе де Лас Касаса (1474–1566) «История Индий».

Основываясь на виденном и пережитом, писатель-гуманист Лас Касас показывает, что завоевание Индий представляло собой серию захватнических войн, сопровождавшихся массовым истреблением коренного населения — индейцев и хищническим разграблением природных богатств Латинской Америки. Проникнутая искренним сочувствием к индейцам, книга Лас Касаса содержит также обстоятельную характеристику их быта, нравов и культуры.

Книга Лас Касаса очень велика по объему, и опубликовать ее полностью не представляется возможным. В связи с этим составители отобрали для настоящего издания только те книги и главы «Истории Индий», в которых автор излагает события, непосредственно связанные с завоеванием Центральной и Южной Америки.

Именно поэтому опущена вся первая книга, посвященная предыстории и истории завоевания Нового Света. Хотя эта книга представляет большой интерес, поскольку ее автор является одним из наиболее информированных историков открытия Америки, но в отличие от последующих книг повествование в первой основывается не на личных наблюдениях, а на литературных источниках и архивных материалах. К тому же история открытия Америки представляет собой самостоятельную проблему, и читатели, интересующиеся этим вопросом, имеют возможность познакомиться с фрагментами первой книги «Истории Индий» в специальном издании (Путешествия Христофора Колумба. Дневники. Письма. Документы. Изд. 4-е. М., 1961, стр. 304–341, 397–425).

Во второй и третьей книгах опущены те главы, в которых содержатся данные о пребывании Лас Касаса при испанском дворе, обширные исторические экскурсы и т. д.

Перевод «Истории Индий», осуществляемый в таком объеме впервые, выполнили: Д. П. Прицкер (книга II); А. М. Косс (книга III, главы 3–25, 109–167); З. И. Плавскин (книга III, главы 26–67); Р. А. Заубер (книга III, главы 68–108).

Примечания подготовили З. И. Плавскин и Д. П. Прицкер. Указатели — З. И. Плавскин.

 

В. Л. Афанасьев

Бартоломе де Лас Касас и его время

Рубежи больших исторических эпох всегда бывают периодами необычайно ускоренного, интенсивного развития общества, — периодами, когда все сферы человеческого бытия и сознания подвергаются грандиозной ломке, когда бурные революционные сдвиги, широко развертываясь в пространстве, оказываются максимально сжатыми во времени, когда все противоречия действительности достигают невиданной остроты и силы, преломляясь в судьбах классов и государств, целых народов и отдельных лиц. Лишь изредка такие рубежи эпох совпадают с рубежами столетий. Так было на грани XV и XVI веков, в течение нескольких десятилетий, оказавшихся переломными между средневековьем и новым временем.

Капиталистический способ производства, рождавшийся в тесных рамках уходящего строя, вызвал к жизни два класса — буржуазию и пролетариат, антагонистов еще более непримиримых, чем классы старого общества — феодалы и крестьянство. При этом прежние антагонизмы не были вытеснены новыми, а надолго остались рядом с ними, необычайно усложнив социальный облик европейского общества.

Новый эксплуататорский класс нес с собой многогранную и яркую культуру. Были созданы великие общечеловеческие ценности, наука и практика семимильными шагами двинулись вперед; казалось, что перед всем населением планеты открываются невиданные горизонты.

Но утонченная культура Возрождения сосуществовала с крепостной кабалой, полурабством и самым настоящим рабством десятков миллионов людей, а многие грандиозные предприятия того времени, раздвигавшие границы человеческого познания, нередко осуществлялись самыми варварскими методами и сопровождались кровавыми истребительными войнами.

Противоречие это особенно ярко проявилось в той важнейшей и неотъемлемой (а в ряде отношений — и определяющей) стороне многогранной действительности эпохи Возрождения, которая носит название Великих географических открытий. Эпитет «Великие» вполне ими заслужен: в результате этого удивительного по своей смелости, быстроте и размаху коллективного подвига мир «сразу сделался почти в десять раз больше. И вместе со старинными барьерами, ограничивавшими человека рамками его родины, пали также и тысячелетние рамки традиционного средневекового способа мышления». Но этот выросший на глазах одного поколения мир оказался миром невиданного по своим масштабам разбоя, порабощения и истребления целых народов. Наряду с героикой заря нового времени вобрала в себя зловещие краски старых и новых форм насилия.

Трагедия эпохи состояла в том, что одновременно с познанием вселенной и соединением разобщенных ветвей человечества — величайшим торжеством разума, сильнейшим толчком к новому подъему науки — на арену истории вышел отвратительный спутник зарождавшегося капиталистического строя — колониализм.

«…Это был тот „неведомый бог“, который взошел на алтарь наряду со старыми божествами Европы и в один прекрасный день одним махом всех их выбросил вон. Колониальная система провозгласила наживу последней и единственной целью человечества» [2] , ее появление означало, что «капиталистическое производство… вступило в стадию подготовки к мировому господству» [3] .

Зачинателями великих морских экспедиций, которые столь быстро привели к революционному перевороту в экономике Европы и в воззрениях европейцев на облик планеты, оказались Испания и Португалия, чья роль в мировой истории была до той поры сравнительно скромна. Случилось так, что именно эти страны, народы которых только что проявили удивительное, достойное преклонения упорство и мужество в долгой борьбе с чужеземными — арабскими — завоевателями, выступили теперь застрельщиками колониального разбоя.

И вот Испания, та страна, которая начала познание Западного полушария и одновременно снискала себе позорнейшую славу родоначальницы наиболее бесчеловечных форм колониализма, дала (среди целой плеяды довольно ординарных хронистов) едва ли не самого своеобразного историка своего времени. Он оказался одним из немногих летописцев той эпохи, которые донесли до нас суровую и неприкрашенную правду о чудовищной действительности первых десятилетий колониальной экспансии. В эпоху невиданного разгула самых низменных страстей он сумел подняться над предрассудками своего класса и по-своему, в своеобразной, обусловленной особенностями его эпохи и мировоззрения форме, возвысить голос в защиту первых жертв колониализма, в защиту угнетенных и обездоленных.

Этим историком был Бартоломе де Лас Касас. Он родился за пять лет до объединения Кастилии и Арагона — события, которое сразу выдвинуло Испанию в ряды европейских держав первого ранга, а умер девяносто два года спустя, когда уже была создана испанская колониальная империя и обнаружились первые признаки ее будущего краха.

Бартоломе де Лас Касас (1474–1566).

Гравюра Хосе Лопеса Энкиданоса.

Подводя итоги своего жизненного пути, Гете сказал: «У меня огромное преимущество благодаря тому, что я родился в такую эпоху, когда имели место величайшие мировые события, и они не прекращались в течение всей моей длинной жизни…». Эти слова могут быть с полным правом отнесены и к Бартоломе де Лас Касасу.

1

Источники наших сведений о жизни Бартоломе де Лас Касаса, особенно о ее первых трех десятилетиях, весьма скудны. Каких-либо документов, прямо указывающих на место и время его рождения, не сохранилось. Однако есть все основания утверждать, что будущий историк родился в столице Андалусии — Севилье. Об этом свидетельствуют не только почти все его биографы, но и он сам.

Точная дата рождения Лас Касаса не установлена. Однако поскольку достоверно известно и подтверждено документами, что хронист умер в 1566 г. и что при этом ему шел 92-й год, очевидно, что родился он в 1474 г. Дата эта безоговорочно принимается подавляющим большинством биографов Лас Касаса.

Бартоломе де Лас Касас был сыном дворянина Педро де Лас Касаса и его жены Беатрисы, урожденной Маравер-и-Сехарра. Согласно семейным преданиям, подтверждаемым некоторыми хрониками, далекие предки Лас Касасов — знатные французские дворяне — прибыли в Андалусию еще в первой половине XIII века из области Лимузен (Южная Франция) для участия в войнах реконкисты. В XIII–XIV веках Касасы фигурировали в числе знатнейших фамилий Севильи, располагали немалыми богатствами, занимали крупные посты в местной администрации. Но к середине XV века род Касасов обеднел, утратил значительную часть былого веса, и к моменту рождения Бартоломе его отец занимал сравнительно скромный пост судьи в Триане — плебейском, демократическом предместье Севильи, населенном по преимуществу морским и портовым людом, а также ремесленниками.

Детские и отроческие годы Лас Касаса прошли в Севилье. Здесь он получил, видимо, какое-то домашнее образование, а затем — где-то в самом конце 80-х годов — поступил в знаменитый Саламанкский университет (в его родном городе подобное учреждение откроется только в 1505 г.). К сожалению, не сохранилось никаких прямых свидетельств об обстоятельствах пребывания Лас Касаса в Саламанке, одном из крупнейших университетов Западной Европы, о том, как проходило в стенах этого рассадника передовых по тому времени идей становление Бартоломе де Лас Касаса как человека и ученого, какое место в его умственном развитии, в эволюции его характера, внутреннего облика и идеалов занял саламанкский период. Можно лишь кратко обрисовать ту идейную, научную атмосферу, которая сложилась в Саламанке в последние десятилетия XV века и в которой проходило первоначальное духовное и научное формирование будущего историка, борца и общественного деятеля.

В те годы «Иберийские Афины», как нередко называли свой старейший университет испанцы, находились на вершине расцвета и славы; питомцы Саламанки пользовались высокой научной репутацией далеко за пределами Кастилии.

В этом крупном учебном заведении, где обучалось от 6 до 7 тысяч студентов, преподавалось много различных дисциплин: право, философия, грамматика и риторика, география, космография, навигация, медицина, мораль, музыка, астрология, языки — латинский, греческий, еврейский, халдейский и арабский. Достаточно высок был по тем временам уровень преподавания. Некоторые из саламанкских ученых вели серьезные астрономические и геодезические исследования. Позже Саламанкский университет одним из первых принял и поддержал учение Коперника.

Вся деятельность Саламанки как учебного заведения и научного центра была поставлена на службу интересам складывавшегося испанского абсолютизма и направлена на удовлетворение нужд испанского государства, завершавшего в последней четверти XV века трудный путь своего воссоединения и переходившего к колониальной экспансии.

Среди саламанкской профессуры выделялись в те годы двое выдающихся гуманистов — испанец Элио Антонио де Небриха (1444–1522 гг.), крупнейший филолог и педагог, и итальянец Лючио Маринео да Бидино (1460–1533 гг.), юрист и историк. С ними, и вообще с учеными кругами Саламанки, был тесно связан другой итальянец — Пьетро Мартире д’Ангьера (1457–1526 гг.), будущий первый историк открытия Нового Света. Все трое — ученики известного итальянского гуманиста Джулио Помпонио Лэто — поддерживали между собой тесные дружеские и научные связи, были активными носителями и пропагандистами передовых для Испании гуманистических идей и составляли блестящий «итало-испанский триумвират», деятельность которого была тогда определяющей в идейной и научной жизни Саламанкского университета и даже имела общеиспанское значение.

