Обсуждение книги Т.И. Ойзермана «Оправдание ревизионизма»

Лекторский Владислав Александрович

Макаров Валерий Леонидович

Степин Вячеслав Семенович

Кудрявцев Владимир Николаевич

Гусейнов Абдусалам Абдулкеримович

Межуев Вадим Михайлович

Пантин Игорь Константинович

Федотова Валентина Гавриловна

Юлина Нина Степановна

Шевченко Владимир Николаевич

Буров Владилен Георгиевич

Ойзерман Теодор Ильич

Опубликовано в журнале «Вопросы философии», 2006, № 7, стр. 3 – 31.

Электронное издание дополнено краткой информацией об участниках дискуссии, полученной из общедоступных источников. Эта информация помещена перед текстом выступления и заключена в угловые скобки. При этом необходимо отметить, что на сайте ИФ РАН формулировки тем некоторых диссертаций сотрудников института отредактированы и отличаются от соответствующих формулировок на сайтах РГБ и РНБ.

Все участники обсуждения не только получили высшее образование, но и все свои диссертации защитили еще в советское время, а некоторые из них и академиками стали в те же годы.

Такие обсуждения интересны как тем, кто в них принимает участие, так и тем, кто в них участия не принимает.

 

ОБСУЖДЕНИЕ КНИГИ

Т.И. ОЙЗЕРМАНА

«ОПРАВДАНИЕ РЕВИЗИОНИЗМА»

От редакции. Наш журнал провел обсуждение новой книги академика РАН Теодора Ильича Ойзермана «Оправдание ревизионизма» (Ойзерман Т.И. Оправдание ревизионизма. М.: «Канон плюс», РООИ «Реабилитация», 2005, 688 с.). Публикуем выступления участников обсуждения.

 

В.А. Лекторский

(член-корр. РАН, главный редактор журнала «Вопросы философии»)

<Род. – 23.08.1932 (Москва), МГУ – 1955, к.ф.н. – 1964 (К проблеме субъекта – объекта в теории познания), д.ф.н. – 1978 (Познавательное отношение: пути исследования его природы), акад. РАО – 1995, чл.-корр. РАН – 1997, действ. чл. РАН – 2006.>

Новая книга Теодора Ильича посвящена проблеме, которая до недавних пор не могла у нас обсуждаться научно. Это первое в нашей литературе серьезное академическое исследование истории ревизии марксистских идей. Книга написана исключительно увлекательно. Когда я начал ее читать, я не мог остановиться, пока не прочел все. Книга очень важная, она заставляет о многом задуматься, при этом не только об истории, но больше всего о современности. И вот почему.

Теодор Ильич не просто представил в высшей степени основательное исследование истории идей, при этом идей, связанных с критикой того учения, которое на протяжении многих десятилетий было официальной идеологией нашей страны и было сильно догматизировано. Уже одно это не может не вызвать повышенный интерес к новой работе Теодора Ильича у каждого отечественного специалиста в области социальных и гуманитарных наук. Но Теодор Ильич сделал не только это. Он, как это свойственно всем его работам, на историческом материале ставит ряд острейших современных теоретических проблем и приглашает нас к их обсуждению. Попробую сформулировать некоторые из них.

Прежде всего, речь идет о том, как нам относиться к тому, что получило название марксизма. Является ли марксизм тождественным идеям самого Маркса? По-видимому, нет. Ведь сам Маркс, как об этом напоминает Теодор Ильич, не считал себя марксистом. Но тогда вопрос не только в том, как относиться сегодня к тому, что было формулировано как марксизм после смерти Маркса, но и в том, как относиться к его собственным идеям. В 60-е гг. прошлого столетия некоторые наши философы, которых обвиняли в ревизионизме, ратовали за возврат к аутентичным идеям Маркса: деятельностная трактовка человека, обретение свободы через преодоление отчуждения и т.д. Имеют ли сегодня смысл эти идеи Маркса? Может быть, сегодня более актуальны другие его идеи? Например, американский философ Т. Рокмор считает, что Маркс должен быть понят как философ историчности и что такое его понимание многое сегодня дает для философии. Теодор Ильич имеет свой ответ на этот вопрос: он считает, что материалистическое понимание истории является перспективной научной исследовательской программой, хотя и нуждается в серьезных уточнениях и в развитии. Но, может быть, сохраняют значение и другие социальные и философские идеи Маркса? Какие именно? Или никакие? Я думаю, что мы можем и должны поговорить об этом.

А вот другой не менее важный вопрос. Ревизия – это пересмотр некоторых идей той или иной концепции. На самом деле развитие научной теории без ревизии невозможно, и это хорошо показано Теодором Ильичем. Но в этой связи возникает вопрос: существуют ли границы ревизии, если мы остаемся в рамках той или иной теории? В каких случаях ревизия означает развитие и модификацию теории, а в каких она есть выход за ее рамки, по существу отказ от нее? В действительности этот вопрос относится не только к марксизму, а к любой научной теории, и довольно остро обсуждался в философии науки в 70-е и 80-е гг. прошлого столетия, в частности, в связи с полемикой К. Поппера и Т. Куна. К. Поппер подчеркивал возможность и необходимость радикального пересмотра научных теорий в свете новых фактов, пересмотра, означающего отказ от существующих теорий и замену их новыми (концепция «перманентной научной революции»), а Т. Кун не соглашался с таким подходом и на материале истории науки пытался показать, что радикальный пересмотр научной теории, а особенно программы, парадигмы («научная революция») происходит довольно редко и что научные догмы в определенные периоды не только не тормозят развитие науки, а даже являются условием последнего (он написал специальную статью о «пользе догм» в развитии науки). Как все это относится к развитию социальных концепций? И как понимать историю ревизии марксизма: как развитие идей Маркса или же как их постепенную эрозию и в конце концов полный распад?

Теодор Ильич ставит и еще один вопрос: о превращении науки в идеологию. Концепция Маркса задумывалась как наука, и сам Маркс относился к ней именно в таком духе. Однако идеи Маркса превратились в идеологию, стали обоснованием программы политических действий. Но ревизия как модификация или же как отказ от теории в науке – это одно, а ревизия в идеологии – это другое. В идеологии механизмы пересмотра и переосмысления идей не могут быть такими же, как в науке. Соответственно и отношение к ревизионистам в идеологии не то же, что к критикам и революционерам в науке. Судьба марксизма и история его пересмотра сложились в высшей степени сложно и трагично именно потому, что марксизм из науки превратился в идеологию и даже в утопию. В этой связи возникает вопрос: а можно ли было избежать этого превращения? Я думаю, что это нельзя было сделать. Это связано с тем, что концепция Маркса с самого начала была теорией особого рода: не только осмыслением существующей реальности, но и ее критикой и средством ее практической трансформации. Т.е. эта теория соединяла теоретический анализ, критику реальности и определенный идеал (хотя Маркс и подчеркивал, что он против всяких идеалов, в действительности его концепция такой идеал предполагает). Но в случае такого рода теоретических построений способы критики не могут быть теми же самыми, какие имеют место в обычных естественно-научных и социальных теориях. Это общая проблема, которая относится не только к марксизму, но и к всем попыткам теоретического обоснования социальных идеалов. Это тоже современная проблема, от которой мы не можем уйти, даже если откажемся от марксизма. И эту проблему тоже важно было бы обсудить.

Теодор Ильич написал важную и в высшей степени современную книгу. Давайте поговорим об этой книге и о поднятых в ней вопросах.

 

В.Л. Макаров

(академик РАН, академик-секретарь Отделения общественных наук РАН)

<Род. – 25.05.1937 (Новосибирск), Моск. гос. эк. ин-т, к.э.н. – 1965 (Линейные динамические модели производства больших экономических систем), д.ф.-м.н. – 1969 (Математические модели экономической динамики), чл. корр. АН СССР – 1979, действ. чл. АН СССР – 1990.>

Я могу просто высказать свое чисто субъективное впечатление. Когда читаешь эту книгу, то все время как бы незаметно присутствует образ самого Теодора Ильича. Его книга – это не просто какой-то сухой текст, в котором излагаются некие исторические или иные факты; за всем этим чувствуется определенная личность, конкретный человек, который именно так все это видит. В частности, как мне кажется, очень правильно выбран исторический аспект проблемы: и он держит внимание читателя, придавая книге дополнительную ценность. Что касается термина «ревизионизм», вынесенного в название книги, то этот термин, наверное, правилен в политическом аспекте. А вот с точки зрения чистой науки, т.е. если рассматривать марксизм только как науку, а Маркса и его главных последователей как ученых, выдвинувших теорию, именно марксистскую теорию, то тогда нужно говорить не о ревизии теории, а о ее корректировке, коррекции. В конце концов, если появляются новые факты, которые противоречат любой теории, то с ней ничего не остается делать, как только отбросить либо скорректировать, учитывая это новое. Поэтому не говорят, например, что Эйнштейн ревизовал ньютоновскую механику. Новые же факты появляются постоянно.

Бернштейн, как известно, был другом Энгельса и одним из основателей социал-демократии, которая и ныне живет и процветает. Социал-демократия будет жить еще долго, и Бернштейна будут вспоминать. Не знаю, как ученый, но, наверное, как человек он понимал, что путь социальной революции, когда один класс должен уничтожить другой, – это слишком. Он не мог с этим согласиться, прежде всего, с точки зрения общечеловеческих ценностей, и это вынудило его встать на путь ревизии. Он говорил о постепенности, о том, что надо использовать парламентские методы, а не сразу вести пролетариат на баррикады. Можно в самом деле назвать это ревизией? Я не знаю. Я уж не говорю о деталях, которые тоже можно назвать ревизией, а можно назвать корректировкой. Мне как человеку со стороны, непрофессионалу в этих вопросах, представляется, что марксизм и вообще социалистическая, коммунистическая идея – это огромный мир, в котором есть свои корифеи, свои оценки и т.д.

Если положено сделать некий упрек автору книги, то упрек у меня такой: мне кажется, в книге есть какой-то уклон в сторону именно немецких мыслителей и политиков, теплое отношение именно к немцам, к немецкому типу мышления. Но если взять современный период, то существуют другие типы марксизма, например, марксизм с китайской спецификой. Ведь это тоже марксизм, но преломленный китайцами, у них другой стиль мышления. Они переосмыслили марксизм для себя. Об этом в книге не говорится. Но с точки зрения полноты исследования об этом сказать нужно бы. Китайский марксизм – это, наверное, корректировка, а не ревизия марксизма. А вообще мне кажется, что все, кто изучает судьбу социал-демократии, просто будут очень признательны Теодору Ильичу. Без таких исследований, как его книга, невозможно понять, куда идет социал-демократия, в том числе современная. Так что, я лично считаю, что это просто очень хорошая книга, не сиюминутная, она останется в анналах. От души поздравляю Теодора Ильича и надеюсь, что эта книга – не последняя.

 

В.С. Степин

(академик РАН, научный руководитель Института философии РАН)

<Род. – 19.08.1934 (Брянская обл.), Белорусский ГУ – 1956, к.ф.н. – 1965 (Общеметодологические проблемы научного познания и современный позитивизм: Критика некоторых основных идей неопозитивистской гносеологии и методологии в аспекте отношения позитивизма к специальным наукам), д.ф.н. – 1975 (Проблема структуры и генезиса физической теории: Содержательные аспекты строения и эволюции теоретических знаний), чл.-корр. АН СССР – 1987, действ. чл. РАН – 1994.>

Я солидарен с тем, что сказал Владислав Александрович относительно фундаментальности этого труда. Действительно, читаешь книгу с удовольствием. Исследование построено на анализе конкретного исторического материала. Я знаю, что Теодор Ильич затратил огромный труд и время на изучение и анализ исторических документов, относящихся к обсуждаемой теме. Он работал в библиотеке бывшего ИМЛ, сегодня – это библиотека РСГУ, работал очень интенсивно и напряженно на протяжении многих месяцев. В результате появилось уникальное исследование, которое дает историческую реконструкцию логики и истории ревизионизма. Я подчеркиваю, что в книге дана историческая реконструкция. Это – не просто эмпирическая, описательная история, а теоретическое исследование, которое базируется на огромном историческом материале.

В книге затронуты проблемы, которые имеют не только историческую значимость, но важны и для нашей сегодняшней жизни. Не секрет, что и сегодня есть многочисленные адепты догматизированного марксизма, у которых само название книги «Оправдание ревизионизма» будет вызывать идиосинкразию. В недавнем прошлом само понятие «ревизионизм» имело устойчиво негативную окраску; воспринималось как антипод ценностям марксизма. Такое отношение было естественным результатом крайней идеологизации марксистского учения. В принципе, если исходить из идеи, что марксизм является наукой, то, как и всякая наука, он должен развиваться, ставить и решать новые проблемы, при этом его фундаментальные теории могут модернизироваться в ходе развития. Критика исходных положений той или иной научной теории, их пересмотр (ревизия) выступают необходимым условием развития науки. Но иное отношение возникает, если марксизм рассматривать только как идеологию. В этом случае его положения канонизируются, и попытки их пересмотра воспринимаются как недопустимое покушение на символы веры. Взаимоотношение науки и идеологии – это достаточно сложная проблема, которая нуждается в особой проработке.

