Красный и белый террор в России. 1918–1922 гг.

Литвин Алексей

Книга профессора Казанского университета Алексея Литвина посвящена малоисследованной теме — карательной политике красных и белых правительств против сограждан. Исследование основано на неизвестных ранее материалах из архивов бывшего КГБ СССР и других, прежде закрытых архивохранилищ.

Тех, кто прочтет эту книгу, ждет немало неожиданного. Это и секретные репрессивные акты ВЧК, и достоверные факты о покушениях и убийствах политических противников той поры. Вы узнаете, что не Каплан стреляла в Ленина, и имена убийц Николая II, а главное, кому все это было нужно. Вы убедитесь в том, что террор тех лет породил Большой террор 30-х годов. Прочтите эту книгу: Вы не напрасно потратите время!

 

Предисловие

Размышляя о гражданской войне в России

О войне писать трудно, на войне убивают. Особо тяжко писать о гражданской войне, ставшей общенациональной трагедией огромной страны. И безумно сложно говорить об убийствах миллионов невинных людей, о карательной политике правительств, нацеленной на уничтожение и унижение своих сограждан.

Работая в архивах, в том числе и бывшего КГБ, не хотелось верить многочисленным кровоточащим документам, содержащим убийственные данные статистики и факты узаконенного беззакония, разгула произвола и изощренных издевательств над жизнями и достоинством людей.

Красные, белые, зеленые армии и карательные отряды, воюющие в 1918–1922 гг. со своим собственным народом, были одинаково преступны и ответственны за свои лиходейства. В. Г. Короленко писал в 1920 г. А. В. Луначарскому: «…Когда пришли деникинцы, они вытащили из общей ямы 16 разлагающихся трупов и положили их напоказ. Впечатление было ужасное, но — к тому времени они сами расстреляли уже без суда нескольких человек, и я спрашивал у их приверженцев: думают ли они, что трупы расстрелянных ими, извлеченные из ям, имели бы более привлекательный вид?»

Война — явление отвратительное, война против сограждан отвратительна вдвойне. XX век вошел в историю мировыми войнами, геноцидом, разгулом нацистского и большевистского террора. Готовы ли люди извлечь уроки из этого трагического опыта, вступая в новое тысячелетие и новый век? Неужели только смерть побежденных и поверженных может успокоить победителей? Требуются исследования многих специалистов и время, чтобы ответить на эти вопросы.

В годы моей юности была популярна песня о боевом и тревожном 1918 г., когда в стране полыхала широкомасштабная гражданская война и романтические «комиссары в пыльных шлемах» одерживали победы над врагами революции во имя светлой и счастливой жизни трудящихся. Сейчас поют иные песни и то время чаще всего называют словами И. А. Бунина: «окаянные дни». Прежде революции объявлялись «единственно правильной дорогой человечества», его локомотивами, ныне они выдаются за воплощение абсолютного зла. Гражданская война рассматривалась советской историографией конъюнктурно, с позиций победителей-большевиков, теперь ее относят к «красной смуте», хотя участие в ней принимали и представители иных расцветок, из коих главным противником красных были белые. Диагноз таким переоценкам поставлен давно и точно. Их называют эпидемией исторической невменяемости. Историю пишут победители. Но значит ли это, что у них есть право решать, что из происшедшего следует помнить, а что забыть? Ведь правда независима от того, кому она предназначена. И ныне без непредвзятого исследования того, что происходило в России в 1917-м и последующих годах, невозможно понять труднейший процесс демократизации страны.

История — это всегда взгляд из настоящего в прошлое. Но и сейчас трудно объяснить многое из происшедшего, прежде всего потому, что начавшаяся более восьми десятилетий тому назад война между гражданами страны никак не может завершиться и в новом, XXI столетии. Меняются лишь ее формы и методы: на смену вооруженной конфронтации приходило жесткое противостояние государства и общества, которое массовые репрессии, экономические, политические, моральные или фискальные давления лишь обостряли. Главные же составляющие гражданской войны: жестокость, насилие, пренебрежение к жизни и правам людей — оставались. Предпринятые в последние годы указы, объявляющие триколор и красный стяг одновременно государственными символами, предложения журналистов о присвоении улицам имен красных и белых военачальников мало что меняют. Объявленное примирение сверху, не подкрепленное реальными, понятными большинству населения действиями, не может решить проблему противостояния власти и значительной части населения, раскола внутри самого общества.

Сущностью гражданских войн, как правило, является борьба за власть политических партий, вождей, кланов, увлекающих за собой людей популистскими обещаниями «лучшего» обустройства их жизни, которая чаще всего оборачивается общенациональной трагедией и невосполнимыми потерями. Эти войны возникают в странах, переживающих экономический и политический кризисы. В «благополучных» странах подобное немыслимо. Россия в XX столетии была «неблагополучной» страной, ее преследовали войны, революционные потрясения и репрессии как продолжение перманентной гражданской войны. А главное — экономические неурядицы населения, необустроенность и недовольство массы людей своим материальным и социальным положением. Загони человека в угол, и он начнет штурмовать небо или ложиться на рельсы. Ощущение бесперспективности бытия — одна из составляющих бунта против властей предержащих. В условиях недоедания и безработицы 1917 г., бессмысленной войны и правительственной чехарды призывы большевиков отнять «награбленное» у богатых и раздать его обездоленным пользовались большим успехом, чем обещания Временного правительства постепенно, «на законном основании», проведением реформ снять социальную напряженность. Германский канцлер Бисмарк был прав, когда сто с лишним лет тому назад утверждал, что сила революционеров не в идеях их вождей, а в обещании удовлетворить хотя бы небольшую дозу умеренных требований, своевременно не реализованных существующей властью.

Известно, что с 1918 по 1953 год, за 35 лет XX века, от войн, голода, болезней и репрессий Россия потеряла как минимум треть своего населения. Во время гражданской войны, за 4 года (1918–1922) — 13 миллионов. Из них примерно 2 миллиона человек покинули страну, на полях сражений потери красных и белых составили примерно столько же. Жертвами террора стали 1,5 миллиона россиян, около 300 тысяч из них были евреи, убитые во время погромов, проводимых и белыми, и красными. Остальные семь с половиной миллионов мирного населения погибли от болезней и голода. В мае 1922 г., согласно информационной сводке ГПУ, только в Татарстане насчитывалось более 500 тысяч незахороненных трупов, а в ряде уездов имелись случаи людоедства.

В 1918 г. в России возник государственный террор в виде внесудебных расстрелов и концлагерей. В этом преуспели и красные, и белые. Тогда насилие стало массовым, а личность начала низводиться до уровня материала, — необходимого для социального экспериментирования. Никогда в истории России столь огромное число людей и в столь короткий срок не испытало на себе таких нарушений элементарных свобод, став жертвами произвола и беззакония. Опьянение свободой и вседозволенностью одних обернулось кровавым отрезвлением других. Конечно, в 1930-е годы, когда в стране правили красные, уничтожение миллионов россиян продолжалось в «мирных условиях», но что от этого менялось для невинных жертв террора?

Придя к власти, большевистское руководство взяло на себя ответственность за судьбы проживавших в стране людей. Правительство не может предотвратить стихийных бедствий, но помочь населению в их преодолении обязано. В 1921-м, начале 1930-х, 1946-м засушливых годах делалось для этого явно недостаточно. Засухи были не только в России, но вряд ли в Европе можно найти страну, потерявшую от неурожаев миллионы людей, как это было в стране «победившего социализма» с его проповедью «все во имя человека».

В гражданской войне победили большевики, потерпели поражение их противники. Но это не принесло ни гражданского мира, ни стабильности в обществе. При помощи штыков можно завоевать власть, но сидеть на них неудобно. При помощи насилия, страха, социальной демагогии, организованности большевикам удалось провластвовать семь с лишним десятилетий и создать мощную милитаризованную империю с нищим населением. Они позволяли себе все: уничтожать инакомыслящих, создать огромный ГУЛАГ, где среди заключенных или расстрелянных были и те, кто представлял партию победителей, и их противники, где 90 % узников составляли рабочие и крестьяне. Они выступали с расовых и антисемитских позиций, депортируя, истребляя и унижая целые народы. Подобный режим не мог быть вечным. И он рухнул в одночасье при полном равнодушии народа, как когда-то самодержавие. Мало кто заявил о своем желании защитить империю Романовых, никто не вышел защищать райкомы партии при недавнем наличии многомиллионных масс коммунистов. Народ безмолвствовал при гибели царской и большевистской империй. Режимы поочередно изживали себя. Конечно, между империями были большие различия, основное из которых состояло в том, что в большевистской были разрушены частная собственность, права и традиции личности и народов, люди были превращены в государственных служащих, попали в крепостную зависимость от тоталитарной формы правления. Но и после распада последней империи XX столетия сполохи гражданской войны в России продолжаются, хотя ее начало не предвещало ни столь драматического исхода, ни такой временной продолжительности. Ведь началось все довольно просто: большевики 6 января 1918 г. разогнали впервые избранное в стране демократическим путем Учредительное собрание и расстреляли демонстрацию его защитников. Именно после этого произошел взрыв.

Говорят, что первой жертвой войны являются не только люди, но и правда о ней. Потому с таким интересом до сих пор читается книга С. П. Мельгунова о красном Терроре в России. В ней не только свидетельства очевидца, но и попытка проанализировать публикации той поры. И тогда и позже о красном и белом терроре писали многие, но исследование Мельгунова осталось среди наиболее эмоциональных. Первое издание его книги вышло в Берлине в 1923 г. «Я не могу взять ответственности за каждый факт, мною приводимый. Но я повсюду указывал источник, откуда он заимствован», — писал историк. Этим источником для него стала, главным образом, большевистская и эмигрантская пресса. Мельгунов собирался писать и о белом терроре, подчеркивая, что это явление иного порядка, нежели красный террор, «это прежде всего эксцессы на почве разнузданности власти и мести». Он и сам полон этой «мести» и не скрывал своей цели показать миру, кто есть большевики и их власть, и был убежден, что красный террор «ужаснее» белого. Мельгунов был тенденциозен в своих писаниях и в силу остроты недавних личных переживаний, он не делал вывода о том, что любой террор является свидетельством остроты борьбы и беспомощности правителей иными способами добиться успеха, что жестокость — это общечеловеческая боль.

Настоящая книга основана на изучении прежде всего документов, хранящихся в различных архивах России. Автор хотел показать жестокость и бессмысленность террора, выступавшего в то время под разными цветами, предостеречь от любой возможности повторения подобного. Автор весьма признателен коллегам А. С. Велидову (1928–1997), Д. Кипу, Ю. И. Кораблеву (1918–1996), Л. М. Спирину (1917–1993) за советы, ставшие необходимыми при написании книги.

Первое издание книги появилось в 1995 г., ей предшествовала большая статья на эту тему, опубликованная в журнале «Отечественная история» (1993. № 6. С. 46–62). Тогда же в рецензиях и ряде книг о гражданской войне в России появились отклики на эти публикации. Среди замечаний хотелось бы выделить одно принципиальное, касающееся ответственности за террор и его жертвы в российской гражданской войне. Меня упрекали в том, что утверждение принципа равной ответственности и красных, и белых за кровавые вакханалии в 1918–1922 гг. в России не может способствовать «ее объективному научному исследованию». Как будто признание «неравной ответственности» этому поможет, если признать, что красные «хуже» белых, или наоборот, то это сделает исследование на заданную тему объективнее. Наиболее категорично об этом высказался А. Суслов, заявивший, что даже «нравственно уравнять красный и белый террор нельзя». Он, как и некоторые другие историки, продолжил точку зрения Мельгунова о том, что для белых террор был актом мести и самоуправства офицеров, а красный террор носил системный, государственный характер. Не думаю, чтобы какие-либо утверждения отдельных авторов могли помешать дальнейшим исследованиям проблемы. Разумеется, происхождение красного и белого террора в те годы имело свою специфику, но именно нравственно и тот и другой были одинаково жестоки и античеловечны. Какая разница для жертвы террора, во имя чего его лишают жизни без всяких на то оснований: во имя коммунизма или демократического устройства страны? Нравственно никакой террор не может быть оправдан, во имя каких бы светлых или мстительных целей он ни совершался.

 

Глава 1

Роль политического террора в борьбе за власть

Насилие и жестокость

Источники и литература

В каждом веке свое Средневековье. 100-летние, 30-летние войны, инквизиция — оттуда, гражданские войны тоже. Только каждое последующее столетие они все более ужесточались: в них участвовало больше людей, совершенствовались средства их уничтожения, изощреннее становились издевательства и пытки, терялась ценность человеческой жизни. Прежними оставались ненависть, остервенелость, становившиеся на время национальной религией (в России многонациональной). Трагедия народов одной страны, тесно взаимосвязанной с остальным миром, становилась ощутимой для всех. Оставшиеся в живых жертвы произвола и очевидцы не воспринимали оптимизма историков: за Средневековьем последует эра Возрождения… Они думали и говорили о другом: удивительно не то, что этот ужас проходит, а что мы — живы.

Насилие и террор всегда были непременными спутниками многовековой истории человечества. Но по числу жертв, узаконению насилия XX век не имеет аналогов. Этим столетие обязано, прежде всего, тоталитарным режимам в России и Германии, коммунистическим и национал-социалистическим правительствам.

Россия традиционно относилась к странам, где цена человеческой жизни была мизерной, а гуманитарные права не соблюдались. Крайне радикальные социалисты-большевики, захватив власть, провозгласив свершение в кратчайшие сроки мировой революции и создание царства труда, уничтожили подобие правового государства, предложив революционный беспредел, и тем самым усугубили бесправное положение личности. Никогда еще в истории утопические идеи не внедрялись в сознание людей столь жестоко, цинично и кроваво. Непротивление, отказ от использования силы при решении политических вопросов, предложенные веку Львом Толстым и Махатмой Ганди, не были восприняты ни в России, ни в Германии. В непродолжительной идейной борьбе победило беспощадное, фанатичное зло, принесшее столько невиданных ранее страданий людям.

Политика насилия и террора, проводимая в России большевиками, меняла сознание населения. А. С. Пушкин в «Борисе Годунове» отмечал безмолвие народа при казнях, большевистская периодика полна громогласных одобрений массовых убийств.

Естественны извечные вопросы: кто в этом виноват? Каковы причины трагедии? Как объяснить, попытаться понять происшедшее?

Основные тенденции решения проблемы были намечены для советской историографии высказываниями В. И. Ленина о том, что красный террор в годы гражданской войны в России был вынужден и стал ответной акцией на действия белогвардейцев и интервентов. Тогда же было сформулировано мнение: «…те репрессивные меры, которые вынуждены применять рабочие и крестьяне для подавления сопротивления эксплуататоров, не идут ни в какие сравнения с ужасами белого террора контрреволюции».

Одновременно, усилиями прежде всего российской эмиграции, создавались книги и рассказы о застенках ЧК, характеризовалось различие между красным и белым террором. По мнению С. П. Мельгунова, красный террор имел официальное теоретическое обоснование, носил системный, правительственный характер, а белый террор был похож на «эксцессы на почве разнузданной власти и мести». Потому красный террор по своей масштабности и жестокости был хуже белого.

Подобную точку зрения разделял и генерал А. И. Деникин, назвавший гражданскую войну «русским погостом», на котором, по его словам, и красные, и белые пустили реки крови. «Различны были способы мучений и истребления русских людей, но неизменной оставалась система террора, проповедуемая открыто с торжествующей наглостью. На Кавказе чекисты рубили людей тупыми шашками над вырытой приговоренными к смерти могилою; в Царицыне удушали в темном, смрадном трюме баржи, где обычно до 800 человек по нескольку месяцев жили, спали, ели и тут же… испражнялись. Повсюду избивали до полусмерти, иногда хоронили заживо. Сколько жертв унес большевистский террор, мы не узнаем никогда». (Хотя тут же сообщал, что, по данным комиссии, созданной им, эта цифра только в 1918–1919 гг. составляла 1 млн. 700 тыс. человек.) Деникин признавал, что «набегающая волна казачьих и добровольческих войск оставляла грязную муть в образе насилий, грабежей и еврейских погромов». Но уточнял: «Мы грозили, но были гуманнее. Они звали, но были жестоки».

В годы гражданской войны возникло и третье мнение, согласно которому любой террор был бесчеловечен и от него, как метода борьбы за власть, следовало отказаться. М. Горький заметил в то время взаимоистребление демократий к злорадному удовольствию ее врагов и призвал не закрывать глаза на то, что «теперь, когда народ завоевал право физического насилия над человеком, — он стал мучителем не менее зверским и жестоким, чем его бывшие мучители». И уточнил свою мысль: «Матрос Железняк, переводя свирепые речи своих вождей на простецкий язык человека массы, сказал, что для благополучия русского народа можно убить и миллион людей… Людей на Руси много, убийц — тоже достаточно…» Поголовное истребление несогласно мыслящих — старый, испытанный прием внутренней политики российских правительств. Горький отвечал на вопрос: «Кто жесточе — красные или белые? Вероятно, — одинаково, потому что все они — и красные, и белые — одинаково русские… В России любят бить, — безразлично кого».

В. Г. Короленко записал в дневнике 24 июля 1919 года: «Нет, не восхвалять надо террор, а предостерегать против него, откуда бы он ни исходил. Если бы он мог принести пользу большевистской революции, то так же полезен был бы и ее противникам… И благо той стороне, которая первая сумеет отрешиться от кровавого тумана и первая вспомнит, что мужество в открытом бою может идти рядом с человечностью и великодушием к побежденному».

Подобные свидетельства защитников общечеловеческих, гуманных ценностей можно продолжить, и все-таки их намного меньше высказываний адептов классовой ненависти и непримиримости, оправдания действий красных и белых времен гражданской войны в России. В основе последних — дискуссии тех лет между социал-демократами.

Г. В. Плеханов, в начале века наряду с Лениным не видевший греха в убийстве своих политических противников, после прихода к власти большевиков и обысков у себя в доме мнение изменил. В январе 1918 г. он писал в газете «Наше единство», что «употребление террористических средств… есть признак шаткости положения, а вовсе не признак силы. И уж во всяком случае, ни социализм вообще, ни марксизм в частности тут совершенно ни при чем». Тем более что, по мнению Плеханова, диктатура большевиков была диктатурой группы людей, а не трудящегося населения.

Ю. О. Мартов, один из основателей РСДРП, пытавшийся примирить социалистов в октябре 1917 г., решительно выступил против большевистских смертных приговоров их политическим противникам. В специально написанной статье «Долой смертную казнь!» (июль 1918 г.) Мартов обличал большевистское руководство: «Как только стали они у власти, с первого же дня, объявив об отмене смертной казни, они начали убивать. Кровь родит кровь. Политический террор, введенный с октября большевиками, насытил кровавыми испарениями воздух русских полей. Гражданская война все больше ожесточается, все больше дичают в ней и звереют люди, все более забываются великие заветы истинной человечности, которым всегда учил социализм. Там, где власть большевиков свергают народные массы или вооруженные силы, к большевикам начинают применять тот же террор, какой они применяют к своим врагам».

Первые акты насилия по отношению к инакомыслящим, проводимые советским правительством, вызвали протест Р. Люксембург, К. Каутского, многих мировых политиков и общественных деятелей, тысяч жителей России. Наиболее острой была тогда возникшая полемика между Каутским с одной стороны, Лениным и Троцким — с другой.

Знавшие Ленина и встречавшиеся с ним отмечали его приверженность к крайним мерам насилия. Это у Ленина Сталин воспринял осуждение индивидуального и поощрение массового террора, заложничества, власть, опирающуюся на силу, признание государственного произвола высоконравственным делом. Ленин, Троцкий, Бухарин и другие сподвижники вождя пытались подобную античеловеческую практику обосновать. Это нашло особое отражение в их книгах, направленных против работ Каутского, обвинившего большевиков в том, что они первыми применили насилие по отношению к другим социалистическим партиям и создали ситуацию, при которой «оппозиции осталась только одна форма политического выступления — гражданская война».

Каутский выступил тогда с тремя книгами, в которых рассматривались проблемы террора и насилия в Советской России. Выводы первой парировал Ленин, второй — Троцкий, тогда Каутский специально ответил Троцкому. Оппоненты стояли слишком на различных позициях и занимали различное общественное положение в своих, странах, чтобы в чем-то могли согласиться. Ленин и Троцкий захватили власть, пользовались и оправдывали те методы действий, которые эту власть им помогали защищать и утверждать. Они строили новый политический и экономический порядок, который привел к созданию тоталитарного государства в России. Их непримиримость к любой иной альтернативе не способствовала отдельной личности самостоятельно, свободно решать свою судьбу.

Ленин исходил из того, что «польза революции, польза рабочего класса — вот высший закон», что только он — высшая инстанция, определяющая «эту пользу», а потому могущая решить все вопросы, в том числе и главный — право человека на жизнь и свободную деятельность. Принципом целесообразности средств, применяемых для защиты власти, руководствовались Троцкий, Бухарин и многие другие партийно-советские руководители. Причем все они считали для себя естественным произвольно распоряжаться жизнями людей. Троцкий это право защищал и после окончания гражданской войны, когда на вопрос: «Оправдывают ли вообще последствия революции вызываемые ею жертвы?» — ответил: «Вопрос теологичен и потому бесплоден. С таким же правом можно перед лицом трудностей и горестей личного существования спросить: стоит ли вообще родиться на свет?» Троцкий был убежден, что революционер должен добиваться своих целей всеми средствами: вооруженным восстанием, терроризмом, подавлением оружием всех попыток вырвать у него власть. Особенно полезен, по его мнению, террор, устрашающий тысячи людей, сламывающий их волю. А так как красный террор направлен против сторонников старой России, то для коммунистов его проведение вполне оправданно. Устрашение есть могущественное средство политики.

Иной точки зрения придерживался Каутский, полагая отмену смертной казни само собой разумеющимся для социалиста. Он говорил о победе большевизма в России и поражении там социализма, о том, что признание красного террора ответной акцией на белый есть не что иное, как оправдание собственного воровства тем, что и другие воруют. Он видел в призывах Ленина и Троцкого гимн бесчеловечности и близорукости и пророчески предсказывал, что «большевизм останется темной страницей в истории социализма».

Политизированная советская историография длительное время занималась оправданием красного террора, романтизацией революционного насилия, представляя палачей героями. Публицисты стали первыми, кто подверг это положение критике. Они увидели в красном терроре не «чрезвычайную меру самообороны», а попытку создать универсальное средство решения любых проблем, идеологическое обоснование преступных действий властей, а в ЧК — инструмент массовых убийств.

Более распространенным оказался ныне тезис Мельгунова о том, что белые более, чем красные, пытались придерживаться правовых норм при проведении карательных акций. С этим утверждением трудно согласиться. Дело в том, что правовые декларации и постановления конфронтируемых сторон не защищали население страны в те годы от произвола и террора. Их не предотвратили ни решения VI Всероссийского чрезвычайного съезда Советов (ноябрь 1918 г.) об амнистии и «о революционной законности», ни постановление ВЦИК об отмене смертной казни (январь 1920 г.), ни указания правительств противоположной стороны. И те и другие расстреливали, брали заложников, практиковали децимации и пытки. Само сравнение: один террор хуже (лучше) другого — некорректно. Убийство невинных людей — преступление. Никакой террор не может быть образцом. Были и у белых учреждения, подобные ЧК и ревтрибуналам, — различные контрразведки и военно-полевые суды, пропагандистские организации с осведомительными задачами типа деникинского Освага. Весьма сходны между собой призыв генерала Л. Г. Корнилова к офицерам (январь 1918 г.) — пленных в боях с красными не брать — с признанием чекиста М. И. Лациса о том, что к подобным распоряжениям относительно белых прибегали и в Красной Армии.

В начале 90-х советские историки стали утверждать, что в насилии и терроре тех лет повинны не прежде всего белые, а обе воюющие стороны. Вместе с тем они продолжали исходить из убеждения, что гражданскую войну в России начали белогвардейцы и интервенты, а большевики допустили лишь «серьезные просчеты». По мнению некоторых из них, большевики ввели красный террор из-за несговорчивости противников наступающего советского режима. «Справедливости ради нужно сказать, — отмечает Д. А. Волкогонов, — что стать на путь террора большевиков в немалой степени заставили их классовые антиподы, не желавшие соглашаться со складывающейся не в их пользу ситуацией. Кроме того, большевики были вынуждены прибегнуть к чрезвычайным мерам и в силу явной несостоятельности своей экономической политики». Подобные разъяснения не убеждают. Последнее своей странной логикой направлено на оправдание явно разбойных действий, когда напавший свирепеет от сопротивления жертвы и своих же неумелых попыток быстро ее ограбить. Не представляются достаточно вескими и традиционные объяснения причин гражданской войны в России.