Есть все основания полагать, что молодой Лас Касас — настойчивый и прилежный, как отмечают наши скудные источники, студент — слушал лекции членов «триумвирата» и таким образом приобщался к достижениям научной и философской мысли Возрождения. Надо при этом, однако, иметь в виду, что по своим взглядам представители «триумвирата» занимали место отнюдь не на левом крыле европейского гуманистического движения. Будучи учениками Лэто, они, однако, не разделяли материалистических, антихристианских и тем более атеистических воззрений своего наставника. В условиях испанской действительности конца XV — начала XVI века трудно было бы ожидать иного. Философская база испанского гуманизма была слаба и узка, а представители гуманистической научно-философской мысли немногочисленны и разобщены, особенно по сравнению с итальянскими. К тому же испанских гуманистов всегда отличала крайняя осторожность в вопросах религии.

Нельзя не принять во внимание и определенную внутреннюю связь, идейное родство испанских гуманистов вообще и «триумвиров» в частности с умеренным гуманизмом Эразма Роттердамского и Рейхлина. Если части гуманистов Италии были свойственны республиканские настроения, то здесь, в Испании, и Небриха, и Лючио Маринео, и Пьетро Мартире активно сотрудничали с королевским абсолютизмом и оценивали многие явления с ортодоксальных, верноподданнических позиций, что опять-таки было обусловлено специфическими условиями этой страны, переживавшей период победоносного окончания реконкисты и воссоединения под знаменем католической монархии.

Эти черты и особенности «триумвиров», задававших тон в университете, естественно, влияли на их молодых слушателей и учеников. Воспринято было все это и студентом Бартоломе де Лас Касасом — воспринято и сдобрено немалой дозой средневековой схоластики и католического фанатизма, ибо не только Небриха и Маринео воздействовали на умы и души саламанкского студенчества: даже тогда, в эпоху расцвета относительно передовых воззрений, в «Иберийских Афинах» сильны были позиции реакционного духовенства и обскурантов-богословов. Но в Саламанке было усвоено Лас Касасом, взращено в нем и нечто другое — то, что было общим для гуманистического движения в целом, для разных поколений, группировок и кружков гуманистов: искренний интерес к человеку и уважение к человеческой личности, неуклонное стремление в максимальной степени усвоить все лучшее из культурного наследия прошлого, неиссякаемая жажда познания современной действительности, страсть к изучению реального человека и окружающей его природы, разносторонность научных устремлений и постоянная творческая активность. Именно эти черты роднят Лас Касаса с его учителями и идейными предшественниками, именно эти качества, проявившиеся в полной мере лишь в зрелые годы, делают его достойным представителем Возрождения и позволяют говорить о его идеалах, — весьма противоречивых и не всегда четко выраженных — как об идеалах, «вспоенных гуманизмом». Но жить и действовать Лас Касасу пришлось в условиях совершенно особых — в такой обстановке и в такой среде, в каких никто из его идейных предшественников из гуманистического лагеря не находился и находиться не мог. И вот все лучшее из того, что было им усвоено в студенческие годы, придет в резкое противоречие с этой обстановкой, приведет зрелого Лас Касаса к конфликту со своим классом, со своей средой, поднимет его, после долгих и мучительных исканий, заблуждений и ошибок, на целую голову выше огромного большинства современников и сделает первым страстным борцом против колониализма, «подлинной совестью Испании». А тенденции умеренности и консерватизма, безоговорочное и безраздельное приятие церковных догматов предопределят меру расхождений гуманиста с современным ему обществом — с католической церковью и с короной как институтами; с религиозным мировоззрением Лас Касас в конфликт так и не вступил.

А пока идут своим чередом годы ученья. Видимо, в 1493 г. (точных данных снова нет) кончается пребывание Бартоломе на студенческой скамье, и со степенью баккалавра он начинает готовиться к получению следующей ученой степени — лиценциата прав, которой будущий историк был удостоен, видимо, в 1498 или 1499 г.

Об этих годах не сохранилось по существу никаких сведений; ничего не знаем мы и о том, где жил и чем занимался Лас Касас в последующие несколько лет, вплоть до отъезда в 1502 г. за океан.

2

Между тем в мире, в первую очередь в Испании и на просторах Атлантики, стремительно развивались события поистине грандиозного значения. Все, что происходило в те годы, давно подготавливалось самим ходом исторического развития, — и не только в Испании, но и в горазда большей степени далеко за ее пределами, по сути на всем том обширном пространстве Старого Света, которое включает большую часть Европы, значительные районы Азии и прилегающие к Средиземноморью и Индийскому океану страны Африки.

С одной стороны, медленно вызревавшие в недрах западноевропейского феодального общества капиталистические отношения достигают ко второй половине XV века такой стадии развития, когда резко возрастают потребности Европы в золоте как средстве обмена. В то же время как раз в этот период начинают иссякать старые источники поступления драгоценных металлов, и без того слишком скудные в сравнении с возросшими потребностями. «Открытие Америки, — писал Энгельс, — было вызвано жаждой золота, которая еще до этого гнала португальцев в Африку… потому что столь сильно развивавшаяся в XIV и XV вв. европейская промышленность и соответствовавшая ей торговля требовали больше средств обмена, чего Германия — великая страна серебра в 1450–1550 гг. — не могла доставить». Наконец, успехи товарного производства и торговли властно диктовали необходимость значительного расширения рынков, умножения торговых путей, ведущих из Западной Европы к источникам сырья, драгоценных металлов и дефицитных для Европы продуктов и изделий; среди таких дефицитных и особо ценных товаров не последнее место принадлежало дарам тропической природы — пряностям, а также разнообразным восточным предметам роскоши, которые все более и более привлекали верхушку западноевропейского общества.

С другой стороны, объективные условия, сложившиеся к началу второй половины XV века, не только не соответствовали тем потребностям, о которых было здесь сказано, но и прямо препятствовали их удовлетворению. Торговля со странами Востока, развивавшаяся со времен крестовых походов (XII–XIII вв.), осуществлялась по немногим и к тому же до предела растянутым путям — через Средиземное, Черное, Красное и Аравийское моря, страны Северной Африки, Передней Азии, Кавказ, Иран, Среднюю Азию. Дальность расстояний порождала многоступенчатость торговли, создавая звенья посредников; ужасающая медленность продвижения грузов, с многократной перевалкой их с судов на сухопутные караваны и снова на суда, увеличивала торговый риск; обилие границ приводило к многократному взиманию пошлин; торговля зависела от всяких случайностей и в первую очередь от разнообразных военных и политических событий на огромных пространствах Ближнего и Среднего Востока.

Все это создавало хронические затруднения и перебои в торговых связях и, главное, необычайно удорожало каждый кусок восточной ткани, каждый мешок с имбирем или корицей, каждую шкатулку с изделиями индийских и китайских ювелиров, — словом, любой товар, который в конце концов попадал в руки европейского потребителя. Происходил отлив драгоценных металлов из Европы. На протяжении длительного времени баланс европейских стран в торговле с Востоком был пассивным: золото — то самое золото, которого и без того так не хватало и в котором так нуждалась Европа, — уходило в Азию.

К середине XV века мощные военные и политические катаклизмы, потрясшие Восток, создали новые преграды торговым сношениям: окончательный распад монгольской державы, а затем и ряда государств, возникших на ее развалинах, нарушил караванную торговлю, а турецкие завоевания, завершившиеся разгромом Византии и взятием (в 1453 г.) Константинополя, блокировали торговлю между Средиземноморьем и Передней Азией. Иными словами, в то самое время, когда внутреннее развитие Западной Европы создавало предпосылки для необычайного оживления торговли, внешние факторы грозили привести ее к полному параличу.

Разрешить это противоречие можно было только одним способом: надо было проложить прямой путь из Европы в Индию, к островам Индонезийского (Малайского) архипелага и в Китай — путь, не требующий бесконечных перегрузок товаров, игнорирующий таможенные границы, избавляющий от всяких посредников-перекупщиков, не подверженный нападениям кочевников, не подвластный фирманам турецких султанов и произволу других восточных владык. Такой путь можно было проложить только по морям. Естественно-научные и технические предпосылки к снаряжению и осуществлению далеких морских экспедиций были налицо: постепенное усвоение учеными и практиками учения о шарообразности Земли; неуклонное совершенствование картографического искусства; появление каравеллы — морского корабля нового типа с такой системой парусов, которая обеспечивала возможность разнообразных маневров в открытом океане и позволяла плыть в бейдевинд — под острым углом к ветру (фактически — почти против ветра); изобретение и внедрение в навигационную практику компаса и других приборов.

Задача открытия и освоения морских путей на Восток была грандиозна по замыслу; еще более грандиозны были последствия, в значительной мере непредвиденные. Но почему выполнение этой задачи выпало на долю тех двух европейских стран — Испании и Португалии, которые по своему экономическому развитию, военной мощи и международно-политическому весу занимали в Европе XV века отнюдь не первые места?

Здесь сказались некоторые факторы географического и исторического порядка. Как известно, Испания и Португалия расположены на крайнем западе Европы, на ее атлантическом побережье. Значит, эти страны находились в максимальном по сравнению с другими частями Европы удалении от Азии; значит, посредников в торговле этих стран с Востоком оказывалось особенно много, а восточные товары, прежде чем достигали Испании и Португалии, «обрастали» максимальным количеством наценок.

Но вместе с тем это также значило, что у пиренейских стран был прямой выход к океану — к «Морю Мрака», как называли в средние века Атлантику; что у Испании и в особенности у Португалии связи с океаном были более давними, более прочными, более налаженными, нежели у многих других западноевропейских стран.

Наконец, здесь, в пиренейских странах, происходил тот же процесс, что и в других частях континента: медленно, но неуклонно пробивают себе дорогу товарно-денежные отношения, приближая момент, когда острейшая нехватка средств обмена — золота и серебра, совпав по времени с насильственным перекрытием ближневосточных торговых путей в страны Южной, Восточной и Юго-Восточной Азии, ввергнет государства Пиренейского полуострова в длительную полосу военно-колонизационных предприятий.

Португалия благодаря более раннему завершению реконкисты опередила Испанию в организации планомерной морской экспансии и именно этим доказала «свое право на отдельное существование». Уже с начала XV века португальцы настойчиво прокладывают морской путь на Восток, следуя по тому маршруту, который казался наиболее простым и естественным, — на юг вдоль западного побережья Африки, в надежде обогнуть затем этот таинственный континент (хотя никто в Европе не знал тогда, как далеко на юг простирается Африка), повернуть на восток или северо-восток и, перейдя Индийский океан (хотя опять-таки в Европе не были уверены, что Атлантический и Индийский океаны соединяются), достичь цели. Этот путь был окончательно проложен к исходу XV века. С самого начала освоения он находился в монопольном обладании у Португалии — ни одна держава не смела посылать свои корабли вдоль африканского побережья южнее параллели Канарских островов.