Применительно к истории марксизма в России не следует думать, что акцент на идеологической стороне марксизма и его канонизация произошли в сталинскую эпоху. Эта проблема возникала на разных этапах распространения марксизма в России и была связана с практикой его применения как программы революционного действия. Здесь уместно напомнить о кантовском различении теоретического и практического разума. Теоретический разум всегда рефлексивен, критичен по отношению к ранее созданным теоретическим концепциям, всегда готов проблематизировать их основания, чтобы создать новые теории. Но практический разум ориентирован на конкретное действие, а для успеха деятельности необходимо убеждение в правильности принципов, на основе которых формируются цели деятельности, ее стратегия. Известно, что после революции 1905 г. Луначарский писал, что для успеха революции необходимо убеждение широких масс в правильности марксистского учения. А поскольку научная составляющая этого учения сложна и требует для понимания соответствующего уровня образования, рабочему классу необходимо преподносить марксизм как особый тип веры. И Луначарским был сформулирован тезис «Марксизм – религия рабочего класса». Ленин критиковал эти идеи, но на практике во многом их реализовывал. В такой стране, как Россия, где особую роль играла православная вера, марксизм утверждался как идеология широких масс в качестве своего рода «квазирелигии». Акцентирование идеологической компоненты сопровождалось упрощением и догматизацией марксизма, канонизацией его положений. Любое критическое отношение к ним квалифицировалось как ревизионизм, а ревизионизм, в условиях, когда марксизм стал государственной идеологией, воспринимался в качестве антипартийного и антигосударственного деяния.

Социальная память до сих пор хранит это отношение к ревизионизму. Оно проявляется не только у «стойких бойцов идеологического фронта», но и у многих из тех, кто в свое время преподавал в вузах марксистско-ленинскую философию, политэкономию и научный коммунизм.

Само название обсуждаемой книги «Оправдание ревизионизма» обозначает ее направленность против стереотипов догматического марксизма. В книге особо подчеркивается важность теоретической разработки марксистских идей и наличие многих направлений и подходов к их развитию. Убедительно прослежена логика и история тех социально-политических и экономических концепций XIX и XX столетий, которые развивались в русле марксистской традиции, в том числе и тех версий марксизма, которые квалифицировались как ревизионизм.

Разумеется, даже в объемной и фундаментальной книге невозможно полностью охватить все многообразие данной тематики. В частности, интересно было бы проанализировать с позиций развитого Теодором Ильичем подхода ленинскую критику так называемых «русских эмпириокритиков». Это направление принято было именовать философским ревизионизмом. Ленинская критика Богданова, Базарова, Юшкевича, Валентинова и др. в работе «Материализм и эмпириокритицизм» интерпретировалась как образец защиты принципов марксистской философии от ревизионистских искажений. Между тем внимательный анализ работ «русских эмпириокритиков» показывает, что они ставили задачей развить гносеологию и философию науки с позиций идей Маркса о деятельностно-практической природе познания, с учетом социальной обусловленности познания, его включенности в историческое развитие общественной жизни. Они позитивно оценивали те идеи Э. Маха и Р. Авенариуса, в которых содержалась критика наивно-реалистической, созерцательной концепции познания, и было показано, что естествознание конца XIX – начала XX в. требует принципиально иных теоретико-познавательных и методологических оснований. Среди реальных методологических проблем науки, которые обсуждал эмпириокритицизм, центральное место занимала проблема онтологизации, отождествления с реальностью абстракций научной картины мира. Хотя махизм и не решил эту проблему, но сама ее постановка была важной для философии науки. А критика Махом понятий неделимого атома, абсолютного пространства и времени, несмотря на известные изъяны, имела немалое позитивное содержание.

Ленин противопоставлял гносеологии эмпириокритицизма материалистическую теорию познания, но в той версии теории отражения (зеркального отражения предметов мыслью), которая по существу воспроизводила идеи созерцательного материализма. Лишь в более поздних своих работах Ленин акцентировал идеи Маркса о деятельностно-практической теории познания. Все эти сюжеты критики философского ревизионизма и оценки «русских махистов» нуждаются в более глубоком анализе. Уверен, что, если Теодор Ильич будет продолжать свои исследования, эта проблематика будет им тщательно проработана.

Я хочу еще раз отметить, что методология, которую развил автор обсуждаемой книги, позволяет эффективно анализировать и решать многообразные задачи, относящиеся к сложной тематике истории марксистских идей и их различной интерпретации. В целом, у меня весьма положительная оценка нового исследования академика Т.И. Ойзермана.

 

В.Н. Кудрявцев

(академик РАН, советник Президиума РАН)

<Род. – 10.04.1923 (Москва), Воен.-юр. акад. – 1949, к.ю.н. – 1952 (Основные вопросы причинной связи в советском уголовном праве), д.ю.н. – 1963 (Теоретические основы квалификации преступлений), чл.-корр. АН СССР – 1974, действ. чл. АН СССР – 1984, вице-президент АН СССР, РАН – 1988–2001, участник ВОВ, ум. – 05.10.2007.>

Новая книга академика Т.И. Ойзермана продолжает его многолетние исследования марксизма, давно уже ставшие классическими. В коротком выступлении было бы бессмысленно рассматривать все содержание книги, тем более что оно многообразно и не может быть сведено к какому-то одному тезису.

Нет, я не прав: пожалуй, может. Тезис этот, по видимости, прост: никогда не старайтесь сформулировать истину в последней инстанции. Или, говоря словами Поппера, которые приводит автор, «ни одна теория не является окончательной» (с. 676). Тезис прост, но судьба его была и остается сложной. Укажу только на три обстоятельства. Первое: мог ли даже подумать отечественный ученый-марксист лет двадцать тому назад, что ему удастся написать и опубликовать книгу, оправдывающую ревизионизм? Возможно, подумать мог, но, конечно, отнюдь не осуществить такую еретическую идею. А сделать это было надо; не поздно и сейчас. История политических учений XIX – XX вв. должна стать, наконец, научно достоверной. Попутно уместно заметить, что автор ни на йоту не отступает от приведенного выше тезиса: он ведь и свои оценки не считает бесспорными и окончательными.

Второе. Дело, в сущности, не в авторе. И даже не в книге. А в том, что отношение к ревизионизму, идеи и варианты которого подробно рассматривает Теодор Ильич, имело для нашей страны сугубо практическое значение. Избранный большевистский путь к социализму уже в зародыше содержал неизбежный, хотя и отсроченный крах. Этим зародышем была самоизоляция большевистской партии – сначала от близких ей по духу «попутчиков», потом – от любой оппозиции, в том числе в самой партийной среде, а затем и от собственного народа. Думается, что даже те ревизионисты, о которых пишет Т.И. Ойзерман, до конца тогда не понимали (и тем более не могли предвидеть) будущий оглушительный исторический провал в мире попытки построить социализм на антидемократической основе.

Коренной ошибкой ленинско-сталинского руководства был отказ от всякого диалога, даже со своими союзниками; установление «железного занавеса» задолго до того, как об этом стали говорить. Отсюда – неизбежный идеологический и политический коллапс, при котором не только звезды на небе, но и государства на земле превращаются в «черные дыры».

Третье. Как нам теперь выбираться из этой «черной дыры»? Книга посвящена отнюдь не этому вопросу, и тем не менее она на него отвечает. Например, словами шведских социал-демократов: изменение общества есть выражение воли к развитию идей свободы, равенства и солидарности. Необходимо «защищать и укреплять гражданские свободы людей, освобождать их от экономического, культурного и социального подчинения... путем устранения зависимости людей от различного рода групп власти» (с. 624). Или же утверждение известного финансиста Д. Сороса: «Если наша нынешняя система (имеется в виду Запад. – В.К.) не будет скорректирована признанием общих интересов, которым следует отдавать предпочтение перед интересами частными, то система эта... рискует развалиться» (с. 675). Мне представляется, что это утверждение в полной мере относится и к тому образу жизни, который после развала СССР стал складываться в России.

Поздравляя Теодора Ильича с замечательной книгой, думаю, что она может быть продолжена, например, под названием «Общественный идеал: достижим ли он?».

 

А.А. Гусейнов

(академик РАН, директор Института философии РАН)

<Род. – 08.03.1939 (Дагестан), МГУ – 1961 (Преподаватель философии и основ марксизма-ленинизма), к.ф.н. – 1964 (Условия происхождения нравственности), д.ф.н. – 1977 (Социальная природа нравственности), чл.-корр. РАН – 1997, действ. чл. РАН – 2003.>

Новый труд академика Т.И. Ойзермана «Оправдание ревизионизма» открывает для нашей страны новый этап исследования марксизма и марксистской традиции. Я имею в виду, разумеется, не тему, а подход к ней, я бы сказал, манеру, стиль рассмотрения. Что я имею в виду? Провозгласили у нас еще на закате перестройки, что марксизм не имеет монополии на истину. Это был отказ от марксизма как от государственной идеологии. Но одно дело это сказать, а другое дело – отнестись к марксизму как к такой идейной традиции, которая действительно не содержит такой монополии. Ведь на самом деле работы по марксизму всегда сопровождались и сопровождаются акцентированной страстностью. Критики не просто критикуют, они обязательно разоблачают марксизм, дискредитируют его. А сторонники марксизма не просто исследуют марксизм, они одновременно свидетельствуют истину, как если бы речь шла о неком символе веры. Это делается в более резкой или более мягкой форме, но делается постоянно. До настоящего времени работы о марксизме, как правило, носят партийно-публицистический характер, являются работами или «за», или «против». Работы по Марксу и марксизму типа тех, которые мы имеем, скажем, по Канту, по Гегелю, иным крупным, сопоставимым с Марксом фигурам истории философии, работ, которые носили бы аналитический по существу и академический по форме характер, – это большая редкость. И вот, мне кажется, тот факт, что Теодор Ильич начал такой спокойный разговор о марксизме, где говорится, что что-то в нем правильно, что-то неправильно, ведется аргументированный анализ со ссылками на факты, логику, выявление противоречий и т.д. и т.п., т.е. так, как это и положено делать в исследовательской работе, это, мне кажется, имеет огромное значение.

Теперь по существу. Очень важно, что на конкретном примере ревизионизма, к тому же хорошо, всесторонне охваченного, поставлена очень важная, по сути центральная для понимания марксизма проблема. Что такое марксизм – научная теория, концепция, т.е. феномен в рамках философской интеллектуальной традиции или это – некий социально-духовный феномен, который мы должны рассматривать в какой-то другой проекции, наряду, скажем, с христианством, реформацией? В общем анализе ревизионизма, которому посвящены первая часть книги и заключение, показано, что марксизм суть и то, и другое. В одном случае выделены два аспекта, как ревизионизм понимается в буквальном смысле, как ревизия, как пересмотр, в связи с чем и было замечание Валерия Леонидовича, что точнее было бы говорить не о ревизии, а творческом развитии или корректировке. Здесь ревизия понимается как форма научной критики, антидогматизм, пересмотр доктринальных положений, т.е. как открытая, творческая позиция в рамках определенной научной традиции. Это одна сторона дела. Но есть и второе значение ревизионизма, которое здесь тоже фиксируется. А именно: ревизионизм как форма партийно-политической борьбы, как партийный, политический феномен, который характерен для особого рода практики, – практики, цементированной идеологическими постулатами, идеологически оформленной практики. В этом втором смысле ревизионизм сродни ересям. Как в истории церкви были ереси, так в истории марксизма был ревизионизм.

Реплика. Из ересей выросла наука, между прочим.

А.А. Гусейнов. Неважно, что из них выросло, ересь в данном случае – историческое название явления, а не содержательная характеристика. Из ревизионизма, может, также что-нибудь вырастет – это другой вопрос. Я хочу отметить лишь то, что в данном случае за одним термином скрываются два понятия, два разных смысла: ревизионизм в значении, совпадающем с этимологией слова, как антидогматизм, научная критика, творческое развитие, и ревизионизм как пересмотр программных положений, заповедей основоположников, как фракционная позиция. В первом значении ревизионизм является естественным и неизбежным моментом процесса познания и может оцениваться по критериям истины и заблуждения, во втором значении он является моментом партийно-политической борьбы и оценивается по критериям преданности и предательства.

Теодор Ильич фиксирует эти разные значения, но, тем не менее, склоняется все больше к первому из них. По крайней мере, пафос книги состоит в том, чтобы свести ревизионизм именно к первому значению и тем самым оправдать его, оправдать в той мере, в какой он является антидогматизмом, может быть сведен к разновидности научной критики. Мне кажется, второе значение тоже нельзя забывать, в этом случае негативная коннотация, связанная с этим термином, вполне оправданна, законна. Понятый в качестве партийно-политического феномена, ревизионизм выглядит как деформация, недостаток, то, чего следует избегать и что должно быть преодолено. В этой связи встает исключительной важности вопрос об идеологии, говоря точнее, об идеологически оформленной практике. Теодор Ильич ставит вопрос о правомерности понятия научной идеологии. И в самом деле, если это наука, то зачем ей становиться идеологией? Насколько оправдано само это словосочетание – научная идеология? Не является ли оно противоречием определения? Если является, тогда понятно, откуда возникает ревизионизм. Он возникает там, где какие-то доктринальные положения становятся идеологическими постулатами, которые уже выступают не в своем собственном значении, а как некие символы, обозначающие партийную сплоченность, определенную практическую позицию, где определенные формулы, учения, доктрины становятся оформлением, выражением и продолжением борьбы индивидов, групп людей, классов. Конечно, это вполне нормальная, естественная вещь, что люди организуются вокруг неких общих духовных принципов, которые они признают, например, что существуют религиозные общины, как, впрочем, и философские школы, практиковавшие определенный образ жизни наподобие сада Эпикура. Философские школы, как мы знаем, нередко функционировали в режиме сект, достаточно сослаться на различие эзотерических и экзотерических учений и сочинений. Следует признать вполне нормальным и очень человечным существование таких объединений и форм практики, которые вторичны, опосредованы общностью духовных интересов и некими общими доктринально оформленными основаниями. Но вопрос: может ли, оправдано ли существование такой идеологически оформленной практики в рамках публичного пространства в целом? Может ли она быть задействована применительно к государственному образованию в целом? Мне кажется, великий урок, который мы должны вынести из всех тех вещей, которые пережили в XX в., и состоит в том, что публичное пространство, совпадающее с государством или сообществом в целом, не может быть, не должно быть идеологически оформлено, по крайней мере, в смысле каких-то четких доктринальных положений, которые выступают как символы веры. Бернштейн это понял.