Советские историки, как правило, в своих рассуждениях основывались на изначальной легитимности большевистской власти в России и незаконности функционирования в то же время социалистических, а затем генеральских правительств Колчака, Деникина, Врангеля и других. Большевики захватили власть с помощью вооруженного восстания. Им понадобилось несколько лет братоубийственной войны, чтобы опять-таки силой оружия подтвердить свое право на управление страной. В ходе войны победителем могла оказаться любая воюющая сторона, а потому каждое из тогда существовавших правительств ответственно за проводимую, в том числе и карательную, политику. И за гражданскую войну. Вопрос о том, кто более ответствен: красные или белые, некорректен. Ответственны все, кто в этой войне между гражданами одной страны участвовал. Попытки снять таковую с большевиков не имеют основания. Более того, можно утверждать, что большевики ничего не сделали, дабы гражданскую войну в России предотвратить, а, напротив, всячески способствовали ее разжиганию. Следует отметить и другое: политические оппоненты большевиков в то время (за исключением части меньшевиков) также не предприняли никаких мер для ее предотвращения.

Среди подобных действий большевистского руководства назовем стремление сразу же монополизировать власть в своих руках, отказ от создания «однородного социалистического правительства» осенью 1917 года, строительство государства диктатуры пролетариата с резко усеченными демократическими свободами, с опорой на неограниченную, опирающуюся на силу, а не на закон, власть. К таковым следует отнести разгон Учредительного собрания, представлявшего все слои российского населения, в отличие от съездов Советов, выражавших интересы только рабочих и части крестьян.

Разумеется, вначале был возможен компромисс между политическими силами, рвавшимися к власти на развалинах самодержавия. Временное правительство называло себя таковым вплоть до выборов в Учредительное собрание и его решения о дальнейшем государственном устройстве страны. Нелегитимным правительством сознавал себя и Совет народных комиссаров, утвержденный II Всероссийским съездом Советов 26 октября 1917 г., он также назвал себя временным до начала работы Учредительного собрания. Выборы в Учредительное собрание состоялись в ноябре 1917 г. и дали результаты, которые отнюдь не обрадовали правящих большевиков. Из 48 млн. (цифры округлены) избирателей за большевиков проголосовало 22,5 %, за эсеров — 39,5 %, кадетов — 4,5 %, меньшевиков — 3,2 %, за национальные партии неонароднического и социал-демократического толка — 14,5 %, за национальные партии и списки несоциалистического характера — 9,6 % и т. д. Выборы показали, что подавляющее число граждан России не разделяло большевистских призывов и их властных действий. Стало ясно и другое: силы демократии в стране оказались разрозненными и приход диктатуры встал на повестку дня.

Большевики, упразднив легитимное со всех точек зрения собрание народных избранников, стали на путь тоталитаризма, начав гражданскую войну и этим объясняя необходимость свертывания демократических преобразований, ради которых вроде бы и был совершен захват власти. Антибольшевистское движение приобрело политических вождей, бывших избранников народа, которые возглавили его под лозунгами передачи власти Учредительному собранию. Многопартийное Учредительное собрание было демократической альтернативой тоталитаризму в России с его однопартийной системой, огосударствлением всей общественной и экономической жизни, изоляцией от остального мира невиданным до того утверждением террора в стране. Заметим лишь, что в ту пору ни красные, ни их противники не были народными движениями прежде всего потому, что таковыми не могут быть те, кто был готов уничтожить массу сограждан, дабы доказать «правоту» своих идей и целей.

Гражданскую войну в России инициировала и экономическая политика большевистского правительства весной 1918 года: запрещение свободной торговли, усиление хлебной монополии, передача земли не в частную собственность, а государственную (социализация) собственность, национализация промышленности, начавшиеся реквизиции продуктов питания у крестьян, стремление осуществить свои планы любой ценой, дабы продержаться у власти любым способом, аресты и расстрелы политических противников — все это вызвало сопротивление различных слоев населения и способствовало развитию антибольшевистского движения. Содействовали расширению гражданской войны деятельность комбедов и продовольственных отрядов, безнаказанно пытавшихся грабить крестьян, общая политика по преодолению нехватки продовольствия, прежде всего «беспощадной и террористической борьбой и войной против крестьянства».

Гражданская война в стране, возникшая как борьба демократической и тоталитарной альтернатив развития российского общества, вскоре за несостоятельностью первой переросла в противостояние военных режимов. Ленин не раз подчеркивал, что колчаковщине помогли родиться на свет и ее прямо поддерживали меньшевики («социал-демократы») и эсеры («социал-революционеры»). Но следует признать и другое: раскол в социалистическом движении России в ту пору вызвал появление не одной, а двух военных диктатур — большевистской и генеральской. Не имеет большого значения, какая противоборствующая сторона пришла к созданию военной диктатуры раньше. Этапами в этом направлении было превращение Советской республики в единый военный лагерь (сентябрь 1918 г.) или колчаковский переворот в Сибири (ноябрь 1918 г.). Важно другое — главной опорой диктатур все более становились насилие, террор и репрессии. В такое время социалистические партии оказались не нужны ни красным, ни белым. (Может быть, и этим объясняется резкость полемики Ленина — Троцкого с Каутским.) В стране тогда победила не социалистическая, а военно-коммунистическая идея, отрицавшая своим существованием демократические свободы, в которые с немалым трудом стало входить российское общество лишь в самое последнее время. На всем же протяжении гражданской войны царствовал террор, деморализующий все участвовавшие в ней стороны.

Стремление понять истоки трагедии породило несколько исследовательских объяснений: красный террор и массовые репрессии 30-х годов — результат большевистского правления в стране; сталинизм — особый тип тоталитарного общества; во всех бедах виноваты руководители — Ленин, Свердлов, Сталин, Троцкий. Несмотря на кажущиеся различия, общим является утверждение, что виноваты большевики. Из разъяснений неясно, какое воздействие на советскую экономическую политику оказали подобные действия противной стороны в годы гражданской войны или сталинское утверждение о применении пыток «буржуазными разведками».

Представляется перспективным изучение большевизма в целом от возникновения партии «нового типа» до ее запрета в стране, где она была правящей более семи десятилетий. Выяснилось, что интеллект большевистских вождей, захвативших власть в России, ограничивался созданием военно-коммунистического государства, где главным методом удержания власти стали террор, принуждение, где красный террор начал, а большой террор завершил создание тоталитарного правления.

В советской историографии выделяются периоды пропаганды лозунга «Сталин — это Ленин сегодня», критики «культа личности» и продолжающейся канонизации Ленина и большевизма (с конца 1950-х годов), утверждения формулы: сталинизм возник на почве ленинизма (с конца 1980-х годов). Последняя точка зрения подтвердила мнение А. И. Солженицына о том, что сталинский террор коренится в ленинизме, вывод З. Бжезинского о том, что массовый террор был для Ленина «административным средством решения всех проблем», утверждение Д. Кипа о том, что Ленин был первым в XX веке главой европейского правительства, официально поощрявшим, узаконившим террор против народа страны, заключение Р. Пайпса: «Курс для Сталина проложил Ленин».

Есть и иное мнение: Ленин лучше Сталина. Красный террор Ленин проводил во время гражданской войны, Сталин расстреливал безоружное население в мирных условиях. Р. Конквест писал о том, что в 1918–1920 гг. террор проводили фанатики, идеалисты, «люди, у которых при всей их беспощадности можно найти некоторые черты своеобразного извращенного благородства». И продолжал: «У Робеспьера мы находим узкий, но честный взгляд на насилие, свойственный и Ленину. Сталинский террор был иным. Он осуществлялся уголовными методами, не был начат во время кризиса, революции или войны». Это утверждение вызывает возражение.

Террор в годы гражданской войны осуществляли не фанатики, не идеалисты, а люди, лишенные всякого «благородства» и психических комплексов героев произведений Достоевского. Только недостаточное знание источников объясняет вывод Конквеста о «честном» взгляде Ленина на насилие. Таковыми не являются инструкции по совершению убийства, написанные им и ставшие известными в последнее время. Процитируем лишь две из них. В записке Э. М. Склянскому (конец октября — ноябрь 1920 г.), заместителю председателя Реввоенсовета республики, Ленин, видимо оценивая план, рожденный в недрах этого ведомства, наставлял: «Прекрасный план! Доканчивайте его вместе с Дзержинским. Под видом „зеленых“ (мы потом на них свалим) пройдем на 10–20 верст и перевешаем кулаков, попов, помещиков. Премия: 100 000 рублей за повешенного». В секретном письме членам Политбюро ЦК РКП(б), написанном 19 марта 1922 года, уже после введения НЭПа, Ленин предлагал воспользоваться голодом в Поволжье и провести изъятие церковных ценностей. Эта акция, по его мнению, «должна быть проведена с беспощадной решительностью, безусловно ни перед чем не останавливаясь, и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать».

Это был преступный, а не «честный» взгляд на насилие, который отличается от подписанных Сталиным расстрельных списков тем, что Сталин знал многих из тех, кого он решил казнить, а Ленин наверняка не знал абсолютное большинство тех, кого обрек на смерть.

Многие зарубежные историки (и некоторые российские) полагают, что инициаторами гражданской войны и террора в стране были Ленин и большевики, которые вынудили противников советского режима прибегнуть к подобному же. Л. Шапиро высказывал твердое убеждение, что «систематический произвол по отношению к политическим противникам допускался и поощрялся с самого начала деятельности большевиков»; Д. Леггет называл Ленина инициатором и главным защитником методов террора; А. Ципко писал, что не Ленин, а Маркс первым пришел к мысли, что революционный террор может стать мощным орудием в руках победившего пролетариата, что оба они были поклонниками якобинской диктатуры и оправдывали плебейский террор Великой французской революции; А. Яковлев полагает, что именно Ленин организовал гражданскую войну в России.

Действительно, в работах Ленина и советских историков содержится оправдание якобинского и красного террора как «революционной необходимости», указания на важность применения карательного опыта якобинцев и парижских коммунаров, широко использовавших институт заложничества. Ленин отмечал невозможность «зеркального эффекта» якобинских деяний, но российский результат превзошел самые мрачные ожидания и прогнозы. Лишь в последние годы российские историки отказались от «светлого» образа «друга народа» Марата, одного из авторов теории насилия, перестали полагать Робеспьера и Сент-Жюста «рыцарями без страха и упрека», приучать людей к «красоте ужаса», т. е. выразили согласие с выводами многих западных коллег.

Выяснились страшные аналоги: Робеспьер, утверждавший свое право на власть при помощи гильотины и объяснениями необходимости террора — возвышенными нравственными идеалами, уничтожение более мнимых, нежели действительных, противников революции, «большой террор» лета 1794 г., приведший к термидору и т. д., во многом повторились в российской жизни времен гражданской войны. У каждого народа и страны своя история и судьба. Во Франции вдохновители террора погибли в ходе ими же устроенной человеческой бойни, в России марксизм-ленинизм был превращен в светскую религию, а преследования всякого инакомыслия намного превзошли действия инквизиции.

Наряду с этими точками зрения формировалась и иная, ищущая обоснование происшедшего в прошлой истории России. В этом ряду концепции рабской психологии народа и деспотизма власти, низкий уровень потребностей населения страны по сравнению с западными, потому более острое проявление «революции растущих ожиданий», отрицательное влияние на естественное развитие России «малых народов» и интеллигенции… Наверняка в России копившаяся веками взрывчатая сила обиды за несправедливость бытия была огромна. Призывы большевиков и иных радикалов к быстрым и прямым действиям провоцировали к таковым озлобленных и люмпенов.

Власти обычно отрицательно относятся к инакомыслию. Но различные государственные устройства ограничивали законами, силой оппозиции эту «отрицательность». В российской государственности террор в «жестких» или «расслабленных» формах присутствовал всегда. В жестких фазах террор служил непосредственно орудием управления, в расслабленных — орудием самозащиты режима. Регулярность смены «сталинистских» и «брежневских» фаз в России, их возможная предсказуемость и неизбежность исторических аналогий стали уникальными в европейской истории.

Заметим, что, как правило, последующая «жесткая» фаза была суровей предыдущей и вбирала в себя наиболее свирепые репрессивные меры. Особо воплощенно и убедительно они проявились в ходе гражданской войны в России.

В 1379 году в Москве по указанию князя Дмитрия Донского был публично обезглавлен боярин Иван Вельяминов за попытку самостоятельно вести переговоры в Орде. Это была первая из известных казнь за политическое преступление, желание аристократа эмансипироваться от княжеской власти. Иван Грозный во второй половине XVI века направил опричников на ликвидацию целого сословия — боярства.

Российский уголовный кодекс 1845 года устанавливал наказание «виновным в написании и распространении рукописных или печатных работ или заявлений, целью которых является возбуждение неуважения к Державной власти или личным качествам Самодержца или его правительства». По словам Р. Пайпса, этот кодекс для тоталитаризма был тем, чем «Хартия Свободы» была для независимости. Государственный антисемитизм, безнаказанность погромщиков, депортация почти 30 тысяч евреев из Москвы в 1891 г., создание «черт оседлости» — все это опыт для последующих переселений народов и создания искусственных гулаговских резерваций.

Насилие обычно расцветает там, где есть готовность ему подчиниться. Когда произволу оказывается сопротивление, он доходит до высшей точки ожесточения, затем заметно спадает. Так произошло в России в конце XIX — начале XX века. Террор — разновидность насилия, наиболее жестокое его воплощение. Левый экстремизм, проявившийся в призывах С. Нечаева и П. Ткачева, террористических акциях народовольцев, получил мощное развитие в тактике действий большевиков и эсеров. Попытки оправдать эти действия обычно исходят из формулы, предложенной народовольцем С. Г. Ширяевым на процессе «16-ти»: «Красный террор Исполнительного Комитета был лишь ответом на белый террор правительства. Не будь последнего, не было бы и первого». Ответственность за террор народовольцы возлагали на царизм, а большевики позже — на белогвардейцев и интервентов. Так замыкался круг: произвол становился необходимым и нравственным, особенно тот, который служил целям революции, направлялся на разрушение старого общественного порядка. В январе 1905 г. священник Гапон вывел людей в «кровавое воскресенье» не с проповедью примирения, а с криком «долой!». Священнослужитель пожелал смерти ближнему своему и тем самым освятил насилие. Большевики осуществляли кровавые акции, руководствуясь «бессмертным учением марксизма-ленинизма». В 1906–1907 годах жертвами террористических акций стали 4126 должностных лиц, а с ними и несколько тысяч рядовых граждан. В ответ военно-полевые суды с 1905 по март 1909 г. приговорили к смертной казни 4797 чел., т. е. свершалось по 995 казней в год. До этого цифра казненных за 80 лет (1826–1906 гг.) составляла 984 чел., т. е. по 11 казней в год. Историки отмечают, что в XIX в. каждый акт революционного насилия был сенсацией, а после 1905 г. стал обыденным явлением. В те годы стало расти и воспитываться поколение людей, не боявшихся крови. Первая мировая война, а затем революции 1917 года усугубили этот процесс. Понадобился многолетний отрицательный опыт, миллионы невинных жертв, подтверждение на собственном опыте бесперспективности утопических идеалов, чтобы понять, что добро с кулаками несовместимо, что посредством террора и устрашения управлять страной нельзя, чтобы почувствовать отвращение к насилию.

Влияние времени на оценки событий проявилось и в понимании значения свержения самодержавия в России в феврале 1917 года. Это была «самая бескровная и безболезненная из всех великих революций», она «порождена всенародным чувством самосохранения», — писал Н. А. Бердяев тогда же. Для А. И. Солженицына, в его узлах красного колеса, Февраль породил «народную обезумелость», вседозволенность, бессильное Временное правительство, а потому он против «февральского кабака», развалившего страну за 8 месяцев. Как-то забывается при этом, что после февраля 1917 года в России стала утверждаться демократическая республика с максимумом политической легальности, что впервые тогда главной функцией государства перестало быть содержание мощного аппарата насилия, ослабла и стала неэффективной карательная политика. Если видеть в февральской революции 1917 г. только силу, разрушившую российскую государственность, тогда нужно отказать России в праве на демократическое развитие и признать, что и сделали большевики, что ее народ подчиняется только силе, террору и мощному карательному аппарату. То, что это не так, показывает нынешняя агония тоталитарной системы в стране, еще одна попытка встать на выверенный путь общецивилизационного развития.

Не вполне корректным представляется и стремление некоторых исследователей видеть в большевиках восстановителей империи, наследников царизма в политической культуре и правовой системе. В отличие от царской, это была иная империя с другой политической культурой и правовой системой. Основное отличие заключалось в разрушении частной собственности, основ социальной жизни личности, ее прав и традиций, в превращении населения в государственных служащих, всецело зависящих от властей предержащих.

Установление с середины лета 1918 года однопартийной системы решительно изменило политическую жизнь и культуру общества, имевшего в феврале 1917 года около двухсот функционирующих политических партий. Что касается правовой системы, то советское право восприняло наиболее антидемократические законы и методы проведения следствия по политическим делам. Это закон 1871 г. о производстве дознания о политических делах жандармами; о разбирательстве дел о государственных преступлениях в военных судах (1878 г.), упрощение судопроизводства, жестокое обращение с политзаключенными, широкое использование провокаторства, доносительства как свидетельства обвинения. Н. А. Троицкий, исследуя политические судебные процессы над народовольцами, подчеркивал стремление властей ограничить их гласность, указывал на предвзятость обвинения, стремление определить подсудимым высшую меру наказания, вмешательство царя, губернаторов в характер приговора, работу суда по подведению обвинения под заданный приговор.

Большевистское руководство не связывало себе руки никакими законами, избрав произвол, революционное правосознание инструментом карательной политики. Характерно высказывание Ф. Э. Дзержинского при вступлении в должность руководителя ВЧК (декабрь 1917 г.): «Не думайте, что я ищу форм революционной юстиции; юстиция сейчас нам не нужна. Теперь борьба — грудь с грудью, борьба не на жизнь, а на смерть — чья возьмет! Я предлагаю, я требую организации революционной расправы над деятелями контрреволюции». С ним был солидарен и П. И. Стучка, несколько позже ставший наркомом юстиции советского правительства: «Нам сейчас нужны не столько юристы, сколько коммунисты». Беспредел в действиях карательных органов, готовность использовать террор для уничтожения целых социальных групп населения, физической ликвидации существующих и потенциальных оппонентов, отсутствие ограничительных законов доводили издевательства над людьми до немыслимого абсурда, несравнимого с тем, что имело место в дореволюционной России.

Трудно назвать первые акты красного и белого террора. Обычно их связывают с началом гражданской войны в стране, хотя вскоре после прихода большевиков к власти убийство политических противников стало весьма обыденным занятием. Причем случаи индивидуального и массового террора проявились одновременно.

Легко заметить связь между различными типами террора и социально-политическими действиями правительств и противоборствующих организаций. Покушение на Ленина произошло вечером 1 января 1918 г., незадолго до открытия Учредительного собрания, а убийство членов ЦК партии кадетов, депутатов этого собрания, юриста Ф. Ф. Кокошкина и врача А. И. Шингарева — в ночь с 6 на 7 января, т. е. в то время, когда ВЦИК утвердил ленинское постановление о его роспуске. Введение массового террора не прекращало индивидуального, но, как правило, увязывалось с жесткими политическими акциями против основной части населения страны — крестьянства (введение комбедов, продовольственных реквизиций, взимание чрезвычайного налога и т. п.). Менее прослеживается связь между военными победами (поражениями) сторон и ужесточением карательной политики. Крымская трагедия (осень 1920 г.) — расстрел чекистами тысяч офицеров и военных чиновников армии Врангеля, — произошла после победы красных.

В советской историографии длительное время существовало мнение о том, что белый террор в стране начался летом, а красный — постановлением Совнаркома 5 сентября 1918 г. как ответ на белый. Есть и иные точки зрения, связывающие начало красного террора с убийством царской семьи, с призывом Ленина к проведению террора в Петрограде в ответ на убийство Володарского, с резолюцией ВЦИК 29 июля 1918 г. о проведении массового террора против буржуазии, с тем, что террор составлял сущность советской системы и до августа 1918 г. проводился фактически, а с 5 сентября 1918 г. — официально. Это последнее заключение ближе к истине, так как советские декреты либо фиксировали то, что уже происходило, либо инициировали ускорение того, что, по мнению властей, замедляло свой ход.

Классовые характеристики красного и белого террора появились в 1918 году для обоснования и оправдания действий сторон. В советских разъяснениях отмечалось, что методы того и другого террора схожи, но «решительно расходятся по своим целям»: красный террор направлен против эксплуататоров, белый — против угнетенных трудящихся. Позже эта формула приобрела расширительное толкование и назвала актами белого террора вооруженное свержение советской власти в ряде регионов и сопутствующую этому расправу над людьми. При этом имелось в виду наличие различных форм террора еще до лета 1918 года, а также понимание под термином «белый террор» карательных действий всех антибольшевистских сил той поры, а не только собственно белого движения. Отсутствие четко разработанных понятий, критериев приводит к разночтению.

Датирование различных типов террора следует начать не с расправы над известными общественными деятелями, с декретов, узаконивавших творящееся беззаконие, а с безвинных жертв конфронтирующих сторон. Они забыты, особенно беззащитные страдальцы красного террора. Террор вершили офицеры, участники Ледового похода генерала Корнилова, чекисты, получившие право внесудебной расправы, революционные суды и трибуналы, руководствующиеся не законом, а целесообразностью и собственным правосознанием людей, не имевших по своему образованию к юриспруденции никакого отношения.

Остервеневшие от невзгод, люди с низкой культурой предпочитали насилие, а не убеждение, испытание страхом для того, чтобы заставить подчиняться себе. В замечании Ханны Арендт о том, что терроризм привлекал и чернь, и элиту, так как он стал «чем-то вроде философии, выражавшей отчаяние, негодование, слепую ненависть… человек был исполнен решимости отдать жизнь, лишь бы принудить нормальные слои общества признать его существование», есть социально-психологический смысл. По мысли Арендт, чернь хотела пробиться в историю, даже ценой разрушительной силы. Она хотела доказать величие человека и ничтожество великих. В гражданской войне в России эти качества воплощались во вседозволенность, и ею пользовались менее грамотные красные и более образованные белые в полной мере. Стремление к политической и нравственной исключительности сводило на нет право человеческой личности на жизнь. Экстремизм и жажда мести распространились не только на политических противников, но и на мирное население. При расколе общества каждая из воюющих сторон навязывала силой свое видение будущего страны. Отсюда взаимосвязь и взаимозависимость красного и белого террора, сходность форм и методов их осуществления.

Солженицын начал историю ГУЛАГа с 1918 года. Но противоборствующие стороны способствовали созданию единого ГУЛАГа, красные учитывали не только опыт своего, но и белого террора. Без этой взаимосвязи трудно понять развитие карательной системы: баржи и поезда смерти были и у красных, и у белых, те и другие применяли децимации и т. д. В. Б. Станкевич, бывший комиссар Временного правительства, писал в воспоминаниях, что суровость политических репрессий заставляла прятаться всех и выбирать тот или иной фронт гражданской войны. Террор, белый и красный, хронологически едины и в мерзости безжалостного уничтожения соотечественников.

П. Н. Милюков писал о терроре как деформации человеческой психологии, созданной мировой войной; как о безнаказанности бандитов, стремящихся сберечь власть любыми средствами, верующих в то, что они носители истины. Думаю, что в последнем Милюков ошибался: тогда многие становились убийцами-профессионалами, а им не до истины. Они исходили из принципа: убить противника прежде, чем он убьет.

По Милюкову, террор составлял «сущность советской системы», и он выделял категории: террор — месть за белый террор; борьба с оружием в руках против контрреволюции; беспощадная классовая борьба вообще. Но ведь все эти определения были тогда присущи и другой конфронтирующей стороне. И. З. Штейнберг, сам принимавший участие в становлении советской системы террора в качестве наркомюста, так же как его единомышленники по партии левых эсеров, служившие до начала июля 1918 г. в ВЧК, позже всячески открещивался от содеянного, пытаясь дать ему свое объяснение, но подчеркивал: террор — это не единичный акт, не изолированное, случайное, хотя и повторяемое проявление правительственного бешенства; террор — это узаконенный план массового устрашения, принуждения, истребления со стороны власти; террор — не только смертная казнь, его формы разнообразны: допросы людей, запрет на инакомыслие, реквизиции, заложничество, массовые казни.

М. В. Вишняк, бывший секретарь Всероссийского Учредительного собрания, назвал 1918-й — «черным годом», утверждая, что «большевизм стихийно враждебен всем, кто дорожит принципом личности, достоинством человека и его первейшим правом — правом на жизнь», не сообщил, что не менее враждебными правам человека в ту пору оказались все противоборствующие стороны, в том числе и защитники Учредительного собрания.

Жертвами политического террора были люди, символизирующие те или иные взгляды. Его вдохновители были убеждены, что общественные проблемы можно решить насильственными методами. Результатом стала гражданская война, где большинство победителей вскоре сами стали жертвами созданного ими же режима.