Силы же Испании почти на всем протяжении XV в. были целиком поглощены задачами завершения гораздо более длительной здесь реконкисты и объединения страны. В этих условиях испанцам долго нельзя было и думать о дальних морских походах и захватах. Однако предпосылки будущей колониальной экспансии были налицо и здесь. Как известно, в XV веке на Средиземном море «развилась в некотором роде мировая торговля». И тогда в юго-западной приморской области Испании — Андалусии — благодаря исключительно выгодному географическому положению стали более усиленно, нежели во внутренних районах страны, развиваться товарно-денежные отношения, внешняя торговля и морское судоходство. Именно отсюда, из Андалусии и ее столицы Севильи испанцы начали свою заморскую экспансию: на рубеже XIV и XV веков севильское дворянство сыграло главную роль в захвате Канарского архипелага, лежащего близ северо-западного побережья Африки, в истреблении и порабощении его коренного населения. Кстати говоря, в этой операции — прологе и миниатюрном прообразе будущей конкисты Нового Света — принимали самое активное участие предки Лас Касаса, один из которых — Альбер де Лас Касас — олицетворял и осуществлял «духовную конкисту», будучи первым епископом Канарских островов. В итоге в руках испанцев оказалась морская база, так пригодившаяся впоследствии, в эпоху открытия Америки, а участок Атлантического океана между юго-западной оконечностью Пиренейского полуострова и Канарами, именуемый в источниках того времени «Кастильским морем», не подпал под безраздельный контроль португальцев.

Итак, предпосылки заморской экспансии в Испании существовали, но до поры до времени объективные условия, связанные с особенностями исторического развития этой страны, не давали им проявиться в полной мере. О степени зрелости этих предпосылок говорит то, что «выход в океан» — первая экспедиция Колумба — имел место сразу после того, как прозвучали последние выстрелы реконкисты. В январе 1492 г. пала Гранада, а 3 августа того же года из андалусийского порта Палос вышла в смелый океанский поиск флотилия великого генуэзца. Перед нею стояла задача проложить иной, нежели методично осваиваемый португальцами и наглухо закрытый ими для любой другой державы морской маршрут в Восточную Азию. Был избран предложенный Колумбом западный вариант. В теоретическом отношении он был основан на двух посылках: на правильной, подлинно научной концепции шарообразности Земли и на неверной, ошибочной идее о том, что суша состоит лишь из трех континентов — Европы, Азии и Африки; что никаких других частей света нет и быть не может, что западные берега Европы и восточные берега Азии омываются водами одного и того же океана и что, следовательно, плывя от берегов Испании на запад, можно достичь Японии, Китая и Индии — тех самых вожделенных стран, к которым уже целое столетие подбирали ключи португальцы.

Но плавание горстки смелых мореходов, так тихо и незаметно начавшееся на рассвете 3 августа 1492 г., привело уже 12 октября к открытию грандиозному и совершенно неожиданному — настолько неожиданному, что его подлинный смысл так и не дошел до сознания самого автора смелого проекта — Христофора Колумба. Сначала было открыто множество неведомых островов; затем выяснилось, что острова эти опоясывают с востока какой-то континент, отдельные части которого начали понемногу вырисовываться перед испанскими мореплавателями начиная с третьей экспедиции Колумба (1498 г.). Общая картина долго еще оставалась туманной, но становилось все яснее, что вновь открытые земли не тождественны Азии, а затем, в 1513 г., было обнаружено, что за новым континентом лежит еще один океан — тот, что мы сейчас называем Тихим, и он-то, по всей вероятности, и простирается вплоть до восточных берегов подлинной, а не мнимой Азии.

Но сознание всегда нелегко расстается со старыми представлениями, и за новыми землями — за континентом и островными группами — надолго закрепляется в качестве официального название «Индии». Испанцы словно не могут отрешиться от мечты о достижении сказочных стран Среднего и Дальнего Востока. (Вот почему, кстати говоря, главный труд Лас Касаса, с основными разделами которого читатель знакомится в настоящем издании, озаглавлен автором «История Индий»).

Здесь уместно сделать небольшое отступление. То, что было только что сказано относительно генезиса замысла Колумба и целей его знаменитой первой экспедиции, — не что иное, как сжатое изложение основных положений той концепции истории открытия Нового Света, которая разделяется громадным большинством историков и историко-географов, в том числе советских. Вместе с тем уже давно (по сути с середины XVI века) в историографии существует и другая, так называемая «скептическая», концепция. В основе ее — мысль, что Колумб, отправляясь 3 августа 1492 г. в путь, уже располагал конкретными сведениями о наличии к западу от Атлантики земель, не тождественных Азии. В зарубежной колумбистике XX века сторонниками этой концепции выступали американец А. Виньо, аргентинец Ромуло Карбиа, француз М. Андрэ, в последнее время — испанец Р. Бальестер Эскалас. У нас на протяжении многих лет интенсивной разработкой указанной концепции занимался скончавшийся в 1965 г. Д. Я. Цукерник. Вокруг этого весьма интересного вопроса велась и ведется дискуссия, сколько-нибудь подробный разбор которой, однако, увел бы нас очень далеко от темы настоящей статьи.

Но вернемся в основное русло нашего изложения. Алчные пришельцы из Европы вскоре перестали сокрушаться по поводу того, что достигнута не подлинная Индия, а мнимая: если настоящих пряностей здесь не нашли, то зато главный предмет вожделения испанских рыцарей первоначального накопления — золото (а также серебро, жемчуг, драгоценные камни, ценные породы древесины, плоды, дичь, рыба, почвы и климат, благоприятные для плантационного разведения тропических культур, и многое, многое другое) — нашлось здесь в изобилии. Надо было только отнять его у тех, кто владел природными богатствами Нового Света — у коренных его обитателей, надо было заполучить дешевую рабочую силу для разработки россыпей и рудников, для ведения плантационного хозяйства, для строительства жилищ, укреплений, дорог, для переноски тяжелых грузов и для множества других работ и услуг. Такой рабочей силой сама метрополия — Испания конца XV — начала XVI в. — ни в какой мере не обладала: там тогда еще не было избыточного крестьянского населения, а, следовательно, не было и предпосылок для массовой крестьянской эмиграции и создания переселенческих колоний. Рабочая сила, и притом даровая, имелась в избытке на месте в лице племен и народов Нового Света, переживавших в своем большинстве стадию первобытнообщинного строя и лишь в некоторых областях континента — на Мексиканском плоскогорье, на полуострове Юкатан, в Перу — достигших раннеклассовой стадии.

На вновь открытых землях Испании нужны были в первую очередь военные кадры. Требовались люди, способные безжалостно подавить всякую попытку местного населения к сопротивлению или бегству, быстро овладеть тем или иным районом и изъять, не останавливаясь ни перед какими формами насилия, все золото, хранящееся в жилищах или тайниках. В захваченных и «замиренных» районах такие люди могли бы без колебаний лишать свободы и принуждать к любому, самому тяжелому физическому труду всех мало-мальски к этому труду пригодных, обрушивая на порабощенных самые суровые кары, вплоть до садистских пыток и мучительных казней, за малейшее проявление непокорности и протеста. Такими «кадрами» Испания обладала в избытке, как, пожалуй, ни одна другая европейская страна в то время.

Мы не случайно несколько раз настойчиво напоминали о таких испанских внутриполитических событиях последней четверти XV века, как окончание реконкисты и восстановление государственного единства. События эти явились одной из важнейших предпосылок не только самого открытия Нового Света, но и в особенности конкисты — той серии военно-колонизационных походов, которая, начавшись по существу в декабре 1492 г. (когда Колумб соорудил на острове Гаити форт Навидад — первое поселение европейских колонизаторов по ту сторону Атлантики), привела к захвату Испанией (к середине XVI века) всего Вест-Индского архипелага, всей Центральной Америки, части Северной и доброй половины Южной. Более того, то обстоятельство, что именно в конце XV в. имело место завершение реконкисты и борьбы за государственное единство, дает ответ на вопрос, почему именно Испания выступила пионером практического освоения трансатлантических морских путей и в особенности территориальных захватов и колониального разбоя в Америке.

Реконкиста (длительный, многовековый процесс обратного завоевания тех территорий Пиренейского полуострова, которые еще в VIII веке были захвачены арабами — «маврами») породила особое сословие рыцарей — мелкопоместных и вовсе беспоместных дворян (в Испании их называли «идальго»), основным занятием которых из поколения в поколение была война и чья психология включала в себя презрение ко всякому труду и занятию, кроме воинского ремесла. Эта жизнь в обстановке постоянной военной тревоги и готовности к бою была к тому же окрашена самым яростным религиозным фанатизмом, ибо католическая церковь веками внушала испанскому идальго идею войны с арабами не во имя свободы и единства отечества, а за «святую католическую веру», проповедовала истребление «неверных».

И вот теперь настал момент, когда на территории самой Испании воевать стало не с кем. Масса полунищих и нищих (нередко все состояние рыцаря составляли конь, меч и кое-какие доспехи), малограмотных и неграмотных идальго, даже в мыслях не предназначавших себя ни к какому занятию или труду, жадных до легкой добычи, жестоких и беззастенчивых, набожных и разгульных одновременно — вся эта масса людей оказалась совершенно не у дел. Более того, эта беспокойная вольница становилась в известной мере даже нежелательным элементом в новом государстве — объединенном королевстве Кастилии и Арагона. Раньше, в эпоху борьбы с крупными сеньорами, носителями начал феодальной раздробленности, за создание централизованных государств, короли (как кастильский, так и арагонский) опирались наряду с городами и на мелкое дворянство. Теперь же, когда цель была достигнута — могущество грандов подорвано, раздробленность в значительной мере преодолена (хотя бы в государственно-правовом плане), уния Кастилии и Арагона осуществлена, Гранадский эмират ликвидирован, — складывающийся и крепнущий королевский абсолютизм мало-помалу переставал нуждаться в таких союзниках, как идальго.

А там, за океаном, как уже говорилось, для них открывалось широкое поле деятельности. Корона получала в готовом виде прекрасно подготовленную военную силу для грандиозных территориальных захватов, суливших громадные приращения королевской казне. Идальго же получали неограниченные, не стесняемые какими-либо юридическими или моральными рамками возможности быстрого обогащения, и притом обогащения чисто «рыцарским» способом — без малейшего приложения труда, одной лишь воинской «доблестью», которая в условиях колониальной действительности, когда речь могла идти о столкновении с противником неизмеримо более слабым, превращалась в избиение безоружных, в разбой и грабеж. «…Колониальная зависимость предполагает целый ряд войн, которые за войны не считались, потому что часто сводились к бойне…», — эти ленинские слова, сказанные о колониальных войнах эпохи империализма, с полным основанием могут быть отнесены и к колониализму XVI века. Но не только военная добыча манила мелкое рыцарство за океан: там можно было легко получить то, на что не было никаких надежд дома, — земельные владения, и притом немалые, вместе с закрепощаемыми и порабощаемыми индейцами.