Здесь я перехожу к следующему своему сюжету, связанному со второй частью книги, первая часть касалась общей характеристики ревизионизма. А вторая часть – это анализ конкретных учений. Здесь у меня вот такой вопрос, на который я хочу, чтобы ответил Теодор Ильич в заключительном слове. В целом все фигуры и учения группируются вокруг Бернштейна, того, что ему предшествовало, того, что его сопровождало и ему последовало, но прежде всего, сам Бернштейн. Получается: ревизионизм есть специфический феномен в рамках социалистической, прежде всего, марксистской, традиции, а в этих рамках он связан с именем Бернштейна. Ревизионизм оказывается по существу тождественным бернштейнианству. Вот я и спрашиваю, а как Каутский? Это тогда просто ренегат, оппортунист? А другие?

Реплика. Ленин написал же – ренегат.

A.А. Гусейнов. Ренегат. (Кстати, эта характеристика подтверждает, что ревизионизм рассматривается как категория политической борьбы, а не как категория познания. Правда, Ленин идеалиста Гегеля тоже называл сволочью.) На самом деле, не лишено смысла закрепить термин ревизионизм именно за традицией, связанной с именем Бернштейна. Это действительно особый феномен. И сам термин ведь был зафиксирован именно в связи с Бернштейном. Честно признаться, несколько лет назад я увидел и купил книгу Бернштейна. И стал ее читать. И я был глубоко разочарован в том смысле, что книга ни по стилю, ни по глубине мысли ничего интересного не представляет. Но тем более интересно, что автор стал исторической фигурой. А почему он стал? Думаю, потому, что он почувствовал, уж не знаю, в силу каких своих особенностей, уловил и выразил две идеи.

Первая: политическая партия не может и не должна быть связана с доктриной, она не может цементироваться однозначным пониманием того же Маркса. И в самом деле, любая сколько-нибудь развитая теория допускает десятки интерпретаций. Марксизм – не исключение. Я вот занимаюсь этикой, взял и просмотрел все этические учения, которые сами себя объявляли марксистскими и которые в литературе закреплены как марксистские. И стал смотреть – что между ними общего? Что общего во всех этих школах, в силу чего их можно отнести к марксистским? И обнаружил только два признака – это субъективная приверженность Марксу и враждебность к капитализму. А за этими пределами ничего общего, каких-то содержательных утверждений о морали, признаваемых всеми, в тех школах, которые относятся к марксистской этике, нет. Даже положение о классовой морали признается не всеми, например, тот же Каутский выводит мораль отнюдь не из классовых интересов. И я подозреваю, что что-то подобное имеет место применительно вообще к марксистским теориям. Так вот, Бернштейн понял, что не должна марксистская социалистическая теория быть догмой, символом веры. У Ленина на этот счет позиция была прямо противоположной. Так, смысл его работы «Материализм и эмпириокритицизм» состоял в том, чтобы связать членов партии единым толкованием и пониманием философии марксизма, чтобы увязать в один пучок философию и политическую борьбу.

Второе, что понял Бернштейн: практика не может быть скована какими-то утопическими идеалами. Отсюда его знаменитое «движение – все, цель – ничто». Он понял, что жизнь не может быть скована догматическими, доктринальными представлениями, даже если они являются очень возвышенными. Он оказался в этом смысле пророческим, в смысле реализма, по крайней мере. Ведь все развитие потом пошло по пути разведения социализма и коммунизма (вспомним хотя бы все словесные выверты с развитым социализмом).

B.А. Лекторский. Относительно Бернштейна. Конечно, можно было сказать, что цель ничто, а движение все. И это могло казаться воплощением реализма и даже чем-то соответствующим некоторым рассуждениям Маркса: он ведь тоже писал, что коммунизм – не идеал, а некое реальное движение. Но ведь сегодня нам совершенно ясно, что одна из главных и наиболее болезненных проблем современной цивилизации – это проблема целей развития (за которыми стоят ценности). Как сказал один современный мыслитель, наша цивилизация – цивилизация средств, а не целей. Мы развили мощную техноструктуру, но не знаем, куда двигаться. Государство действительно не должно иметь общую идеологию. Но любая политическая партия не может не иметь программы, а последняя обоснована идеологически, в ней формулируются идеалы и цели. Разве либерализм – это не идеология?

А.А. Гусейнов. Ну естественно, Бернштейн ведь тоже работал в традиции Маркса, но дело в том, что у Маркса есть и многое другое. А Ленин разве не нашел огромную кучу доказательств у Маркса для обоснования своей позиции? Он тоже нашел. Из Маркса можно много разного вытащить. Но именно, кстати, тот факт, что можно разное из него вытащить, именно в силу этого Маркс не должен становиться иконой.

В.М. Межуев. Я только хотел бы уточнить одну мысль. Вы считаете, что есть ревизионизм, который можно оправдать. А есть ревизионизм, который нельзя оправдать?

A.А. Гусейнов. Не совсем. Я считаю, что за одним словом, термином «ревизионизм» скрыто два понятия и что в силу своей реальной истории этот термин несет негативную оценочную нагрузку. Как, например, термины «сектант», «сепаратист». Я не знаю, можно ли и правильно ли рассматривать такого рода понятия в их буквальном лингвистическом содержании, отвлекаясь, игнорируя их реальный, исторический смысл. Что действительно не имеет оправдания, говоря точнее, что действительно должно быть преодолено (и это важнейший урок из всей захватывающей, возвышенной и трагической истории, связанной с партийно-теоретическими баталиями, с борьбой против ревизионизма), так это – сама практика клеймить людей и учения словом «ревизионизм». Сама идеологическая организация практики, в силу которой возникают эти феномены, оказывается под вопросом, по крайней мере, когда речь идет о практике, претендующей на всеобщий статус. Когда речь идет о группах людей, о философских школах, духовных практиках, религиозных объединениях, то они, разумеется, связаны какими-то общими идейными установками, отступление от которых ведет к тому, что человек выпадает из этой группы. А государство не может быть так организовано. Оно не может базироваться на приверженности одной философии, одной религии, к тому же сведенным к жестким догмам. Публичное пространство государства – пространство, открытое для идейных, духовных, научных поисков.

Хочу сделать одно замечание, чтобы отвести подозрения, будто я вообще против идеологии, или, что еще хуже, против духовного единства общества. Попытаюсь воспользоваться одним примером. Известно, что протестантский идеал имел большое значение в становлении капитализма, самого его духа, как выражается М. Вебер. В этом смысле это движение было идеологически мотивировано. А теперь давайте обратимся к опыту Кальвина, который решил целенаправленно организовать государственно-политическую жизнь на базе протестантской доктрины, как он ее понимал. В результате получилась знаменитая «Женевская республика» Кальвина, которая ценна, прежде всего, в качестве отрицательного примера. Протестантизм, ставший государственной идеологией и юридической практикой, по сути убил дух капитализма. Согласитесь: эти различия в способах существования одного и того же комплекса идей и ценностей весьма существенны, и нам надо эти различия учитывать.

 

B.М. Межуев

(доктор философских наук, Институт философии РАН)

<Род. – 17.12.1933, МГУ – 1956, к.ф.н – 1971 (Марксистский историзм и понятие культуры), д.ф.н. – 1984 (Теория культуры в историческом материализме).>

Хотя в чем-то, возможно, я и буду полемизировать с Теодором Ильичем, очевидно, что столь обстоятельной и богато документированной книги на данную тему в нашей научной литературе до сих пор не было. Пожалуй, главный ее недостаток – она вышла слишком поздно, когда интерес к судьбе марксистского учения снизился до минимума. С другой стороны, понятно, что книга с названием «Оправдание ревизионизма» не могла выйти в советский период. Вот плата за долгое существование марксизма в качестве господствующей идеологии: пока он находился у власти, о нем ничего нельзя было сказать всерьез, но такой разговор стал возможен, когда он утратил властные функции, а вместе с ними перестал вызывать к себе повышенное внимание и интерес со стороны научной общественности.

Конечно, у людей, оставшихся на позициях доктринального, ортодоксального марксизма, да еще советского образца, слово «оправдание» применительно к тому, что у нас называлось ревизионизмом, может вызвать только раздражение. Однако внимательное чтение книги убеждает, что «оправдание ревизионизма» в трактовке автора имеет своей целью не опровержение марксизма, а его своеобразное оправдание в качестве развивающегося учения. Элемент догмы, присущий любому учению, не отрицает возможности его дальнейшего развития, даже в чем-то пересмотра, что свидетельствует не о слабости учения, а о заложенных в нем эвристических возможностях. Даже для Ленина «марксизм – не догма, а руководство к действию», т.е. учение, способное меняться, корректироваться в новых условиях и обстоятельствах. Но внося в марксизм собственные поправки (касающиеся, например, трактовки роли партии, диктатуры пролетариата, победы социалистической революции в «слабом звене» и пр.), Ленин почему-то именовал их «творческим развитием марксизма», тогда как поправки, сделанные немецкой социал-демократией (причем ближайшими учениками, соратниками и даже личными друзьями Маркса), он неизменно характеризовал как ревизионизм и оппортунизм, т.е. как прямое отступление от взглядов Маркса, чуть ли не как их предательство. Т.И. Ойзерман предлагает нам пересмотреть свое отношение к «ревизионизму», переосмыслить это понятие, усмотреть в нем не измену и предательство, а естественный для западной социал-демократии процесс корректировки ряда, пусть и важных для теории Маркса, но утративших свою силу и значимость, выводов и положений. Ревизия, как полагает Ойзерман, – не отрицание учения, а пересмотр тех его положений, которые приобрели характер оторванной от реальности догмы. В конце концов, первым ревизионистом был сам Маркс, внося на протяжении своей творческой биографии постоянные поправки и изменения в собственное учение. В этом смысле то, что мы называли ревизионизмом, можно также назвать западным марксизмом XX в., который, естественно, отличается от советского варианта марксизма (в силу разности исторических условий, в которых развивались Запад и Россия), но в равной мере с ним может претендовать на свое преемство по отношению к основоположникам. Для большевиков способом перехода от капитализма к социализму были пролетарская революция и диктатура пролетариата, теоретики же немецкой социал-демократии хотели осуществить его на пути мирных реформ (реформизм), используя для этого вполне легальные и демократические (парламентские) формы борьбы за власть. Какой из этих вариантов аутентичен взглядам Маркса? Оба они, по моему мнению, в чем-то ревизуют первоначальное учение, но наши ортодоксы склонны выдавать за подлинного Маркса только собственную версию.

Особый интерес вызвала у меня трактовка Т.И. Ойзерманом понятий «догматизм» и «ревизионизм» применительно к учению Маркса. Был ли Маркс догматиком? На мой взгляд, по своей сути марксизм – антидогматическое учение, независимо от сделанных в нем выводов, которые сам Маркс никогда не признавал окончательными, верными для всех времен и народов. Любая попытка их абсолютизировать, распространить на все континенты и страны заставляла его говорить, что он в таком случае – не марксист. Маркс, несомненно, принадлежал к тому направлению социально-исторической мысли XIX в., которое со времен Канта получило название «критицизм» – в противоположность «догматизму» предшествующей философии. Маркс – критический мыслитель, причем по отношению не только к существующему обществу и соответствующему ему сознанию, но в каком-то смысле и к самому себе, к собственной позиции, которая, как он считал, требует постоянной корректировки, сверки с быстро текущим временем. Ранний и поздний Маркс, Маркс периода «Коммунистического манифеста», «Капитала», «Критики Готской программы» и писем к Вере Засулич – это во многом разный Маркс, существенно менявший свое представление о ходе истории, о ее возможных последствиях и результатах. Неизменным для Маркса было только отстаивание им классового интереса пролетариата, который, если сформулировать его кратко, заключается в стремлении пролетариата вообще перестать быть классом, вынужденным продавать свою рабочую силу, стать совершенно новыми людьми, владеющими всем богатством общества и свободно распоряжающимися своими собственными силами и отношениями. Идеи же, в которых этот интерес выражает себя, подлежат безусловной и постоянной научной проверке и критике на предмет их соответствия действительности. Поэтому единственно возможный спор с Марксом – это спор о том, признавать или не признавать наличие в обществе такого интереса или считать существование значительной части людей в качестве наемных работников вечным и неизменным. Как ни парадоксально, догматизмом страдают как раз те, кто признает неустранимость классового деления общества, неизбывность власти государства и денег над человеком, иными словами, кто абсолютизирует настоящее.

Но тогда и ревизионизм теоретиков второго Интернационала есть преодоление не марксистского догматизма, как считает Т.И. Ойзерман, а продолжение, развитие его критицизма, но только в новых исторических условиях. Ни один из ревизионистов, насколько я знаю, не возводил в абсолют капиталистический строй жизни, не отказывался от поиска альтернативной ему модели общественного развития, а искал более мирные, эволюционные пути перехода от капитализма к социализму, используя для этого уже сложившиеся к тому времени демократические порядки и институты. Для меня суть западного ревизионизма (в отличие от русского революционного большевизма) заключается в поиске демократических путей такого перехода (без насилия и прочих эксцессов нашей революции), но не вообще в отказе от него. Может быть, я ошибаюсь, но в изложении автора обсуждаемой нами книги ревизионизм слишком сближается с либеральной критикой марксизма, по существу отрицающей саму идею этого перехода. Современная социал-демократия на Западе, действительно, порой дает повод говорить об ее сближении, почти слиянии с либеральными лозунгами и программами, но это уже не ревизионизм, а по существу полное игнорирование марксизма, потеря всяческой связи с ним. Такая социал-демократия остается целиком в горизонте буржуазного права и сознания, ограничиваясь в критике капитализма чисто профилактическими мерами в области социальной политики. Этот вариант социал-демократической мысли и политики, сохраняющий в неизменности основы современного общественного строя, даже более догматичен, чем критический марксизм.