Красному и белому террору в России времен гражданской войны посвящены страницы бесчисленных книг, статей, воспоминаний, опубликованных документов. Как правило, все это — «партийные» произведения, каждая из сторон оправдывала свои действия. В 1990-е годы ситуация изменилась в связи с крушением советского режима, открытием источников и возможностью альтернативного исследования проблемы. Тогда, наряду с новыми публикациями документов, появились историографические обобщения и исследования, содержащие важные материалы по интересующей нас проблеме. Среди последних внимание многих историков привлекла монография В. П. Булдакова о «красной смуте», природе и последствиях революционного насилия, что выразилось в ее обсуждении на страницах журнала «Отечественная история» (1998. № 4. С. 139–168) и многих рецензиях. Психоаналитический подход автора, в том числе и к проблеме террора в 1917–1920 гг., привел его к выводу о том, что жестокость и насилие разрушали среди граждан страны миф о строении справедливого и свободного мира. В последние годы исследователи стремятся использовать разнообразные документы, в том числе и хранящиеся в ранее закрытых архивах бывшего КГБ, они получили возможность высказывать разные, часто полярные взгляды по интересующей нас проблеме. Использование опубликованных и хранящихся во многих архивохранилищах документов, историографические достижения стали основой настоящего издания.

 

Глава 2

Советская карательная политика

Теория и импровизация

Внесудебные (чрезвычайные) и юридические учреждения

Красный террор

История советской карательной политики исследована недостаточно. Более того, этот термин долгое время был изъят из обихода. Статей под таким названием нет в советских энциклопедиях, в книгах и статьях советских авторов говорилось лишь о правоохранительной политике. Потому оправдывающие все действия советских вождей, особенно в ленинский период, историки и юристы писали о том, что в 1918–1920 гг. устанавливались «важнейшие демократические принципы судоустройства и судопроизводства», «укреплялся революционный правопорядок», а ВЧК была «органом государственной безопасности нового, социалистического типа». Другие, сопоставляя российские уголовные кодексы 1845, 1927 и 1960 гг., находили неизменной полицейскую психологию в России, «вне зависимости от природы режима». Сторонников тезиса о преемственности репрессивной политики царского и советского правительств поддерживало высказывание Ленина о том, что сопротивление имущих подавлялось «всеми теми средствами, которыми они подавляли пролетариат, — другие средства не изобретены».

Разумеется, могут быть разные мнения, хотя руководители юстиции той поры были достаточно циничны и откровенны, открещиваясь от существующих правовых норм, поощряя беспредел — «революционный правопорядок». 16 июня 1918 г. нарком юстиции П. Стучка отменил все ранее изданные циркуляры о революционных трибуналах и заявил, что эти учреждения «в выборе мер борьбы с контрреволюцией, саботажем и пр. не связаны никакими ограничениями». Председатель революционного военного трибунала К. Данишевский чуть позже уточнял: «Военные трибуналы не руководствуются и не должны руководствоваться никакими юридическими нормами. Это карающие органы, созданные в процессе напряженной борьбы, которые постановляют свои приговоры, руководствуясь принципом политической целесообразности и правосознанием коммунистов». Что касается ВЧК, то она имела столь огромные полномочия для своих действий, которых никогда не было ни у полиции, ни у корпуса жандармов.

У Ленина и большевиков не было строго продуманной и осуществляемой по какому-либо заранее разработанному плану карательной политики. Можно говорить о нигилистическом отношении советских властей к принимаемым указам и отметить тенденции к ужесточению наказаний. Большевики, пришедшие к власти, имели опыт разрушения, а не созидания государственных устоев. Они на себе испытали изнанку карательной системы царизма: знали тюрьмы, ссылки, эмиграции, законы, по которым их судили, умели опознавать провокаторов, избегать цензуру… Их долго и постоянно преследовали, приспособили к нелегальным действиям, теперь, получив власть, не желая ее никому отдавать и ни с кем ею делиться, они были готовы к отмщенью за пережитое и, обосновывая свою готовность к самопожертвованию, оправдывали склонность к террору важностью приближения мировой революции. Участников первых заседаний большевистского Совнаркома поражала форма их проведения, напоминавшая собрание подпольного революционного комитета.

Большевистский Совнарком во главе с Лениным быстро подчинил себе многопартийный В ЦИК и уже в начале ноября 1917 г. стал органом, объединившим в своих руках исполнительную и законодательную власть. Несколько больше времени понадобилось Совнаркому для реализации декрета от 27 октября 1917 г. о закрытии всех газет, выступавших против большевистского правительства. Теперь формирование общественного мнения в стране всецело переходило в их руки. Всякая критика властей была объявлена «контрреволюционной». «Терпеть существование этих газет, — утверждал Ленин, — значит перестать быть социалистом… Мы не можем дать буржуазии клеветать на нас». В результате к январю 1918 г. было закрыто до 122 оппозиционных газет, к августу 1918 г. еще около 340, т. е. газеты неправительственного направления на советской территории перестали существовать. В принципе террор начинается тогда, когда власти начинают нарушать общепринятые в демократическом обществе права человека. Закрытие небольшевистских газет происходило болезненно, дискуссии на эту тему среди самих большевиков и левых эсеров шли долго, но результат был предопределен: при установлении однопартийной системы в стране оппозиционной прессе не было места.

Отношения с судебной властью у большевиков сложились еще проще. Царские законы, регламентирующие политические преступления, были отменены еще Временным правительством, им же распущены полиция и охранка. Потому советские следственные и судебные учреждения власти создавали по своему усмотрению. Декрет Совнаркома о суде 22 ноября 1917 г. устанавливал его принципы — руководствоваться указаниями власти, революционной совестью и революционным правосознанием судей. Декрет устанавливал, что бороться с контрреволюцией будут не выборные суды, а революционные трибуналы с особыми следственными комиссиями. Суды рассматривали в основном уголовные дела. Их деятельность все годы гражданской войны была малоэффективна. Создание судов не прекратило осенью 1917 г. в Петрограде «самосудов» толпы, когда преступника или подозреваемого избивали, убивали или топили в Фонтанке. Когда же дело касалось ограбления или разбоя по отношению не к гражданам, а государственным складам, его передавали для рассмотрения более действенному учреждению — ЧК. Народные суды достаточно либерально относились к уголовным преступлениям, они не приговаривали к расстрелам или длительным срокам заключения. В январе 1918 г. московские суды приговорили к условному наказанию 13 % осужденных, во второй половине года — 40 %. В 1920 г. народные суды осудили 582 571 человека, к лишению свободы приговорили 199 182 (из них условно — 79 979), остальных — к мерам наказания, не связанным с лишением свободы. Эти данные свидетельствуют о том, что ужесточение наказания за политические преступления — разгул красного террора осенью 1918 г. — сопровождалось мягкостью наказания за уголовные — увеличение условных приговоров.

Контрреволюция, политические преступления были в ведении территориальных и военных революционных трибуналов, ВЧК. Местные (территориальные) революционные трибуналы по декрету о суде избирались губернскими или городскими Советами в составе председателя и шести очередных заседателей. В «Руководстве для устройства революционных трибуналов», подписанном П. И. Стучкой, указывалось, что «защитниками и обвинителями в революционных трибуналах могут быть все неопороченные граждане». Компетенции судов, трибуналов и ВЧК, несмотря на различные распоряжения о том, что входит в обязанности каждого из этих учреждений, все годы гражданской войны не соблюдались. Можно говорить о разном уровне террора в центральных городах и на периферии, но жестокость по отношению к арестованным была свойственна многим представителями властей.

Анкетирование 6 ноября 1918 г. 32 революционных трибуналов выявило, что за время функционирования они рассмотрели 12 223 дела. Среди них дела о контрреволюционных выступлениях составили 35 %; о спекуляции — 32 %; о взяточничестве, подлоге, неправомерном использовании советских документов — 19 %; о погромах — 7 %; о саботаже — 6 %; о шпионаже — 1 %.

Самым распространенным видом наказания, применявшимся в течение года революционными трибуналами, было тюремное заключение с принудительными общественными работами. К этому виду наказаний были приговорены 65 % за взяточничество, 60 % подсудимых за саботаж, 57 % за контрреволюционные выступления, 58 % за погромы, к расстрелу — 14 человек (12 — за контрреволюционные выступления и 2 — за преступления по должности). Большинство революционных трибуналов возглавляли рабочие-коммунисты. Постановлением ВЦИК от 18 июня 1918 г. были утверждены: председатель ревтрибунала при ВЦИК Медведев; следственный отдел трибунала — Розмирович, Кингисепп, Диасперов; обвинительная комиссия — Крыленко, Чикколини, Могилевский, одновременно ревтрибуналам предоставлялось право применения любой меры наказания. После этого расстрел стал постоянной практикой ревтрибуналов. Ленин убеждал: «Не было ни одной революции и эпохи гражданской войны, в которых не было бы расстрелов».

На протяжении гражданской войны состав и функции ревтрибуналов изменялись. С весны 1919 г. их возглавляли политические работники, а еще через год в подсудность ревтрибуналов вошли: контрреволюционные деяния, дела о крупной спекуляции, должностные преступления, дезертирство. В 1919 г. 13 ревтрибуналов осудили 2321 человека, из них 17 % к расстрелу; в 1920 г. ревтрибуналы рассмотрели 23 447 дел, из них в первом полугодии были присуждены к расстрелу 11 % осужденных, во втором — 7 %. Цифры эти условны, так как точной статистики не обнаружено. Можно лишь констатировать, что ревтрибуналы были чрезвычайными судебными органами, решения которых можно было обжаловать подачей кассаций в специальные отделы при ВЦИК. В кассационный трибунал входили: П. А. Красиков, член коллегии НКЮ — председатель; К. X. Данишевский — председатель ревтрибунала республики; И. К. Ксенофонтов — заместитель председателя ВЧК. Результативность подаваемых кассационных жалоб была невелика. В 1919 г. кассационный трибунал рассмотрел 39 жалоб священнослужителей, приговоренных к расстрелу. Из них 36 приговоров были подтверждены. В 1920 г. было рассмотрено 704 смертных приговора, из них 556 утверждены.

В конце 1917 года петроградский революционный трибунал был весьма либерально настроен к своим первым подсудимым графине С. В. Паниной и монархисту В. М. Пуришкевичу. Панина была освобождена после денежного залога, а Пуришкевич приговорен к условному наказанию и вскоре амнистирован. Затем ситуация изменилась. Пример беззаконной расправы продемонстрировал революционный трибунал при ВЦИК, когда 21 июня 1918 г. вынес смертный приговор командующему Балтийским флотом капитану А. М. Щастному (1881–1918). Он был арестован по приказу Троцкого, наркомвоен был единственным свидетелем при рассмотрении дела. Высший в республике трибунал был создан для рассмотрения дел особой важности. Зачем же понадобилось Троцкому суровое осуждение популярного на флоте капитана и необычайно быстрое завершение процесса с нарушением прав арестованного на защиту?

Дело Пуришкевича и 13 его сообщников, обвиненных петроградским ревтрибуналом в «монархическом заговоре» (22 декабря 1917 г. — 3 января 1918 г.), стало, наверное, первым политическим процессом, который завершился для явных противников большевиков благополучно — через два с половиной месяца все оказались на свободе. Почему же Щастный, заявивший и своими действиями подтвердивший лояльность советским властям, был расстрелян и стал первым из осужденных к высшей мере наказания на политическом процессе?

Следственное дело по обвинению Щастного не опубликовано, но известно исследователям. Обвинительное заключение, наполненное грозными инсинуациями в адрес «готовившего контрреволюционный государственный переворот» капитана, не подтверждено документально, как, впрочем, и обвинительная речь Троцкого. Поэтому ответить на поставленные вопросы можно лишь предположительно. В конце февраля 1918 г. в связи с захватом германскими войсками Ревеля (Таллина) базировавшиеся там военные суда с большим трудом перешли в Гельсингфорс (Хельсинки), оттуда в Кронштадт, в труднейших ледовых условиях 236 кораблей Балтийского флота привел капитан Щастный. Его называли человеком, спасшим Балтфлот. Его стали называть адмиралом. Возможно, Балтийский флот ожидала участь затопленного по приказу Ленина Черноморского флота под Новороссийском (июнь 1918 г.). Ведь в обвинительном заключении говорилось, что Щастный, «воспользовавшись тяжким и тревожным состоянием флота, в связи с возможной необходимостью, в интересах революции, уничтожения его и кронштадтских крепостей», тем, что он имел «явно подложные» документы об имеющемся у советской власти секретном соглашении с немецким командованием об уничтожении флота или о сдаче его немцам, вел «контрреволюционную агитацию». Эти документы у него при обыске изъяли. В этом и была его вина: флот нужно было потопить, а он его спас, тайное соглашение нарушил, а потому и был быстро расстрелян, ибо секреты знать можно, раскрывать нельзя…

Дело Щастного создало опасный прецедент: в последующие политические процессы столь же решительно пресекались всякие потенциальные посягательства на действия вождей или их существование. Конечно, тогда грозили расстрелом за любой проступок, ибо полагали это ключевым решением многих проблем. Ленин предлагал расстреливать за ложный донос. Троцкий был убежден, что армию нельзя строить без репрессий. «Нельзя вести массы людей на смерть, не имея в арсенале командования смертной казни. До тех пор, пока гордые своей техникой, злые бесхвостые обезьяны, именуемые людьми, будут строить армии и воевать, командование будет ставить солдат между возможной смертью впереди и неизбежной смертью позади». Троцкий понимал, что расстрелы без суда и следствия в армии вызывали естественное недовольство, а потому писал в реввоенсовет 2-й армии, что все-таки расстрелы без разбирательства в трибунале и судебного приговора следует прекращать. Но сколько было расстрелов до этого письма и насколько письмо было принято к сведению — сказать трудно.

В последние годы пересмотр многих решений ревтрибуналов с реабилитацией безвинно погибших людей в связи с отсутствием в их действиях состава преступления свидетельствует не столько о некомпетентности судей, сколько об их политизации, граничащей с произволом. Мало чем отличались от них в своей деятельности созданные летом 1918 г. революционные военные трибуналы в бригадах, дивизиях, армиях и фронтах. 14 октября 1918 г. был создан военный революционный трибунал республики в составе К. Данишевского (председатель), С. Аралова и К. Мехоношина (члены). Высший военный ревтрибунал функционировал при реввоенсовете республики, т. е. находился в подчинении Троцкого. По существу, это были «тройки», судившие военнослужащих за контрреволюцию, спекуляцию, должностные преступления, дезертирство, вооруженные грабежи и т. д. Диапазон их решений был широк: от штрафа до расстрела. Ревтрибуналы действовали в железнодорожных частях и войсках внутренней охраны (ВОХР). С работы в революционных трибуналах начал свою деятельность известный палач-судья в 30–40-х годах — В. Ульрих. Из наиболее знаменитых жертв революционных военных трибуналов — командир конного корпуса Б. Думенко, командующий 2-й конной армией Ф. Миронов и многие другие. Особенно многочисленны были расстрелы за самовольный уход бойцов с позиции или нежелание идти на фронт, дезертирство.

Введение с осени 1918 г. политики военного коммунизма с его тотальной регламентацией всей общественно-хозяйственной жизни, провозглашение насилия универсальным методом решения всех проблем, реализация большевистской политики красного террора, естественно, вызвали ужесточение приговоров ревтрибуналов. Эта тенденция поощрялась властями.

Из первого приказа наркомвоенмора на пути к Свияжску (август 1918 г.): «Борьба с чехо-белогвардейцами тянется слишком долго. Неряшливость и небрежность и малодушие в наших собственных рядах являются лучшими союзниками наших врагов… Предупреждаю, что врагам народа, агентам иностранного империализма и наемникам буржуазии пощады не будет. В поезде Народного Комиссара по военным делам, где пишется этот приказ, заседает Военно-революционный трибунал в составе тов. Смидовича, председателя Московского Совета Раб. и Крестьянских депутатов, тов. Гусева, представителя Народного Комиссариата по военным делам, и тов. Жизмунда, представителя Нар. Ком. путей сообщения… Назначенный мною начальник обороны железнодорожного пути Москва — Казань тов. Каменщиков распорядился о создании в Муроме, Арзамасе и Свияжске концентрационных лагерей, куда будут заключаться темные агитаторы, контрреволюционные офицеры, саботажники, паразиты, спекулянты… Советская республика в опасности! Горе тем, которые прямо или косвенно увеличивают эту опасность!»

В Свияжске, готовясь к штурму Казани, занятой чехословацкими легионерами и народоармейцами, защищавшими идею передачи власти Учредительному собранию, Троцкий 14 августа 1918 г. предупреждал: «Если какая-нибудь часть отступит самовольно, первым будет расстрелян комиссар части, вторым — командир. Трусы, шкурники и предатели не уйдут от пули. За это я ручаюсь перед лицом всей Красной Армии». Позже, по предложению Троцкого, стали освобождать арестованных офицеров, согласных служить в Красной Армии, взяв у них подписку, что их семьи — заложники в случае их измены; были введены заградительные отряды. В Свияжске была тогда осуществлена и первая децимация (расстрел каждого десятого) в Красной Армии. Военно-революционный трибунал решил тогда провести эту акцию в отношении бежавших с позиции бойцов питерского рабочего полка. В результате взвод матросов расстрелял 27 красноармейцев, командира и комиссара. Позже децимации практиковались и в Красной, и Белой армиях. Сталин в Царицыне летом 1918 г. поступил с жизнью людей проще и так же преступно: создал на барже плавучую тюрьму. Арестованных военспецов расстреливали и топили. Пользуясь полномочиями, полученными от Ленина, он развернул такую вакханалию террора, что похоронная команда чекистов не успевала закапывать жертвы расстрельной команды. Ленин позже признал, что ему пришлось урезонивать Сталина. «Когда Сталин расстреливал в Царицыне, — говорил Ленин, — я думал, что это ошибка, думал, что расстреливают неправильно. Моя ошибка раскрылась, я ведь телеграфировал: „Будьте осторожны“». Ленин деликатно телеграфировал, а жизнь жертв произвола вернуть невозможно… Страшно, когда ошибочные решения реализуются и никто не несет ответственности.

Число территориальных и военных трибуналов в 1918–1920 гг. менялось. Это было связано с обстоятельствами и упразднением или воссозданием новых. Учитывая, что в разное время существовали уездные, губернские, различные ведомственные трибуналы, то их количество доходило до нескольких сот. В 1919 г. были учреждены летучие ревтрибуналы, судившие дезертиров на месте, без какого-либо расследования. За 7 месяцев 1919 г. было осуждено около 95 тысяч дезертиров, из них 600 расстреляны. Выездная сессия ревтрибунала 1-й Конной армии приговорила к расстрелу в ноябре 1920 г. 142 бойца 6-й кавливизии за бандитизм. В 1920 г. реввоентрибуналы рассмотрели дела 106 966 человек, из них были расстреляны 5757 (5,4 %). В 1920 г. 26 трибуналов из общего числа принятых к производству дел квалифицировали 12 % за контрреволюцию, 29 % — за преступления по должности. Военные трибуналы рассмотрели 13 % политических дел. 26 губернских трибуналов приговорили тогда к расстрелу 4 % осужденных.

Не было ни одного трибунала, который бы не расстреливал. Потому даже приблизительное число осужденных к высшей мере наказания этими чрезвычайными судилищами исчисляется тысячами в месяц. Попытка юристов оправдать тогдашнее правосознание судей, видеть в нем не произвол, а применение норм, «уже сложившихся, но еще не сформулированных в законе», — не выдерживает критики. Когда довлел примат революционной целесообразности, а приговор принимался по «велению революционной совести», можно говорить лишь о вольном применении права на расстрел с одной установившейся нормой: «врагов народа» — к стенке. Эта норма поощрялась. Ее пропагандировало большевистское руководство, полагая свою вседозволенность правилом для других.

Как правило, произвол по отношению к гражданам страны насаждался сверху. Об этом свидетельствует множество фактов. Назовем лишь некоторые из них. 28 ноября 1917 г. Совет народных комиссаров утвердил написанный Лениным декрет об аресте лидеров гражданской войны. Таковыми провозглашались руководители партии кадетов. Тогда же вся партия кадетов была объявлена партией врагов народа. Протесты в Совнаркоме и ВЦИК против признания всех членов партии кадетов «врагами» не возымели действия. ВЦИК поддержал предложение Ленина 150 голосами против 98. 3 июня 1918 г. Ленин предлагал председателю ЧК Бакинской коммуны С. М. Тер-Габриеляну (1886–1937) в случае угрозы захвата города британскими или турецкими войсками «все подготовить для сожжения Баку полностью». В начале сентября 1918 г. Ленин выражал Троцкому удивление и тревогу в связи с замедлением операции против Казани. «По-моему, нельзя жалеть города, — телеграфировал Ленин, — и откладывать дольше, ибо необходимо беспощадное истребление, раз только верно, что Казань в железном кольце». 28 февраля 1920 г. Ленин телеграфировал в реввоенсовет Кавказского фронта И. Смилге и С. Орджоникидзе: «Нам до зарезу нужна нефть. Обдумайте манифест населению, что мы перережем всех, если сожгут и испортят нефть и нефтяные промыслы, и наоборот даруем жизнь всем, если Майкоп и в особенности Грозный передадут в целости». Военные обстоятельства сложились так, что тяжких последствий для населения названных городов свирепые ленинские указания не имели. Английский отряд вошел в Баку 4 августа 1918 г., когда местные коммунары просто не обладали возможностями что-либо предпринять; Казань была взята красными через день после получения телеграммы председателя Совнаркома, и надобность в «беспощадном истреблении» отпала. В марте 1920 г. советским стал Грозный.

У Ленина необычайно часто в лексиконе тех лет присутствовало слово «расстрел». Он грозил расстрелом бывшим капиталистам и помещикам, интеллигенции, казакам и кулакам, политическим партиям и их лидерам, тем, кто был с ним не согласен из его окружения, священнослужителям.

Именно эти слои населения понесли наибольшие потери от красного террора.

Вожди призывали к жертвенности во имя диктатуры пролетариата и мировой революции. Их беспощадные призывы находили жестокое претворение в решениях чрезвычайных судилищ. Особенно это касалось тех участков фронта или регионов, где сопротивление большевикам угрожало их существованию. Во время успешного наступления войск Деникина, 26 ноября 1918 г., ЦК РКП(б) постановил: «Красный террор сейчас обязателен, чем где бы то ни было и когда бы то ни было, на Южном фронте — не только против прямых изменников и саботажников, но и против всех трусов, шкурников, попустителей и укрывателей. Ни одно преступление против дисциплины и революционного воинского духа не должно оставаться безнаказанным…» Реввоентрибуналы, по сути, стали применять только расстрелы за дезертирство, неподчинение приказу и т. д.

Разумеется, когда взаимоотношения карательных органов (ревтрибуналов, ЧК, милиции и юридических учреждений) не были строго регламентированы, возникали бесконечные споры на тему: кто главнее? В них, как правило, побеждали чекисты, всецело поддерживаемые Лениным.

В декабре 1918 г. М. Ю. Козловский, член коллегии Наркомата юстиции РСФСР, писал Ленину, что посылает 8 дел из ВЧК, из коих можно убедиться, «как ведутся дела в ВЧК, с каким легким багажом отправляют там в „лучший мир“». Козловский приводил примеры подобных дел: расстрел жены белогвардейца, активного монархиста, за кражу ржи и т. д. Сергееву расстреляли за участие в работе организации Савинкова. Она заявила, что призналась в этом под угрозой расстрела. Когда Козловский спросил, где этот следователь, ему ответили, что он расстрелян как провокатор. Никаких данных о сотрудничестве Сергеевой с Савинковым и его организацией в деле нет. На заседании коллегии ВЧК 17 декабря 1918 г. обсуждалось письмо-протест Козловского. Решили, что Козловский не имел права вмешиваться в дела ВЧК, потребовать от него доказательств о 50 % невинно расстрелянных ВЧК, внести по этому поводу протест в ЦК партии, «считать действия его совершенно недопустимыми и вносящими полную дезорганизацию в работу ВЧК». По предложению Дзержинского коллегия ВЧК потребовала полного доверия ЦК РКП(б) к своим действиям и заявила о недопуске контроля своей деятельности со стороны Наркомюста. В ответ на это Козловский, заявив, что его протест поддержан коллегией Наркомюста, вновь писал Ленину 19 декабря 1918 г., что им опротестованы как незаконные 16 расстрелов из 17, осуществленные ВЧК. Ленин согласился с Дзержинским.