К моменту окончания реконкисты особенно много «безработных» идальго пребывало в юго-западных областях Испании — Андалусии и Эстремадуре. И теперь, когда Севилья стала воротами в Новый Свет, получив вместе с Кадисом исключительное право снаряжать и отправлять корабли в «Западные Индии», туда устремились прежде всего андалусийские и эстремадурские дворяне, составившие основу новой специфической социальной категории, вошедшей в историю под названием конкистадоров.

Вместе с назначаемыми короной колониальными администраторами различных рангов, вместе с представителями католической церковной иерархии (ибо церковь с самого начала принимала в конкисте самое деятельное участие) конкистадоры олицетворяли испанский колониализм, порожденный вызревавшими капиталистическими отношениями, но осуществлявшийся классом феодалов в ярко выраженных феодальных формах.

Уже летом 1493 г. первые группы будущих конкистадоров составили своего рода «экспедиционный корпус», погрузившийся в Кадисе на корабли огромной на сей раз армады Колумба, который 25 сентября начал свое второе плавание. Начальником этого корпуса или, скорее, отряда (т. е. по существу предводителем первого отряда конкистадоров) был не кто иной, как ветеран Гранадской войны и приближенный королевы Изабеллы Франсиско де Пеньялоса — родной дядя Бартоломе де Лас Касаса (I, 54). Дон Педро, отец будущего историка, также покидал родину, и притом навсегда (I, 41). Эти обстоятельства предопределили жизненный путь Бартоломе де Лас Касаса, в то время еще саламанкского студента, — отныне и до самой смерти его судьба теснейшим образом связана с заокеанскими событиями.

Как известно, вторая экспедиция Колумба положила начало захвату и колонизации острова Гаити, названного мореплавателем еще в декабре 1492 г. Эспаньолой. Здесь Педро де Лас Касас получил в числе других прибывших с адмиралом испанцев энкомьенду, т. е. земельное владение вместе с сотнями индейцев, превращенных волею захватчиков и с одобрения короны в полурабов, полукрепостных. Старый судья из предместья Севильи спустя несколько лет умер на Эспаньоле, а весной 1502 г. его сын и наследник, лиценциат прав Бартоломе де Лас Касас в свою очередь отправился в Новый Свет, дабы быть введенным во владение отцовской энкомьендой.

С этого момента и начинается повествование в тех разделах «Истории Индий», которые включены в настоящее издание. И хотя о себе автор говорит более чем скупо, все же основные вехи его жизни и деятельности (не говоря уже о событиях на острове Гаити и в других областях Нового Света, освещаемых Лас Касасом со скрупулезной точностью и множеством подробностей) на протяжении почти двадцати лет (вплоть до 1520–1521 гг.) прослеживаются с достаточной ясностью и полнотой. Это избавляет нас от необходимости подробно излагать здесь этот отрезок биографии гуманиста. Надо только постоянно иметь в виду, что «История Индий» писалась спустя многие годы и десятилетия после того, как свершились описанные в ней события. «История Индий» — не дневник и не написанный по горячим следам отчет, а исторический труд, созданный на основе многолетних личных впечатлений и наблюдений, с использованием сведений, полученных от других лиц, и различных документов; страницы этой книги освещают ранний этап конкисты ретроспективно, и события оцениваются здесь с тех позиций, к которым Лас Касас пришел к концу жизненного и творческого пути, после многих раздумий, колебаний и переоценок. События поэтому изображены не так, как они непосредственно воспринимались сравнительно молодым лиценциатом, а уже преломленными сквозь призму долгих и трудных лет, прожитых Лас Касасом в напряженной борьбе за элементарные человеческие права коренного населения Нового Света. Эти особенности «Истории Индий» весьма затрудняют воссоздание идейной и духовной эволюции Лас Касаса в наиболее ответственный период его жизни — период перехода от физической и духовной молодости к зрелости, период превращения мало чем примечательного саламанкского лиценциата в смелого обличителя своих братьев по классу, в горячего и бескомпромиссного защитника угнетенных и обездоленных.

3

На Гаити будущий историк конкисты провел десять лет (1502–1512 гг.). Уже здесь на Лас Касаса не мог не произвести впечатления резкий контраст между усвоенными в годы учения гуманистическими идеями (сочетавшимися в силу его глубокой и искренней религиозности с наивным восприятием библейских и евангельских истин и заповедей в их буквальном выражении) и мерзостями колониальной действительности. Этот контраст неизбежно должен был породить в нем — человеке исключительной прямоты, честности и моральной чистоты — чувство негодования и протеста. Лас Касас не имел, разумеется, ни малейшего представления о подлинной роли церкви как ближайшей соучастницы кровавых деяний колонизаторов. Он полагал, что, обличая с церковного амвона тиранов и угнетателей как отступников от христианских заповедей и моральных норм, он сможет заставить их изменить отношение к индейцам и тем самым спасет ту часть туземного населения, которая еще оставалась в живых. Вот почему Лас Касас становится — и до конца жизни остается — церковнослужителем.

Дальнейшие перипетии жизненного пути последовательно разбивали иллюзии Лас Касаса. Участие в походе на Кубу (1511–1514 гг.), где можно было наблюдать наиболее откровенные проявления чудовищной жестокости и вероломства конкистадоров, показали Лас Касасу бесполезность уговоров и проповедей. Длительные хлопоты при дворе по поводу наведения в колониях элементарного порядка и обуздания бесчинствующих головорезов неизменно увенчивались принятием чисто формальных, так и оставшихся на бумаге актов «в пользу» индейцев и наделением Лас Касаса «гордым, но бессильным» титулом «Протектора индейцев». При этом, однако, Лас Касас все еще верит в полезность «мирного» проникновения европейцев в Новый Свет и продолжает проводить различие между «дурными» и «хорошими» методами колонизации.

Бесславным был финал насквозь утопической попытки Лас Касаса создать на побережье Венесуэлы, в Кумане, земледельческую колонию, задуманную как воплощение принципов «гуманной» колонизации и основанную на стремлении осуществить мирное соседство пришельцев и аборигенов. Даже это локальное и более чем скромное по своим масштабам начинание навлекло на Лас Касаса раздражение и неудовольствие конкистадорских кругов. Спровоцированное ими восстание индейцев привело к гибели всех испанских колонистов Куманы и многих индейцев. Вместе с тем оно покончило еще с одной иллюзией Лас Касаса относительно возможности создания в колониальной Америке некоей «христианской аркадии»; главное же — горький опыт Куманы подвел его к пониманию того, сколь гибельны для коренного населения последствия всякой колонизации.

Этот крах вызывает у него длительный и тяжелый душевный кризис. На долгие годы Лас Касас, вступивший к этому времени в монашеский орден доминиканцев, удаляется в монастырь в городке Пуэрто Плата на Гаити и здесь всецело отдается литературным занятиям. Именно тогда зарождается у него замысел поведать потомству о великом подвиге — открытии Америки и о великом преступлении — истреблении и порабощении ее народов.

И снова большой отрезок жизненного пути гуманиста закрыт для нас густой пеленой незнания: о том, как протекала жизнь Лас Касаса в 1520-е годы, в источниках нет никаких данных; не может дать ответа на этот вопрос и «История Индий», обрывающаяся на изложении событий в Кумане.

Между тем конкиста продолжалась: с островов захватчики перешли на континент, под их пятой оказались Южная, Центральная Америка и часть Северной. В огне и потоках крови погибли древние цивилизации Мексики и Перу, все новые миллионы еще вчера свободных людей становились бесправными.

Лас Касас не мог оставаться только летописцем, наблюдающим издалека за развитием событий. Кипучая натура этого человека толкает его на новые попытки вмешательства в действия колонизаторов. Новый план Лас Касаса, с которым он выступает в середине 1530-х годов, был, с одной стороны, опять основан на той точке зрения, что распространение христианской религии среди индейцев является долгом Испании и испанцев, и рассчитан на использование авторитета церкви для прекращения истребительных войн и приостановки порабощения индейцев. С другой стороны, план этот учитывал горький опыт Куманы — мысль об организации «мирного соседства» индейцев и колонистов на одной территории была отброшена, а действия Лас Касаса были заранее обставлены более прочными гарантиями от вмешательства его противников.

В то время, о котором идет речь, территория, захваченная конкистадорами в Новом Свете, еще не была сплошной: между землями, на которых уже установилась безраздельная власть поработителей, вклинивались кое-где (особенно в горных районах) пространства, куда пока не ступала нога конкистадора. Лас Касас поставил своей целью уберечь хотя бы некоторые из таких местностей от ужасов испанского вторжения и в то же время приобщить их население к «благам» христианства. Однако на пути к осуществлению этих целей стояли не только алчущие все новых и новых земель, золота и рабов конкистадоры, но и достаточно влиятельные представители церковной иерархии и правящих кругов, считавшие нормальным, более того — необходимым скорейшее покорение «язычников» и насаждение среди них католического вероучения вооруженной рукой.

Лас Касасу важно было удачно осуществить хотя бы одну мирную миссионерскую акцию, чтобы затем, опираясь на этот опыт, более решительно требовать прекращения бесчинств и кровопролитий, чинимых под флагом борьбы с «язычеством». В качестве «опытного поля» он избрал район одной из центрально-американских областей — Гватемалы, добившись от короны строгих распоряжений о невмешательстве колониальной администрации в свою деятельность и о недопущении в этот район испанских войск.

С точки зрения тех целей, которые ставили перед собой энергичный клирик и сопровождавшие его миссионеры, «эксперимент в Вера Пас» (так называлась местность, куда отправился Лас Касас), удался вполне. Население было окрещено и усваивало элементы католического вероучения; при этом Лас Касас и его помощники перевели на язык киче и изложили стихами отдельные библейские и евангельские тексты, а специально обученные ими индейцы исполняли эти песнопения перед своими соплеменниками под аккомпанемент национальных музыкальных инструментов. Более того, отряды конкистадоров ряд лет не переступали установленной Лас Касасом демаркационной линии, а испанский генерал-капитан (губернатор) Гватемалы — свирепый предводитель конкистадорских банд Педро де Альварадо — посетил Вера Пас только в качестве почетного гостя и в сопровождении Лас Касаса.