Я согласен с теми, кто считает, что в любом учении, в любой теории есть элемент догмы. Есть христианская догматика, есть догматика философская и научная. В таком широком смысле догма – это просто синоним любого учения, здесь нет ничего ругательного и уничижительного. Догматизм, однако, – это не просто догма, а как бы застывшая догма, догма, утратившая связь с реальностью, переставшая реагировать на новые факты, не способная меняться под их воздействием. Так, во всяком случае, понимал догматизм Кант, так его понимал и Маркс. Ревизионизм, с этой точки зрения, – враг не догмы, а догматизма, т.е. вполне нормальное, закономерное явление в процессе развития любой догмы. Без ревизии и самокритики любая догма превращается в догматизм. Отрицая теоретическое и практическое значение ревизионизма, ругая его, мы тем самым превращаем догму марксизма в марксистский догматизм.

Т.И. Ойзерман. Это и моя точка зрения.

В.М. Межуев. И здесь я с Вами полностью согласен. Но ревизия не должна отрицать суть догмы, смысл самого учения, иначе речь пойдет уже не о ревизионизме, а о замене одной догмы на другую – либеральную, консервативную или еще какую-то, что чревато новым догматизмом. Вот о чем мне хотелось сказать в первую очередь. Меня интересует не только то, чем ревизионизм отличается от классического марксизма, но и что его связывает с ним, в чем он является его продолжением в XX в. В книге основной упор сделан на отличии ревизионизма от марксизма, но меньше говорится о преемственности, о связи между ними. Поэтому у некоторых читателей и может возникнуть впечатление, что, приподнимая ревизионизм, Вы принижаете марксизм, хотя, как я понимаю, дело обстоит прямо наоборот.

Можно согласиться с рядом существенных поправок, внесенных ревизионизмом в классическую – политическую и экономическую – теорию марксизма, особенно в ту его часть, в которой речь идет о непримиримой классовой борьбе, пролетарской революции, диктатуре пролетариата. Именно в этой части данная теория в наибольшей мере пересмотрена западным марксизмом XX в. Само понимание пролетариата нуждается ныне в серьезном пересмотре, поскольку никто уже не отождествляет его исключительно лишь с классом промышленных рабочих. Соединение идеи социализма с рабочим движением, так называемый пролетарский вариант социализма, который разрабатывался Марксом, вызывает в наше время обоснованные возражения со стороны многих западных марксистов (за исключением некоторых маргинальных марксистских сект и групп). Впервые подобное направление развитию марксистской мысли придали те, кого у нас и называют «ревизионистами», хотя они как раз и оказались во многом правы. Книга Т.И. Ойзермана интересна тем, что подробно и с глубоким знанием материала излагает результаты, полученные на этом пути. Но следует ли отсюда, что идея освобождения людей не только физического, но и умственного труда – людей науки, искусства, культуры в целом – от власти капитала, от диктата «денежного мешка» предстала в итоге как химерическая – утопическая или догматическая – идея? Совместима ли индивидуальная свобода, на которой зиждется все здание европейской культуры, с этой властью? Является ли капиталистическая частная собственность последним и окончательным словом в экономической эволюции общества? Сочетается ли стремление людей к свободе с сохранением их социального и национального неравенства? И что можно противопоставить этому неравенству? В поиске ответа на эти и многие другие вопросы и развертывается ныне борьба критической мысли с мыслью догматической и консервативной. И опыт марксистской критики капитализма в этой борьбе отнюдь не бесполезен. Вот почему любая ревизия марксизма оправдана лишь в том случае, если она сохраняет и приумножает освободительный пафос марксизма, его устремленность к построению общества подлинно свободных и равных друг другу людей.

 

И.К. Пантин

(доктор философских наук, Институт философии РАН)

<Род. – 1930 (Вологодская обл.), МГУ, к.ф.н. – 1963 (Борьба материализма с позитивизмом в русской философии: вторая половина XIX в.), д.ф.н. – 1976 (Социалистическая мысль в России: переход от народничества к марксизму).>

Ревизионизм в нашей литературе освещался (критиковался) давно. Однако подавляющее большинство работ было чрезмерно заидеологизировано (предательство интересов пролетариата, оппортунизм, прислужничество буржуазии, идеология «рабочей аристократии» и т.п.). В собственно научном плане этот подход не давал практически ничего, зато затушевывал идейные импульсы, побудившие часть марксистов к движению в определенном направлении. Сегодня, когда результат критического движения уже известен, появилась возможность внести ясность в то, что было не ясно самим зачинателям ревизионизма и их противникам, «ортодоксам», а именно – начало кризиса марксизма как социально-политической доктрины.

Книга Т.И. Ойзермана – это попытка осмыслить феномен ревизионизма, выяснить то, что подготавливало его и предшествовало ему, наконец, доказать невозможность интегрировать, оставаясь на почве марксизма, не совпадающие во времени и в пространстве новые явления капитализма и рабочего движения в нечто целое, а тем более цельное. То, что сделал автор книги, можно резюмировать в нескольких словах: он возвратил феномену ревизионизма содержание, увидел в нем не просто отступление от «истинного» Маркса, а фиксацию новой реальности, понимание которой уже не укладывалось в рамки «классической» марксистской теории; Э. Бернштейн уже смотрит на социализм глазами человека, для которого нет пропасти между будущим и существующим обществом, – социальное реформирование способно развернуть содержание истории в многообразие новых состояний, заключенных в реальном пространстве жизни.

Исторически термин «ревизионизм» закрепился за определенным направлением в марксизме XIX в., представители которого, оставаясь на почве доктрины Маркса, подвергли критике понятия и исходные расчленения ортодоксального марксизма «изнутри», с точки зрения новой политической практики и новых явлений в капиталистической экономике. В общем и целом автор книги придерживается этого общепринятого толкования термина, поставив в центр своего исследования бернштейнианство, его генезис, развитие и последующие исторические судьбы. Подчеркну, однако: только в общем и целом, потому что порой автор без всяких объяснений расширяет понятие ревизионизма до критики марксизма вообще. Ревизионистами в этом случае становятся либералы, народники, т.е. все, кто так или иначе критиковал марксизм. Ревизионист П.Л. Лавров, ревизионист Н.К. Михайловский! Признаемся, это звучит, мягко выражаясь, странно...

Несколько слов о причинах появления ревизионистского течения в марксизме – о них в обсуждаемой книге говорится, на мой взгляд, мало.

Уже события 1848 – 1849 гг. потребовали переосмысления первоначальной экономоцентрической точки зрения марксизма на перспективы социальной революции. К сожалению, этого не произошло. Все объяснение Маркса свелось к тому, что крупная промышленность не преобразовала радикально всех отношений собственности во Франции и остальной Европе, поэтому борьба пролетариата против капитала не стала общенациональным содержанием революции. Что касается пролетариата, то революционное сознание и обдуманная тактика в конце концов станут его достоянием в результате накопленного политического опыта. Никаких существенных препятствий к этому Маркс и Энгельс не усматривают. Они уверены – главное заключается в том, «что такое пролетариат на самом деле и что он сообразно этому своему бытию исторически вынужден будет делать». А «делать» он будет, согласно Марксу, социалистическое общество.

Но именно в этом пункте история нанесла жестокий удар по их доктрине и миропониманию. Рабочее движение усвоило основные идеи марксизма – принцип классовой борьбы и идею самоосвобождения пролетариата. «В остальном, – как отмечал К. Росселли, – оно недвусмысленно отвергало марксистские тезисы, утверждая возможность и желательность постепенного преобразования буржуазного общества, движения по пути голосования, переговоров, агитации, т.е. демократических методов».

Несомненно, на место разрозненных групп революционеров эпохи 1848 – 1849 гг. пришли более или менее массовые социал-демократические партии. Но одновременно в рабочем движении сформировались мощные профсоюзные организации. Их лидеры, выдвигавшиеся из среды рабочих, знавшие по опыту их силу и слабость, сразу же отвергли избыточную идеализацию социальных добродетелей пролетариата и направили борьбу в русло конкретных и неотложных экономических целей.

С точки зрения марксизма это было реформистским «вырождением» профсоюзов. Ведь профсоюзная борьба в концепции социальной революции трактовалась всего лишь как начальная стадия борьбы, призванная пробудить энергию трудящихся, сплотить их в единый великий союз против посягательств правящего класса. Другими словами, профсоюзы важны для Маркса и Энгельса постольку, поскольку они способствуют развитию борьбы за социализм – не более того. Однако профсоюзное движение не оправдало надежд Маркса. Оно сделалось самостоятельным вектором борьбы рабочего класса. В ситуации выбора между «все» и «ничто», между борьбой за социализм и бесчеловечностью существования в буржуазном обществе рабочие Европы выбрали средний путь – борьбу за конкретные и неотложные цели, такие как: повышение заработной платы, сокращение рабочего дня, улучшение условий труда, введение законодательства по защите прав трудящихся. Своей борьбой они доказали, что капитал можно и должно «воспитывать», «оцивилизовывать».

С другой стороны, капиталистическое производство стало подвергаться воздействию «извне» – рабочего класса, буржуазных правительств и общества. Появилась социальная политика, которая стала блокировать наиболее отрицательные стороны капиталистической системы хозяйства (нищета, безудержная эксплуатация и т.п.).

Короче, в Европе появилась возможность обновлять (хотя и не сразу, а по частям) буржуазное общество не насилием, т.е. политическими средствами, а интересами, т.е. средствами социальной борьбы и компромисса. Но тем самым пролетарская революция как тотальное средство обновления общества дробилась на множество частных завоеваний рабочего класса и частных же уступок со стороны буржуазии. Проницательный политик Бернштейн одним из первых ухватывает новую ситуацию. В современном обществе, утверждает он, с каждым часом нарастает способность направлять экономическое развитие – благодаря этому личностям и группам удается защитить все большую часть их существования от влияния необходимости, утверждающейся помимо их воли.

То, что проповедовал Маркс, – «рабочий класс либо революционен, либо он ничто» – уходило в прошлое. Жизнь потребовала конкретизации социалистического идеала и, главное, соединения социальной проблемы рабочего класса с интересами других слоев населения, а в пределе – с общенациональными и даже общечеловеческими интересами. Кстати, Маркс уловил эту необходимость, когда он в статье «Гражданская война во Франции» (в первом наброске) указал на перспективу одновременного движения рабочего класса «в своих собственных интересах и в интересах человечества». Но дальнейший пересмотр (revisio) марксизма связан уже не с Бернштейном, а с Лениным.

Перспективы движения в интересах рабочих и всего человечества становятся реальностью России, но в форме, которую учение Маркса, ориентированное на Европу, не предусматривало. Я говорю не только и не столько о том «еретическом», с точки зрения марксизма, что сделал В.И. Ленин (внесение социалистического сознания в рабочее движение, концепция жестко централистской социалистической партии, оправдание практики «военного коммунизма» и т.п.). А, прежде всего, и главным образом, о теоретических реминисценциях по поводу нэпа. В многоукладной стране, такой как Россия, пролетарской власти предстояло, по мнению Ленина, синхронизировать разнонаправленное развитие, а не подавлять диктаторскими методами большую часть общества во имя эмансипации одного, пусть самого прогрессивного класса. Тем самым рушился постулат единоосновности мира, составлявший символ веры «классического» марксизма. Идея исторического компромисса, к которой Ленин начал приходить в конце жизни, основывалась на несводимости, по крайней мере, принудительной, разных экономических укладов к одному, единственному, самому передовому, прогрессивному. Короче, проблема, о которой Ленин стал смутно догадываться, заключалась в том, что в России, как и в других незападных странах, социализм, точнее, переход к нему, вставал на повестку дня в каком-то ином, чем предусматривалось учением Маркса, смысле – социалистической постепеновщины. Это был не пост- или антикапитализм, это был некапитализм, где капиталу отводилось его «законное» место в процессе самоизменения общества.

Но так или иначе, и Бернштейн, и Ленин поняли, что социализм нельзя ввести с помощью пролетарской революции, но и миновать его невозможно. Единство равенства и собственности, а главное, развитие их на почве цивилизации возможно только постоянно не усилиями одного класса, а деятельностью всего общества, по крайней мере, подавляющего его большинства.

Нелепо предъявлять претензии к автору книги, что он не проанализировал неевропейские пути развития марксистской мысли. Но помнить о том, что европейский ревизионизм – лишь часть общей эволюции (и пересмотра) теории марксизма, на мой взгляд, следует.

 

В.Г. Федотова

(доктор философских наук, Институт философии РАН)

<К.ф.н. – 1968 (Информационный подход к анализу искусства), д.ф.н. – 1986 (Социальная обусловленность обществознания как методологическая проблема).>

Я согласна с мнением И.К. Пантина о том, что причины использования марксизма в революционных целях связаны не только с самим марксизмом, но и с ситуацией в странах, которые его взяли на вооружение. С моей точки зрения, нельзя говорить, что ревизионизм – это марксизм XX или даже XXI в. В китайском марксизме, как уже отмечалось, сегодня идет свое приспособление к реальности. КПК признает опору на весь народ, а не на пролетариат. Смесь теоретических выводов и конъюнктуры всегда присуща марксизму. Теодор Ильич убедительно показывает, говоря об Эрфуртской программе, что Каутский написал о врастании социализма в капитализм, во многом следуя цензурным соображениям. Бернштейн же сделал это своей доктриной. Повсюду заметны экспликации тех или иных идей марксизма соответственно задачам страны или политики определенного времени. Советский марксизм имел своих глубоких теоретиков, среди которых можно назвать и Теодора Ильича, и В.М. Межуева, которые были вынуждены работать в условиях идеологических ограничений.

Спор о подлинном или неподлинном марксизме, аутентичном или неаутентичном Марксе мне кажется лишенным понимания Маркса в том пункте, где он говорит, что философия должна не только объяснять мир, но и изменять его. Марксисты следовали Марксу, но проинтерпретированному конкретными условиями своих стран и народов, в частности – степенью отсталости политического и технологического развития, степенью традиционности, наличием или отсутствием социальной базы. Если все идеологические ограничения и практические задачи в отношении марксизма сняты, этот спор уведет нас в схоластику толкования, где Маркс аутентичен самому себе.