Неограниченная власть, находившаяся в руках ВЧК, право брать заложников, вести розыск и следствие, выносить приговоры и приводить их в исполнение вызывали несогласие многих ведомств и организаций. В 1918–1920 гг. было несколько случаев, когда какое-либо из названных прав ВЧК передавалось ревтрибуналам. Но через какое-то время все права вновь возвращались чекистам. В конце декабря 1918 г. — начале 1919 г. эта проблема обсуждалась в печати и на партийных собраниях. Н. В. Крыленко, выступивший за ограничение прав ВЧК, на московской общегородской конференции РКП(б) 30 января 1919 г. говорил о необходимости «уничтожить принципы безгласности и бесконтрольности в работе ЧК». Дзержинский в ответ Крыленко обосновал методы работы ВЧК тем, что «там, где пролетариат применил массовый террор, там мы не встречаем предательства», «право расстрела для ЧК чрезвычайно важно». Дзержинского поддержали сотрудники ВЧК Я. X. Петерс и Г. С. Мороз, Крыленко — советские работники, члены ревтрибуналов. Суть спора выразил в заключение Крыленко, сказав, что нельзя допустить, «будто чекисты являются монополистами спасения революции». Это была дискуссия не по правовым вопросам, а о том, кто «нужнее» революции, тому больше власти, финансирование и т. д. Собрание приняло резолюцию, предложенную Крыленко, по которой судебные решения имели право принимать только ревтрибуналы, а за ВЧК оставалась «роль розыскных боевых органов по предупреждению и пресечению преступлений». Постановление ВЦИК 17 февраля 1919 г. оставило ВЧК право выносить приговоры в местностях, объявленных на военном положении, для пресечения контрреволюционных и иных выступлений.

На местах, в отличие от дискуссий в московских газетах, чаще наблюдалась совместная работа чекистов и трибунальцев, общие мотивы их преступлений по должности. Они все вместе осуществляли «террор среды» в борьбе с тем, что они полагали «контрреволюцией». Для этих учреждений террор был обыденным делом, собственно, для его проведения они и были созданы. Советские юристы отмечали, что революционные военные трибуналы возникали вопреки решению Наркомата юстиции, их появление явилось творчеством военного ведомства, а не законодательных актов. У них были чрезвычайные полномочия, и даже тогда, когда в начале 1920 г. была временно приостановлена смертная казнь по приговорам ВЧК, военные трибуналы этим правом пользовались (в 1920 г. военные трибуналы приговорили к расстрелу 5757 чел. — 5,4 % от общего числа осужденных).

ВЧК и ревтрибуналы, особенно при проведении массового террора, опирались на многочисленные силовые структуры Советского государства. Все они специальными приказами вынуждены были участвовать в карательных акциях. Осенью 1918 г. член коллегии Наркомата внутренних дел РСФСР В. Тихомирнов и начальник управления милиции А. Дижбит в приказе № 3 осуждали тех милиционеров, которые заявляли о своей нейтральности к контрреволюционным выступлениям, полагая своей обязанностью только защиту личной и имущественной безопасности граждан. «На советской милиции, — писали эти руководители, — как первейшая обязанность лежит охрана прав рабочего класса и беднейшего крестьянства. Для советской милиции спекулянт, мешочник, всякое лицо, нарушающее распоряжения центральной или местной власти о твердых ценах, правила распределения между гражданами продуктов и товаров — больший преступник, чем преступник и вор обыкновенный». С мест докладывали, что этот приказ стал выполняться, когда в милицию пришли коммунисты. Милиционеры участвовали в арестах подозреваемых, подавлении крестьянских выступлений, реквизиции хлеба и т. д.

Для ликвидации крупных антибольшевистских крестьянских, рабочих, солдатских и матросских выступлений использовались части Красной Армии, внутренние войска (ВОХР), части особого назначения (ЧОН), продовольственные отряды и продовольственная армия. Внутренние войска были созданы постановлением совета рабоче-крестьянской обороны 28 мая 1919 г. Они объединили красноармейские отряды, состоявшие до этого в ведении Наркомпрода, Главвода, Главсахара, Главнефти и прочих ведомств, за исключением войск железнодорожной и пограничной охраны. Общая численность этих войск устанавливалась в 120 тысяч человек. Продовольственные отряды и продовольственные армии действовали в сельских районах страны. Их численность колебалась от 23 201 бойца в октябре 1918 г. до 62 043 человек к декабрю 1920 г.. Части особого назначения — военно-партийные отряды — создавались на основании постановления ЦК РКП(б) от 17 апреля 1919 г. для борьбы с контрреволюцией из коммунистов, комсомольцев и рабочих активистов. В декабре 1921 г. в ЧОН числилось кадрового состава 39 673 чел. и переменного — 323 372 чел..

Но главным проводником террора была ВЧК, руководителем политики его осуществления — большевистское руководство. ЦК РКП(б) в послании чекистам сообщал: «Необходимость особого органа беспощадной расправы признавалась всей нашей партией сверху донизу. Наша партия возложила эту задачу на ВЧК, снабдив ее чрезвычайными полномочиями и поставив ее в непосредственную связь с партийным центром». Лацис подчеркивал, что ВЧК создавалась «главным образом как орган коммунистической партии», Ленин полагал, что каждый коммунист должен быть чекистом и что во главе местных ЧК должны быть члены партии с двухлетним стажем.

Всероссийская чрезвычайная комиссия при СНК РСФСР по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности (ВЧК) была создана 7(20) декабря 1917 г. по инициативе Ленина. Председателем ее стал ф. Э. Дзержинский, сотрудниками в разное время были видные советские государственные и партийные деятели. Большинство сподвижников Ленина считали формирование ВЧК естественным и необходимым для защиты революции и осуществления диктатуры пролетариата. Историк-большевик M. Н. Покровский обосновал это так: марксисты планировали «буржуазную реакцию» на захват власти. «При этом рисовалась картина сопротивления сравнительно тонкого слоя, сильного не численностью, а накопленными богатствами, частью умело спрятанными, да поддержкой буржуазии других стран… Рисовалась, значит, такая картина: с одной стороны — масса, борющаяся за революцию, с другой стороны — кучки реакционеров. Что и на стороне реакции может оказаться тоже масса, это не то чтобы совсем не учитывалось, но, несомненно, оставалось вне поля ясного сознания». Вот эта сопротивляющаяся большевикам масса и вызвала появление учреждения, не стесненного в своих действиях никакими законами. Этого объяснения властей придерживался Ленин, когда «логикой борьбы и сопротивлением буржуазии» обосновывал «самые крайние», «самые отчаянные, ни с чем не считающиеся приемы гражданской войны». И успокаивал, что там, где не будет такого бешеного сопротивления буржуазии, не будет того насилия и кровавого пути, «который нам навязали господа Керенские и империалисты». Эта скорее пропагандистская, самооправдывающая точка зрения не может быть принята, так же как и противоположная, согласно которой красный террор и введение военного коммунизма были «сопряжены не столько с реальными условиями тех или иных моментов в истории страны, сколько с самой идеологией ленинизма, с первородным грехом большевизма».

Действительность была намного сложнее: часто необходимость вооруженной расправы с населением провоцировалась властями большевистской ориентации, иногда подобное диктовалось логикой гражданской войны, но главным оставался ленинский принцип удержания захваченной власти любыми средствами, в том числе и созданием учреждений, свободных в своих действиях от нравственности и общечеловеческой морали. Такие учреждения тогда назывались «чрезвычайками».

В момент своего создания ВЧК была однопартийным, большевистским учреждением. С 7 января по 6 июля 1918 г. в составе ВЧК занимали ответственные посты представители партии левых эсеров. Опубликованные документы и воспоминания чекистов рисуют довольно благостную картину деятельности ВЧК на начальном этапе, до переезда правительства в Москву из Петрограда в начале марта 1918 года.

На ВЧК в декабре 1917 г. возлагались задачи: выработка мер по борьбе с саботажем и контрреволюцией; предание виновных суду революционного трибунала и ведение предварительного расследования. Дзержинский тогда среди мер борьбы называл конфискацию имущества арестованных, выдворение, лишение продовольственных карточек, публикацию списков врагов народа. Первоначально аппарат ВЧК состоял из трех основных отделов: информационного (сбор политической и оперативной информации), организационного (организация борьбы с контрреволюцией), отдела борьбы (непосредственно борьба с контрреволюционерами и саботажниками). Но уже через несколько дней, 11(24) декабря 1917 г., в ВЧК был создан отдел по борьбе со спекуляцией, 18 марта 1918 г. организационный отдел был преобразован в иногородний, 20 марта создан отдел по борьбе с преступлениями по должности. Количество сотрудников было незначительным: в Петрограде — 23 человека, к марту 1918 г. в Москве — 120 чел. Эти цифры условны, так как постановлением Совнаркома 14 января 1918 г. было разрешено ВЧК и ее местным подразделениям формировать для своих нужд внутренние отряды. Эти отряды в июне 1918 г. были влиты в корпуса войск ВЧК — 35 батальонов (до 40 тыс. бойцов), размешенных в центральных губерниях европейской части России. В апреле 1918 г. отряд ВЧК в Москве состоял из 5 рот по 125 бойцов в каждой.

ВЧК создавалась как элитная организация: большинство — коммунисты, практически безграничная власть над людьми, повышенные оклады (зарплата члена коллегии ВЧК — 500 рублей — равнялась окладу наркомов, рядовые чекисты в феврале 1918 г. получали 400 рублей в месяц; для сравнения: оклад красноармейца в то же время — 150 р. в месяц, семейного — 250 р.), пайки продовольствием и промышленными товарами, бесплатное обмундирование. Привилегии отрабатывались. Многие чекисты стали палачами, исполнителями партийно-номенклатурной воли.

В радикальном перевороте в России на начальном этапе формирования режима приняли участие и левые эсеры. Они не только вошли в состав Совнаркома в начале декабря 1917 г., но и были, наряду с большевиками, создателями ВЧК и ее местных комиссий. Более того, их представители оставались в ВЧК вплоть до 6 июля 1918 г., хотя Совнарком левые эсеры покинули после подписания Лениным Брестского мирного договора с Германией (март 1918 г.). В начале июля 1918 г. из 21 члена коллегии ВЧК — 7 левых эсеров.

Формально ВЧК подчинялась только Совнаркому, но о действиях, имеющих важное политическое значение, должна была сообщать в народные комиссариаты юстиции и внутренних дел. Эти обязательства не соблюдались. Контролировали деятельность ВЧК лично Ленин и ЦК РКП(б), на местах губкомы большевистской партии. В апреле 1920 г. оргбюро ЦК поручило Дзержинскому подготовить письмо, по которому председатель губЧК должен быть членом губкома партии. С сентября 1918 г. по 1920 г. вопросы, связанные с деятельностью ВЧК, рассматривались на 25 заседаниях ЦК РКП(б).

Призывы ВЧК в конце 1917 — начале 1918 г. создать чрезвычайные комиссии при губернских советах не увенчались успехом. Однако постановление ВЧК 18 марта 1918 г. с приказом всем советам организовать с одинаковым названием чрезвычайные комиссии для борьбы с контрреволюцией, спекуляцией и злоупотреблениями по должности вызвало их создание в ряде губернских городов. «Известия ВЦИК» сообщали 28 августа 1918 г. о функционировании 38 губернских и 75 уездных ЧК. К концу 1918 г. число уездных ЧК возросло до 365. Штатное расписание предусматривало в составе губернского ЧК 84 человека, уездного — 28. Причем при уездной ЧК формировалась рота в 188 человек.

Всероссийская перепись в августе 1918 г. выявила следующий партийный состав сотрудников центральных наркоматов: в ВЧК 781 сотрудник, из них 408 (52,2 %) коммунистов, больше, чем во всех других наркоматах, 115 сочувствующих коммунистам, остальные беспартийные, социал-демократ (интернационалист), 2 левых эсера, не согласных с ЦК своей партии. В ВЧК работало 291 (37,3 %) коммунист с дореволюционным стажем, 40 — после 25 октября 1917 г., 32 — после 1 января 1918 г., 23 — после 10 марта 1918 г., 33 — после 6 июля 1918 г. По социальному составу в ВЧК было 83 рабочих (10,6 %), 296 служащих (38 %), 287 военнослужащих (36,7 %) и др. Пришли в ВЧК 287 человек из армии и флота, 99 — из советских учреждений, 83 — с фабрик, 14 — с партработы, 6 — с профсоюзной работы, 13 — из милиции и Красной гвардии. Это были: 33 руководителя высшего типа, 96 руководителей среднего и низшего звена, 11 специалистов, 116 служащих, 225 — вспомогательный персонал, 143 — сотрудники, 157 — в боевых отрядах. По рекомендации Ленина, ЦК, ВЦИК и СНК в ВЧК работало 28 человек (3,6 %), по рекомендации известных деятелей партии и правительства — 48 человек (6,1 %), членов или организаций РКП(б) — 180 человек (23 %), советских учреждений — 346 (44,3 %), профсоюзов — 18 человек (2,3 %), заводов — 3 человека (0,4 %), воинских подразделений — 81 человек (10,4 %). Среди других наркоматов ВЧК занимала первое место по процентному соотношению работавших в них коммунистов, особенно с дореволюционным стажем, второе место после наркомнаца по числу рекомендованных ЦК и ВЦИК и последнее место по числу служивших в ней специалистов из дореволюционных учреждений, всего два человека. Одним из них был бывший шеф отдельного корпуса жандармов генерал В. Ф. Джунковский (1865–1938). В 1921 г. он консультировал Дзержинского при разработке советской паспортной системы.

На вопрос, данный при опросе анкеты — удовлетворены ли вы работой в ВЧК в идейном отношении, 587 чекистов (75,1 %) ответили утвердительно, 88 (11,3 %) — отрицательно, остальные от ответа воздержались. Эти данные за время преобразования ВЧК изменились: в 1923 г. в личном составе ОГПУ было 50,84 % коммунистов, в 1924 г. среди занимавших должности от заместителя начальника отделения и выше дореволюционный большевистский стаж имели 45,1 % сотрудников; с 1918 г. — 28,1 %; с 1919 г. — 17 %, т. е. число коммунистов в процентном соотношении к составу и в ОГПУ продолжало оставаться наивысшим по сравнению с другими ведомствами.

В 1921 г. в ВЧК служило 77,3 % — русских; 9,1 % — евреев; 3,5 % — латышей; 1,7 % — поляков; 3,1 % — украинцев; 0,5 % — белорусов; 0,5 % —мусульман; 0,2 % — армян; 0,1 % — грузин; 315 немцев, 1 француз, 2 англичанина, 3 шведа, 46 финнов, 25 чехов, 13 китайцев. Среди чекистов той поры высшее образование имели 513 человек (1,03 %), большинство — 28 647 (57,3 %) ограничивалось начальным. По служебным характеристикам только каждый четвертый чекист работал хорошо и отлично, основная масса — 55,8 % — относилась к службе удовлетворительно, а 1092 человека (6,1 %) — плохо. К концу 1920 г. в стране функционировало 86 областных и республиканских ЧК, 16 особых отделов, 508 уездных ЧК.

Рост сети чекистских учреждений — территориальных, военных, транспортных, их непрерывное финансирование, предоставление всевозможных прав с очевидностью доказывали, что большевики ради удержания власти сделали ставку на силу, террор и страх. Главным орудием, исполнителем стала ВЧК. «Для нас важно, — утверждал Ленин, — что ЧК осуществляет непосредственно диктатуру пролетариата, и в этом отношении их роль неоценима». ЧК было предоставлено право арестовывать, вести следствие и приводить приговор в исполнение. Лацис признавал, что это был «орган… пользующийся в своей борьбе приемами и следственных комиссий, и судов, и трибуналов, и военных сил».

Постановления ЦК РКП(б) и Совнаркома быстро превратили ВЧК в главный орган специальной системы организованного насилия, создав для этого декретно-законодательное обоснование. II Всероссийский съезд Советов (25 октября 1917 г.) отменил смертную казнь в стране. Казалось бы, вновь ввести ее может только съезд. Но III съезд Советов (январь 1918 г.) этого вопроса не обсуждал, лишь встретил аплодисментами заявление Ленина о том, что «ни один еще вопрос классовой борьбы не решался в истории иначе, как насилием». Но еще до этого, сразу после первого покушения на Ленина, «Правда» в редакционной статье 3 января 1918 г. предупреждала: «Если они будут пытаться истреблять рабочих вождей, они будут беспощадно истреблены сами. Все рабочие, все солдаты, все сознательные крестьяне скажут тогда: да здравствует красный террор против наймитов буржуазии… За каждую нашу голову — сотня ваших!» Начавшееся в середине февраля 1918 г. германское наступление на Петроград создало чрезвычайную ситуацию, которой не преминули воспользоваться Ленин и Троцкий для введения в стране внесудебной смертной казни. Право ее проведения было предоставлено ВЧК.

21 февраля 1918 г. Совнарком утвердил декрет-воззвание «Социалистическое отечество в опасности!», написанное Троцким по поручению Ленина. На его основании ВЧК получила право внесудебной расправы над «неприятельскими агентами, спекулянтами, громилами, хулиганами, контрреволюционными агитаторами, германскими шпионами». Через день к ним добавили «саботажников и прочих паразитов», предупредили, что ВЧК не видит других мер, кроме беспощадного уничтожения таковых «на месте преступления». В ответ на недоумение левого эсера, наркома юстиции И. Штейнберга, Ленин заверил, что «без жесточайшего революционного террора» быть победителями невозможно. Тогда же, 21 февраля 1918 г., коллегия ВЧК по предложению Дзержинского приняла решение о том, что чекистами могут быть преимущественно большевики и левые эсеры, т. е. представители правительственных партий.

Заметим, что в данном случае декрет о внесудебных правах ВЧК лишь фиксировал те беззакония, которые советские учреждения уже творили в стране. Председатель севастопольского военно-революционного комитета Ю. П. Гавен признавал, что в январе 1918 г. он, воспользовавшись своим служебным положением и вседозволенностью, приказал расстрелять более 500 офицеров. Практика придания творящемуся произволу легитимности была характерной для всех действий советских властей. Именно: не пресечения их, а поощрения.

Функции ВЧК с февраля 1918 г. возрастали. В Москве ВЧК расположилась в гостинице «Селект» на Лубянке, а затем заняла соседнее здание — страхового общества «Россия». В этих зданиях разместились 12 отделов ВЧК, среди которых отдел по борьбе с контрреволюцией (возглавил И. Н. Полукаров), со спекуляцией (В. В. Фомин), преступлениями по должности (П. А. Александрович) и др. Для оперативного руководства создавалась «тройка»: Дзержинский, Александрович, Петерс. 15 июня 1918 г. была создана первая расстрельная «тройка» ВЧК. В тот день коллегия ВЧК постановила: «Составить тройку из представителей партии коммунистов (больш.) и левых с.-р., которые и уполномочиваются решать вопросы о расстреле. Избраны в тройку: Дзержинский, Лацис и Александрович. Заместителями к тройке избраны: тт. Фомин, Петерс и Ильин. Расстрелы применяются ко всем, кто замешан в заговоре против советской власти и республики, если это будет доказано. Приговоры тройки должны быть единогласны». К тому времени ВЧК широко использовала агентурные методы, наружное наблюдение, систему секретных сотрудников (сексотов), вербуя их среди арестованных и членов «контрреволюционных» организаций, перлюстрацию писем, международной корреспонденции и т. д. Тогда же появились инструкции о том, кто подлежит расстрелу. Это все бывшие жандармские и полицейские офицеры (по результатам обыска), носящие оружие без разрешения или проживающие по фальшивым документам, активные члены партий кадетов, октябристов, а также эсеров (правых и центра). Дело о расстреле обсуждалось «обязательно в присутствии представителя РКП(б)». Разъяснялось, кого можно считать активным членом «контрреволюционных партий»: членов комитетов от центральных до местных, боевых дружинников, несущих службу между отдельными организациями. Расстрельная политика поощрялась Совнаркомом, который, ссылаясь на выступление чехословацкого корпуса, 10 июня 1918 г. предлагал всем советам беспощадно истреблять «офицеров-заговорщиков, предателей, сообщников Скоропадского, Краснова, сибирского полковника Иванова».

Итоги деятельности ВЧК и перспективы были обсуждены на I Всероссийской конференции чекистов (Москва, 11–14 июня 1918 г.), собравшей 66 делегатов от 43 ЧК. Чекисты на конференции провозгласили себя «оплотом охраны советской власти», заявив, что главным средством в борьбе с контрреволюцией должна стать секретная агентура, которая, находясь в обследуемой среде, даст, несомненно, больше ценных сведений, чем их можно получить официальным путем или при помощи других вспомогательных средств. В дни работы конференции, 12 июня 1918 г., состоялось заседание фракции коммунистов — участников конференции. Они потребовали ареста руководителей партии кадетов, правых эсеров и меньшевиков, установления наблюдения за командным составом Красной Армии, расстрелов «видных и явно уличенных контрреволюционеров».

По полученным правам ВЧК и трибуналов можно судить о развитии советской карательной политики, ибо эти учреждения (с лета 1918 г. к ним присоединились революционные военные трибуналы) рассматривали преимущественно политические преступления, а к ним относили «все, что против советской власти». Характерно, что право ВЧК на внесудебные расправы, сочиненное Троцким, подписал Ленин, трибуналам предоставил неограниченные права нарком юстиции, постановление о красном терроре завизировали наркомы юстиции, внутренних дел и управляющий делами Совнаркома (Д. Курский, Г. Петровский, В. Бонч-Бруевич). Понижение рангов подписывающих важнейшие акты карательной политики свидетельствовало о том, что террор быстро становился обыденным делом. Партократия инициировала, вырабатывала карательную политику, убеждая себя и других в важности соблюдения при этом классового принципа.

«Левоэсеровское восстание совершалось аппаратом ВЧК», — писал Петерс. Действительно, германского посла в Москве 6 июля 1918 г. убили сотрудники ВЧК Я. Блюмкин и Н. Андреев, отряд ВЧК стал опорой вооруженного сопротивления большевикам. Дзержинский был арестован левыми эсерами и после подавления их выступления подал в отставку, объясняя свое заявление необходимостью выступить в качестве свидетеля. Совнарком отставку Дзержинского принял и временным председателем ВЧК назначил Петерса, прежнюю коллегию ВЧК объявил упраздненной. Петерсу 7 июля 1918 г. поручалось в недельный срок представить в СНК доклад о личном составе с тем, чтобы устранить из органов ЧК всех, кто прямо или косвенно был связан с «провокационно-азефовской деятельностью члена партии левых социалистов-революционеров Блюмкина». Хотя Дзержинский был отстранен от председательской должности, но, по признанию Петерса, новая коллегия ВЧК была сформирована только из коммунистов и при том, что Дзержинский фактически оставался руководителем ВЧК.

На частном совещании бывших членов коллегии ВЧК: Фомина, Полукарова, Дзержинского, Савинова, Ксенофонтова, Каменщикова и Лациса, проходившего под председательством Петерса, была составлена коллегия из 11 человек: Дзержинского, Петерса, Фомина, Полукарова, Каменщикова, Ксенофонтова, Лациса, Пузырева, Янушевского, В. Н. Яковлевой и Пульяновского. Этот состав коллегии был утвержден Совнаркомом. Вскоре в коллегию вошли Скрыпник и начальник особого отдела М. С. Кедров. Этот состав работал до конца 1918 г. В 1919 г. вместо выбывших по разным причинам Полукарова, Пузырева, Каменщикова, Пульяновского и Янушевского членами коллегии стали Аванесов, Уралов, Эйдук, Медведь, Жуков, Манцев и Валобуев. В 1920 г. Совнарком утвердил коллегию ВЧК в составе: Дзержинский, Ксенофонтов, Лацис, Аванесов, Медведь, Зимин, Кедров, Корнев, Менжинский, Манцев, Мессинг, Петерс и Ягода.

Нетрудно установить, что все время гражданской войны ВЧК руководили Дзержинский, Петерс, Лацис, Ксенофонтов. Эти четверо были неизменным ядром коллегии ВЧК. Именно они прежде всего ответственны за те беззакония и произвол, которые творились от имени ВЧК, а также за своих воспитанников, проводивших большой террор в середине 30-х годов. Тогда погибли Лацис, Петерс и тысячи бывших и функционирующих чекистов, ставших жертвами той системы, которую они столь истово защищали и утверждали…

Заметим, что каждая неудача лишь вызывала реорганизацию ВЧК, усиливала ожесточенность советской карательной политики, предоставляла репрессивным учреждениям все больше прав и рост финансирования. Быстро оправившись после левоэсеровского покушения, чекисты не смогли предотвратить ни покушения на Ленина, ни убийства председателя Петроградской ЧК М. С. Урицкого. В результате последовало постановление Совнаркома о красном терроре (5 сентября 1918 г.), призывы узаконить массовый подход к физической ликвидации «контрреволюционеров», расстреливать заложников и применять по отношению к арестованным пытки.