Ясно, конечно, что практические шаги такого рода, как деятельность Лас Касаса в Вера Пас, никак не могли быть препятствием к установлению неограниченного колониального господства Испании на американском континенте и объективно даже облегчали господствующим классам Испании построение колониальной империи — тюрьмы народов Западного полушария. Не могут считаться «вкладом» в дело прогресса и успехи христианизации населения того или иного района, даже если эта христианизация осуществлялась теми сугубо мирными, «просветительскими», исключавшими всякое принуждение и насилие методами, к которым прибегал Лас Касас.

Но вместе с тем надо трезво оценивать и суровую реальность эпохи. Надо учитывать, что в те годы власть Испании над землями Центральной и Южной Америки утвердилась безраздельно и на долгий исторический период; наивно было бы думать, будто имелась возможность вообще отвести всякую угрозу подчинения колонизаторам той или иной области Нового Света, вошедшей уже в орбиту испанской колониальной политики, и обеспечить какому-либо народу или племени реальную возможность независимого развития. В таких условиях крайнего неравенства сил даже отсрочка вторжения конкистадоров или тем более замена непосредственного вооруженного захвата данной территории медленным, постепенным переходом ее под власть державы-победительницы была наименьшим злом. Населению такой области — тому поколению, которому выпала горькая участь жить в век конкисты, — было не так уж безразлично, кто появится на его земле в качестве носителя чужеземной власти — должностные лица колониальной администрации, ведомые Лас Касасом — трагически заблуждающимся, но искренне, дружески расположенным к индейцам, — или оголтелые, пьяные от крови бандиты, жгущие хижины, нанизывающие на копья младенцев, насилующие женщин и угоняющие юношей и мужчин в рабство. Точно так же, коль скоро такая могущественная сила той эпохи, как церковь, поставила своей целью приобщить всех «язычников» Америки к «свету святой католической веры», обращаемым было далеко не безразлично, делается ли это путем проповедей на их родном языке или с помощью виселиц, костров и решеток для поджаривания живых людей. Вместе с тем надо иметь в виду, что «эксперимент в Вера Пас» можно уподобить небольшому мазку на огромной картине конкисты, столь мала эта область по сравнению с необъятными пространствами двойного американского континента, столь ничтожно мало по численности было ее население по сравнению с миллионными жертвами испанской агрессии.

Итак, коль скоро захват и порабощение Нового Света Испанией стали свершившимся и необратимым фактом, основной целью неутомимого защитника индейцев становится отстоять право коренного населения Америки на существование. Тех, кто пал в неравной борьбе под ударами мечей и копытами коней конкистадоров, невозможно было вернуть к жизни; но вчерашние конкистадоры, захватив земли и обзаведясь даровой рабочей силой для их возделывания, превратились в энкомендеро — плантаторов. Жестокость и алчность их осталась прежней, только вместо насильственного присвоения золота они теперь насильственно присваивают труд, а место меча заняла плеть.

Против них, энкомендеро — против целого социального слоя этих родственных ему по крови и одинаковых по происхождению, но чуждых и резко враждебных по внутреннему облику и духу людей — обращает теперь Лас Касас свое гневное слово. В 1540–1542 гг. он составляет и направляет правителю королевства — принцу Филиппу — обстоятельный доклад, в котором рисует обобщенную картину конкисты и настойчиво проводит мысль о катастрофических для индейцев ее последствиях. В то же время происходит в г. Вальядолиде его знаменитый публичный диспут с Сепульведой — идеологом рабовладельцев и сторонником расистских по сути взглядов на аборигенов Нового Света как на существа низшего порядка, неполноценные в физическом и моральном отношениях. За всю последующую историю Перу, пишет основатель перуанской компартии Мариатеги, не было такого деятельного и убежденного защитника коренного населения, как Лас Касас.

И снова неутомимому защитнику угнетенных на какое-то время показалось, что его усилия не пропадают даром: в 1542 г. издаются так называемые «Новые законы», в какой-то мере регулирующие отношения между туземным населением и колонизаторами. Но даже те жалкие полумеры, которые были приняты, остались на бумаге. Плантаторы-рабовладельцы приняли их в штыки, и в этом Лас Касас смог вскоре убедиться лично.

1 марта 1543 г. он назначается епископом в Чиапу — область на юго-востоке Мексики — и 11 июня 1544 г. прибывает в свой диоцез. Внешне все это выглядело как почесть, как некое воздаяние неутомимой деятельности борца за справедливость. Но фактически назначение на епископскую кафедру в Чиапу было не чем иным, как облеченной в благопристойные формы ссылкой. Активность престарелого священника пришлась не по нутру двору и церкви, и его постарались спровадить подальше — туда, где ему предстояло оказаться лицом к лицу с наиболее агрессивными своими противниками, крайне раздраженными ролью Лас Касаса в разработке «Новых законов».

Глухая область на границе с Гватемалой была почти совершенно отрезана от внешнего мира; чиапская епархия принадлежала к числу беднейших во всей системе римской церкви и несомненно была беднейшей среди епархий «Западных Индий». Главное же, область Чиапа была настоящим осиным гнездом энкомендеро…

В свой диоцез Лас Касас прибыл в зените славы, когда его личность стала в различных частях необъятной Испанской Америки почти легендарной для угнетенных и обездоленных, видевших в престарелом прелате своего единственного заступника; индейцы говорили: «Почему бог Лас Касаса не такой могущественный, как бог испанцев?», отделяя, таким образом, от ненавистных колонизаторов пламенного их обличителя. Характерно, что в анонимном доносе, посланном из Чиапы королю кем-то из местных энкомендеро, одержимых ненавистью к Лас Касасу, последний ядовито именовался «епископом Чиапы и, как говорят, половины Новой Испании», — видимо, приезд бунтаря-епископа всколыхнул индейское население далеко за пределами диоцеза. К Лас Касасу потянулись индейцы с жалобами на своих угнетателей, со всем, что накопилось в душе народной за годы, прожитые под чужеземным ярмом.

Впервые «протектор индейцев» на какое-то время приобрел некоторую власть, пусть весьма локальную и ограниченную, но все же более или менее реальную. И он пытается, опираясь на свои полномочия, принудить рабовладельцев к выполнению законодательства об индейцах и к освобождению рабов, угрожая непокорным не только небесными карами, но и вполне земным наказанием — арестом. Отношения епископа с местными конкистадорами достигают высшей степени накала: дело доходит до уличных схваток между немногочисленными преданными Лас Касасу людьми, с одной стороны, и разъяренными рабовладельцами и их приспешниками из местного духовенства — с другой. «Беспорядок был такой, что даже в святую неделю нельзя было поверить, что находишься в христианской стране, — доносит анонимный соглядатай. — Епископ настолько дерзок, что осмеливается говорить, будто ни повеления вашего величества, ни повеления папы не заставят его отказаться от его решений». Обладатели «крещеной собственности» открыто выражают сожаление, что Лас Касас «своевременно» не утонул при переправе через реку Табаско.

Но в этом конфликте благородный гуманист снова, как и прежде, одинок — не было и не могло быть вокруг таких общественных сил, на которые он мог бы опереться. В этом была неизбежная, исторически обусловленная трагедия всей жизни, всей деятельности смелого обличителя колониального угнетения. В сентябре 1550 г. 76-летний Лас Касас слагает с себя сан епископа и в январе 1551 г. покидает Америку навсегда.

Во второй половине 1552 г. Лас Касас снова в Севилье. Сюда, в свой родной город, явился он, состарившийся, но не одряхлевший, чтобы совершить последний доступный ему в неравной борьбе с силами колониализма шаг — предать гласности некоторые свои обличительные и разоблачительные сочинения, дабы правда о злодеяниях конкистадоров стала достоянием современников и в конечном счете дошла до потомков. И вот в конце 1552 — начале 1553 г. гуманисту удается опубликовать цикл трактатов, среди которых центральное место занимает «Краткое донесение о разорении Индий» — переработанный доклад 1542 г. принцу Филиппу. «Испания еще не знала таких гневных и яростных книг», — отмечает советский историк Я. М. Свет. И не только Испания: в своих обобщениях Лас Касас поднимается здесь до таких высот, каких не только никто из его современников, но и в течение нескольких последующих столетий вообще никто из европейских мыслителей и публицистов достичь был не в состоянии, — до оправдания вооруженного сопротивления индейцев колонизаторам.

Последние четырнадцать лет жизни Лас Касаса протекают на севере Испании, в Вальядолиде, в монастыре Сан Грегорио. Он очень стар, но могучее, поистине железное здоровье, позволившее Лас Касасу долгие десятилетия вести беспокойную, скитальческую жизнь, восемнадцать раз пересечь в обоих направлениях Атлантику, выдержать и губительный для европейца климат Эспаньолы, и разреженный воздух высокогорного района Чиапы, и неимоверную жару и удушливые миазмы на побережье Куманы — это здоровье теперь помогает ему, сохранившему память, светлый ум и благородную боль за угнетенных, продолжать неутомимо трудиться. «Перо его не отдыхало», как пишет его немецкий биограф Отто Вальтц. Он работает над завершением наиболее фундаментальных своих сочинений, пишет письма и мемориалы различным официальным лицам и учреждениям, отстаивая интересы и права индейского населения испанской колониальной империи, требует и обличает, грозит и проклинает. В монастырской келье дряхлый старец до конца остается тем, кем был полвека — защитником, заступником угнетенных и обездоленных, бесправных и презираемых. И саму смерть встречает он буквально на посту: на 92-м году жизни он едет в Мадрид, чтобы в высших сферах королевства добиться каких-то мер по улучшению положения индейцев, и здесь, в столице Испании, 31 июля 1566 г. сердце его перестает биться.

4

Лас Касас оставил огромное литературное наследство. В него входят произведения различного характера — историко-повествовательные, философские, политические, далеко не равновеликие по объему и не равнозначные по своему идейному содержанию, по своей познавательной ценности в качестве исторического источника, по силе своего влияния на более позднюю историографию и публицистику. У произведений этих очень неодинаковая «издательская судьба» и степень известности в научных, литературных и общественных кругах последующих поколений. Весь этот конгломерат, состоящий из столь разнородных элементов, напоминает мозаику, отдельные частицы которой за долгие столетия выпали и затерялись бесследно, другие потускнели, но основная масса с прежней яркостью доносит до нас контуры и краски далекой эпохи.

Из 80 сочинений, созданных Лас Касасом за полвека активной литературной и эпистолярной деятельности (1516–1566 гг.), сохранилось до наших дней 75 произведений, 60 из которых опубликовано.

Наиболее крупные и фундаментальные сочинения — «История Индий», «Апологетическая история» и «Сокровища Перу» — имеют исключительную ценность как важнейшие источники для изучения открытия и завоевания Америки. Вместе с тем труды эти — значительные памятники историографии XVI века, иными словами — памятники определенного этапа в развитии исторической науки.