Я рада, что идеологические ограничения сняты, и Теодор Ильич имел возможность написать эту обсуждаемую нами замечательную книгу. Но и в советское время он был выдающийся философ. Я никогда не забуду влияние и значение его книги об основных направлениях философии. Я преподавала в то время в Физтехе, и его книга избавляла нас от упрощенного чтения философии как борьбы материализма и идеализма. Профессор Э.М. Чудинов тотчас после выхода этой книги стал там читать курс истории философии под углом зрения рационализма – иррационализма, эмпиризма – рационализма. Студенты Физтеха увлеклись философией, ибо ее история стала драмой реальных противоречий, которые не исчезли и к нашему дню и были интересны им как будущим ученым.

А что сказал сам Теодор Ильич о соотношении марксизма и ревизионизма? Самый существенный для меня пункт его концепции – это то, что ревизионизм был реакцией на развитие капитализма, на его эволюцию. На реальную эволюцию и на ту, которую он мог предвидеть. И в этом смысле оказывается, что ревизионизм – это не пустой спор, а исторически конкретная и определенная переинтерпретация идей Маркса в соответствии с происходящими или возможными изменениями капитализма. И понятно, что Россия не могла вдаваться в тонкости изменения западного капитализма, не искала аутентичного Маркса, поскольку марксисты в ней преследовали политические задачи, решали задачи своей революции, и мы не знаем, какую роль еще сыграет революционный потенциал марксизма для развивающихся стран, не будет ли он проявлен снова. Если следовать разделению учений К. Мангеймом на идеологию, поддерживающую статус-кво, и утопию, отрицающую его, и для этого, говорил Мангейм, может пригодиться все, что угодно, – то понятно, что марксизм в революционных целях использовался как утопия, а после захвата власти как идеология. Поэтому аутентичность подлинному марксизму и вовсе становится мифом относительно практики его реального функционирования.

Уровень развития России, Китая, стран третьего мира ставил перед марксизмом разные задачи.

Можем ли мы говорить об изменениях марксизма и сегодня в терминах ревизионизма? Тут я хочу поспорить с Теодором Ильичем. Идея фальсификационизма, к которой он обращается для ответа на этот вопрос, – это идея демаркации научных и ненаучных суждений. И поскольку это так, мы действительно не можем употребить термин «ревизионизм» по отношению к изменению научных концепций. Но по отношению к изменению философских концепций и идеологий мы вполне можем его применить как исторически сложившуюся форму критики с позиций российского марксизма или какого-либо другого.

В.А. Лекторский ставил вопросы, на которые я бы хотела ответить с опорой на две последние книги Теодора Ильича. Марксизм – это классическое учение XIX в., и отношение к нему таково, как к любому классическому учению. Оно состоит во внезапной актуализации выдвинутых в классике идей. Гоббс, Локк, Кант сегодня на этапе повсеместных трансформаций общества стали звучать как современники. Марксизм продлил свою жизнь до XX в., ибо, как отмечал М. Мамардашвили, он содержал неклассический потенциал, например, учение о превращенных формах. Но не только. На мой взгляд, открытое Марксом технологическое применение фундаментальных наук, концепция общественного богатства актуальны и в XXI в.

Мне кажется важным для размышлений о марксизме тезис Теодора Ильича о том, что в европейском рабочем движении марксизм не был ведущей величиной: даже мужья дочерей Маркса – Лафарг и Лонге – не были марксистами. И это не случайность, а закономерность, что марксизм был применен в тех странах, где не было зрелых социальных условий для его применения. Марксизм еще может быть привлекателен в незрелых обществах и, возможно, мы заблуждаемся, считая век революций изжитым. Мне кажется, что в плане революционных возможностей марксизма в странах, не дозревших до социал-демократических и ревизионистских постулатов, они могут существовать. Чтобы быть социал-демократом, надо стремиться к справедливому разделению общественного пирога. А если пирога нет?

Книга Теодора Ильича мне кажется особенно значимой для наших сегодняшних условий. Мы находимся в ситуации такого социального упрощения в России, когда левая идея представлена тавтологией Г. Зюганова, а правая в форме «иного не дано». Из-за того, что эти идеи – левая и правая – не подвергнуты сегодня ревизии в России, мы оказались сегодня снова в ситуации догматизма и в азиатском способе освоения западных достижений, чуть ли ни в допетровской Руси, со сворачиваемыми демократическими партийными достижениями, но сворачиваемыми по вине тех, кто слева и справа не сумел трансформировать свои позиции.

Левая идея сегодня получила вызовы во всем мире в связи с переходом Запада в постиндустриальную фазу, с изменением проблем занятости (потребность в высококвалифицированном и неквалифицированном труде, провал занятости работников прежде нужных квалификаций, обозначаемый как проблема 20 : 80, где 20 – это нужные работники высшей квалификации, а 80 – остальные). Отмечаемое многими разрушение общества труда. Смерть классов. Существуют противоположные слои, но глобализация ставит их перед рядом общих угроз. Сегодня речь идет скорее не об эксплуатации, а об игнорировании, что получило название «бразилизация». И левая идея, сталкиваясь с этими изменениями, а также с тем, что в условиях глобализации капитал бежит туда, где выгодно, и сохранить социальный контракт между государством, работодателям и работниками становится невозможным. На Западе ответ на эти трудности предложил социолог Э. Гидденс в концепции «третьего пути», которую относительно неплохо реализует Т. Блэр, но не сумели Г. Шредер и др. Наша левая идея совершенно заглохла в своей догматической и тавтологической сущности.

Правая идея тоже нуждается в ревизионизме. В каком? По крайней мере, в разделении абстракции экономического человека от реального человека в экономике и в реальной жизни, в понимании, что социальный порядок творится не только экономикой, и, прежде всего, не экономикой, а политикой, культурой, развитием социальной сферы. Он нуждается в отказе от экономоцентризма, в ценностном обосновании, в признании идеалов свободы и справедливости. Правая идея находится в том же состоянии в сегодняшней России, что и в России 1905 г., когда она была подвергнута уничтожающей критике М. Вебером, специально изучившим русский язык для анализа Первой русской революции.

Я повторю, книга Теодора Ильича говорит не только о прошлом, она говорит и о сегодняшнем, является выдающимся и необходимым сегодня исследованием.

 

Н.С. Юлина

(доктор философских наук, Институт философии РАН)

<Род. – 08.06.1927 (Пензенская обл.), МГУ – 1950, к.ф.н. – 1962 (Критика философии Джорджа Сантаяны), д.ф.н. – 1979 (Проблема метафизики в буржуазной философии США XX века), ум. – 21.11.2012.>

Я с интересом выслушала комментарии коллег, прозвучавшие сегодня в связи с обсуждением книги Т.И. Ойзермана «Оправдание ревизионизма». Они мне показались интересными и с точки зрения оценки содержания книги, и с точки зрения привлечения нового материала по теме, в том числе самого современного. Я не специалист по политическим и философско-идеологическим движениям, которые описывает Теодор Ильич, и не решусь ввязываться в теоретические споры по поводу их толкования. Но я считаю себя ученицей Теодора Ильича в области методологии историко-философского исследования, поэтому позволю себе поделиться с вами рядом наблюдений, которые накопились у меня в связи с его творчеством.

В главе «Догматизация марксизма в СССР» Теодор Ильич описывает философский факультет МГУ, каким он его застал, вернувшись из армии в 1947 г. Грубо говоря, это был «идеологический змеюшник», в котором шли баталии по вопросам, философская ценность которых, как мы это сейчас понимаем, была ничтожна или равна нулю, но они будоражили факультет, поскольку противоборствующие стороны пускали в ход сильное оружие – оно называлось «отступление от марксизма», «ревизия марксизма» и, что еще страшнее, «отступление от линии партии». Естественно, что эти баталии создавали атмосферу напряженности не только для преподавателей, но и студентов. И в этой отнюдь не благостной для знакомства с философией обстановке я должна была получать свое философское образование. Честно говоря, я тогда была растеряна, не понимала, чему здесь учат и какого специалиста из меня готовят. Мне казалось, что заниматься философией, значит кого-то (разумеется, кроме классиков марксизма) «остро и беспощадно критиковать», давать партийные оценки по принадлежности к лагерям материализма или идеализма, социализма или капитализма. Такая деятельность меня не очень вдохновляла.

Но, как говорится, в «темном царстве» не все так темно. Когда нам стали читать курсы лекций Теодор Ильич и Валентин Фердинандович Асмус, образ философии стал немного проясняться, и у меня вызвала любопытство эта расплывчатая и по-разному толкуемая дисциплина. Что было важно для меня, как студентки, своим примером работы с текстами они учили уважительно относиться к авторам, которых ты изучаешь, и корректно работать с источниками.

И вот сейчас, когда я держу в руках книгу «Оправдание ревизионизма», мне, как и много лет назад, бросаются в глаза профессиональные достоинства работы Теодора Ильича – умение тщательно отбирать исторические факты, приводить аргументы на основе изучения большого количества источников, логично выстраивать цитируемый материал, делать документированно подтвержденные выводы. И конечно, нельзя пройти мимо такого достоинства книги, как хороший стиль. Речь идет не только о литературном стиле, все знают, что Теодор Ильич мастерски владеет словом, а о философском стиле. Хороший стиль для философа – очень ценная вещь. Его не так легко описать, на самом деле это очень сложный феномен, который воспринимается на уровне чувств. Когда мы берем в руки книгу какого-нибудь философа, порой мы вовлекаемся в ее чтение не из-за интереса к обсуждаемым в ней вопросам, а из удовольствия, как эти вопросы решаются, от настроения, с каким автор выражает свое мнение, и, конечно, от его умения заинтриговать интересующими его темами. Честно говоря, идеи Бернштейна, Каутского и прочих «ревизионистов» меня никогда не заботили – они слишком далеки от тематики, которой я занимаюсь. Но, раскрыв книгу Теодора Ильича, меня заинтриговали перипетии когда-то шумных битв вокруг марксизма, я восприняла их как своего рода детектив, – и погрузилась в чтение.

Хороший стиль всегда предполагает ясность и логичность изложения. Часто это диктуется потребностью автора донести свои мысли до широкого читателя, а не только людей из клана узких профессионалов, чтобы читатель разделил его взгляды и, может быть, стал образованнее. Как-то у меня был разговор с Ильей Теодоровичем Касавиным, и я его спросила: «Для чего ты пишешь свои работы?» Он ответил: «чтобы прояснить для себя проблемы». Мне кажется, что огромный преподавательский опыт Теодора Ильича заставляет его, проясняя проблему, писать, имея в виду других. И писать так, чтобы люди не ломали голову над темномыслием, что чаще всего свидетельствует об изъянах стиля.

Хотя я и не хотела вдаваться в обсуждение содержательной стороны книги, все же позволю себе сделать несколько кратких замечаний. Все они связаны с интерпретацией философии Карла Поппера, кстати сказать, тоже очень хорошего стилиста. В заключительном разделе книги, где речь идет о Поппере, Теодор Ильич относит его философию к агностицизму. Мне трудно с этим согласиться. С моей точки зрения, Поппер не агностик. Он признавал существование объективной истины – как регулятивного идеала, без которого все здание знания рушится. Более того, он спасал ее с помощью разных конструкций. В частности, его теория мира 3 была создана для выделения пространства для истины – идеального уровня, – где ей отведена функция потенциальной возможности. Возможности, которую мы никогда полностью не реализуем, но к которой мы всегда должны стремиться.

Второе замечание тоже связано с Поппером, точнее, с его пониманием роли критики в обществе. Участники нашего обсуждения, говоря о критике и ревизии, как движущих факторах развития науки, философии, идеологии и политики, задавали вопрос: «Означает ли это, что все на свете должно подвергаться критике?» Есть же масса истинных вещей, от которых глупо отказываться. Формула воды H2O и на Марсе будет той же самой. Поппер говорил, что есть инвариантные законы, вроде закона гравитации и множества истин обыденного порядка, а есть вариантные, изменчивые – они подвержены фальсификации. Особое значение он придавал методу самокоррекции в социальной сфере. Хочу напомнить о поправке, которую он сделал к известному высказыванию Черчилля о том, что западная демократия несовершенна, но ничего лучшего человечество не придумало. В «Открытом обществе» Поппер говорил, что западная либеральная демократия, конечно, несовершенна, однако у нее есть то великое достоинство, что она создала внутри себя механизмы самокоррекции и исправления ошибок. Собственно говоря, демократия у него ассоциировалась с созданием институтов, способных самосовершенствоваться, и с распространением идеологии рационализма. По молодости лет он полагал, что если его философия критического рационализма с ее акцентом на самокоррекцию овладеет умами, станет чем-то вроде регулятивного идеала в деятельности социальных институтов и организаций, это как-то изменит ментальность и поведение людей и убережет их от ошибок. К концу жизни, наблюдая рост насилия и нетерпимости в странах либеральной демократии, он с сожалением констатировал, что даже хорошо работающие демократические системы не гарантируют наличие самокорректирующей компоненты в мышлении людей и их разумное и ответственное поведение. А когда начались кровавые события в Боснии, по свидетельству коллеги и душеприказчика Поппера Дэвида Миллера (Владислав Александрович Лекторский знает его), он воспринял их как личную трагедию, как удар по рациональности. Он даже выразил сомнение в нужности философии для людей. Конечно, Поппер не был бы Поппером, если бы окончательно впал в пессимизм. Взор бывшего школьного учителя обратился к теме педагогики. Он высказал мнение, что именно в образовании что-то можно предпринять для изменения ментальности молодежи в сторону рациональности. Обращение к педагогике знаменательно. Поппер, насколько мне известно, конкретно не говорил, какой должна быть педагогика, на основе которой дети становились бы не только знающими, но и рассудительными, самокритичными, социально и морально ответственными гражданами. Сегодня мысль о новой парадигме образования – рефлексивном образовании, в котором важнейшее место занимает обучение навыкам критического мышления, стала в мире общепризнанной (кроме нашей страны, где по-прежнему в образовании господствует информационная парадигма). В США во многие высшие учебные заведения введены специальные курсы «Критическое мышление». Я вижу позитивное движение в сторону рационализации ментальности людей в создании и распространении программы «Философия для детей» (центры по ее практической реализации созданы в 45 странах мира). Главный разработчик этой программы проф. Метью Липман говорит совершенно определенно: здоровье общества напрямую зависит от педагогических усилий по выработке у подрастающего поколения навыков мыслить разумно, самокритично, творчески; эти навыки являются необходимыми условиями морально и социально ответственного поведения. Эти навыки, как и математические или грамматические навыки, нужно нарабатывать с начальных классов школы до ее окончания. Оптимальным инструментом для научения мыслить и вести себя разумно является философия (специально адаптированная для детей). (Об этой программе я рассказала в книге «Философия для детей: обучение навыкам разумного мышления». М., 2005 г.).