Роль левых эсеров в сдерживании расстрельных мер ВЧК в значительной степени условна. Заместитель Дзержинского — левый эсер Александрович — вел в ВЧК до 7 июля всю практическую работу и даже в день выступления части своих однопартийцев, 6 июля, подписал распоряжение о повсеместной организации уездных ЧК. 12 июня 1918 г. московский комитет партии левых эсеров протестовал против массовых смертных приговоров, выносимых ЧК, и предлагал левым эсерам из таких комиссий выйти. Александрович и многие другие остались. На заседании V Всероссийского съезда Советов (5 июля 1918 г.) М. Спиридонова возражала против судебных решений о смертной казни, что вызвало реплику Свердлова: «…в российской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией… принимают равное участие во всех работах, в том числе и в расстрелах, проводимых комиссией, и левые эсеры, и большевики, и по отношению к этим расстрелам у нас как будто никаких разногласий нет. Но левые эсеры заявляют, что они — против смертной казни. Тут нужно сделать корректив: они против смертной казни по суду, но смертная казнь без суда ими допускается. Для нас… такое положение является совершенно непонятным, оно нам кажется совершенно нелогичным». Позже, когда левые эсеры стали преследоваться ЧК, они выступили за отмену смертной казни и упразднение чекистских организаций.

После постановления Совнаркома о введении красного террора резко стало увеличиваться число коммунистов в ЧК, они должны были проводить в жизнь карательную политику РКП(б), следуя указанию Ленина, что без ЧК власть трудящихся (точнее, правящей партийной элиты) существовать не может. Проведение террора на местах инициировалось, обстановка искусственно нагнеталась. Это наглядно подтверждают действия в Казани председателя ЧК Восточного фронта республики Лациса. Прибыв в Казань 10 сентября 1918 г., после изгнания из города защитников Учредительного собрания, он не спешил с проведением карательных акций, полагая, что наиболее активные противники большевиков бежали. Но 11 сентября 1918 г. в «Правде» появляется статья Н. Осинского в защиту недавно принятого декрета о красном терроре с призывом: «От диктатуры пролетариата над буржуазией мы перейдем к красному террору — системе уничтожения буржуазии как класса…». 22 сентября 1918 г. в «Еженедельнике чрезвычайных комиссий по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией» появился приказ наркома внутренних дел Г. И. Петровского, в котором содержался призыв к проведению массового террора. Нарком предлагал: «Все известные местным советам правые эсеры должны быть немедленно арестованы. Из буржуазии и офицерства должны быть взяты значительные количества заложников. При малейшей попытке сопротивления или малейшем движении в белогвардейской среде должен применяться безоговорочно массовый расстрел. Местные губисполкомы должны проявлять в этом отношении особую инициативу».

Казанский комитет РКП(б), реагируя на московские указания, предложил ответственному организатору комитета Е. Стельмаху 28 сентября собрать фактический материал, «доказывающий, что красный террор недостаточно энергично проводится в жизнь», вызвать на заседание комитета Лациса и обсудить этот вопрос. И начались безудержные расстрелы…

Сначала красный террор заполыхал в столицах. Из убийства Урицкого и ранения Ленина большевики выжали максимум, стремясь расстрелами показать, кто есть власть в стране. Провинция вначале молчала. Но массовый террор мог основываться только на инициированном подъеме «народного гнева» за покушение на жизнь вождей. А здесь на первых порах растерялся в Казани даже Лацис. Оправился он быстро, партийные указания легко подсказали, как следует действовать, и не только ему.

1 ноября 1918 г. Лацис пытался обосновать необходимость массовой ликвидации буржуазии. Он писал, давая указания местным ЧК: «Не ищите в деле обвинительных улик о том, восстал ли он против совета оружием или словом. Первым долгом вы должны его спросить, к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, какое у него образование и какова его профессия. Все эти вопросы должны разрешить судьбу обвиняемого. В этом смысл красного террора».

Этот призыв Лациса к беспощадному классовому уничтожению врагов был не случаен, как и требование коммунистов и чекистов Нолинского уезда Вятской губернии применять на допросах пытки, пока арестованный «все не расскажет». Это было следствием проводимой партийной политики произвола и вседозволенности. Ведь еще в июле 1918 г. петроградские газеты требовали «истреблять врагов народа», а Петросовет принял 28 августа решение: «Если хоть волосок упадет с головы наших вождей, мы уничтожим тех белогвардейцев, которые находятся в наших руках, мы истребим поголовно вождей контрреволюции».

Журнальный отчет сообщал о том, как по инициативе Дзержинского было принято 5 сентября 1918 г. в Совнаркоме постановление о красном терроре. Дзержинский обосновал его нужность ситуацией, когда «обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью». Он предлагал для усиления ВЧК направить в комиссии «возможно большее число ответственных партийных товарищей»; врагов изолировать в концлагерях; те, кто «прикосновенен» к заговорам, мятежам и белогвардейским организациям, «подлежат расстрелу»; списки расстрелянных публиковать с «основанием применения к ним этой меры». Все положения доклада Дзержинского полностью вошли в постановление Совнаркома. Характерно, что вскоре после этого постановления ВЧК начала издавать свой «Еженедельник» (№ 1, 22 сентября 1918 г.) с задачей помочь чекистам на местах «однообразнее, планомернее, методичнее проводить борьбу, уничтожение идеологов, организаторов и руководителей враждебных, непримиримых классовых врагов пролетариата и его диктатуры». Статьи первого номера журнала подчеркивали необходимость проведения индивидуального и массового террора. Тогда же последовали приказы по ВЧК: за подписью Дзержинского, 19 сентября 1918 г., о том, что основной задачей ЧК является борьба с «контрреволюцией» отдельных лиц и организаций; Петерса, 26 сентября 1918 г., о том, что в своей деятельности «ВЧК совершенно самостоятельна, производя обыски, аресты, расстрелы, давая после отчет Совнаркому и ВЦИК». И, наконец, 1 ноября 1918 г. в Казани Лацис выпускает номер журнала (он-оказался единственным) под названием «Красный террор» с доведенными до абсурда формулировками об убийствах по происхождению и профессии, апологией происходящей кровавой вакханалии.

«Нужность» террора для удержания власти большевикам была очевидна, важно было убедить в этом население. Пропагандистский аппарат играл на чувствах люмпенов, уверяя их, что террор их не коснется, а направлен лишь против «богатых контрреволюционеров». Но классовый принцип, особенно под давлением крестьянских выступлений, не выдерживался. Понятнее было усиление террористических акций за убийство или покушение на большевистских вождей.

Мнение о всемогуществе и беспощадности власть имущих создавали расстрелы царской семьи и великих князей: уж если их убили, то об остальных и говорить нечего… убьют. Умелое использование этих актов для разжигания ненависти к противникам режима ставило целью и запугать, подавить возможное сопротивление ему каждого гражданина. Принятие декрета о красном терроре означало официальное признание его проведения от имени государственных властей.

Вводимая с осени 1918 г. политика военного коммунизма означала регламентацию всей общественной жизни в стране, где грани, разделяющей революционный порядок и беззаконие, практически не существовало. Предложение Ленина в январе 1918 г. о «расстреле на месте» спекулянтов распространилось на все слои населения. Репрессивный государственный механизм был запущен со времени разгона большевиками Учредительного собрания. 31 января 1918 г. советское правительство предписало увеличить число мест для заключенных. Чуть позже было признано необходимым «обезопасить Советскую республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях». Для этого не требовалось судебного разбирательства — достаточно было административного решения, что давало широкий простор для деятельности репрессивных органов: от расстрела «врагов революции», нейтрализации, устрашения потенциальных противников до решения хозяйственных либо личных дел. В июне 1918 г. Троцкий предложил заключить в концлагеря чехословацких легионеров, не пожелавших сдать оружие, и бывших офицеров, отказывающихся служить в Красной Армии. В августе 1918 г., оказавшись под Казанью, Троцкий расширил состав тех, кого можно отправить в концлагеря в Муроме, Арзамасе и Свияжске, включив в него «темных агитаторов, контрреволюционных офицеров, саботажников, паразитов, спекулянтов». Список тех, кому уготовлены концлагеря, дополнил тогда же Ленин. Он потребовал 9 августа 1918 г. от пензенских властей покончить с крестьянскими выступлениями. Для этого «провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города».

Постановление Совнаркома РСФСР о красном терроре (5 сентября 1918 года) не только фиксировало уже происходящее в стране, но и придало высказываниям вождей форму законодательного акта, давало право карателям и далее ужесточать террористические действия, распространяя их на все социальные группы, превращая террор в массовый. Одни — дворянство, казачество, — подлежали ликвидации, другие — предупреждались. Крестьянам угрожало постановление Совета рабоче-крестьянской обороны 15 февраля 1919 г.: «…взять заложников из крестьян с тем, что, если расчистка снега не будет произведена, они будут расстреляны»; рабочих предупреждал Дзержинский: всех недовольных властью рабочих следует считать «нерабочими», не «чистыми» пролетариями, как зараженных мелкобуржуазной психологией, концлагеря провозглашались «школами труда».

24 января 1919 г. оргбюро ЦК РКП(б) приняло секретную директиву о проведении «массового террора» против богатых казаков, истребив их поголовно; «провести беспощадный массовый террор по отношению ко всем вообще казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с советской властью». В ответ на репрессивные меры и политику «расказачивания» казаки ответили вооруженным выступлением против властей.

Осенью 1918 г. были созданы многие формы и методы проведения правительственной карательной политики в стране, которая затем осуществлялась долгие десятилетия. Они, по мнению многих участников гражданской войны и исследователей, основывались на «классовом интересе, то есть, по существу дела, не являлись правом, а потому… лишены были и правового фетишизма». Это была политика принуждения как универсальная мера устрашения населения, быстрого решения сложнейших проблем, результат срабатывания психологии «прямого действия», военно-административных методов руководства.

Милитаризация экономики страны, создание трудовых армий приводили к регламентации жизни каждого гражданина, к превращению общества в казарму. Для удержания всех в повиновении карателям, прежде всего ВЧК, были даны неограниченные права расстрелов, арестов и развития института заложничества.

Руководством ВЧК были разработаны подробные инструкции об арестах, производстве расстрелов. Приказ ВЧК № 208 от 17 декабря 1919 г. за подписями Дзержинского и Лациса определял, кого следует считать заложником. Оказывается, это «пленный член того общества или той организации, которая с нами борется. Причем такой член, который имеет ценность, которым этот противник дорожит… За какого-нибудь сельского учителя, лесника, мельника или мелкого лавочника, да еще еврея, противник не заступится и ничего не даст. Они чем дорожат… Высокопоставленными сановными лицами, крупными помещиками, фабрикантами, выдающимися работниками, учеными, знатными родственниками находящихся при власти у них лиц и тому подобными». Инструкция предписывала взятие на учет всех, кто мог быть заложником: бывших помещиков, купцов, фабрикантов, крупных домовладельцев, офицеров старой армии, банкиров, верных чиновников царского времени и времени Керенского, родственников сражающихся «против нас» лиц, работников противосоветских партий, склонных остаться за фронтом в случае «нашего отступления». Списки этих лиц представлялись ВЧК с указанием звания, должности, имущественного положения заложника до и после революции.

Эти категории заложников стали первой узаконенной жертвой красного террора. В ответ на убийство председателя Петроградской ЧК М. С. Урицкого (30 августа 1918 года) было расстреляно до 900 заложников и отдельно, в Кронштадте — 512. «…После убийства Урицкого начался страшный террор, — вспоминал бывший сотрудник петроградского военного комиссариата М. Смильг-Бенарио. — Вооруженные красноармейцы и матросы врывались в дома и арестовывали лиц по собственному усмотрению… Ежедневно происходили аресты и расстрелы, а власть не только не стремилась приостановить массовое убийство, а, наоборот, она лишь разжигала дикие инстинкты солдатских масс. Председатель петроградской коммуны Зиновьев не испугался бросить в массы лозунг: „Вы, буржуазия, убиваете отдельных личностей, а мы убиваем целые классы“». Петерс писал, что число расстрелянных в те дни в Москве и Петрограде не превышало 600 человек. Это была весьма заниженная цифра, если судить о количестве расстрелянных только в Петрограде.

Губернские и уездные ЧК спешили наперебой (кто раньше!) сообщить о числе расстрелянных заложников в ответ на убийство Урицкого и покушение на Ленина. 31 августа 1918 г. (оперативность потрясающая: выстрелы в Ленина прозвучали вечером накануне) Нижегородская ЧК докладывала о расстреле 41 человека «из лагеря буржуазии»; костромская — 13 офицеров, священников и учителей; уездная моршанская — 4 (бывших полицейских и земских начальников). Во многих журналах и газетах вводилась рубрика возмездия — «красный террор», где публиковались списки расстрелянных. Журнал «Красный террор» сообщал о расстрелах до 16 октября фронтовой ЧК — 66 человек, уездными ЧК Казанской губернии — 40 и 109 крестьян во время их выступления в Курмышском уезде Симбирской губернии (сентябрь 1918 года).

Постановление Совнаркома о красном терроре превращало самую радикальную форму насилия в государственную политику. В те дни ЦК РКП(б) и ВЧК выработали практическую инструкцию, В ней предлагалось: «Расстреливать всех контрреволюционеров. Предоставить районам право самостоятельно расстреливать… Взять заложников (крупных фабрикантов) от буржуазии и союзников. Объявить, что никакие ходатайства за арестованных… не принимаются. Район определяет, кого брать в заложники… Устроить в районах мелкие концентрационные лагеря… Сегодня же ночью президиуму ВЧК рассмотреть дела контрреволюционеров, а всех явных контрреволюционеров расстрелять. То же сделать районным ЧК. Принять меры, чтобы трупы не попали в нежелательные руки…»

Беспредел превзошел самые мрачные ожидания: было расстреляно 6185 чел., посажено в тюрьмы 14 829, в концлагеря — 6407, стали заложниками — 4068. Это приблизительные цифры, так как подсчитать, сколько жизней было тогда загублено местными ЧК, практически невозможно. ВЧК разъясняла: во время гражданской войны правовые законы не пишутся, потому «единственной гарантией законности был правильно подобранный состав сотрудников Чрезвычайной комиссии».

Так, покушения на большевистских вождей способствовали разгулу массового террора в стране, ставшего на долгие годы неотъемлемой частью военно-коммунистического государства. Этот метод будет использован в начале 30-х, когда инспирируемое убийство Кирова приведет к большому террору, и осуществлять его будут чекисты гражданской войны: Ягода, Берия, Агранов, Заковский и многие другие…

В сентябре 1918 года нарком внутренних дел Петровский негодовал по поводу «ничтожного количества серьезных репрессий и массовых расстрелов» и предлагал губисполкомам, т. е. исполнительным органам советской власти, проявить в распространении массового террора «особую инициативу». Заметим, что подобную практику использовал Сталин, когда критиковал действия Ягоды и сетовал на то, что НКВД с развертыванием большого террора опоздал на два года…

Красный террор с его непременными спутниками — произволом, концлагерями, заложничеством, пытками — функционировал все время гражданской войны. Его приливы и некоторые ограничения зависели от многих обстоятельств, так же как и развитие сопутствующих ему институтов.

Произвол, творившийся чекистами, вызвал в конце 1918 — начале 1919 года острую дискуссию в советской периодике. Одни требовали ликвидировать чрезвычайные комиссии, а их функции передать: следственные — ревтрибуналам, розыскные — милиции, подавление антибольшевистских выступлений — внутренним войскам; другие предлагали сохранить ВЧК как орган розыска, подчинив НКВД или Наркомюсту. Дзержинский решительно возразил: «Мы против уничтожения ЧК, так как период чрезвычайных обстоятельств еще не прошел». Его поддержал Ленин: «Когда я гляжу на деятельность ЧК и сопоставляю ее с нападками, я говорю: это обывательские толки, ничего не стоящие».

В результате ЦК РКП(б) 19 декабря 1918 г. постановил запретить критику ВЧК на страницах печати, ибо работа ВЧК «протекает в особо тяжелых условиях». В одном ВЧК была вынуждена уступить: президиум ВЦИК 24 января 1919 года указом ликвидировал уездные ЧК. Но, как отмечал Лацис, это решение было выполнено не полностью и часть уездных ЧК продолжала существовать до 15 февраля 1920 года, когда им изменили название на политбюро при уездных органах милиции.

Провозглашаемые советским руководством малейшие отступления от жесткой карательной политики носили популистский, формальный характер. Часто они были направлены на обман общественного мнения. Примером тому — предложение Дзержинского 26 сентября 1919 года о том, чтобы «ЦК партии большевиков, не объявляя официального массового красного террора, поручил ВЧК фактически его провести». Сами чекисты были за усиление своего влияния в обществе, за контроль за всеми сферами его деятельности, поскольку, по их мнению, «во всех областях нашей жизни контрреволюция развелась везде и повсюду».

VI Всероссийский чрезвычайный съезд Советов (ноябрь 1918 г.) принял постановление о соблюдении «революционной законности», амнистии тем, кому в течение двух недель со дня ареста не предъявлено обвинения, освобождении тех заложников, которые не влияли на судьбу советских товарищей, «попавших в руки врагов». Выполнение этих постановлений было возложено на ВЧК, т. е. орган, более других вершивший беззаконие. Лацис писал в минуту откровения: «ВЧК как орган чрезвычайный и временный не входит в нашу конституционную систему. Пройдет время гражданской войны, время чрезвычайных условий существования советской власти, и чрезвычайные комиссии станут лишними: они… будут вычеркнуты из аппарата советской власти». Этого не случилось…

26 ноября 1918 года в Москве состоялась II Всероссийская конференция чекистов, на которую съехалось около ста делегатов. Среди прочих решений чекисты возложили ответственность за «кулацкие мятежи» на тех, кто «поднял против них поход», и оставили за собою право на расстрелы без суда по решениям губернских, фронтовых, армейских и областных ЧК. И тут же, 4 декабря, для доказательства силы, ВЧК предлагала установить негласный надзор за всеми крупными селами и волостями для ареста агитаторов против властей и кулаков. Петерс подписал инструкцию о методах работы ЧК, в которой рекомендовал несколько их изменить: не терроризировать «мирную обывательскую среду», дать возможность специалистам работать, наладить еще более тесную работу с большевистскими руководителями. У ЧК осталось право объявлять военное положение на отдельных территориях и широко использовать агентурно-осведомительную сеть.

Для уяснения своих позиций в губерниях состоялись свои чекистские конференции. Смысл принятых решений был один: опорой советской власти являются чекисты. Это мнение утверждалось в центре и в провинции. Чекисты убеждали себя и власти в нужности, необходимости творимого произвола, их руководство не допускало вмешательства в свои дела. 28 декабря 1918 г. президиум ВЧК отклонил предложение Петерса о том, чтобы чекисты вершили расстрелы с ведома ревтрибуналов на том основании, что «ревтрибуналы не перешли в ведение ВЧК». В состав судебной тройки ВЧК вошли Дзержинский, Лацис, Кедров и Ксенофонтов.

Достоверной статистики жертв красного террора не существует. Произвол не способствовал ее созданию. Лацис в 1920 г. назвал две цифры расстрелянных в 1918 г.: 6185 и 6300, а за семь месяцев 1919 г. — 2089. Наибольшее число из них приходилось на крестьян (3082 чел.), участников «контрреволюционных организаций» (2024 чел.) и прочих (1704 чел.). Подсчеты расстрелянных осенью 1918 г., опубликованные в «Еженедельнике ЧК» (№ 1–6), дали цифру 2212 чел. (из них заложников — 500, контрреволюционеров — 418, бывших полицейских — 30, генералов — 4, офицеров — 81, духовенства — 79, чиновников — 50 и др.). Методика подсчета расстрелянных неизвестна. Возможно, Лацис назвал число жертв террора только в Москве и Петрограде, а журнал — лишь информацию тех ЧК, которые ее посылали? Неизвестно, были ли включены в названные цифры пострадавшие во время кровавых вакханалий в Москве, Казани и других городах России? Ясно одно: цифры, данные Лацисом, не отражали реалий того времени. Жертв было значительно больше.

Анализ сохранившихся протоколов заседаний судебной тройки ВЧК дал следующие результаты: 8 мая 1919 года из 23 рассматриваемых дел — 13 завершились расстрельным приговором; 17 мая 1919 года — 4; т. е. третья-четвертая часть арестованных расстреливалась. Протоколы заседаний Казанской губЧК, где также заседала «тройка» — председатель губЧК Карлсон, начальник секретно-оперативного (вначале отдел назывался провокаторский) отдела Дунаев, представитель губкома РКП(б) Ендаков и секретарь ЧК Шкеле, свидетельствовали, что 28 декабря 1918 г. из рассмотренных 43 дел к расстрелу приговорили 11 чел.; 21 декабря из 32 дел — 3 чел. Данные о расстрелах, произведенных уездными ЧК, не опубликованы. За семь месяцев 1919 года Казанская губЧК расстреляла: в январе — 44; в марте — никого; в апреле — 5; в мае — 29; в июне — 22; в июле — 10. За семь месяцев — 117 человек. В то время функционировало 40 губЧК и 335 уездных ЧК.

Если предположить, что результаты деятельности всех губЧК были схожи с казанской, то получится цифра расстрелянных более 4 тысяч человек (117 × 40 = 4680). Это будет намного превосходить число жертв за первые семь месяцев 1919 г. (2089 чел.), особенно если учесть активное участие в красном терроре уездных ЧК и 49 особых отделов.

В 1918 году был узаконен большевиками от имени советской власти неограниченный массовый террор как главное средство удержания у власти создаваемой военно-бюрократической имперской системы. «В тех условиях, в каких мы работаем, обойтись без расстрелов совершенно немыслимо», — писал член реввоенсовета Восточного фронта Ф. Раскольников 28 июля 1918 г. Троцкому. Он предлагал на фронте и в прифронтовых районах «провозгласить неумолимый красный террор». По его мнению, ЧК должна расстреливать «без следствия и суда» всех, кто уличался в подготовке выступления против советской власти с оружием в руках, агитаторов, тех, кто временно стал у власти, «выпавшей из рук Советов». Раскольников в своем радикализме был не одинок, с ним солидаризировалось большевистское и чекистское руководство.

Именно в 1918 г. широкую практику обрело попрание законности во имя целесообразности, а идея жестокости провозглашена безальтернативной ради победы «добра» в будущем. В 1918 г. ВЧК стала мощной силовой структурой, подавлявшей всех, кого большевистский режим не устраивал. Чекисты вселяли страх и ужас среди населения. Они осуществляли государственный массовый и индивидуальный террор по системе круговой поруки. Ленин и, вероятно, Дзержинский лично никого не расстреливали. Но те, кто это делал, оправдывались необходимостью выполнения приказа. Эта безнаказанность в сто крат увеличивала ненависть, агрессивность, нетерпение люмпенизированного, измученного войной населения. Всякая чрезвычайщина порождает беззаконие, которое вначале оправдывалось обстоятельствами гражданской войны и затем многими иными причинами. ВЧК с 1918 года стала символом произвола, страха и террора, «карающим мечом революции».

Опасность функционирования, по сути дела, бесконтрольного учреждения, защищаемого от ответственности большевистским руководством страны, понимали многие. Адвокат В. Жданов в письме управляющему делами Совнаркома В. Бонч-Бруевичу, написанном 11 июля 1918 г., предупреждал, что ВЧК отличается от прежней охранки тем, что обладает «гораздо большими полномочиями»: производит дознание и следствие, казнит, допускает провокацию, ее состав некомпетентен, «невежественные следователи идут на поводу у агентов-провокаторов». Опытный юрист, защищавший еще в 1905 году И. Каляева, предлагал «лишить комиссию права самостоятельно решать дела, обязав ее каждое дело в определенный срок представлять в соответствующий трибунал для гласного разбирательства и допустить защиту к участию в дознаниях, производимых комиссией».

Последствий это обращение не имело. Дзержинский был категорически против какого-либо контроля над деятельностью ВЧК, отказывая даже наркомюсту Стучке в необходимых материалах для выяснения обстоятельств убийства германского посла Мирбаха.

Лидер партии левых эсеров Мария Спиридонова осенью 1918 г. обратилась с открытым письмом в ЦК партии большевиков. Она осуждала красный террор, убийство тысяч людей «из-за поранения левого предплечья Ленина», писала, как левые эсеры, члены коллегии ВЧК Александрович и Емельянов умоляли свое партийное руководство освободить их от чекистской работы. Возможно, так и было. Но ведь нельзя забыть, что левые эсеры вместе с большевиками создавали ВЧК, что они не возражали и сами принимали участие в расстрелах и были лишь против объявления террора государственной политикой. 1 сентября 1918 г. газета «Известия ВЦИК» опубликовала резолюцию ЦК партии левых эсеров, в которой они называли себя представителями «крайне левого крыла революционного социализма, считающими террор одним из способов борьбы трудящихся, масс». ЦК партии левых эсеров предлагал на покушение на Ленина ответить «встречным нападением на цитадели отечественного и международного капитала…». Письмо Спиридоновой было неуклюжей попыткой отмежеваться от красного террора, который внушал страх перед властями, а не доверие к ним. Заметим, что многие левые эсеры, работавшие в местных ЧК, осенью 1918 г. вступили в РКП(б) и наиболее преданно служили «машине смерти». Какого-либо реального сопротивления деятельности ВЧК в 1918 г. оказано не было.