Огромный интерес представляет также публицистика Лас Касаса — его политические трактаты «Тридцать предложений», «Трактат о рабстве индейцев», «О преобразованиях в Индиях», «Трактат о высшей власти и верховном суверенитете, которые короли Кастилии и Леона имеют над Индиями», и др. Центральное место в этой группе сочинений принадлежит, бесспорно, знаменитому трактату-памфлету «Краткое донесение о разорении Индий».

Примечательна история опубликования литературного наследства Лас Касаса. С этой точки зрения все оно распадается на две очень неравные части, которые нередко называют «малым» и «большим» кругами его сочинений.

Под «малым кругом» следует понимать совокупность тех сочинений Лас Касаса, которые впервые увидели свет в XVI веке и в тех или иных сочетаниях и комбинациях переиздавались на различных западноевропейских языках на протяжении второй половины XVI, в XVII, XVIII и в первой четверти XIX века. Сюда прежде всего входит «севильский цикл» — восемь политических трактатов, впервые опубликованных еще при жизни автора, в 1552–1553 гг., а также латинский трактат, изданный во Франкфурте через пять лет после его кончины под названием «Ученое и изящное разъяснение вопроса о том, могут ли короли и князья по какому-либо праву и с чистой совестью отчуждать граждан и подданных своей короны и подчинять власти иного владетеля».

Другая — и притом неизмеримо большая — часть литературного наследства Лас Касаса на протяжении трех столетий после его смерти находилась под спудом в испанских архивах и оставалась не только не опубликованной, но и почти (за очень редкими исключениями) неизвестной науке. Публикация этой второй части — «большого круга», куда входит и «История Индий», — начинается на исходе первой четверти XIX века. Осуществлялась она медленно и неравномерно; процесс этот продолжается до сих пор — так, книга «Сокровища Перу» была опубликована через 406 лет после выхода в свет первых сочинений Лас Касаса.

Творческая история отдельных произведений хрониста, несмотря на изобилие посвященных им работ, до сих пор изучена еще очень мало. Это с особой силой ощущается тогда, когда мы пытаемся рассматривать и сопоставлять два крупнейших труда Лас Касаса — «Историю Индий» и другую книгу, известную под названием «Апологетическая история»; полное, весьма пространное ее заглавие — «Апологетическая история о том, что относится к облику, расположению, климату и почве этих земель, природным чертам, устройству общества и государства, образу жизни и обычаям народов этих Индий — Западных и Южных, где верховная власть принадлежит королям Кастилии».

Оба труда рисуют потомству картину Нового Света в двух разных плоскостях, двух ракурсах, двух измерениях: «Апологетика» — в виде панорамного снимка природы и людей, «История Индий» — в виде медленно разворачивающейся ленты, на которой запечатлено движение событий за первую четверть века конкисты. И хотя для окончательного решения вопроса о месте каждой из больших книг Лас Касаса в его творческом наследии, о генезисе замысла и творческой истории этих произведений исследователям предстоит еще очень большая работа, уже сейчас есть, нам думается, основания высказать предположение, что «История Индий» и «Апологетическая история» — не что иное как две части колоссального многопланового труда Лас Касаса о Новом Свете в целом.

Творческую историю этих двух крупнейших произведений хрониста можно представить следующим образом. В начале 1520-х годов, когда после неудачного финала попытки основать земледельческую колонию на побережье Куманы Лас Касас удалился в монастырь Санто Доминго в г. Пуэрто Плата на Эспаньоле, он обращается к научно-литературным занятиям и у него зарождается замысел грандиозного всеобъемлющего труда об «Индиях». Несколько лет уходит на приведение в порядок и осмысление более ранних впечатлений, на сбор новых материалов, и в 1527 г., как сам Лас Касас сообщает во второй главе «Апологетики», начинается непосредственная работа по написанию текста книги.

Прежде всего он составляет физико-географическое, естественно-историческое и этнографическое описание Нового Света — своего рода, как сказали бы в наше время, страноведческое введение, которое в процессе работы, по мере поступления все новых и новых материалов и в силу необходимости аргументировать свои суждения пространными экскурсами в библейскую и античную мифологию, в античную и средневековую литературу, необычайно разрастается и превращается в ту «Апологетическую историю», о которой идет речь. В то же время отдельные куски и целые главы изымаются автором из первоначального текста и находят свое место в рукописи другой — исторической — части задуманного труда. Кроме того, всякий раз, когда интересы борьбы за права коренного населения Нового Света требовали от гуманиста выступить с тем или иным мемориалом или политическим трактатом, он черпал фактический материал (а иногда и целые куски) из подготовленного уже текста главного труда или из необработанных еще материалов — так создавались «Краткое донесение» и другие публицистические сочинения.

Внимательное знакомство с текстами обоих главных трудов, сличение их между собой и с трактатами «малого круга» заставляет выдвинуть предположение, что работа над «Историей Индий» началась вскоре после того, как Лас Касас приступил к «Апологетике», и что сочинение обеих книг протекало параллельно, причем как в тот, так и в другой тексты на протяжении десятилетий вносились многократные изменения. В пользу такой гипотезы говорят многочисленные переходы отдельных глав из одного труда в другой и тот факт, что уже в начальных главах «Апологетики» (написанных, надо полагать, еще в конце 1520-х годов) имеются ссылки на трактат «О единственном способе…», завершенный к концу 1530-х годов.

Процесс работы Лас Касаса над «Апологетической историей» завершился ранее, нежели создание «Истории Индий», хотя не лишено вероятия, что в дальнейшем, отбирая материал для задуманных, но так и не осуществленных частей «Истории Индий», автор внес бы еще те или иные изменения в текст «Апологетики». Смерть оборвала титаническую работу великого гуманиста. «История Индий», охватив хронологически лишь первые три десятилетия конкисты, осталась неазвершенной, и тем самым не был закончен тот всеобъемлющий труд, та своеобразная энциклопедия Нового Света, которую он предполагал создать.

Здесь уместно сказать несколько слов о знаменитом трактате Лас Касаса «Краткое донесение о разорении Индий». Уже отмечалось, что в основу его лег написанный в 1540–1542 гг. доклад принцу Филиппу и что, работая над этим документом, Лас Касас привлек весь накопленный к тому времени, но еще, вероятно, довольно сырой материал своего труда об «Индиях». По всей вероятности, из черновых рукописей (в первую очередь из рукописи будущей «Истории Индий») он сделал выборку тех мест, которые были наиболее ярки, выразительны и показательны, наиболее важны для достижения цели доклада — побудить высокородного адресата и всю правящую верхушку всерьез заняться обузданием конкистадоров и энкомендеро и наведением порядка в американских колониях. В контекст «Краткого донесения» — в те части, которые трактуют о странах, захваченных до 1520 г., — вошли целые куски из «Истории Индий», обычно с некоторыми сокращениями, с опущением подробностей и столь характерных для последнего произведения авторских отступлений. Некоторые страницы трактата дословно совпадают с соответствующими страницами «Истории Индий» — это обстоятельство и побудило составителей настоящего тома отказаться от включения в него текста «Краткого донесения», хотя памятник этот, несомненно, представляет самостоятельный интерес и производит сильное впечатление.

В своем трактате Лас Касас дает отдельные небольшие, но очень яркие и выразительные картины завоевания испанцами различных областей Центральной и Южной Америки. Однако основной своей целью он считал передачу главного содержания, сути, квинтэссенции той стадии всемирно-исторического процесса, которая составила предмет историко-литературной деятельности Лас Касаса и которую мы сегодня называем периодом конкисты — периодом захвата и порабощения испанцами стран Центральной и Южной Америки. В соответствии с таким замыслом — создать обвинительный акт против колонизаторов — Лас Касас из всего необъятного материала, накопленного за сорок лет своего знакомства с колониальной действительностью, отобрал и в максимально обобщенном виде изложил лишь то, что особенно убедительно и наглядно свидетельствовало бы об одной и, по его справедливому мнению, определяющей черте эпохи — о катастрофическом для коренного населения Нового Света характере испанского завоевания, о бессмысленных зверствах и актах вандализма, чинимых захватчиками. Поэтому, в отличие от «Истории Индий», «Краткое донесение» — не связный рассказ о поступательном ходе исторического процесса в Западном полушарии, не летопись разнообразных событий, следовавших одно за другим во времени, а реестр наиболее чудовищных преступлений, содеянных колонизаторами за полвека на огромном пространстве от Новой Испании до Ла Платы.

Вот почему Лас Касас построил свой трактат не по хронологическому принципу, а по географическому: каждый из небольших самостоятельных разделов, на которые распадается «Краткое донесение», демонстрирует итог сорокалетнего владычества испанцев в определенной географической области Нового Света — Эспаньоле, Кубе, Мексике, Никарагуа, Ла Плате и т. д., независимо от конкретных сроков и дат захвата каждой из этих областей.

Важнейшие особенности как содержания, так и формы знаменитого трактата Бартоломе де Лас Касаса таковы, что можно с достаточным основанием говорить о памфлетном характере произведения.

Будучи впервые опубликован в Испании при жизни автора, трактат выдержал затем — уже за границей — десятки изданий на голландском, французском, английском, немецком, итальянском, латинском языках и доставил Лас Касасу всемирную известность и славу, хотя известность эта носила (и носит) несколько односторонний характер — о гуманисте почти всегда говорят только как о публицисте, обличителе, пропагандисте, проповеднике, «Апостоле», тогда как личность и талант Лас Касаса были гораздо более многогранны, а содержание литературного наследия — неизмеримо шире. Необходимо говорить о нем прежде всего как об ученом, как об историке, который создал фундаментальный, хотя и незавершенный, труд по истории конкисты, насыщенный богатейшим фактическим материалом и написанный с позиций не просто «сочувствующего», «сострадающего» жертвам испанских колонизаторов, но с точки зрения безоговорочной поддержки угнетенных народов Нового Света в их справедливой борьбе, с точки зрения безоговорочного осуждения самой идеи захвата чужих земель и порабощения одного народа другим.

Судьба литературного наследства Лас Касаса сложилась так, что важнейший труд его — «История Индий» — три столетия после смерти автора оставался погребенным в испанских архивах, куда допускались считанные, особо избранные лица. Некоторые из этих лиц — официальный историограф «Западных Индий» Антонио де Эррера-и-Тордесильяс (1559–1625), историк-иезуит Хосе де Акоста (1539–1600) — знакомились с сочинениями великого гуманиста настолько «основательно», что заимствовали из него фактический материал для своих исторических сочинений. В начале XIX в., когда доступ в испанские архивы несколько (хотя и очень незначительно) расширился, рукопись Лас Касаса изучали время от времени отдельные иностранные ученые, в том числе Александр Гумбольдт и Вашингтон Ирвинг. И только в середине второй половины прошлого века «История Индий», наконец, впервые увидела свет и стала достоянием мировой науки. Сразу же вслед за первым — испанским — изданием появилась в Мексике следующая публикация памятника (1877). Значительно позже — уже в XX в. — труд Лас Касаса был вновь издан в Испании (Мадрид, 1926–1927 гг.). В четвертый раз «История Индий» вышла снова в Латинской Америке (Мехико — Буэнос-Айрес, 1951 г.), наконец, в 1957 г. в Испании было осуществлено издание собрания избранных сочинений Лас Касаса в пяти томах, в котором первые два, тома заняла «История Индий» («Biblioteca de autores españoles», tt. 95–96. Madrid, 1957).