 

В.Н. Шевченко

(доктор философских наук, Институт философии РАН)

<Род. – 04.08.1939 (Москва), МВТУ им. Баумана – 1962, к.ф.н. – 1971 (Некоторые вопросы адекватности отражения в естественнонаучном познании), д.ф.н. – 1984 (Социально-философский анализ развития общества).>

Работа Т.И. Ойзермана производит очень сильное впечатление своей редкой по нашим временам фундаментальностью. Можно соглашаться или не соглашаться с выводами автора, но если спорить с ним всерьез, то тут публицистические приемы не помогут. Автор не убеждает и не агитирует, а спокойно, академически доказывает.

Мне хотелось бы остановиться на решении ряда ключевых проблем марксизма.

Если до чтения книги у меня сохранялось некоторое желание найти и защитить связь современной социал-демократии с марксизмом, то теперь таких иллюзий нет. В начале книги Т.И. Ойзерман пишет: «Выдающиеся успехи, которых достигли в XX в. социал-демократические партии, ставшие не столько пролетарскими, сколько народными партиями, практически опровергали марксистскую догматику»... (с. 36). И в конце книги в несколько другой стилистике он делает такой итоговый вывод: во второй половине прошлого века немецкая социал-демократия «принципиально отказалась от марксизма», как, впрочем, и другие европейские партии (с. 619). В своем выводе автор базируется на глубоком анализе огромного массива публикаций, в том числе и архивных источников. И когда он ставит риторический вопрос, «что же отличает теперь социал-демократию от социал-либерализма? Не утрачивает ли социал-демократия свои собственные черты, свою самостоятельность?», то ответ по существу он дает положительный.

Действительно, по большому счету социал-демократов уже трудно отличить от либералов. Ведь для современной западной социал-демократии, это хорошо показано в книге, даже Э. Бернштейн слишком левый.

Вместе с тем, пишет автор, закончил или заканчивает свою жизнь марксизм, под которым имеется в виду подлинный революционный коммунистический марксизм. «Коммунистическое движение в Европе находится в упадке, и его окончательное исчезновение в качестве значительной политической силы не за горами. А это значит, что „западный марксизм“, или еврокоммунизм, также прекратит свое существование. Теория Маркса и Энгельса, материалистическое понимание истории в особенности, становится просто одной из ныне существующих довольно влиятельных социальных теорий, но марксизм как общественно-политическое движение фактически уже прекратил свое существование» (с. 647).

Таков закономерный, основанный на анализе огромнейшего массива источников, итоговый вывод автора. С одной стороны, успех социал-демократии в Европе обусловлен отказом от подлинного марксизма. Чем больше отказа, тем больше успеха. Это означает, другими словами – высокое качество жизни в Европе в обмен на отказ от марксова социализма и равнодушие к судьбам остального незападного мира. Именно в этом я вижу всемирно-историческое значение ревизии марксистской теории. Парадоксальна и другая сторона процесса. Историческое поражение потерпел не только ревизионистский марксизм, но и коммунистическое движение в Европе, которое, по мысли автора, было обусловлено догматической верностью коммунистов главным идеям самого Маркса.

Соглашаясь с констатацией фактического положения, я не согласен с его оценкой. Победа капитализма над марксизмом и революционным, и реформистским, не окончательная победа. Объяснение этой победы требует более полного анализа взглядов левого крыла немецкой социал-демократии от К. Либкнехта и Р. Люксембург (в частности, ее работы «Накопление капитала», о которой я отдельно скажу несколько ниже) до О. Лафонтена и его «Общества будущего». Я понимаю, всего не охватишь. И все же главную причину победы капитализма я усматриваю в поведении господствующего класса, его идеологов, его властных структур, в их отношении к теории и практике марксизма. Не только в мире только абстракций шла и идет борьба. Судьба идей К. Маркса, особенно в XX в., есть взаимодействующая усилий двух сторон, причем в определяющей степени она зависит от поведения экономически и политически господствующего крупного капитала.

Я приведу в качестве примера судьбу «еврокоммунизма». Мне кажется, самая важная страница в развитии еврокоммунизма была связана с именами Сантьяго Каррильо, Энрико Берлингуэра и Жоржа Марше – руководителей компартий Испании, Италии, Франции. В середине 70-х гг. возникло мощное движение в европейских компартиях, которое можно считать последней попыткой революционного марксизма изменить ход развития капиталистической Европы. Вот что пишет С. Каррильо в своей работе «Еврокоммунизм и государство»: «Еврокоммунизм это не вопрос третьего пути. Если мы будем перечислять различные пути, по которым может пойти мировой революционный процесс, то их гораздо больше, чем три. Это и не вопрос отступления на социал-демократические позиции, это и не отказ от тех исторических причин, которые привели к появлению коммунистических партий» (Carrillo S. «Eurokommunism» and the State. London. 1977. S. 9). Социал-демократы пытаются сделать капитализм более эффективным, и только. Проблема государственной власти – вот проблема каждой революции. Сегодняшнее государство – это по-прежнему инструмент классового господства. Наша самостоятельная позиция состоит в том, пишет С. Каррильо, что сегодня капиталистическое государство больше не обслуживает интересы всей буржуазии, но только ее малую часть – монополистические группы буржуазии. Поэтому главным противоречием выступает противоречие между государством и подавляющей частью общества. Необходимо завоевать государственный аппарат власти изнутри. Демократическая трансформация – это путь структурных реформ – шаг за шагом – без насильственной деструкции аппарата власти. Необходимо, таким образом, подчинить, завоевать на свою сторону государственную бюрократию, репрессивные органы, идеологический аппарат, церковь.

С «еврокоммунизмом» было покончено с помощью Госдепа США и ЦК КПСС во имя стратегического равновесия и стратегической стабильности. США видели в еврокоммунизме огромную опасность для всей западной цивилизации и для своих национальных стратегических интересов. Неоднократно с угрозами в адрес еврокоммунистов выступал тогдашний госсекретарь США Г. Киссинджер. США приложили огромные практические усилия для дискредитации еврокоммунизма, особенно итальянских коммунистов. Наши партийные лидеры поступили точно так же, сделав все для дискредитации еврокоммунизма. Именно после этого предательства западный революционный марксизм стал стремительно терять свои позиции на европейском континенте.

Теперь, что касается России. Ленин, пишет Т.И. Ойзерман, «игнорируя эволюцию воззрений своих учителей, остался на позициях „Манифеста“, т.е. раннего марксизма» (с. 58). Поэтому «с высоты сегодняшнего исторического опыта можно со всей определенностью сказать, что и теория, и практика ленинской партии повернули развитие России на путь, который в конечном счете оказался тупиковым» (с. 54 – 55). Теперь Россия возвращается в цивилизацию, но пока еще не стала, по мнению автора, вполне буржуазной страной.

Капитализм еще принесет много пользы, пишет автор. «Исторические последствия развития капитализма выявляют новые присущие ему возможности, которые благодаря своему превращению в действительность еще более чем в настоящее время будут способствовать благоденствию всего человечества» (с. 613). В этом я сильно сомневаюсь, глядя на сегодняшние процессы глобализации. И я также хотел бы оспорить вывод о тупиковом пути большевистской России.

Смена этапов в развитии марксистской мысли в конечном счете обусловлена сменой этапов в историческом развитии капиталистического общества. Посмотрим на эту связь более обстоятельно.

К. Маркс говорил о капитализме как об общественном способе производства и как о капиталистической мировой системе. Особенно ярко он пишет по этому поводу в «Комманифесте». Маркс жил и работал в эпоху домонополистического капитализма. И тогда он полагал, что проблема отсталости неевропейских стран есть проблема их исторического запаздывания в развитии.

Переход капитализма на монополистическую стадию и к новой фазе колониального господства делает целый ряд положений Маркса устаревшими, но не отменяющими его конечных целей. Ревизионистские настроения в революционном марксизме в Европе растут пропорционально росту экономического могущества Европы. Этот вывод есть эмпирически констатируемая закономерность, но у нее есть и прочная теоретическая основа.

Революционный марксизм не мог успешно противостоять, бороться с реформистской трансформацией социал-демократии в эпоху империализма без помощи извне. Эту опору он находит в незападной стране России после революции 1917 г.

Революционность покидает Европу и устремляется в неустроенный незападный мир. Это принципиально новый этап в развитии революционного марксизма. И с ним капитализм справится, но не сразу. Он вернет СССР в 1991 г. обратно на то место, которое прочно занимала Российская империя к 1917 г. в мировой капиталистической системе, т.е. место постепенно колонизируемого энерго-сырьевого, в том числе и аграрного, придатка Запада.

Применительно к современному этапу всемирной истории и развития экономической науки американскому ученому И. Валлерстайну, как мне кажется, удалось полнее раскрыть основные черты капиталистической миросистемы.

Общий смысл этого концептуального подхода, не вдаваясь во многие существенные детали, состоит в следующем. Капитализм как мировая экономическая система основан на буржуазном способе производства, но не сводится к нему. Капиталистическая миросистема состоит из стран-центра (или нескольких центров, связанных и конкурирующих между собой) и стран-периферии. Возникающие и развивающиеся устойчивые пути и средства движения капитала от периферии к центру, связанные с его накоплением, концентрацией и централизацией, детерминируют конкретное содержание определенного этапа международного разделения труда. Особенность страны, представляющей собой периферию капиталистической миросистемы, состоит в том, что она зависит в своем развитии от центра, точнее говоря, от создаваемой им конкретной формы мирового разделения труда. Она включается в рыночный обмен, но не становится капиталистической. И потому она всегда является страной зависимой, и вследствие зависимости отсталой, но не наоборот – отсталая страна, а потому зависимая. Последний ход мысли неверен. Логика развития периферийной страны определяется логикой развития центра. Это разные логики развития, ведущие к принципиально разным историческим результатам. Попытка отдельной страны преодолеть отсталость, несмотря на ее героические усилия, приводит к появлению лишь новой формы зависимости.

Что касается России, то до 1917 г. Российская империя была периферией существовавшей тогда капиталистической миросистемы. После 1991 г. Российская Федерация вновь стала страной, находящейся на периферии капиталистической системы. Это означает, что Россия на протяжении длительного периода своей истории была и продолжает быть сегодня зависимой и потому отсталой страной.

Каковы основные черты экономики и общественной жизни в целом у страны-периферии?

Экономика страны ориентирована на внешний рынок, т.е. объем продукции значительно больше того, который обслуживает малоплатежный внутренний рынок. Поскольку экономика встроена в мировое разделение труда, то необходимость крупномасштабного производства тех или иных товаров в решающей степени определяется потребностями центра капиталистической миросистемы. По этой причине в стране всегда проходит, что очень важно отметить, выборочная модернизация в тех областях экономики, которые работают на внешний рынок. Остальные сферы или модернизуются весьма замедленными темпами, или вообще остаются патриархальными, отсталыми сферами. Причем разрыв между двумя секторами экономики дополняется разрывом в уровнях развития различных регионов страны.

Наконец, характерными чертами периферийности выступают утечка капитала, и, прежде всего, значительной части экспортной выручки валюты, «утечка мозгов» и наличие огромного внешнего долга на протяжении всего времени периферийного существования страны. Периферийная страна всегда выступает финансовым и иным донором стран Центра.

В итоге складывается типичная для всех таких стран картина. Часть страны живет интересами Запада, ориентирована на Запад, и в этом смысле постепенно европеизируется. Феодальные или государственно-бюрократические структуры обуржуазиваются, включаются в рыночный обмен. Другая часть страны продолжает жить своей обычной жизнью традиционного общества, ориентируется на его культурно-исторические ценности, которые определяют ментальность значительной части населения страны. Это означает, что в обществе возникает и устойчиво существует идейный, культурный и социальный раскол, который вызван сугубо экономическими причинами. Страна развивается на двух скоростях, и векторы развития существенно не совпадают.

После революции 1917 г. Россия перестает быть периферией капиталистической мировой системы и становится просто отсталым государством, перед которым встает дилемма: либо возвратиться на прежнее место в мировую капиталистическую систему, либо продолжать развиваться по пути, выбранному в Октябре 1917 г.

Сегодняшняя ситуация в стране поразительно напоминает ситуацию, которая была в дореволюционной России. После 1991 г. Россия вернулась, точнее ее вернули, на то же самое место в мировом разделении труда, которое она занимала до 1917 г. А именно – обеспечение быстро развивающихся центров современной капиталистической системы сырьем и энергоносителями, интеллектом. Россия становится глубокой периферией, становится все более отсталой от наиболее высокоразвитых капиталистических стран по уровню экономического развития и все более зависимой. Что касается исторического тупика, то он был создан во времена Брежнева, прежде всего, глубоко ошибочной политикой продажи нефти и газа во все возрастающих огромных количествах, что привело к резкому замедлению процессов создания новейших технологий, а в целом перехода к постиндустриальной экономике. Ну а теоретическая беспомощность М. Горбачева довела страну до полного распада.