Лето и осень 1918 года знаменовали собой переход к массовому красному и белому террору. Это была высшая точка развития экстремизма в стране, которая смогла продержаться с небольшими отливами более 70 лет. Начиналось же все тогда. Следом шло совершенствование, упорядочение системы сыска, террора, насаждение страха.

В 1919 году советская карательная политика опиралась на приобретенный опыт проведения массовых расстрельных акций. Они лишь приобрели стабильный, усовершенствованный характер. Продолжали действовать институты заложничества, концлагеря, внесудебные расправы. Созданная в начале февраля 1919 г. комиссия ЦК РКП(б) в составе Дзержинского, Сталина и Каменева предложила оставить за ВЧК розыскные функции и право внесудебных расстрелов при введении военного положения. Но через месяц, в марте, в связи с наступлением армии Колчака все права ВЧК осени 1918 г. были восстановлены.

В конце марта 1919 г. был утвержден на заседании Совнаркома состав членов коллегии ВЧК. В нем 14 человек во главе с Дзержинским. Не указаны по крайней мере двое: Сталин и Бухарин. Сталин выполнял поручение ЦК РКП(б) — контролировать деятельность ВЧК; Бухарин был направлен в 1919 г. Лениным в коллегию ВЧК с «правом вето». Именно в те годы Сталин познал всевластие и беззаконность, развил вкус к жестокой целеустремленности и лаконичному решению судеб людей: есть человек — есть проблема; нет человека — нет проблемы. Бухарин оправдывал террор, цитируя Сен-Жюста: «Нужно управлять железом, если нельзя управлять законом». Направление политических работников столь высокого ранга для сотрудничества с ВЧК означало не что иное, как придание этому репрессивному органу авторитета, иллюстрацию непосредственного участия большевистского руководства в карательной политике, партийного освящения творящегося произвола. Исследователи истории ВЧК (А. Велидов, Д. Леггет) полагают, что это учреждение контролировалось не Совнаркомом, а ЦК РКП(б). Но можно лиц, бравших на себя ответственность за деятельность ВЧК, назвать персонально: В. И. Ленин, Н. И. Бухарин, Ф. Э. Дзержинский, И. В. Сталин. Все они были избраны в состав ЦК на VIII съезде партии большевиков (март 1919 г.). Руководитель ВЧК сам был полномочным членом высшего партийного ареопага и стремился воздействовать на членов ЦК, доказывая всячески нужность и «секретность», т. е. ненужность контроля над вверенным ему учреждением. Поэтому любые попытки ограничить какими-либо законами, проверить работу чекистов наталкивались на круговое поручительство и противостояние наиболее авторитетных членов ЦК. Ведь не кто иной, как Бухарин, тогда формулировал: «В революции побеждает тот, кто другому череп проломит».

2 сентября 1918 года Советская республика была объявлена постановлением ВЦИК единым военным лагерем, в котором все граждане должны были беспрекословно выполнять распоряжения властей. Добиться этого в значительной степени большевикам удалось лишь в 1919 году. Опыт этого года, как торжества политики военного коммунизма и превращения страны в казарму, позже широко использовал Сталин. Тогда стали брать заложниками (постановление ВЦИК 19 февраля 1919 г.) советских работников (членов исполкома, комбедов) за невыполнение гужевой и иных повинностей. Тогда М. Лацис, упиваясь всевластием ЧК, писал на страницах газеты «Красный меч» (18 августа 1919 г.): «Нам все разрешено, ибо мы первые в мире подняли меч не во имя закрепощения и угнетения кого-либо, а во имя раскрепощения от гнета и рабства всех… Жертвы, которых мы требуем, жертвы спасительные… Кровь? Пусть кровь, если только ею можно выкрасить в алый цвет серо-бело-черный штандарт старого разбитого мира».

Поражение на фронте, подход войск генерала Деникина к Москве заставили большевистское руководство думать о своей дальнейшей судьбе, но это не отразилось на действиях чекистов. По мнению Л. Хэймсона, большевики одержали победу в гражданской войне более благодаря успехам в сфере государственного строительства, нежели в проведении террора. Но эти два действия нельзя противопоставлять, так как террор являлся неотъемлемой частью большевистского государственного строительства, главным способом его проведения. Карательные учреждения финансировались и поощрялись Советским государством. В результате этого, по признанию бывшего советского комиссара юстиции И. З. Штейнберга, был создан слой «революционных убийц, которым суждено было вскоре стать убийцами революции». В 1919 году советская карательная политика приобрела осмысленный вид. Ее решающее значение для победы в гражданской войне большевистскими лидерами было понято и осознано вполне. Этим объясняется и бесспорная поддержка Лениным многих достаточно сомнительных деяний ВЧК. Тогда ВЧК окончательно оформилась в орган «непосредственной расправы», основное орудие террора. П. А. Сорокин, современник событий, оценивал это время так: «С 1919 года власть фактически перестала быть властью трудящихся масс и стала просто тиранией, состоящей из беспринципных интеллигентов, деклассированных рабочих, уголовных преступников и разнородных авантюристов». А террор, отмечал он, в большей степени стал осуществляться против рабочих и крестьян.

Организационная перестройка в ВЧК, проведенная в 1919 году, ориентировала чекистов на усиление контроля над населением, насаждение страха многими никак не обоснованными казнями. 16 октября 1918 года была создана Московская чрезвычайная комиссия (члены коллегии: Дзержинский — председатель, члены — Б. А Бреслав, В. Н. Манцев, С. А. Мессинг, Я. Юровский). Ее основными задачами были определены: проведение секретно-оперативной работы по выявлению замыслов контрреволюции, борьба с дезорганизацией деятельности транспорта и промышленности. Но когда во время отчетного доклада 30 декабря 1919 года на пленуме Московского совета Манцева обвинили в том, что он говорит о чем угодно, но не о терроре чекистов, то услышали демагогические рассуждения на тему важности чекистской работы для рабочего класса.

В аппарате ВЧК в 1919 г. вместо иногороднего отдела был создан инструкторский, во главе с Г. С. Морозом (1893–1940), который отвечал за работу местных ЧК, но предполагал их большую самостоятельность. Главным в ВЧК стал секретно-оперативный отдел, чьи сотрудники занимались наблюдением, арестами и следствием. Его возглавил Скрыпник, вскоре замененный М. Я. Лацисом. В центре внимания отдела были заговоры и политические партии, все, кроме большевистской. Наиболее характерными приказами ВЧК за 1919 г. были: об изъятии всей контрреволюционной литературы, особенно календарей издательства Сытина (январь); у беспартийных чекистов оружие отобрать, чекистам-большевикам — оружие зарегистрировать (апрель); концлагеря обеспечить усиленной вооруженной охраной (май); сотрудниками секретно-оперативных отделов могли быть только коммунисты (май); расширение прав ВЧК в связи «с очисткой Советской республики от врагов рабоче-крестьянской России» (июнь); открытие двухмесячных курсов для подготовки чекистов (июль, зав. курсами — К. Карлсон); вещи расстрелянных ВЧК концентрировать у А. Беленького (1883–1942), распределять их по указанию президиума ВЧК (август).

15 июня 1919 г. на заседании ЦК РКП(б) слушали доклад Дзержинского о расширении права расстрелов. В результате 20 июня ВЦИК принял постановление о том, что «право непосредственной расправы сохраняется за чрезвычайными комиссиями в местностях, объявленных на военном положении…». В течение всего года увеличивалась численность войск ВЧК и внутренней охраны, расширялись штаты ВЧК. ВЧК занималась конфискацией у населения оружия, автомашин, шинелей и даже топлива у церквей и священнослужителей. Чекисты продолжали расстреливать по разным поводам, в том числе и за убеждения, которые расходились со взглядами следователя. Так, 19 сентября 1919 года коллегия особого отдела при реввоенсовете 5-й армии приговорила к расстрелу бывшего штабс-капитана Бориса Пятницкого за то, что он «по своему убеждению не может быть полезен для Советской власти».

В 1919 году происходит максимальное сосредоточение карательной власти в руках Дзержинского. В апреле ВЦИК утвердил положение об особых отделах при ВЧК. Работа особых отделов контролировалась Реввоенсоветом республики, но общее руководство их деятельностью осуществляла коллегия ВЧК (из 9 человек). В августе 1919 года во главе особого отдела вместо Кедрова стал Дзержинский с заместителями И. П. Павлуновским (1888–1940) и В. А. Аванесовым (1884–1930). Особые отделы армий и губЧК имели право расстрелов. По неполным данным, за второе полугодие 1919 года особые отделы 1-й, 4-й, 10-й и 14-й армий расстреляли 533 человека за шпионаж и контрреволюцию, а особые отделы 18 губЧК за то же время — 1436 человек. Заметим, что к ноябрю 1919 года были развернуты 14 полевых и одна конная советские армии, в которых также функционировали особые отделы.

В октябре 1919 года ВЧК получила право расстреливать на месте тех, кто нарушает работу железных дорог. Чекисты признавали, что правовые акты тогда изменялись «под давлением действительности». Их права стали необычайно широкими после апрельского (1919 год) предложения оргбюро ЦК РКП(б), согласно которому все ответственные советские работники должны были зарегистрироваться и пройти проверку в ЧК. Чекисты мотивировали это «борьбой с проникновением жулья». Не случайно Б. Рассел, побывавший тогда в России, отнес чекистов ко второй группе правящего слоя страны (первым была компартия). Он увидел в ВЧК орган, «практически независимый от правительства», с собственными вооруженными формированиями, с правом расстрела тысяч людей без надлежащего судебного расследования. Ленин подобные права ВЧК приветствовал и с восторгом утверждал на VII Всероссийском съезде Советов (6 декабря 1919 г.), что «ЧК у нас организована великолепно». Большевистское руководство направляло и давало чекистам полную свободу действий. В декабре 1919 г. казанский губком предписал местному губЧК навести в городе порядок, расправляясь с нарушителями «по принципу красного террора».

Об интенсивности расстрельных деяний чекистов можно судить по тем данным, которые сохранились в протоколах заседаний Казанской губЧК за август — декабрь 1919 года. В августе из рассмотренных 164 дел — расстреляно двое; в сентябре из 352 дел — 16; в октябре — из 285 дел — 11; в ноябре — из 190 дел — 11; в декабре — из 233 дел — 12. Итак, за пять месяцев губЧК рассмотрела 1224 дела, из них примерно третья часть — это арестованные бандиты. За это же время было расстреляно 52 человека, две трети из них — по политическим мотивам. Но если это число умножить на количество существовавших тогда ЧК разных уровней, особые отделы, то получится довольно значительное количество уничтоженных людей.

Марк Ферро, изучивший российскую революционную символику, пришел к выводу, что Ленин обожал медицинские метафоры, называя своих оппонентов истериками и сумасшедшими. Себя Ленин видел в роли вождя, призванного исцелить больное общество. Следует лишь дополнить это наблюдение указанием на то, что действия Ленина напоминали целенаправленное усердие весьма жестокого и не очень умелого хирурга… Трудно было тогда предположить, что символ меча-кладенца, рубящего цепи, станет «карающим мечом революции» — эмблемой ВЧК — ОГПУ — НКВД.

В начале 1920 года ситуация стала меняться. С одной стороны, были, несомненно, военные победы над армиями Колчака и Деникина, с другой — экономика военного коммунизма терпела крах: казарменная регламентация, реквизиции не способствовали росту производительности труда. Назовем лишь несколько цифр, свидетельствующих о крушении этой политики. Годовая потребность страны в хлебе исчислялась тогда примерно в 744 млн. пудов. В 1918–1919 гг. было собрано 107,9 млн. пудов хлеба и зернофуража, в 1919–1920 гг. — 212,5 млн. пудов, в 1920–1921 гг. — 367 млн. пудов. Обеспечить республику необходимым количеством хлеба продразверстка не смогла. Национализация промышленности привела к тому, что «в 1919 г. на территории Советской республики не дымилось ни одной домны. Мы жили тогда, — говорил А. И. Рыков, — исключительно за счет того металла, который мы унаследовали от старого режима». Единственное, что в те годы увеличивалось, — это численность управленческого аппарата. В 1920 г. в Москве и Петрограде служащие составляли около 40 % работоспособного населения.

Многие из правителей России тогда понимали гибельность и неэффективность политики военного коммунизма. H. Н. Суханов, экономист, арестованный в 1930 г. по обвинению в «меньшевизме», подтверждал в своей автобиографии неприятие «якобинской диктатуры большевиков». В начале 1920 г. он был вместе с Троцким на Урале и доказывал ему важность немедленной отмены продразверстки. «Троцкий оспаривал мои положения, — писал Суханов, — и резюмировал такого рода беседы в смысле, что своей продовольственной политики партия менять не собирается. Впоследствии оказалось, что именно в это время Троцкий по телеграфу с Урала выступил с проектом введения нэпа и во время кампании против него, в одном из партийных заседаний, демонстрировал соответствующую телеграфную ленту». Попытка либерализации экономических отношений в начале 1920 г. потерпела неудачу: на IX съезде РКП(б) был взят курс на дальнейшую милитаризацию страны, и военно-коммунистическая политика достигла тогда своего бесславного апогея. Но, вероятно, в плане возможных послаблений политики следует рассматривать и предложение Дзержинского, поддержанное ВЦИК и Совнаркомом, об отмене расстрела по приговорам ВЧК и местных ЧК. Комиссия в составе Дзержинского, Каменева и Троцкого подготовила это решение, вступившее в силу 17 января 1920 г. Право расстрелов оставалось за ревтрибуналами.

По официальной версии, запрет на чекистские расстрелы действовал до 28 мая 1920 г., когда они вновь были начаты в связи с советско-польской войной. И. К. Ксенофонтов 29 мая подписал приказ всем губЧК «арестовать опасных и вредных лиц польской национальности и объявить их заложниками, представив списки ВЧК». На основании этого приказа расстрельное право получили 16 губернских ЧК из 51. Еще 8 ЧК было это разрешено делать с санкции ВЧК. Критерий их выбора зависел, по всей вероятности, не от близости фронта, а важности территорий, нестабильности в них обстановки и других обстоятельств.

29 июля 1920 г. Ленин утвердил новый список членов коллегии ВЧК из 12-ти человек: Дзержинский, Ксенофонтов, Петерс, Лацис, Менжинский, Ягода, В. А. Аванесов, М. С. Кедров, В. Н. Манцев, Ф. Д. Медведь, С. А. Мессинг, В. С. Корнев. В сентябре сотрудники ВЧК были приравнены к военнослужащим действующей Красной Армии. 4 ноября 1920 г. ВЦИК подтвердил, что в местностях, объявленных на военном положении, ЧК имеют расстрельные права.

В течение всех лет гражданской войны происходило увеличение числа концлагерей и лагерей принудительных работ, тюрем и тюремных больниц. Они создавались на основе постановлений Президиума ВЦИК РСФСР (11 апреля 1919 г.) и инструкции о лагерях принудительных работ (12 мая 1919 г.). Их организацией занимались в губерниях и уездах чекисты, затем они перешли в ведение отделов управления исполкомов. На 1 ноября 1920 г. в лагерях принудительных работ, по неполным данным, находилось 16 967 заключенных, в том числе за контрреволюцию — 4561; саботаж — 255; спекуляцию — 2969; преступления по должности — 2036; дезертирство из армии — 2885; дезертирство от трудовой повинности — 509; уголовники — 3563; заложники — 189. Среди них рабочих и служащих — 5768; крестьян — 6616; домовладельцев — 510; торговцев и владельцев фабрик — 1782; помещиков — 848; священнослужителей — 255 и др. Эти данные свидетельствовали о том, что среди заключенных преобладали рабочие и крестьяне, что более четверти заключенных были репрессированы по политическим мотивам. Их положение в лагерях и тюрьмах было тяжелым. Начальник секретного отдела ВЧК Т. П. Самсонов докладывал Дзержинскому о посещении в начале января 1921 г. Лефортовской и Бутырской тюрем: «В камерах грязь, сырость, вонь, испарения и, главное — дым, абсолютно не дающий возможности дышать… Арестованные жалуются на плохое питание и отсутствие книг… Так обращаться дальше с живыми людьми и содержать их в таких условиях нельзя; это преступление».

Н. В. Устрялову принадлежит высказывание о том, что ЧК победила контрреволюцию, а спекуляцию одолеть не смогла. Хотя, согласно военно-коммунистической доктрине, меры по борьбе со свободной торговлей, искоренению частной инициативы и собственности предпринимались самые чрезвычайные. 21 октября 1919 г. декретом Совнаркома по инициативе ВЧК был создан особый революционный трибунал, решения которого не были связаны никакими процессуальными тонкостями, а приговоры окончательны, не терпящие обжалования. Но чекисты признавали, что число привлекаемых за спекуляцию все время росло.

Критика жестокой карательной политики, творимого произвола мало беспокоила Ленина и его соратников. Мартов в 1920 г. в Галле на конгрессе Германской независимой социал-демократической партии в присутствии председателя Коминтерна Зиновьева резко отрицательно говорил о бессмысленном массовом терроре против невинных людей в Советской России. «В ответ на убийство Урицкого и покушение на Ленина, — утверждал Мартов, — совершенные отдельными людьми, в Петрограде, где правительствует Зиновьев, казнены не менее восьмисот человек. Это были офицеры, арестованные задолго до покушения и никакого отношения к ним не имевшие, к тому же арестованные не за контрреволюцию, а только за якобы их оппозицию против революции. (В зале оживление, крики по адресу Зиновьева: „Палач!“, „Бандит!“) Список этих людей опубликован в газете „Известия“, и Зиновьев не может отрицать этот факт. Среди казненных был и рабочий, член нашей партии Краковский. Зиновьев не может также отрицать, что подобные же казни состоялись и во всех других городах России по прямому указанию из центра, которое изложено в циркулярах наркома внутренних дел Г. Петровского органам местной власти. Уже сам по себе факт, что жены и сыновья политических противников были также арестованы как заложники и многие из них из мести за действия их мужей и отцов расстреляны, является доказательством масштаба террора».

П. Кропоткин в письме Ленину 21 декабря 1920 г. возмущался тем, что центральные большевистские газеты угрожали «беспощадно истребить» заложников в случае покушения на советских вождей. «Неужели среди вас не нашлось никого, чтобы напомнить своим товарищам и убедить их, что такие меры представляют возврат к худшим временам Средневековья и религиозных войн и что они недостойны людей, взявшихся созидать будущее», — утверждал Кропоткин. И спрашивал: не будет ли заложничество «сочтено признаком, что вы считаете свой коммунистический опыт неудавшимся, и спасаете уже не дорогое вам строительство коммунистической жизни, а лишь самих себя?». По мнению Кропоткина, заложничество представляло «пережиток старого строя и старых безобразий неограниченной всепожирающей власти».

Анализ некоторых документов Ленина позволяет утверждать, что на всю эту критику вождь не реагировал. Более того, в начале 1921 г. он предлагал Н. Крестинскому создать комиссию «для выработки экстренных мер». В состав комиссии предполагалось ввести Крестинского, Владимирского или Дзержинского, Рыкова или Милютина. Перед комиссией ставилась задача «тайно подготовить террор: необходимо и срочно». Постановление об этом предлагалось оформить решением Совнаркома или как-то иначе.

Это была общая линия советской внутренней политики, жестокость, казарменная строгость во всем. Главком советских вооруженных сил И. И. Вацетис в 1919 г. сообщал Ленину: «Дисциплина в Красной армии основана на жестоких наказаниях, в особенности на расстрелах… Беспощадными наказаниями и расстрелами мы навели террор на всех, на красноармейцев, на командиров, на комиссаров… Смертная казнь… у нас на фронтах практикуется настолько часто и по всевозможным поводам и случаям, что наша дисциплина в Красной Армии может быть названа, в полном смысле слова, кровавой дисциплиной». Ленин приветствовал такое, когда говорил в октябре 1921 г.: «В Красной Армии… применялись строгие, суровые меры, доходящие до расстрелов, меры, которых не видело даже прежнее правительство. Мещане писали и вопили: „Вот большевики ввели расстрелы“. Мы должны сказать: „Да, ввели, и ввели вполне сознательно“».

1920 год вошел в историю террора в России его ужесточением. Хотя год начинался с частичной отмены расстрелов, созданием музея ВЧК, где, по плану сбора документов, главная роль отводилась показу необходимой положительной деятельности чекистов и белому террору, белогвардейским жертвам. В январе чекистам повысили оклады: членам коллегии с 4050 р. до 5063 р.; следователям — с 3600 до 4125 р. 1 сентября 1920 г. Ксенофонтов призвал сотрудников ЧК избавиться от недостатков, соблюдать «железную дисциплину», прекратить пьянство, грубость, работать сверхурочно, т. к. зарплату повысили на 25 %, навести порядок в делах. Казанская губЧК в январе 1920 г. расстреляла 8 человек, в феврале — мае, судя по протоколам заседаний ее коллегии, расстрелов не было. Но рассмотрение ряда личных дел показывает обратное. В марте 1920 г. в Казани был расстрелян полковник А. М. Миронов, в апреле — штабс-капитан Л. И. Синявин, в мае — капитан Н. Г. Леухин. Все — за службу у Колчака. Ясно, что не все расстрелянные заносились в протоколы заседаний руководства казанских чекистов. 15 июня 1920 г. Казанский губком РКП(б) принял к сведению заявление председателя ЧК Г. М. Иванова о введении расстрелов в губернии, хотя они и не прекращались. В результате в июне было расстреляно 19 человек, июле — 13, августе — 8, сентябре — 8, октябре — 2, ноябре — 2, декабре — 7. Всего за вторую половину года — 59 человек. Среди них третья часть — уголовники и спекулянты, остальные — бывшие офицеры, священники, домохозяева и объединенные словом «контрреволюционеры». Среди заключенных осенью 1920 г. — «представители польской буржуазии», как заложники в резерв Временного польского ревкома.

В 1920 г. появились симптомы боязни у палачей. 18 ноября 1920 г. председатель реввоентрибунала Заволжского военного округа В. И. Сперанский просил руководство перевести его из Самары на другое место работы, так как за 5 месяцев реввоентрибунал приговорил к расстрелу 400 человек, из которых 370 фактически расстреляны. Он мотивировал свою просьбу тем, что жители его третируют, угрожают, называют палачом!. Эти случаи единичны. Массовый террор порождал коллективную безответственность и уверенность в личной безнаказанности. Много позже стали известны имена наиболее свирепых чекистских изуверов.

Свидетельств жестокостей чекистов той поры более чем достаточно. Центральный комитет российского Красного Креста сообщал в международный комитет 14 февраля 1920 г. о положении в Киеве, где ЧК — «средневековая инквизиция» — составляла «политическую опору советской власти». В письме отмечалось, что после бегства петлюровцев в разных частях города было обнаружено «около 400 полуразложившихся трупов, преимущественно офицерских». Но их действия не шли ни в какое сравнение с действиями чекистов, расстрелявших с февраля по август около 3 тысяч человек. В докладе отмечалось, что чекисты «щеголяли друг перед другом своей жестокостью».

Одной из наиболее варварских акций 1920 года стала крымская трагедия, разыгравшаяся после эвакуации войск Врангеля. Победитель Ленин весьма оптимистически высказался по отношению к 300 тысячам людей, оставшихся по разным причинам в Крыму. Он назвал их всех «буржуазией», «источником будущей спекуляции, шпионства, всякой помощи капиталистам». Ленин предлагал их не бояться, потому что «возьмем их, распределим, подчиним, переварим». Переварили по-своему, уже привычно, по-чекистски.

Даже приблизительная реконструкция событий того времени в Крыму, по немногим сохранившимся документам, свидетельствует о превращении и этой территории в часть «всероссийского кладбища», число которых столь резко выросло в те годы.

П. Н. Врангель на 126 судах вывез из Крыма 145 693 человека (в том числе около 5 тысяч больных и раненых). В Крыму осталось: 2009 офицеров и 52 687 солдат армии Врангеля в качестве военнопленных, в госпиталях — около 15 тысяч раненых и больных военнослужащих; более 200 тысяч человек — это военные чиновники, журналисты, актеры, преподаватели, врачи, члены их семей, офицеры, не воевавшие и не желавшие покинуть страну. Их всех скорее объединяло слово «беженцы», нежели «буржуазия», так как состоятельные люди покинули Крым еще до начала боев.

В сентябре 1920 г. Троцкий предложил врангелевским офицерам амнистию в ответ на их признание Советов. 18 октября, не получив ответа, он потребовал от Фрунзе издания приказа «о поголовном истреблении всех лиц врангелевского командного состава, захваченного с оружием в руках». Однако реввоенсовет Южного фронта (М. В. Фрунзе, И. Т. Смилга, М. В. Владимиров, Бела Кун) 10 ноября гарантировал сдающимся «полное прощение». Теперь вмешался Ленин, удивленный «непомерной уступчивостью условий» и потребовавший с противником «расправиться беспощадно». Требования Ленина и Троцкого стали осуществляться по мере освобождения Крыма, когда тяжелые потери красных и сопротивление белых привели к убийству сотен раненых врангелевских офицеров в госпиталях.