Характеризуя «Историю Индий» Лас Касаса, следует прежде всего рассмотреть вопрос об источниках, которыми он пользовался, создавая свой фундаментальный труд. Нетрудно убедиться, что фактический материал Лас Касас черпал по меньшей мере из четырех источников.

Прежде всего это личные наблюдения и впечатления; их ценность обусловлена тем исключительно активным отношением к окружающей действительности, которым всегда отличался великий гуманист.

Это, во-вторых, беседы и переписка с другими участниками и очевидцами различных событий конкисты.

В-третьих, различные документы — как официальные, исходившие от короны, от Совета по делам Индий и от различных лиц, занимавших те или иные должности в метрополии или в колониях, так и личные, оказавшиеся впоследствии в архивах Испании.

Наконец, четвертую группу источников Лас Касаса составили изданные при жизни гуманиста исторические сочинения других испанских авторов, посвященные той же теме — истории открытия и завоевания Америки.

Все эти исходные материалы были рассмотрены и оценены автором «Истории Индий» под определенным углом зрения, обусловленным его мироощущением и теми социально-политическими задачами, которые он перед собою поставил; они были переплавлены в горниле его творческой мысли, одушевленной высокими идеалами борьбы с насилием и угнетением, и дали весьма сложный и зачастую очень противоречивый сплав.

Если говорить о личных впечатлениях (к периоду, когда «История Индий» из набросков стала превращаться в цельное сочинение, многие из этих впечатлений превратились в воспоминания), то они в качестве исходных данных играют основную, решающую роль в тех главах памятника, где повествуется об Эспаньоле (Гаити), Кубе, Ямайке, Венесуэле, т. е. о землях, на которых жил Лас Касас.

В общем повествовательном контексте памятника впечатления и воспоминания автора используются им по-разному. В одних случаях Лас Касас прямо указывает на свое участие или присутствие при тех или иных событиях. Так, говоря о бездеятельности монахов-францисканцев, прибывших на Гаити с целью обращения индейцев в христианство, Лас Касас замечает: «…единственное, что они делали, и я видел это собственными глазами, заключалось в том, что они попросили разрешения взять к себе в дом несколько юношей, сыновей местных касиков… и обучали их читать и писать» (II, 13). Еще более определенно говорит Лас Касас о себе как об очевидце в том месте, где описывается садистская расправа, учиненная Эскивелем и его подручными над группой касиков из области Хигей (Игуэй); подробно, с потрясающей натуралистической точностью, изобразив это злодеяние, Лас Касас заканчивает свой рассказ словами: «Все это я видел собственными глазами — обыкновенными глазами смертного» (II, 17). И такие подтверждения своего личного присутствия при тех или иных сценах, происшествиях, эпизодах, разговорах, своего личного знакомства с теми или иными действующими лицами той драмы, что на протяжении десятилетий разыгрывалась в землях Нового Света, Лас Касас сообщает читателю часто и весьма настойчиво. Он — как бы свидетель, дающий показания под присягой; он словно хочет убедить нас, что какими бы невероятными не представлялись те или иные факты, он, Бартоломе де Лас Касас, ручается за их достоверность и за точную передачу всех подробностей.

Титульный ласт первого издания «Истории Индий» (т. I).

Подчас историк говорит о своем личном участии в тех или иных перипетиях конкисты менее подчеркнуто, но от этого ничуть не менее определенно. Можно сослаться в этой связи на главу 25 третьей книги. Здесь Лас Касас в первых же строчках пишет: «…пришла пора поведать о том, как мы, христиане, прибыли на этот остров (т. е. на Кубу. — В.А.), хоть сам я приехал на Кубу не в тот поход, а в следующий, четыре или пять месяцев спустя». И далее, подробно излагая события, разыгравшиеся на Кубе после вторжения конкистадоров, Лас Касас уже не напоминает всякий раз, что он сам наблюдал тот или иной факт. Но и так ясно: все, что произошло на Кубе примерно с конца марта — начала апреля 1512 г., описано в «Истории Индий» на основе главным образом личных наблюдений автора.

В других случаях о том, что в основе повествования лежат именно такие наблюдения, приходится только догадываться.

Так, во второй книге — в главе 6 и последующих — подробно описываются прибытие на Эспаньолу (Гаити) губернатора Овандо, обстановка на острове после его прибытия и различные мероприятия нового администратора. Кое-где Лас Касас как бы мимоходом роняет такие замечания, как «было занятно видеть», или «я этого не помню в точности», и т. п., упоминает какие-то разговоры о тех или иных событиях на острове — разговоры, которые имели место в то время и в которых он сам участвовал. Одних этих и подобных мест еще было бы недостаточно для вывода о том, что источником описания событий 1502 г. на Гаити послужили именно личные впечатления: не ясно ведь, кому было «занятно видеть» — самому Лас Касасу или какому-то его информатору; нельзя категорически утверждать, что историк запамятовал именно личные свои наблюдения, а не сведения, которые он от кого-то услышал — тогда или позже; неизвестно, где, когда и с кем именно происходили упомянутые историком разговоры. Но из других глав труда Лас Касаса и из многочисленных косвенных источников мы хорошо знаем, что будущий историк прибыл на Гаити в той группе переселенцев и должностных лиц, которую возглавлял командор Овандо; мы знаем, кроме того (сам автор «Истории Индий» упоминает об этом, хотя и вскользь), что Лас Касас стоял довольно близко к командору и сопровождал его в некоторых поездках по острову. Это вполне понятно: выходец из достаточно знатной севильской семьи, издавна связанной разнообразными узами с другими представителями андалусийского дворянства (а здесь, на Гаити, тон задавали именно выходцы из Андалусии), владелец сравнительно крупного поместья, наконец, дипломированный юрист, широко по тем временам образованный, Лас Касас не мог не оказаться по прибытии своем в колонию в несколько привилегированном положении среди переселенцев и не мог не располагать надежными каналами для получения разнообразной и достоверной информации (и в том числе возможностью осуществлять личные наблюдения) о положении в различных частях острова и о действиях администрации и ее главы. Мы знаем, наконец, что Лас Касас находился на Гаити безвыездно вплоть до весны 1512 г. — до отъезда своего на Кубу.

Значит, обширный раздел книги, посвященный завершающему, этапу завоевания Гаити, порабощения и истребления коренного населения острова, построен в решающей степени на основе личных наблюдений и впечатлений.

Но остров довольно велик, и Лас Касас, естественно, не мог охватить такими наблюдениями события, синхронно протекавшие в различных районах этой земли. Для тех мест, где историк говорит, скажем, о методах эксплуатации труда индейцев, о моральном облике колонизаторов и т. п., это не существенно: здесь добытый пытливым наблюдателем действительности материал мы встречаем в обобщенном виде. Труднее установить степень личной осведомленности автора там, где речь идет о конкретных фактах, приуроченных к определенной местности и к определенному моменту в цепи событий. И снова внимательный анализ текста позволяет — нередко окольным путем — прийти к определенным догадкам.

Так, описывая внешний облик Котубанамы — одного из старейшин индейского арауакского племени, населявшего область Хигей (остров Гаити), Лас Касас пишет, что увидел его впервые во время карательной экспедиции Хуана де Эскивеля в эту область (II, 16). Из этого нетрудно сделать вывод, что будущий историк присутствовал при массовых расправах над индейцами области Хигей.

Но вот нить повествования приводит историка в другие области Нового Света — туда, где он либо вовсе не бывал (Лукайские острова, полуостров Флорида, Дарьен), либо оказался там много времени, нередко несколько десятилетий, спустя после описываемых событий. Здесь Лас Касас волей-неволей вынужден обращаться к показаниям, рассказам, воспоминаниям других лиц.

«Расспросный метод» был широко распространен среди авторов XVI–XVII веков, писавших о заокеанских событиях. Его широко применял, например, первый историограф открытия и завоевания Нового Света — Пьетро Мартире д’Ангьера: как отмечал позднейший биограф итальянского гуманиста Ж.-А. Марьежоль, любознательный итальянец «…в погоне за новостями хватал на ходу и капитана, и матроса, и чиновника; …он сам искал людей и вызывал их на откровенность, не пренебрегая никакими средствами, чтобы узнать правду». И при этом, как отмечал Лас Касас, «…все испытывали удовольствие, давая ему отчет в виденном и слышанном, ибо был он человек уважаемый» (I, 139).

Но Пьетро Мартире д’Ангьера оказался, если можно так выразиться, «невольником» расспросного метода: никогда не бывавший за океаном, он в сущности не имел никаких других путей для выяснения различных перипетий событий в Новом Свете, кроме бесед с «бывалыми» людьми. Лас Касас, избороздивший в своих скитаниях Атлантику и вест-индские воды и лучшие годы своей жизни проведший под небом Западного полушария, был в ином положении, и ему расспросы очевидцев были необходимы в первую очередь тогда, когда он начисто лишен был возможности призвать в свидетели свою чрезвычайно цепкую и емкую память; в иных же случаях свидетельства очевидцев служили ему лишь подспорьем для проверки познанного на опыте.

Сколь широк был круг информаторов Лас Касаса, кто были эти люди в каждом конкретном случае, какие пути использовал историк для выявления таких людей и получения от них интересующих его сведений, каковы были всякий раз объем и относительная ценность добытой информации — на все эти вопросы ответить очень трудно, а иногда и просто невозможно. Дело в том, что Лас Касас, который, как мы только что успели убедиться, весьма часто и настойчиво упоминает о своем присутствии, становится более чем скуп на какие-либо пояснения в тех случаях, когда сведения, им излагаемые, явно почерпнуты из вторых рук.

В самых общих чертах круг информаторов установить, конечно, не трудно: это в основном сами конкистадоры, которых извилистые жизненные тропинки могли в дальнейшем привести в соприкосновение с Лас Касасом; немало среди его информаторов и представителей духовенства, и в этих случаях Лас Касас нередко отмечает, что данная информация получена им от некоего священника или монаха. Но имена и какие-либо сведения о личности информаторов остаются для нас за очень редкими исключениями неизвестными.