Но революционный марксизм отнюдь не сошел с исторической арены. В эпоху глобализации он приобретает качественно новую форму и на Западе, и в незападных странах, особенно в Латинской Америке. Начинается третий этап в его развитии. Те цели, во имя которых создавался революционный марксизм (господство человека над условиями своей жизни, ликвидация наемного труда, свобода как самоосуществление индивида, универсальность развития способностей и потребностей человека и т.д.), не достигнуты. И они не могут быть достигнуты в одной стране, например, в Швеции, или в одном отдельно взятом регионе – в «золотом миллиарде» человечества в условиях растущего социального разрыва между этим «золотым миллиардом» и остальным, незападным миром.

Поэтому, на мой взгляд, отказ от социализма как исторически более высокой в формационном смысле стадии развития общества преждевремен. Но здесь возникает сложнейшая проблема современных интерпретаций революционной сути марксизма, которая вовсе не сводится к насилию, и которая всегда стояла предельно остро. А тем более сегодня, она, как никогда, требует своего теоретического обсуждения и поисков эффективных путей достижения тех целей и ценностей, во имя которых марксизм создавался.

 

В.Г. Буров

(доктор философских наук, Институт философии РАН)

<Род. – 1931, к.ф.н. – 1963 (Мировоззрение китайского материалиста XVII века Ван Чуань-шаня), д.ф.н. – 1986 (Современная китайская философия: Основные этапы и тенденции развития в 50 – 70-е г.).>

Интерес к проблеме ревизионизма связан у меня с областью моих непосредственных профессиональных интересов – моими занятиями китайским марксизмом, который представляет собой довольно специфическое явление, о чем я скажу ниже.

Я считаю книгу Т.И. Ойзермана этапной в плане освоения богатого теоретического наследия марксистской мысли XIX – XX вв. Более десяти лет тому назад началось переосмысление взглядов Бернштейна, однако до сих пор не появлялось столь солидного исследования, в котором были бы так подробно изложены взгляды крупнейшего представителя международного социал-демократического движения. Рамки работы Т.И. Ойзермана не ограничиваются одним только Бернштейном, автор анализирует идеи, выдвигавшиеся его предшественниками и последователями. Следует отметить высокий научный уровень данной работы: Т.И. Ойзерман не занимается простой апологией Бернштейна, он скрупулезно рассматривает все богатство его идей, отмечая как их сильные, так и слабые стороны.

Давая самую высокую оценку фундаментальному труду патриарха российской историко-философской мысли, я хочу, вместе с тем, остановиться на ряде методологических проблем, неизбежно возникающих при его чтении. Это, прежде всего, проблемы самой сущности марксизма, его основополагающих принципов, которым нельзя изменять. Только при адекватном решении их можно дать ответ – является ли данное учение либо марксизмом, либо его ревизией, либо его догматизацией, либо его творческим развитием. В реальной практике политической и идеологической борьбы очень часто одни и те же идеи, учения обновлялись либо ревизионизмом, либо новым вкладом в марксизм.

Если следовать методологическим принципам, исповедуемым Т.И. Ойзерманом, то, как это ни парадоксально на первый взгляд, вся история марксизма есть история ревизионизма, другое дело, что ревизионизм часто в истории идеологии объявляли творческим развитием марксизма. Вряд ли кто-либо будет возражать против того, что от Марксова марксизма до современного марксизма дистанция громадного размера. Давайте просто вспомним общеизвестные исторические факты, представленные, кстати, в любом советском учебнике по научному коммунизму. Как известно, Маркс и Энгельс считали, что социалистическая революция первоначально должна произойти в одной или нескольких развитых капиталистических странах Западной Европы. В середине десятых годов XX в. Ленин выдвинул новую идею – социалистическая революция произойдет в наиболее слабом звене мировой империалистической системы – России. Это была ревизия учения Маркса и Энгельса, но она была объявлена творческим развитием марксизма.

Но сказав а, Ленин не сказал б. Я имею в виду, что он, как и другие руководители РКП(б), оставался твердым приверженцем мировой социалистической революции. Отсюда – создание Коминтерна, материальная поддержка революций в странах Европы и Азии. На одном из партийных съездов в начале 20-х гг. Бухарин заявил буквально следующее, что не пройдет и десяти лет, как русские рабочие будут вместе с немецкими рабочими сражаться на улицах Берлина за победу социалистической революции. После поражения последнего восстания 1923 г. в Баварии перед руководителями РКП(б) встал вопрос о дальнейшей стратегии действий. Ортодоксальные марксисты – Троцкий, Каменев, Зиновьев продолжали настаивать на том, что без победы мировой социалистической революции социалистическое строительство в Советском Союзе обречено на поражение. В противоположность им Сталин вместе с тем же Бухариным выдвигает идею о возможности победы социализма в одной стране. Ортодоксальные марксисты были образованными людьми, достаточно прочитать предисловие Льва Каменева к первым томам 2-го и 3-го издания сочинений Ленина, но они были оторваны от реалий жизни. Сталин не был тогда признанным авторитетом в партии, вопреки тому, о чем писали позднее в учебниках по истории КПСС – поэтому в своих выступлениях, вошедших впоследствии в его работы «Об основах ленинизма» и «К вопросам ленинизма», он постоянно ссылался на Ленина, хотя тот никогда не признавал возможность победы социализма в одной стране. Подобная идея, авторство которой принадлежит Сталину, была объявлена творческим развитием марксизма, хотя на самом деле являлась его ревизией.

Следующая ревизия марксизма осуществляется Сталиным во второй половине 30-х гг. XX в., в период Вашей, Теодор Ильич, учебы в ИФЛИ. Именно тогда Сталин заявил, что тезис Энгельса об отмирании государства устарел, напротив, его необходимо укреплять.

Следующий этап ревизии марксизма связан с XX съездом КПСС, где, во-первых, было заявлено о том, что мирное сосуществование является формой классовой борьбы и, во-вторых, что переход к социализму возможен не только вооруженным путем, но и через парламентские, т.е. мирные формы борьбы. В новой Программе партии, одобренной XXII съездом КПСС, утверждалось, что Коммунистическая партия является партией всего народа, а советское государство – общенародным государством. Вышеуказанные положения XX и XXII съездов КПСС были объявлены руководством китайской коммунистической партии ревизионистскими, причем оно в своих теоретических статьях ссылалось на многочисленные соответствующие положения классиков.

Мы говорим о фактах подобной ревизии основополагающих принципов марксизма, для того чтобы подчеркнуть, что в программных документах КПСС присутствовал не только догматизм, как это может показаться, читая работу Т.И. Ойзермана.

Нельзя утверждать, что в Советском Союзе, в КПСС стопроцентно господствовал догматизм. В обсуждаемой книге третий раздел Введения «Догматизация марксизма в СССР» страдает поэтому известной односторонностью. В этом разделе упор сделан фактически на «разоблачении» догматизма политического доносчика З.Я. Белецкого, который являлся «мелкой шавкой» в философской борьбе 40-х гг. и мало что понимал в философии, хотя и являлся профессором Московского университета.

Вместе с тем, Т.И. Ойзерман оставляет без критического анализа деятельность главного догматика, «подручного» Сталина в философии М.Б. Митина. Вышедшая под его редакцией книга «Боевые задачи материалистической диалектики» являлась компендиумом догматической философии. Она оказала огромное отрицательное влияние не только на советское обществоведение, но и на зарубежных марксистов, поскольку отрывки из нее переводились на иностранные языки. Я могу утверждать это с полной очевидностью на примере крупного китайского марксиста, одного из первых членов компартии Китая, проф. Ли Да. Если его работы 20-х гг. отличались оригинальным прочтением работ классиков марксизма и западных социологов, то в конце 30-х гг. явно под влиянием митинских работ по философии он скатывается на позиции догматизма.

Поэтому третий раздел Введения, на мой взгляд, уступает по глубине анализа всему остальному тексту книги. Впрочем, то же самое можно сказать и о седьмой главе «Еврокоммунизм или „западный марксизм“. Ревизия марксизма, в особенности „марксизма-ленинизма“». Правильные по своей сути выводы не опираются на детальный анализ взглядов представителей еврокоммунизма, таких, как Тольятти, Берлингуэр (достаточно вспомнить его знаменитую «Ялтинскую декларацию»), Каррильо и др. Они пытались приспособить марксизм к реалиям современной им Европы. К сожалению, еврокоммунизм до сих пор остался недооцененным.

Перейдем теперь к китайскому марксизму. Многие российские ученые считают Мао Цзэдуна стопроцентным догматиком. Между тем это неправильно. Нельзя давать ему оценку только на основании его теоретической и политической деятельности до и в период «культурной революции», где он действительно продемонстрировал догматизм. На самом деле он был сложной, противоречивой фигурой, в его воззрениях причудливо сочетались догматизм и ревизионизм. Официальная китайская историография видит историческую заслугу Мао Цзэдуна в том, что он «соединил основные положения марксизма-ленинизма с практикой китайской революции, что он „китаизировал марксизм“». Именно поэтому во время идеологической полемики между КПСС и КПК советские теоретики обвиняли Мао Цзэдуна в «мелкобуржуазной ревизии марксизма». Между тем в 30 – 40-е гг., исходя из конкретной специфики китайского общества, он руководствовался национальными интересами китайской компартии. Именно поэтому в противоположность ортодоксальным марксистским принципам, согласно которым власть необходимо завоевывать посредством вооруженных восстаний в городах, он в начале 30-х гг. выдвинул идею «окружения города деревней». В конце 30-х гг. Мао Цзэдун выступает с идеей единого фронта с национальной буржуазией (вспомним, что в 1952 г. на XIX съезде КПСС Сталин заявил, что буржуазия «выбросила за борт знамя национального освобождения»).

Теория Дэн Сяопина – концепция социализма с китайской спецификой – является дальнейшей ревизией марксизма, ибо он отодвинул далеко сроки строительства социализма. Его теория включает признание частной собственности, введение рыночных отношений, включение интеллигенции в состав рабочего класса и т.д. Как известно, теоретики от научного коммунизма считали ее прослойкой, обслуживающей интересы либо пролетариата, либо буржуазии. Вообще подход Дэн Сяопина вполне в духе Бернштейна: движение – все, конечная цель – ничто. Согласно последней доктрине КПК – важной идеи «тройного представительства», КПК представляет интересы всего народа, передовые производительные силы, передовую культуру, она стала принимать в свой состав предпринимателей.

В свете вышеизложенного возникает законный вопрос – как вообще называть подобные идеологические новшества – ревизионизмом или творческим развитием теории? Справедливо ли вслед за Каутским, Плехановым, Лениным называть Бернштейна ревизионистом, может быть, лучше сказать, что он был творческим марксистом?

В работе Т.И. Ойзермана встречаются некоторые места, которые не могут не вызвать возражений. Например, на с. 631 – 632 он незаслуженно упоминает в негативном плане руководителя Португальской компартии А. Куньяла. Конечно, по целому ряду вопросов он занимал догматические позиции. Но следует знать его биографию – долгие годы подполья, затем тюрьмы, в течение продолжительного периода времени А. Куньял был оторван от реалий повседневной политической жизни. Революционный романтик, он прямо из 30-х гг. шагнул в 60-е гг. Но все поступки А. Куньяла определялись его собственной волей, а не «наставлениями» своих московских начальников, как об этом написано в книге. Наивным выглядит следующее утверждение автора: «Не исключено, что Грамши мог быть освобожден из тюрьмы путем дипломатических переговоров с правительством Италии, но это, конечно, противоречило интересам Сталина и его клики» (с. 641, примечание). Сталин не пошел на переговоры с Гитлером об освобождении Э. Тельмана, чего уж тут говорить о Грамши. Более того, по сообщениям средств массовой информации, в 1940 г. Сталин передал ряд немецких коммунистов властям нацистской Германии. И последнее, принципиальное замечание. Мне представляется, что автор неоправданно идеализирует современный капитализм, утверждая, что его возможности «благодаря своему превращению в действительность... будут способствовать благоденствию всего человечества» (с. 613). Во-первых, неясно, о каком капитализме идет речь, он так же, как и марксизм, многолик, и во многих странах, особенно на периферии мирового сообщества, а также в самой России, он являет собой отнюдь не лучшие свои возможности. Поэтому вполне понятны последние успехи левых сил в Латинской Америке, и не только в ней, и мощное антиглобалистское движение.

Заключая свое выступление, я хочу еще раз подчеркнуть чрезвычайную актуальность труда Т.И. Ойзермана и желаю ему продолжить плодотворное исследование проблематики марксизма.

 

Т.И. Ойзерман

<Род. – 1/14.05.1914 (Украина), МИФЛИ – 1938, к.ф.н. – 1941 (Марксистско-ленинское учение о превращении необходимости в свободу), д.ф.н. – 1951 (Развитие марксистской теории на опыте революций 1848 года), чл.-корр. АН СССР – 1966, действ. чл. АН СССР – 1981, Гос. премия СССР – 1983 (Формирование философии марксизма), участник ВОВ.>

Дорогие коллеги! Я глубоко признателен вам в том, что вы нашли время, чтобы ознакомиться с моей объемистой (чересчур объемистой, и в этом ее первый недостаток) монографией и более того, нашли время для того, чтобы участвовать в ее обсуждении. Я особо хочу выразить свою признательность организаторам этого обсуждения Владиславу Александровичу Лекторскому, главному редактору «Вопросов философии», его заместителю Борису Исаевичу Пружинину и неизменному редактору почти всех моих публикаций в журнале Анатолию Яковлевичу Шарову.

В.А. Лекторский, открывая обсуждение, правильно поставил вопрос: «существуют ли границы ревизии, если мы остаемся в рамках той или иной теории?». Я в своей книге положительно отвечаю на этот вопрос, показывая, что Бернштейн, несмотря на всю свою критику некоторых основных положений «научного социализма», оставался социалистом, социал-демократом, марксистом. Иное дело социал-демократы второй половины XX в. Они в своей ревизии марксизма дошли до принципиального отказа от этого учения. Бернштейн, которого они весьма положительно оценивали, представлялся им слишком левым и поэтому уже неприемлемым.