После эвакуации Врангеля в советских газетах стало муссироваться предложение о «новом» десанте белогвардейцев в Крым, и в связи с этим первоочередной задачей объявлялось очищение полуострова от «чуждых элементов». С чрезвычайными полномочиями для выполнения этой акции в Крым прибыл Г. Пятаков. Крым «чистили» расстрелами, арестами и выселениями.

17 ноября 1920 года за подписями председателя крымского ревкома Бела Куна и управляющего делами Яковлева был опубликован приказ № 4: «Все офицеры, чиновники военного времени, солдаты, работники в учреждениях Добрармии обязаны явиться для регистрации в 3-дневный срок. Неявившиеся будут рассматриваться как шпионы, подлежащие высшей мере наказания по всем строгостям законов военного времени». В регистрационных пунктах выстроились очереди: в Севастополе — 3 тысячи человек, в Ялте — 7 тысяч, всего по Крыму за 3 дня — не менее 25 тысяч. После этого начались облавы. Только в Севастополе при такой тотальной проверке документов было задержано 6 тысяч человек, из них отпущено 700, расстреляно 2 тысячи, остальные отправлены в концлагеря. Крымский обком РКП(б) в отчете о работе с 22 ноября по 13 декабря 1920 года отмечал, что основная часть борьбы с контрреволюцией в то время проводилась особым отделом фронта во главе с Е. Г. Евдокимовым (1891–1940).

Роль Евдокимова, как одного из главных действующих лиц — устроителей трагедии, подтверждается его характеристикой, данной для награждения орденом боевого Красного Знамени. В обоснование подчеркивалось: «Во время разгрома армии генерала Врангеля в Крыму тов. Евдокимов с экспедицией очистил Крымский полуостров от оставшихся там для подполья белых офицеров и контрразведчиков, изъяв до 30 губернаторов, 50 генералов, более 300 полковников, столько же контрразведчиков и в общем до 12 000 белого элемента, чем предупредил возможность появления в Крыму белых банд». В этом документе впечатляет цифра в 12 тысяч человек, расстрелянных только сотрудниками особого отдела фронта. Разумеется, трудно предположить, что оказавшиеся в Крыму бывшие губернаторы или генералы стали бы создавать банды… Но стереотип тех лет не требовал аргументации, политические обвинения приравнивались к уголовным. Более того, 2 января 1921 года Крымский обком РКП(б) согласился с мнением чекистов о том, чтобы особый отдел, вынося приговор о расстреле, одновременно высылал из Крыма семью расстрелянного.

Проверить называемые в разных изданиях числа расстрелянных в то время в Крыму — 25 или 120 тысяч человек — невозможно из-за отсутствия документов. Но и сохранившиеся данные подтверждают жестокость проводимых экзекуций. В ноябре — декабре 1920 года и позднее в Крыму проводились массовые расстрелы, хотя основная масса зарегистрированных, примерно в 30 тысяч человек, была направлена этапом на восстановление шахт Донбасса, мостов и дорог. К лету 1921 года из Крыма было выселено не менее 100 тысяч беженцев. До этого времени в Крыму властвовал и террор. 28 ноября 1920 г. «Известия временного севастопольского ревкома» сообщали о расстреле 1634 человек, в том числе 278 женщин, два дня спустя в них же говорилось о расстреле 1202 человек, в том числе 88 женщин. 14 декабря 1920 г. член Крымревкома Ю. П. Гавен писал H. Н. Крестинскому о том, что Бела Кун в Крыму «превратился в гения массового террора», и возмущался тем, что пытался освободить 10 невинных людей, а его обвинили в мелкобуржуазности. Гавен сообщал, что по инициативе Б. Куна и Р. С. Землячки расстреляли около 7 тысяч человек из арестованных более 20 тысяч людей.

Сохранившиеся в крымских архивах документы свидетельствуют об ужесточении действий ЧК в первой половине 1921 года. Чекисты выселяли из Крыма дашнаков, меньшевиков и эсеров и вели беспощадную борьбу с «вредными элементами». ЧК объявляла уезды на военном положении и на месте расстреливала всех, кого считала бандитами.

Специальная комиссия ВЦИК, расследовавшая крымскую резню 1920–1921 годов, натолкнулась на круговую поруку. Исполнители говорили, что выполняли приказы Куна и Землячки, а последние за свою палаческую деятельность получили правительственные награды…

Список убиенных в Крыму велик. Там были расстреляны брат Василия Шульгина — Дмитрий, сын писателя Ивана Шмелева — Сергей и многие другие. Князь В. А. Оболенский, бывший в 1918 году в Крыму председателем земской управы, вспоминал о судьбе министра финансов крымского правительства А. П. Барта, который не захотел уехать. «Я решил остаться, — объяснял Барт, — так как ехать некуда. Нужно смотреть прямо в глаза действительности: борьба кончилась и большевистская власть укрепилась надолго. Это тяжело, но что же делать, нужно как-то приспосабливаться. К тому же я почти уверен, что мне лично никакой опасности не угрожает. Ведь уже в прошлый раз большевики в Крыму никого почти не казнили, а теперь, окончательно победив своих противников, они захотят показать себя милостивыми. Все это я обсудил и бесповоротно решил остаться в Симферополе». Через месяц его расстреляли во дворе симферопольской тюрьмы. Оболенскому помог уехать из Крыма капитан французской армии Зиновий Пешков (брат Якова Свердлова и приемный сын Максима Горького).

Победоносное для большевиков завершение военного противостояния в России не означало умаление роли карательных органов в жизни пролетарского государства. В отчете о деятельности ВЧК подчеркивалось, что, несмотря на улучшившееся международное положение, прекращение войны, советская власть «определенно сказала: работа ВЧК нужна сейчас больше, чем когда бы то ни было».

 

Глава 3

Репрессивная практика антибольшевистских правительств

Советская историография на протяжении десятилетий пыталась обосновать легитимность режима и его представителей, одержавших победу в гражданской войне. Действия противоборствующих сторон, представлявших альтернативные видения будущего России, объявлялись заведомо незаконными. Подобная постановка проблемы некорректна. После свержения самодержавия Россия так и не перешла к демократическим методам правления. Всенародно избранное Учредительное собрание было разогнано большевиками, а Конституция РСФСР (июль 1918 г.) содержала многочисленные классовые квоты для избирателей. Не избирались и белые правительства. От имени Учредительного собрания действовали в 1918 г. социалистические правительства на Волге — Комитет членов Учредительного собрания (Комуч), Временное областное правительство Урала, Временное сибирское правительство, Верховное управление Северной области. Они подчеркивали временность своего функционирования, т. е. не претендовали на демократическую легитимность. Потому следует признать де-факто все существовавшие на территории России в 1918–1922 гг. правительства. И их ответственность за свои действия.

«Гражданская война была гораздо больше, чем просто борьба красных-белых за власть в Москве. Это также не была в сколько-нибудь реальном смысле классовая борьба. Это была война колеблющихся союзов и индивидуальной лояльности, и она разделила семьи легче, чем классы», — пишет Берил Уильямс. Действительно, гражданская война планировалась и виделась большевикам классовой, а стала братоубийственной. Прогноз большевиков не оправдался, и белые, как и красные, собрали под свои знамена значительные контингента, прежде всего крестьянского населения. По разные стороны фронта оказались люди из одной общественной среды, одного класса. Связано это было в значительной степени с двумя обстоятельствами: с представлениями о будущей жизни страны и личным восприятием происходящего. Речь шла не о реставрации монархии (хотя были и ее приверженцы), а об установлении в России парламентской республики либо будущего «царства социализма». Сразились приверженцы Февральской и Октябрьской революций. Террор стал действенным средством самозащиты той и другой стороны.

Частные письма той поры, перлюстрированные военной цензурой, в какой-то мере раскрывают отношение населения к белым и красным. Крестьяне колебались и плохо воспринимали и тех, и других. Люди не хотели воевать, их насильно мобилизовывали, провоцировали жестокостями. «У нас был приказ идти на военную службу, но в деревне говорят: „За что мы будем воевать, на кого, друг на друга и брат на брата?“» — писали из Смоленской губернии в августе 1919 г. Донской атаман, генерал П. Н. Краснов писал о зверствах красноармейцев, расстреливавших пленных казаков, пытавших и насиловавших жителей станиц. Он утверждал, что ни один «пленный большевик не был казнен без суда. Но казаки сами следили за тем, чтобы суд не давал пощады комиссарам… Это была в полном смысле этого слова народная война». Но вот другое свидетельство: «Все плохо, а хуже нет казацкой плети. Она никого не щадит — ни старого, ни малого. Казаки не дали нам никакого продовольствия, а отнимали одежду, мало того, что грабили, но приходилось самому отнести без одной копейки (оплаты), если не отнесешь, то к полевому суду. Много расстреляно мирных жителей, не только мужчин, но и женщин, а также ребятишек. Отрезали ноги, руки, выкалывали глаза», — писали из Новоузенского уезда Самарской губернии 20 июля 1919 г. «Нужно вешать направо и налево», — призывал атаман А. М. Каледин. И сожалел, что «сил для этого нет». Это была не народная война. Это было истребление сограждан. Это была народная, общенациональная трагедия, где в жестокости действий каждая сторона проявляла себя наихудшим образом.

Вряд ли следует рассматривать белое движение как народное сопротивление коммунизму в России. Не может движение, направленное на уничтожение массы своих сограждан, быть народным. Таковым не было и большевистское движение. Были фанатики с обеих сторон. Но очень скоро Романа Гуля, участника Ледового похода Добровольческой армии, оттолкнули беспощадность и беспросветность войны, участником которой он стал и где не было места «рыцарскому подвигу». Многоопытные политики Б. Савинков и В. Шульгин были поражены осквернением «белой идеи». Герой Савинкова из «Коня вороного» записал в дневнике: «не воины в белых одеждах, двойники своих врагов». О том же писал Шульгин в книге «1920»: «„Белое дело“ погибло. Начатое „почти святыми“, оно попало в руки „почти бандитов“». Жестокость и свирепость красных всю гражданскую войну шли рука об руку с белым террором…

В историографии гражданской войны есть мнение, что это была война политическая, что красными руководили политики, а белыми — военные, что сражения тогда велись «не между демократией и авторитаризмом, а между двумя совершенно различными авторитарными политлагерями, способными противопоставить друг другу мощные армии». Так было в 1919–1920 гг. Но началась гражданская война со столкновения противоборствующих политиков, когда Ленин для сохранения единой России предложил диктатуру, а бывшие члены Учредительного собрания — парламентаризм. Потому и вопрос стоит об ином, о быстром поражении в России начал демократии, о поддержке населением той или иной формы стабилизационной, диктатуры, пусть и с явно мафиозными, жестокими чертами. Большевики быстрее своих противников смогли сорганизоваться, подкрепив политику военного коммунизма нетрадиционными идеологическими принципами, беспощадным террором и утопическими обещаниями.

Первый большой всплеск массового террора произошел летом — в начале осени 1918 г. В то время главным фронтом гражданской войны Ленин определил Восточный, на Волге, где сражалась формируемая Красная Армия с одной стороны, а с другой — легионеры чехословацкого корпуса и Народная армия Комуча. Историки среди участников гражданской войны выделяют несколько групп: сторонников парламентарной или ограниченной монархии; приверженцев демократических идей Февральской революции и защитников диктатуры пролетариата, а также говорят о государственном характере красного террора и кустарном белом терроре, как-то забывая при этом, что и антибольшевистские силы занимали обширные территории страны и заявляли о себе как суверенных правительственных государственных образованиях. Есть и нравственный аспект такой классификации террора: его невинным жертвам было безразлично, от какого из них они погибли.

В. К. Вольский, председатель самарского Комуча, позже признавал: «Комитет действовал диктаторски, власть его была твердой… жестокой и страшной. Это диктовалось обстоятельствами гражданской войны. Взявши власть в таких условиях, мы должны были действовать, а не отступать перед кровью. И на нас много крови. Мы это глубоко сознаем. Мы не могли ее избежать в жестокой борьбе за демократию. Мы вынуждены были создать и ведомство охраны, на котором лежала охранная служба, та же чрезвычайка и едва ли не хуже». Эта оправдательная констатация, произнесенная им в 1919 г., весьма напоминала защиту необходимости красного террора большевиками. Итак…

«Демократический» террор

Его проводили правые эсеры, частично меньшевики в Поволжье, Сибири, Архангельске, где были у власти в 1918 году. В их действиях по укреплению своей власти много сходного.

Комуч

Создан в Самаре 8 июня 1918 г. В него вначале вошли пять членов Учредительного собрания: И. М. Брушвит, В. К. Вольский, П. Д. Климушкин, И. П. Нестеров, Б. К. Фортунатов. Позже он объединил около сотни приехавших в Самару членов Учредительного собрания вместе с его председателем В. М. Черновым. Политическое руководство Комучем осуществляли правые эсеры. Тогда меньшевик И. М. Майский возглавил ведомство труда. Народной армией Комуча командовал и полковник В. О. Каппель. Главной военной силой были легионеры чехословацкого корпуса. За Комуч под Казанью сражался Б. В. Савинков с членами «Союза защиты родины и свободы». В первых приказах самарского Комуча сообщалось о низложении большевистской власти и восстановлении городских дум и земств. В связи с этим — решением ВЦИК от 14 июня 1918 г. правые эсеры и меньшевики изгонялись из Советов всех рангов. Комуч 12 июля 1918 г. признал недопустимым вхождение в состав Комуча большевиков и левых эсеров как партий, отвергнувших Учредительное собрание. Комуч считал себя продолжателем политики Временного правительства и полагал сложить свои полномочия перед Учредительным собранием, которое изберет «всероссийское правительство». В воззвании Комуча 8 июня 1918 г. говорилось, что переворот «совершен во имя великого принципа народовластия и независимости России».

В декларативных воззваниях и приказах Комуча было много демагогического. А. С. Соловейчик, участник комучевского движения, писал чуть позже, оправдывая свои действия: в Самаре с большевиками велась борьба на словах, а на деле «созданное новое министерство охраны государственного порядка и безопасности вело усиленную слежку за добровольцами-офицерами, за кадетами и за буржуазией и сквозь пальцы смотрело на большевиков». Ему вторил К. В. Сахаров, колчаковец, будущий русский фашист в зарубежье: «Как во время существования самарского правительства, так и во времена Директории все его усилия были направлены не к борьбе с большевиками, а как раз к обратной цели: к воссозданию единого социалистического фронта, другими словами — к примирению с большевиками путем компромиссного решения. Одной из первых забот новой власти было учреждение особой охранки для борьбы с контрреволюцией справа».

А на самом деле… Самара, 8 июня 1918 г., день захвата города легионерами и комучевцами. В этот, первый же день были зверски, самосудом убиты председатель революционного трибунала Ф. И. Венцек, заведующий жилищным отделом горисполкома И. И. Штыркин, популярный пролетарский поэт и драматург, слесарь А. С. Конихин, рабочие-коммунисты Абас Алеев, Е. И. Бахмутов, И. Г. Тезиков, член агитаторской группы молодежи Я. М. Длуголенский, работник коллегии по формированию Красной Армии Шульц, красногвардейка Мария Вагнер и другие. Поплатился жизнью за попытку оказать помощь раненому красноармейцу рабочий П. Д. Романов. В этот же день расстреляно более 100 захваченных в плен красноармейцев и красногвардейцев. Вооруженные патрули по указаниям из толпы расстреливали заподозренных в большевизме лиц прямо на улице. В приказе № 3 Комуча предлагалось доставлять в штаб охраны города всех лиц, подозреваемых в участии в большевистском восстании, и тут же были арестованы «по подозрению в большевизме» 66 человек.

Симбирск, 26 июля 1918 г., предсмертное письмо И. В. Крылова, председателя ревтрибунала, из тюрьмы жене о детях: «Я люблю их безумно, но жизнь сложилась иначе». Он тоже был большевик, и не он один был в Симбирске расстрелян по должности и партийной принадлежности.

Казань была захвачена комучевцами и легионерами 6 августа 1918 г. Террор сразу же захлестнул город. П. Г. Смидович делился впечатлениями: «Это был поистине безудержный разгул победителей. Массовые расстрелы не только ответственных советских работников, но и всех, кого подозревали в признании советской власти, производились без суда, — и трупы валялись по целым дням на улице». А. Кузнецов, очевидец: «На Рыбнорядской улице, — вспоминал он, — я увидел и первые жертвы боя — славно погибших защитников этих баррикад. Первый — моряк, крепкий, сильный, широко раскинув руки, лежал на тротуаре. Он был весь изуродован. Кроме огнестрельных ран (белогвардейцы стреляли разрывными пулями), были штыковые и следы от ударов прикладом по голове. Часть лица вдавилась, отпечатав приклад. Ясно было видно, что раненых зверски добивали… Это было похоже на пир дикарей, справлявших тризну на трупах побежденных».

Жертвами комучевского террора стали полковник Руанет, перешедший с солдатами на сторону большевиков, председатель губернского Совета и комитета РКП(б) Я. С. Шейнкман, комиссар Татаро-Башкирского комиссариата при Наркомнаце РСФСР и председатель Центральной мусульманской военной коллегии, член Учредительного собрания Мулланур Вахитов, руководитель бондюжских большевиков и первый председатель Елабужского уездного Совета депутатов С. Н. Гассар, комиссар юстиции Казани М. И. Межлаук, представитель самарской партийной организации Хая Хатаевич, организаторы рабочих отрядов братья Егор и Константин Петряевы, профсоюзный работник А. П. Комлев и многие другие.

Можно упрекать советскую историографию в том, что ее выводы иллюстрируются фактами террора против большевиков прежде всего, а не многочисленными жертвами беспартийного населения страны. Но ведь и факт остается фактом: представители демократии, социалистических партий убивали в первую очередь тех, с кем еще недавно бывали вместе в царских ссылках и тюрьмах. Они заявляли о себе как «третьей» силе, действующей между «двумя большевизмами» (диктатурами большевиков и генералов), но это не исключало их карательных действий против всех, кто, с их точки зрения, нарушал их право строить свое «народовластное» государство. Потому и Колчак в июне 1918 г. в интервью заявлял о своей поддержке Учредительного собрания, так как это поможет спасти Россию от большевиков. А в августе 1918 г. Колчак продолжал: «Гражданская война по необходимости должна быть беспощадной. Командирам я приказываю расстреливать всех захваченных коммунистов. Сейчас мы делаем ставку на штыки. Военная диктатура — единственная эффективная система власти».

Наверное, поэтому раньше других ведомств после захвата власти в Самаре комучевцы создали ведомство государственной охраны (контрразведка), ставшее частью управления внутренних дел (руководитель — заместитель председателя Комуча П. Н. Климушкин). На работу в это ведомство приглашались офицеры-добровольцы, дезертиры Красной Армии, по рекомендации бывших работников охранки или земств. Число сотрудников в разных городах колебалось от 60 до 100, включая платных агентов. Все учреждения обязывались оказывать контрразведке «беспрекословное и полное содействие».

Бывший управляющий делами Комуча Я. Дворжец, впоследствии перешедший на сторону советской власти, признавал, что «террор и работа, от которой отказался даже народный социалист Хрунин, требовалась, вдохновлялась и руководилась эсером, членом Учредительного собрания и министром Климушкиным, содружественно и успешно работавшим с соответствующим требованием штаба (в лице генерала Галкина), начальником штаба и охраны Коваленко». Уже в августе территория, подведомственная Комучу, была покрыта сетью военно-полевых судов, а карательные органы выделились в специальный отдел государственной охраны во главе с Е. Ф. Роговским. Согласно приказу Комуча от 20 июня 1918 г. граждане подлежали суду за шпионаж, за восстание против власти Комуча (при подстрекательстве к восстанию), за умышленное разрушение или порчу вооружения, военного снаряжения, продовольствия или фуража, за повреждение средств связи или транспорта, за оказание сопротивления милиции или любым другим властям, за хранение оружия без соответствующего разрешения. Суду предавались также граждане, виновные «в распространении необоснованных слухов» и в «погромной агитации». В сентябре 1918 г., терпя поражение на фронте, Комуч объявил приказ о принятии чрезвычайных мер для поддержания общественного порядка. Согласно этому приказу учреждался чрезвычайный военный суд, выносивший только один приговор — смертную казнь. Одновременно в городах действовали чешские, а в Казани и сербская контрразведки.

8 июня 1918 г., когда в Самаре начались самосуды над партийно-советскими работниками и в течение дня погибли сотни людей, Комуч призвал «под страхом ответственности немедленно прекратить всякие добровольные расстрелы. Всех лиц, подозреваемых в участии в большевистском восстании, предлагаем немедленно арестовывать и доставлять в штаб охраны». И продолжали расстреливать уже на «законном» основании. 11 июня Комуч дал указание начальнику самарской тюрьмы: приготовить места на полторы тысячи человек. 26 июня в тюрьме находилось 1600 человек, из них 1200 пленных красноармейцев, а вскоре газеты сообщили, что тюрьма переполнена, заключенных стали переводить в бугурусланскую и уфимскую тюрьмы. А там их старались «разгрузить»: у моста через реку каждую ночь в час или в два производились расстрелы.

10 июля 1918 года комучевцы вступили в Сызрань, и тут же последовал приказ «выдать немедленно всех сторонников советской власти и всех подозреваемых лиц. Виновные в их укрывательстве будут преданы военно-полевому суду». Вернувшийся из Сызрани член Комуча П. Г. Маслов докладывал: «Военно-полевой суд в Сызрани находится в руках двух-трех человек… Проявляется определенная тенденция подчинить сфере своего влияния всю гражданскую область… Им вынесено шесть смертных приговоров в один день. По ночам арестованных выводят и расстреливают».

В архивном фонде Комуча, хранящемся в Государственном архиве Российской Федерации, есть списки арестованных, содержащихся в тюрьмах Самары, Симбирска, Уфы и других городов. Их много. Для освобождения мест для вновь прибывающих арестованные, особенно пленные, переводились в концлагеря. О переводе 52 красноармейцев из уфимской тюрьмы сообщалось в конце августа 1918 года. Уполномоченный Комуча по Вольскому и Хвалынскому уездам докладывал в то же время: «Несмотря на мои старания ограничить аресты лишь необходимыми случаями, они практиковались в широких размерах, и места заключения в Хвалынске все время были переполнены, хотя часть наиболее важных арестантов была отправлена в Сызрань, явилась необходимость устроить плавучую тюрьму, которая при эвакуации Хвалынска принесла огромную пользу»'. Арестовывали по подозрению и доносам, агитацию против власти, сочувствие красноармейцам. Охранники делили между собой вещи арестованных, занимались вымогательством. Это был самый настоящий произвол.

Эсеры пытались от имени Комуча установить подобие законности. Они стали создавать следственно-юридические комиссии для рассмотрения оснований ареста, арестовывать только с разрешения Комуча. Самарская городская Дума запросила Комуч о причинах арестов, «беспорядочно и хаотично производящихся в городе». На это откровенно ответил член Комуча Брушвит: «Власть будет арестовывать за убеждения, за те убеждения, которые ведут к преступлениям».

В самарской тюрьме в качестве заложников содержались 16 женщин — жен и сестер ответственных советских работников. Среди них были Цюрупа, Брюханова, Кадомцева, Юрьева, Кабанова, Мухина с сыном и другие. Содержались они в плохих условиях. По предложению Я. М. Свердлова они были обменены на заложников, указанных Комучем и до того содержавшихся в советской тюрьме.

Майский констатировал, что, несмотря на широковещательные заявления лидеров Комуча, никакой демократии на подвластной ему территории не было. Эсеры сажали в переполненные тюрьмы, пороли крестьян, убивали рабочих, посылали в волости карательные отряды. «Возможно, что сторонники Комитета мне возразят: в обстановке гражданской войны никакая государственная власть не в состоянии обойтись без террора, — писал Майский. — Я готов согласиться с этим утверждением, но тогда почему же эсеры так любят болтать о „большевистском терроре“, господствующем в Советской России? Какое они имеют на это право? Террор был в Самаре… И от этого террора партия социалистов-революционеров не сможет отмыть своих „белоснежных“ риз, сколько бы она ни старалась».

При наступлении красных комучевцы эвакуировали тюрьмы в так называемых «эшелонах смерти». В первом поезде, отправленном в Иркутск из Самары, было 2700 человек, во втором из Уфы — 1503 человека в холодных товарных вагонах. В пути — голод, холод, расстрелы. Из самарского эшелона до конечного пункта добрались 725 человек, остальные погибли.