Есть некоторые основания полагать, что Лас Касас в силу своей принадлежности к клиру (а в 1540-е годы сверх того благодаря высокому духовному сану), имел возможность узнавать те или иные факты прошлого, исповедуя тех или иных ветеранов конкисты. Прямых доказательств в пользу такого предположения нет и быть не может — нельзя в самом деле ждать от ревностного священнослужителя, каким был Лас Касас, письменного подтверждения такой недопустимой, с точки зрения церкви, вещи, как разглашение тайны исповеди! Но, быть может, этим как раз и объясняется то последовательное умолчание о своих информаторах, которое, как уже отмечалось, столь заметно в «Истории Индий».

Создавая свой труд, Лас Касас не мог не ощущать и не сознавать неполноту и несовершенство сведений, полученных из глубин собственной и чужой памяти, и стремился воочию познакомиться с документальными материалами.

Сохранилось немало свидетельств, что во время своих приездов в Испанию Лас Касас, бывая в родной Севилье, работал в знаменитой Колумбийской библиотеке («Bibliotéca Colombina»), собранной страстным библиофилом Эрнандо Колоном — внебрачным сыном первооткрывателя Америки Христофора Колумба. Здесь наряду со множеством разнообразных книг хранились тогда бесценные документы покойного адмирала, и в том числе — корабельный журнал первого путешествия, карты, всевозможные записи. Лас Касас немало потрудился над изучением рукописного наследства мореплавателя. Плод этой работы — важнейшие главы первой книги «Истории Индий». Сведения об экспедициях Колумба, содержащиеся в этой книге, тем более ценны, что длинный ряд документов, изученных Лас Касасом и так или иначе (либо путем цитирования, либо в виде пересказа) использованных им, в дальнейшем был безвозвратно утерян, и позднейшая историческая наука вообще ничего не знала бы об этих материалах, если бы они в свое время не попали в поле зрения Лас Касаса.

А затем, живя — в последний период своей жизни — в Вальядолиде, Лас Касас пользуется местным архивом и в особенности расположенным в сравнительной близости от Вальядолида Симанкасским архивом — важнейшим хранилищем документов, связанных с предметом ученых занятий гуманиста. Здесь он имеет возможность читать донесения главарей конкистадорских отрядов, отчеты различных чинов колониальной администрации, разнообразную служебную переписку. Многие из материалов такого рода органически вплетены были затем в повествовательную ткань «Истории Индий», наряду с уже обнародованными к тому времени документами (законодательными актами и др.).

Наконец, в поле своего зрения Лас Касас все время держит литературную продукцию своих коллег. Автор «Истории Индий» отнюдь не был одинок в своем стремлении воссоздать историю событий, протекавших за океаном. События эти — открытие новой части света, полный переворот в представлениях о поверхности Земли, завоевание огромных пространств в Центральной и Южной Америке, столкновение с дотоле неизвестными цивилизациями, столь непохожими на все то, что было до сих пор привычно для европейцев, — были слишком грандиозны и впечатляющи, чтобы не привлечь внимания историков того времени и не оказать влияния на самый предмет исторического повествования. Естественно, что это влияние в первую очередь стало ощущаться в Испании. Здесь появилась целая плеяда авторов (в литературе их обычно называют «хронистами Индий», и Лас Касас закономерно входит в этот круг), избравших темой своих исторических трудов открытие и завоевание Нового Света.

Уже вскоре после 1492 г. испанский хронист Андрес Бернальдес, известный также по прозвищу «Падре Лос-Паласиос» (середина XV в. — около 1513 г.), освещает в своей «Истории католических королей дона Фердинанда и доньи Изабеллы» подготовку и осуществление первых колумбовых экспедиций. Его современник — уже упоминавшийся здесь Пьетро Мартире д’Ангьера (Педро Мартир) — создает в начале XVI в. первый исторический труд, специально посвященный заокеанским событиям, — книгу «О Новом Свете» («De Orbe Novo»), или «Декады Океана». А вслед за этими ранними хронистами — теми, кому довелось лично и довольно близко знать первооткрывателя Америки и непосредственно наблюдать за становлением и реализацией его замысла — вслед за ними, и притом значительно позже, появляется новое поколение пишущих об Америке; в качестве авторов выступают нередко лица, сами побывавшие в Новом Свете. Среди них выделяются две фигуры — Бартоломе де Лас Касас и его современник и почти сверстник Гонсало Эрнандес де Овьедо-и-Вальдес (1478–1557). Затем приобретают известность все новые и новые имена — Франсиско Лопес де Гомара (1510–1598), Джеронимо Бенцони (1519–1570), Хосе де Акоста (1539–1600), Антонио де Эррера-и-Тордесильяс (1559–1625) и многие другие. Литературной продукции большинства из этих авторов посчастливилось гораздо более, чем «Истории Индий» Лас Касаса: пока великий гуманист неустанно трудился над своим сочинением (которое, как уже говорилось, увидело свет лишь 300 лет спустя), был опубликован (посмертно) труд Пьетро Мартире д’Ангьера, Овьедо-и-Вальдес выпустил в свет несколько изданий своей «Всеобщей и естественной истории Индий», а Лопес де Гомара опубликовал две части «Всеобщей истории Индий».

Лас Касас внимательно следил за этими публикациями: уже в Америке он имел возможность получать из Испании интересовавшую его литературу, а по возвращении в 1551 г. на родину изучение трудов своих предшественников и современников становится неотъемлемой составной частью его собственной творческой деятельности.

Свидетельства этого изучения читатель «Истории Индий» находит на страницах памятника весьма часто. И это отнюдь не то механическое, бездумное (хотя бы и со ссылками на источники) перенесение в контекст своего сочинения фактов, имен и дат, каким нередко грешили некоторые позднейшие «хронисты Индий» (в частности, Эррера): Лас Касас всякий раз так или иначе проявляет свое отношение к используемому сочинению и к его автору.

Если о Пьетро Мартире д’Ангьера он говорит, как правило, с оттенком уважения и дает труду итальянского гуманиста высокую оценку (I, 46), хотя и не упускает случая подчеркнуть, что сведения, приведенные этим историком, почерпнуты им из вторых рук (III, 20, 24), то совершенно иначе обстоит дело в тех случаях, когда по ходу изложения Лас Касасу приходится касаться сочинений Овьедо и Гомары. Здесь автор «Историй Индий» неустанно и нередко весьма эмоционально подмечает и критикует ошибки, неточности и пробелы, опровергает, уличает, гневается, иронизирует… Так, например, он заявляет, что Овьедо «осмеливался писать о том, чего не знал и не ведал, и о людях, которых отроду не видывал» (III, 24), а в другом месте говорит, что «его (т. е. Овьедо. — В.А.) рассуждения напоминают свидетельства слепого, который заполняет свои писания всевозможными побасенками…» (II, 9).

Лас Касас решительно, но не всегда справедливо опровергает Лопеса де Гомару, который «попирает справедливость и истину» (III, 70): «…эти рассказы (т. е. повествование Гомары о походе Кортеса. — В.А.), — пишет автор „Историй Индий“, — весьма мало достойны доверия потому, что Гомара сам ничего не видел, а только слышал от Кортеса, который держал его на службе и кормил; так что все они свидетельствуют в пользу Кортеса и в оправдание его преступных дел» (III, 67). И далее Лас Касас неоднократно вновь и вновь называет Гомару «слугой Кортеса» (III, 70) — называет с полным основанием, ибо этот панегирист Кортеса был «по совместительству» капелланом его домовой церкви и таким образом действительно принадлежал к домашней челяди почивавшего на лаврах конкистадора.

Естественно, что такие оценки заранее исключали для Лас Касаса возможность пользования трудами Овьедо и Гомары в качестве источников — разве только в негативном плане; если данные, почерпнутые у Пьетро Мартире д’Ангьера, автор «Историй Индий» сопоставляет со сведениями иного происхождения, то данным, содержащимся у Эрнандеса де Овьедо-и-Вальдес и у Лопеса де Гомары, он противопоставляет имеющиеся в его распоряжении факты или опровергает утверждения этих историков путем логических умозаключений.

Мотивов, побудивших Лас Касаса занять такую позицию в отношении писаний некоторых своих современников, мы коснемся ниже, а сейчас попытаемся поставить вопрос — в каких случаях следует положительно оценить труд самого Лас Касаса с точки зрения его достоверности и правдивости. Иными словами, какая из четырех отмеченных нами категорий источников принесла в этом смысле автору «Истории Индий» наибольшую пользу?

Вопрос этот весьма существен. Яростные споры о том, чем считать «Историю Индий» и другие сочинения Лас Касаса — правдивым зеркалом конкисты или злостным пасквилем антипатриота, «недостойного сына» Испании и идейного пособника его врагов — не утихают уже более четырех столетий. Здесь нет возможности подробно и всесторонне анализировать всю проблему оценки деятельности и творчества Лас Касаса исторической наукой и публицистикой разных времен и народов — гуманисту посвящены сотни томов и тысячи высказываний, весьма противоречивых и нередко взаимоисключающих.

Коснемся, как уже было сказано, лишь одной стороны — вопроса о достоверности приведенных в «Истории Индий» фактов и правдивости нарисованных в ней картин с точки зрения объективных научных данных о завоевании Америки.

В этом памятнике следует, по-видимому, считать бесспорным все то, что основано на личных наблюдениях его создателя, а также на документальных данных. Критерий истинности важнейших сведений, сообщаемых Лас Касасом, заключен не только в безусловной добросовестности и ригористической честности великого гуманиста — качествах, которые без колебаний признавали за ним современники (включая многих недоброжелателей и идейных противников) и которые просто не позволяли ему измышлять и тем паче клеветать.

В распоряжении современной науки имеется достаточно данных для объективной оценки правдивости Лас Касаса как историка. Надо сказать, что критики — «опровергатели» и «ниспровергатели» Лас Касаса из лагеря идеологов и апологетов колониализма — старались всячески опорочить выводы из нарисованной им картины конкисты — выводы об огромном, исчисляемом многими миллионами, числе индейцев, погибших как непосредственно во время агрессии конкистадоров от их рук, так и — в первые десятилетия колонизации — от голода и непосильного труда. Хулители Лас Касаса не без успеха использовали здесь крайне несовершенные данные о численности населения отдельных стран Центральной и Южной Америки накануне испанского вторжения. Получалось, что эти страны к концу XV — началу XVI века были вообще, так сказать «от природы», очень слабо заселены, и потому весьма малая численность коренного населения, зарегистрированная испанской администрацией уже после окончания конкисты и упрочения колониальных порядков, не может-де быть поставлена в вину конкистадорам.

В последние годы, благодаря тщательным историко-демографическим исследованиям, весьма квалифицированно проведенным добросовестными и объективно мыслящими учеными Западной Европы и Америки — крупнейшим французским историком-американистом П. Шоню, американскими (США) демографами Л. Б. Симпсоном, Ш. Ф. К