Я согласен с В.А. Лекторским и в том, что в идеологии «механизмы пересмотра и переосмысления идей не могут быть такими же, как в науке». Именно поэтому так называемый ревизионизм возник в идеологической сфере. А так как наука не должна быть идеологией, то я считаю сам термин «ревизионизм» неправомерным, и поэтому в моей книге он всюду фигурирует в кавычках. Одно дело ревизия, пересмотр или, как уточняет акад. В.Л. Макаров, корректировка научной теории, и совершенно другое дело, как справедливо подчеркивают академики В.С. Степин и А.А. Гусейнов, ревизия как партийный, политический феномен, получивший наименование «ревизионизм». Это наименование имманентно заключало в себе осуждение, предание анафеме. И если Э. Бернштейн, несмотря на свою критику ряда основоположений марксизма, не был исключен из партии, то это объяснялось лишь тем, что многие члены германской социал-демократии (в том числе и весьма влиятельные, такие как Г. Фольмар, И. Ауэр, Э. Давид) активно поддерживали его на Штутгартском, Ганноверском и других партийных конгрессах. Один уже тот факт, что Э. Давид выступил на партийном конгрессе с четырехчасовой речью в защиту Бернштейна, говорит сам за себя. Кстати сказать, Бернштейн не подвергал критике ни программу, ни устав социал-демократической партии Германии. Он подчеркивал, что речь идет только о теории марксизма, о которой вообще не было речи в программе и уставе СДПГ. Само собой разумеется, что член партии, который не согласен с ее программой и уставом, не может, не должен оставаться в партии. Бернштейн, и не только он, но и руководство СДПГ, вполне учитывали это, правда, формальное обстоятельство. В.Л. Макаров правильно отмечает, что в моей работе преимущественное внимание уделяется Германии. Мне действительно следовало бы подвергнуть более обстоятельному анализу ревизию марксизма во французской и шведской социалистических партиях, а также в так наз. еврокоммунизме. Но Германия все же должна была оставаться на первом плане. Именно в этой стране впервые возникла Социал-демократическая партия (СДПГ), она была наиболее влиятельной в социалистическом движении, а также в Социалистическом Интернационале, президентом которого долгое время был В. Брандт.

В Германии ее лидеры создали международный марксистский ежемесячник «Новое время». В этой стране впервые выступили на историческую арену предшественники Бернштейна, так наз. катедер-социалисты, университетские профессора Л. Брентано, А. Ланге, Ф. Шеффле, Г. Шульце-Геверниц, В. Зомбарт, которые с позиции «государственного социализма» бисмаркского толка занялись критикой ряда основных положений теории марксизма. Бернштейн в своей ставшей знаменитой книге «Проблемы социализма и задачи социал-демократии» постоянно ссылается на них, нисколько не претендуя на оригинальность своих «ревизионистских» выводов.

Акад. В.Н. Кудрявцев в своем отзыве на мою книгу, зачитанном в ходе обсуждения, справедливо отмечает: «Избранный большевистский путь к социализму уже в зародыше содержал неизбежный, хотя и отсроченный крах. Этим зародышем была самоизоляция большевистской партии сначала от близких ей по духу „попутчиков“, потом от любой оппозиции, в том числе в самой партийной среде, а затем и от собственного народа». Это положение представляется мне в высшей степени важным с мировоззренческой точки зрения: идеологический изоляционизм неизбежно ведет в тупик. К сожалению, основоположники марксизма в известной мере также страдали этой болезнью. Достаточно прочитать «Манифест Коммунистической партии».

Вячеслав Семенович Степин весьма уместно, четко и принципиально, с научной точки зрения, указывает на то, что само возникновение так называемого ревизионизма «было естественным результатом крайней идеологизации марксистского учения. В принципе, если исходить из идеи, что марксизм является наукой, то, как и всякая наука, он должен развиваться... Критика исходных положений той или иной научной теории, их пересмотр (ревизия) выступают необходимым условием развития науки». Я с удовлетворением цитирую это положение, т.к. оно лапидарно выражает замысел моей монографии, который я, вероятно, не всегда смог реализовать. В.С. Степин указывает также на то, что критика Лениным так наз. философского ревизионизма в его книге «Материализм и эмпириокритицизм» заслуживает специального исследования хотя бы потому, что те «ревизионисты», которых «разоблачал» Ленин, поставили ряд актуальных философских вопросов. Это в особенности, на мой взгляд, относится к трудам Богданова. То, что в моей работе отсутствует такой анализ, является, конечно, пробелом. Но если бы я занялся этой тематикой, моя монография увеличилась бы по меньшей мере на десять – двенадцать авторских листов, т.е. стала бы чрезмерно разбухшей, учитывая, что и сейчас она, к сожалению, весьма толста, что отнюдь не является достоинством. Однако писать кратко и содержательно – трудность, которую мне не удалось преодолеть.

Абдусалам Абдулкеримович Гусейнов в своем очень содержательном выступлении ставит передо мной вопрос: почему «все фигуры и учения, рассмотренные в книге, группируются вокруг Бернштейна, представляют то, что ему предшествовало, его сопровождало и ему последовало, но, прежде всего, сам Бернштейн... Ревизионизм оказывается по существу тождественным бернштейнианству». Отвечая на этот вопрос, я хочу обратить внимание на то, что в моей книге речь идет о предыстории «бернштейновского ревизионизма» (часть первая), а затем о самом бернштейновском ревизионизме и его продолжателях. Это значит, что существовал не только бернштейновский ревизионизм, ревизия марксизма началась буквально с первых лет его существования. Так, в «Святом семействе» Маркс и Энгельс саркастически третируют младогегельянца Б. Бауэра, который оспаривал их основное положение о всемирно-исторической миссии пролетариата. Ленин, полемизируя с либералами, указывал, что Бернштейн не был родоначальником ревизионизма, ссылаясь в этой связи на книгу Струве, вышедшую в 1894 г., а также на народническую критику одного из основных положений учения Маркса об исторической прогрессивности капитализма. Первая монографическая работа Ленина была целиком посвящена критике народнической критики марксизма.

Итак, почему же так наз. ревизионизм накрепко связали с именем Бернштейна. Во-первых, потому, что он более или менее систематически изложил аргументы критиков марксизма. Правда, его книга, как правильно отмечает акад. Гусейнов, не отличается высоким научным уровнем. Поэтому в моей работе указывается: главное состояло в том, что Бернштейн был одним из лидеров СДПГ, редактором ее нелегального органа, выпускавшегося во время «Исключительного закона», одним из основателей журнала «Новое время». По распоряжению правительства Пруссии он подлежал аресту, что вынудило его оставаться в Лондоне вплоть до 1901 г., когда он был избран депутатом рейхстага. Бернштейн был ближайшим другом Энгельса и стал его душеприказчиком. Все это и было причиной того, что ортодоксальные марксисты во главе с А. Бебелем и В. Либкнехтом выступили именно против бернштейновского ревизионизма, хотя он и не отличался оригинальностью.

В.М. Межуев в своем очень интересном выступлении разграничивает такие понятия, как «догма» и «догматизм». Он указывает, что научные положения, поскольку они достаточно обоснованы, становятся догмами, т.е. непререкаемыми, разумеется, лишь в определенных границах истинами. Таков, например, принцип невозможности вечного двигателя, или, скажем, закон сообщающихся сосудов. «Догматизм, однако, – отмечает Вадим Михайлович, – это не просто догма, а как бы застывшая догма, догма, утратившая связь с реальностью, переставшая реагировать на новые факты, не способная меняться под их воздействием». Кстати сказать, такое разграничение догмы и догматизма мы находим в «Критике чистого разума» Канта. К сожалению, в моей книге этот вопрос не рассматривается, несмотря на всю его важность.

И.К. Пантин, который сам занимался исследованием бернштейновского ревизионизма, отмечает, что автор обсуждаемой книги «возвратил феномену ревизионизма содержание, увидел в нем не просто отступление от „истинного“ Маркса, а фиксацию новой реальности, понимание которой уже не укладывалось в рамки „классической“ марксистской теории». Вместе с тем, Игорь Константинович упрекает меня в том, что я без всяких объяснений расширяю понятие ревизионизма до критики марксизма вообще, зачисляя в ревизионисты П.Л. Лаврова, Н.К. Михайловского. «Признаемся, это звучит, мягко выражаясь, странно». Мне представляется, что И.К. Пантин не придал значения тому факту, что я считаю принципиально неправомерным, чуждым науке само понятие ревизионизма, считаю его догматическим монстром, который подлежит изгнанию из лексикона науки. Правомерна лишь критика, ревизия любой научной теории, причем эта ревизия, разумеется, не застрахована от критики и опровержения. Глава, посвященная народникам, называется в моей книге «Российские народники: переход от латентной к открытой ревизии марксизма». Народники, как я уже указывал, подвергали критике положения Маркса об исторической прогрессивности капитализма и всемирно-исторической миссии пролетариата. В.П. Воронцов посвятил специальную работу критике (или ревизии) воззрений основоположников марксизма по вопросу о развитии капитализма в сельском хозяйстве. В этой критике немало верного. Я с удовольствием констатирую, что В.Г. Федотова в принципе согласна с одним из главных положений моей книги: «мы действительно, – говорит Валентина Гавриловна, – не можем употребить термин „ревизионизм“ по отношению к изменению научных концепций». То, что, например, в Китае марксисты говорили не об исторической миссии пролетариата, а выдвигали на первый план крестьянские массы, было по существу правильным применением марксизма. И если в чем-то другом китайские марксисты расходились с Марксом и Энгельсом, то и здесь понятие ревизионизма вообще неприменимо. Я не боюсь повториться, но настаиваю на том, что термин «ревизионизм» вообще ненужный, вредный, искажающий понятие научности, как оно сложилось в новое время. То, что облыжно наименовали ревизионизмом, есть, как правильно говорит В.Г. Федотова, «не пустой спор, а исторически конкретная и определенная переинтерпретация идей Маркса в соответствии с происходящими или возможными изменениями капитализма».

В выступлении Нины Степановны Юлиной высказаны серьезные возражения относительно моей критики К. Поппера. Мне следует продумать эти замечания, т.к. я сознаю, что моя критика «критического рационализма» всегда была, так сказать, чрезмерной, односторонней. Относительно замечания Нины Степановны о том, что Поппер признает объективную истину, я хочу лишь заметить, что в первом издании «Логики исследования» понятие истины вообще ни разу не появляется. Поппер вынужден был признать эвристическую ценность этого понятия лишь после знакомства с логическими исследованиями Тарского. Но и во втором, английском издании своей книги он обычно говорит не об истине, а о правдоподобии.

Н.С. Юлина была студенткой философского факультета МГУ во второй половине 1940-х гг., когда там царствовал З.Я. Белецкий. Он не читал лекций, не выпускал книг, но влияние его на факультете (да и за его пределами) было впечатляющим. Эти факты почему-то не признает В.Г. Буров, который называет его «мелкой шавкой». Но он, вероятно, знает, что в 1943 г. Белецкий написал письмо И.В. Сталину о якобы серьезных идейных заблуждениях в третьем томе «Истории философии» под ред. Г.Ф. Александрова и других известных философов. Сталин одобрил критику этого тома, было принято специальное решение ЦК ВКП(б) с развернутой критикой этой книги, а затем стала известна высказанная Сталиным формула, перечеркивающая марксистскую оценку философии Гегеля, которую он наименовал аристократической реакцией на Французскую революцию и французский материализм. Нетрудно понять, как это повлияло на преподавание философии и истории философии в особенности. Вдохновенный поддержкой «вождя народов», Белецкий в 1946 г. обратился к Сталину с новым письмом, в котором критиковал учебник Г.Ф. Александрова «История западноевропейской философии», приписывая ему «буржуазный объективизм» и прочие идеологические вывихи. Сталин одобрил и это письмо. В соответствии с постановлением ЦК ВКП(б) была проведена «дискуссия» по книге Александрова, на которой председательствовал и выступил с докладом секретарь ЦК А.А. Жданов. Эта «дискуссия» не ограничилась критикой действительно слабого учебника, выступавшие почти единогласно громили всякий идеализм как реакционное учение и утверждали, что все материалисты – прогрессивные, а то и революционные мыслители. Сия дискуссия (если ее вообще можно так именовать) сыграла в преподавании философии примерно такую же роль, как известное постановление ЦК ВКП(б), осуждавшее композиторов Шостаковича, Хачатуряна и др., а также постановление, клеймившее М. Зощенко и А. Ахматову.

В 1948 г. З.Я. Белецкий выступил на сессии ВАСХНИЛ с горячей поддержкой своего друга Т.Д. Лысенко, приняв, таким образом, непосредственное участие в шельмовании советских генетиков. Поэтому я не могу согласиться с В.Г. Буровым в его оценке роли Белецкого. Это был, пользуясь известным французским выражением, маленький великий человек, идеологический пакостник. Что касается упрека в том, что я не критикую М.Б. Митина, то я готов его принять. По-видимому, о нем следовало немного сказать в связи с анализом процесса догматизации марксизма в СССР.

Я принимаю также в основном критические замечания В.Н. Шевченко, хотя и не могу присоединиться к его утверждению о том, что «революционный марксизм отнюдь не сошел с исторической арены». Я полагаю, что марксизм как идеология утратил свое влияние, но конкретное содержание теории марксизма остается достоянием современной науки об обществе. Это достояние подвергается критическому анализу, который выявляет в нем идеи, концепции, заслуживающие дальнейшего развития. Маркс по-прежнему признается самым выдающимся социальным мыслителем, но это нисколько не мешает критически оценивать его теорию.

Заканчивая мое несколько затянувшееся заключительное слово, я вновь хочу выразить глубокую признательность всем коллегам за их критические замечания, которые я не премину учесть в моей последующей работе.

Содержание