П. Д. Климушкин в 1925 г. закончил в Праге писать книгу «Волжское движение и образование Директории». Ему было что осмыслить, попытаться понять причины комучевского поражения. Он писал о практической изоляции эсеров: крестьяне не давали солдат в армию, рабочие отказывались подчиняться, армия была неуправляема, террор к заметному улучшению ситуации не приводил. В Бугурусланском уезде отказались дать новобранцев сразу семь волостей во главе с большим селом Богородское. Чтобы устрашить остальных, село окружили и начали по нему стрелять из пушек и пулеметов, убили ребенка и женщину. После этого крестьяне согласились с мобилизацией, но заявили, что гражданская война им надоела и воевать они больше не хотят. Офицеры в армии надели погоны. Группа солдат явилась в эсеровский комитет и заявила: «Мы бы служили, да боимся, чтобы в одну ночь нас не повели арестовывать самих же членов Учредительного собрания». Отсюда массовое дезертирство. Климушкин подробно останавливался на жестоком подавлении рабочих восстаний в Казани и Иващенкове, в чем, полагал он, «надо признаться хотя бы для истории».

Климушкин цитировал письмо члена Учредительного собрания Толстого, который приехал в Уфу из Москвы: «…в армии неблагополучно. Отряды не получают продуктов и проводят реквизиции у крестьян. Часты случаи расправ с крестьянами. У них отбирают помещичьих лошадей и коров, это сопровождается поркой и террором. Офицеры снова надели погоны и кокарды. Все это приводит крестьян и солдат в такой ужас, что они искренне теперь хотят возвращения большевиков… На его вопрос, почему они это делают, ему отвечали, что большевики все же их народная власть, а там царем пахнет. Опять придут помещики, офицеры и опять будут нас бить. Уж пусть лучше бьет — так свой брат».

А. И. Деникин называл Комуч пустоцветом. По его мнению, «придя к власти на штыках чехословаков, Комитет Учредительного собрания — филиал ЦК партии эсеров — явился отображением советского правительства, только более тусклым и мелким, лишенным крупных имен, большевистского размаха и дерзаний». В этом смысле и в карательной политике Комуча было много общего с большевистской: карательные отряды и жестокий беспредел в обращении с людьми. Самарская газета «Волжское слово» 12 июня 1918 г. сообщала, что в редакцию поступают письма с протестом против зверской расправы с пленными красноармейцами. Очевидцы оставили большое число воспоминаний о происходившем терроре. Комучевец С. Николаев признавал: «режим террора… принял особо жестокие формы в Среднем Поволжье». Начинали комучевцы с арестов большевиков и левых эсеров, организации военно-полевых судов, рассматривавших дела арестованных в их отсутствие в течение не более двух суток. Они довольно быстро ввели внесудебные расправы и только тогда, когда эти репрессии через несколько месяцев стали вызывать общие нарекания, только после начала своих военных поражений, Комуч 10 сентября 1918 г. издал положение о временной комиссии «по рассмотрению дел о лицах, арестованных во внесудебном порядке». Было оговорено, что положение действует только для лиц, арестованных в Самаре. 16 сентября 1918 г. состоялось первое заседание этой комиссии. Она не стала рассматривать вопроса о судьбе пленных красноармейцев. По докладу В. П. Денике о редакторе газеты «Волжский день», где члены Комуча были названы «митинговыми дельцами, которые гоняются за дешевыми успехами и поощрениями толпы», было решено: состава преступления не обнаружено.

По мере поражений на фронте члены Комуча усилили репрессии. 18 сентября 1918 г. в Самаре был учрежден «Чрезвычайный суд» из представителей чехословаков, Народной армии, юстиции. Суд собирался по приказу командующего поволжским фронтом. В то время им был полковник В. О. Каппель (1883–1920). В положении о суде говорилось, что виновные приговариваются к смертной казни за восстание против властей, сопротивление их распоряжениям, нападение на военных, порчу средств связи и дорог, государственную измену, шпионаж, насильственное освобождение арестантов, призыв к уклонению от воинской службы и неподчинению властям, умышленный поджог и разбой, «злонамеренное» распространение ложных слухов, спекуляции. Число жертв этого суда неизвестно. Бюллетень ведомства охраны Самары давал весьма заниженные цифры арестованных в городе: за июнь — 27 человек, июль — 148, август — 67, сентябрь — 26 человек.

3 сентября 1918 г. восстали рабочие Казанского порохового завода, протестующие против комучевского террора в городе, мобилизации в армию и ухудшения своего положения. Комендант города генерал В. Рынков расстрелял работах из орудий и пулеметов, в том числе и арестованных. 1 октября 1918 г. рабочие Иващенкова выступили против демонтажа предприятий и эвакуации их в Сибирь. Комучевцы прибыли из Самары, смяли рабочие патрули и учинили жестокую расправу над рабочими, не щадя ни Женщин, ни детей. Всего от рук комучевцев погибло около тысячи человек.

Комучевцы позже сетовали: «Силы у демократии и Учредительного собрания не оказалось. Оно потерпело поражение со стороны двух диктатур. Очевидно, в процессах революции рождаются силы диктатур, но не уравновешенного народовластия» (В. К. Вольский); «Комучу не удалось сделаться сильной демократической властью. Тогдашние руководители волжского фронта совершили ряд крупных и роковых ошибок» (В. Архангельский). Но сами комучевцы, даже со ссылками на условия военного времени, проводили свою карательную политику отнюдь не демократическими методами, в чем и признавались. Убедительно критикуя большевиков за террор и действия чрезвычаек, они действовали не менее жесткими способами, дабы утвердить свою власть.

Социалистические правительства на Урале, в Сибири и на севере России

Процессы, подобные поволжским, происходили и в других районах страны, где были сделаны попытки демократических правлений и где, как отмечал депутат Учредительного собрания и член самарского Комуча В. Л. Утгоф, политическая атмосфера была густо насыщена заговорами, борьбой честолюбий, анархическим разгулом авантюристов, где политическое убийство не было редкостью. Заметим, что режимы «демократической контрреволюции» в различных регионах опирались не только на штыки чехословацких легионеров или интервентов, а на значительную часть населения, предпочитавшую жесткой политике большевиков демократические лозунги социалистов, прежде всего правых эсеров и меньшевиков. Но карательная политика всюду и проводилась, опираясь на тех, кто поддерживал действия властей.

Временное областное правительство Урала 27 августа 1918 г. декларировало установление власти партий народной свободы, трудовой народно-социалистической, социалистов-революционеров и социал-демократов-меньшевиков. Заявлялось о признании власти только Учредительного собрания. Исполнителем воли областников стал генерал Голицын. И началась расправа: в Альняшинской волости Осинского уезда с 10 сентября по 10 декабря было расстреляно 350 коммунистов, красноармейцев и членов их семей; на станции Сусанна — 46 родственников красноармейцев и советских работников. Террор сразу же принял массовый характер. Центральное областное бюро профсоюзов Урала в августе 1918 г. заявляло: «Вот уже второй месяц идет со дня занятия Екатеринбурга и части Урала войсками Временного сибирского правительства и войсками чехословаков, и второй месяц граждане не могут избавиться от кошмара беспричинных арестов, самосудов и расстрела без суда и следствия. Город Екатеринбург превращен в одну сплошную тюрьму, заполнены почти все здания, в большинстве невинно арестованными. Аресты, обыски и безответственная и бесконтрольная расправа с мирным населением Екатеринбурга и заводов Урала производятся как в Екатеринбурге, так и по заводам различными учреждениями и лицами, неизвестно какими выборными организациями, уполномоченными. Арестовывают все кому не лень, как то: военный контроль, комендатура, городские и районные комиссии, чешская контрразведка, военно-уполномоченные заводских, районов и различного рода должностные лица».

Временное сибирское правительство 3 августа 1918 г. постановило передать всех представителей «так называемой советской власти» политическому суду Всесибирского Учредительного собрания. В результате только в Омске было расстреляно полторы тысячи человек. 4 июня 1918 г. в Новониколаевске «при попытке к бегству» были убиты многие партийно-советские работники. Когда родственникам разрешили взять тела погибших для похорон, то оказалось, что они были сильно изуродованы штыковыми, сабельными ударами. 4 сентября 1918 г. Административный совет Временного сибирского правительства принял решение о восстановлении смертной казни за военную и государственную измену (бегство с поля боя, дезертирство, невыполнение приказов, умышленное убийство, разбой и Т. д.).

В Архангельске и губернии Верховное управление северной области во главе с народным социалистом Н. В. Чайковским также заявило о своей приверженности идее Учредительного собрания. И сразу же начались аресты большевиков, левых эсеров, советских работников. Многочисленные воспоминания сподвижников Чайковского свидетельствовали о жестокостях и произволе по отношению к различным социальным слоям населения в этом регионе. В Архангельске социалисты совместно с интервентами творили скорый и неправый суд. В. И. Игнатьев, управляющий отделом внутренних дел в правительстве Чайковского, писал 9 февраля 1922 г. своему премьеру из Ново-Николаевска в Париж: «Вспомните, Николай Васильевич, хотя бы наш север, Архангельск, где мы строили власть, где мы правили! И вы, и я были противниками казней, жестокостей, но разве их не было? Разве без нашего ведома, на фронтах (например, на Пинежском и Печоре) не творились военщиной ужасы, не заполнялись проруби живыми людьми? Да, мы этого, к сожалению, в свое время не знали, но это было, и не падает ли на нас, как на членов правительства, тень за эти злодеяния?

Вспомните тюрьму на острове Мудьюг, в Белом море, основанную союзниками, где содержались „военнопленные“, т. е. все, кто подозревался союзной военной властью в сочувствии большевикам. В этой тюрьме… начальство — комендант и его помощник — были офицеры французского командования, что там, оказывается, творилось? 30 % смертей арестованных за пять месяцев от цинги и тифа, держали арестованных впроголодь, избиения, холодный карцер в погребе и мерзлой земле…»

За год на территории с населением в 400 тысяч жителей только через архангельскую тюрьму прошло 38 тысяч арестованных. Из них было расстреляно 8 тысяч и более тысячи умерло от побоев и болезней. В пяти тюрьмах Мурманска содержалось не менее тысячи заключенных, а кроме того, были еще концлагеря смерти на безлюдном острове Мудьюг.

«„Белый террор“ — мы возьмем только Северную область, — писал А. И. Потылицин, — в руках ставших у власти буржуазии и интервентов стал системой управления, так как положение белых было неустойчивым». П. П. Рассказов, прошедший архангельскую губернскую тюрьму, мудьюгскую каторгу и, в качестве заложника, тюрьмы Франции, подчеркивал, что ни эсеры, ни меньшевики, ни различного рода социалисты не давали никаких гарантий не оказаться в тюрьме, а там издевались как хотели. Рассказов описал все эти ужасы достаточно красноречиво. Подобных и иных примеров множество. Их сопоставление между собой и сравнение с карательной политикой советской власти позволяет признать их определенное сходство.

В 1918 г. в России существовало не менее двух десятков различных правительственных режимов, советский — один из них. Видимо, говоря о том времени, следует отказаться от устоявшегося мнения о том, что в октябре 1917 г. было создано государство, политике которого было обязано подчиняться все население России. Это право еще нужно было завоевать в годы гражданской войны. В 1918 году сторонники Учредительного собрания считали себя высшей законно избранной властью страны, а большевиков — узурпаторами, захватчиками власти. Естественно, что эсеры (за исключением левых) считали себя правительственной партией, ведь им принадлежало большинство мандатов избирателей Учредительного собрания. Отсюда политические режимы, установившиеся в то время в стране, весьма сопоставимы по преимущественно насильственным методам решения вопросов организации государственной власти, по отсутствию в их действиях понимания цены человеческой жизни как таковой, по стремлению к диктатуре.

Разумеется, можно говорить об аналогах со временем якобинства, с опорой в действиях на теоретические доктрины, максимализме и экстремизме. При этом апологетами режимов будут найдены исторические параллели и оправдания своим действиям, борьбе за власть, но не за жизнь людей, не за права личности.

«Принципом демократического правительства, является добродетель, а средством, пока она не установится, — террор», — говорил в конце 1793 года Робеспьер, желавший гильотиной переделать французов в общество, полное добродетели. «Успех революции — высший закон, — подчеркивал Г. В. Плеханов на II съезде РСДРП. — И если бы ради успеха революции потребовалось временно ограничить действие того или иного демократического принципа, то перед таким ограничением преступно было бы останавливаться».

На подобные принципы опирались тогда и красные, и белые, и левые, и правые в своем неистовом, неистребимом желании завоевать и удержать власть. Обвинения конфронтирующих сторон в адрес друг друга напоминают эпоху «кровной мести» и выглядят неубедительно. Проиллюстрируем это несколькими диалогами.

М. Лацис, чекист: «На белый террор жизнь заставила ответить красным террором».

B. Лебедев, правый эсер, член Военного штаба при правительстве Комуча: большевики расстреляли мирную демонстрацию, направлявшуюся в день открытия Учредительного собрания к Таврическому дворцу. «Итак, война была объявлена официально. И уже началась, не мы ее начали. Ее начали те, кто разогнал Учредительное собрание, кто заключил позорный мир и одновременно с германцами расстреливал инакодумающих противников».

М. Лацис: «В припадке отчаяния эсеры стали развивать самый ужасный белый террор. На фронте это сказалось в чрезвычайных жестокостях, проявленных чехословацко-белогвардейскими частями. Был дан приказ — пленных не брать! И пленных не брали. Даже больных в лазаретах убивали».

Из резолюции 2-го съезда горнорабочих Западной Сибири (начало июля 1918 г.) о действиях Сибирского правительства: «Прикрываясь лозунгами гражданских свобод, оно держит в тюрьмах под уголовным режимом сотни рабочих за инакомыслие».

C. Мельгунов, бывший народный социалист, историк, эмигрант: «Жестокость повсюду порождали большевики — эти отрицатели всякой „буржуазной“ морали первые разнуздали гражданскую войну. На них лежит вина за дикость произвола, они морально ответственны за темные пятна междоусобной борьбы».

В. И. Ленин: «…довольно неумно порицать Колчака только за то, что он насильничал над рабочими и даже порол учительниц за то, что они сочувствовали большевикам. Это вульгарная защита демократии, это глупые обвинения Колчака. Колчак действует теми способами, которые он находит».

Это верно не только по отношению к Колчаку, а к действиям всех правительств, функционировавших тогда в России, в том числе и советского. Каждое из них действовало так, как считало необходимым. И в этих действиях насильственного со всех сторон было очень много.

А. И. Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ» пришел к выводам: 1) большевики захватили силою власть и вызвали гражданскую войну; 2) эсеры не были инициаторами гражданской войны, хотя и «не стали на колени перед Совнаркомом… Они продолжали упорствовать, что единственно законным было предыдущее правительство»; 3) террор против советской власти трижды обсуждался на ЦК с.-р. в 1918 г. и был трижды отвергнут (несмотря на разгон Учредительного собрания).

Можно сколько угодно иронизировать, как это делает Солженицын, на тему о том, что гражданская война началась потому, что «не все жители единовременно и послушно подчинились законным декретам Совнаркома». Эту идею даже можно продолжить — эсеры начали гражданскую войну и создали правительство в Поволжье, Сибири, на Севере потому, что не все население встало на защиту идеи Учредительного собрания и т. д. Над большевиками, левыми эсерами и правыми социалистами тогда в значительной степени довлели идеологические догматы, каждая сторона соглашалась на союз с другой только при условии полного подчинения себе. Признание большевиками прав на проведение государственного террора и поощрение подобных же действий конфронтирующей стороной не делали ее действия более нравственными. Гражданские войны нигде и никогда не велись в цивилизованных, правовых формах. С. П. Мельгунов признавал, что власть Комуча должна нести ответственность за все, что делалось от ее имени, а карательные экспедиции Комуча мало чем отличались от аналогичных актов других властей. Когда казанская рабочая конференция потребовала от комучевцев объяснения по поводу арестов членов конференции, В. Лебедев и Б. Фортунатов, представлявшие самарский Комуч в Казани, ответили: «Власть, исходящая из всенародного голосования, никаких требований от частных групп населения не принимает и впредь отнюдь не допустит, не останавливаясь для того перед мерами строгости» Причем в Самаре находилась тогда большая часть ЦК партии эсеров во главе с В. М. Черновым, и эсеровский ЦК никак не предотвращал и не осуждал террор по отношению к различным слоям населения, инакомыслящим на захваченной территории…

Меньшевистский ЦК осудил действия И. М. Майского и своих поволжских коллег, а эсеровский — нет. Следовательно, убивать захваченных большевистско-советских работников эсеровский ЦК считал законным, а карание их коллег на советской территории — нет. Шла жестокая борьба за власть, и действия всех сторон были непредсказуемы. Эта борьба еще раз высветила беспочвенность любого террора. Хотя в то время правящая элита в стране сделала для себя вывод о его эффективности и превратила в обыденное явление, опираясь на самые разрушительные элементы общества.

Эсеры пытались не раз оправдать свои действия. Н. И. Ракитников писал о том, что «в столкновении Омска и Самары проявилась борьба двух программ возрождения России вне большевистской диктатуры и большевистского террора». С. А. Щепихин утверждал, что «террор и связанные с ним насилия… не входили в кодекс общего уклада белых». Английский журналист А. Рэнсом передал свой разговор в феврале 1919 г. с бывшим председателем самарского Комуча В. К. Вольским: «Я спросил его, что побудило его и тех, чьим представителем он был, покинуть Колчака и перейти на сторону советского правительства. Он поглядел мне прямо в глаза и проговорил: „Я скажу вам правду. Факты убедили нас, что политика представителей союзников в Сибири имела своей целью не поддержку Учредительного собрания против большевиков и немцев, а просто усиление реакционных сил за нашими спинами“». Но эти объяснения нельзя считать убедительными, поскольку они опровергаются фактами жестоких реалий. И в этом смысле террор и большевиков, и комучевцев, и колчаковцев был одинаково реакционным явлением — ведь убивали за право людей думать и жить не по предписанию свыше.

Уже VIII Совет партии эсеров (7–16 мая 1918 г.) в резолюции по текущему моменту говорил о важности возвращения к идеям Февральской революции и о том, что «главным препятствием для осуществления этих задач является большевистская власть. Поэтому ликвидация ее составляет очередную и неотложную задачу всей демократии». Эту задачу они и осуществляли в 1918 г. всеми возможными мерами. Вот краткая хроника последних дней комучевской Самары. 5 октября 1918 г. опубликован приказ коменданта города Ребенды: «Немедленному расстрелу подлежат виновные в подстрекательстве к мятежу, уклоняющиеся от воинской повинности и от участия в военных действиях, не исполняющие приказов и распоряжений военной власти, распространяющие ложные слухи и т. п. Запрещены всякие собрания, совещания и митинги». Из самарской тюрьмы эвакуированы на восток свыше 2500 политзаключенных. На станции Липяги расстреляны начальник, дорожный мастер и стрелочник.

6 октября. Мелекесс. За время, когда город находился под властью Комуча, были расстреляны 20 рабочих-грузчиков. Ставрополь. Перед бегством из города комучевцы расстреляли 7 человек, заподозренных в помощи Красной Армии. И так в каждом городе и деревне.

В целях объединения сторонников Учредительного собрания 8 сентября 1918 г. в Уфе собралась, по выражению В. М. Зензинова, «вся противобольшевистская Россия». Его участники избрали из эсеров и кадетов Всероссийскую верховную власть — Директорию (правые эсеры Н. Д. Авксентьев и В. М. Зензинов, кадет В. А. Виноградов и беспартийный сибиряк П. В. Вологодский, генерал В. Г. Болдырев). Собрание приняло «Акт об образовании всероссийской верховной власти», объявив временное всероссийское правительство (Директорию) «единственным носителем Верховной власти на всем пространстве государства Российского». Главной задачей правительства провозглашалась «борьба за освобождение России от советской власти». Однако быстро выяснилась недееспособность Директории, неподчинение ее распоряжениям сибирских областников, непримиримость в ее составе сторонников военной диктатуры и народовластия, отсутствие поддержки со стороны союзников. Гаррис сообщал в Вашингтон, что декларация, принятая уфимским совещанием, является «радикально-социалистической», что в Уфе, к сожалению, не оказалось «сильной личности», которая смогла бы успешно возглавить борьбу с большевиками. Такой личностью стал адмирал А. В. Колчак, сторонники которого 18 ноября 1918 г. разогнали Директорию и провозгласили его «верховным правителем России».

Во все губернские города Сибири и Урала была послана телеграмма с требованием недопущения никаких выступлений и обсуждений в печати и на собраниях происшедшего, «не останавливаясь перед арестом как отдельных лиц, так и правлений и руководителей партий и организаций». Члены Директории были арестованы: Авксентьев и Зензинов получили по 100 тыс. рублей золотом и высланы за границу; часть эсеров была расстреляна, часть, во главе с бывшим председателем Комуча В. Вольским, создала группу «Народ» и стала сотрудничать с советской властью, другие пошли на службу к Колчаку.

Д. Ф. Раков, член ЦК партии эсеров и депутат Учредительного собрания, был арестован казаками и до марта 1919 г. на себе испытал «прелести» тюремного заключения. Эмигрировав, он в 1920 г. опубликовал в Париже брошюру «В застенках Колчака. Голос из Сибири». Раков подробно рассказал в ней об ужасах военного режима и его издевательствах над политическими противниками. Он поведал миру о таком случае. 22 декабря 1918 г. в Омске группа большевиков с солдатами напала на тюрьму и освободила арестованных. Часть эсеров отказалась бежать из города и вернулась в тюрьму, полагая, что «законная власть» их оправдает. Но ночью около 60 вернувшихся были выведены конвоем на лед Иртыша, раздеты, расстреляны, изрублены саблями. Среди них были эсеры, депутаты Учредительного собрания, рабочие и солдаты. «Разыскивать трупы убитых было чрезвычайно трудно еще и потому, — писал Раков, — что убитых, в связи с событиями 22 декабря, было бесконечное множество, во всяком случае, не меньше 1500 человек. Целые возы трупов провозили по городу, как возят зимой бараньи и свиные туши». Он писал о насилиях над населением, расстрелах заложников из большевиков и рабочих в колчаковском тылу, подчеркивая, что погибло и много эсеров. Как правило, захваченное у большевиков селение подвергалось грабежу, мужчин пороли или расстреливали, наиболее «подозрительные» для колчаковцев деревни сжигались.

Раков не объясняет, почему колчаковцы были беспощадны и к эсерам, сразу же не пошедшим к ним на службу. Одной из причин такого отношения было то, что офицеры Сибири, да и Юга России видели в эсерах если не «красных», то «розовых», которые привели к поражению антибольшевистских сил в Поволжье. Они обвиняли эсеров в утопическом стремлении к демократии, тогда как, по их мнению, спасти Россию могла только военная диктатура. Для офицеров, служивших Колчаку или Деникину, гражданская война в стране началась не с разгона Учредительного собрания, а с заключения Брестского мира с Германией.

После разгона Учредительного собрания не был арестован ни один его депутат. Прошло меньше года, и ситуация резко изменилась. По приказу наркома внутренних дел Г. И. Петровского в сентябре 1918 г. «все известные местным советам правые эсеры должны быть немедленно арестованы». По приказу Колчака все военачальники должны были пресечь деятельность учредиловцев, «не стесняясь применить оружие». Со знаменем Учредительного собрания было покончено усилиями двух противоборствующих сторон. Учредиловщина сошла со сцены, оставив после себя не только призывы к народовластию, но и кровавый след насилия. Часть эсеров пошла на службу к Колчаку. Советская и отчасти постсоветская историография включает «демократическую контрреволюцию» в общее белое движение той поры, объединяя их определением — «антибольшевизм». Это некорректно. Действительно, те и другие ставили целью свержение власти большевиков, но первые ставили целью превращения страны в демократическое, парламентарное государство, вторые — видели в будущем частичную реставрацию монархического режима с переходным периодом в виде военной диктатуры. К сторонникам «демократической контрреволюции» больше подходит стремление найти свой, «третий путь» и в революции, и в гражданской войне.

Для представителей правительств «третьего пути» было характерно введение рыночной капитализированной экономики: восстановление частной собственности, свободная торговля продуктами питания и промышленными изделиями, поддержка фермерского хозяйства и неудачные попытки установить «законность», т. к. принимаемые нормативные акты были направлены на укрепление соответствующих режимов, а не защиту прав человека. Судебные учреждения руководствовались в значительной мере правовыми актами, принятыми Временным правительство в марте — октябре 1917 г., распространенным стало учреждение военно-полевых судов с их ускоренным производством, часто непрофессиональным составом и жестокостью приговоров. Мало было профессиональных юристов и в следственных комиссиях, арестовывающих тогда по стандартному обвинению «в большевизме». Весьма политизированной была и деятельность прокуратуры. Работа милиции (недостаточное финансирование, текучесть кадров, предпочтение при принятии на работу бывших полицейских и т. д.) была малоэффективной.

Важную, если не решающую роль в установлении власти Самарского Комуча и Временного областного правительства Урала сыграли чехословацкие легионеры, среди которых было значительное число социал-демократов. Легионеры — это бывшие военнопленные австро-венгерской армии, в годы Первой мировой войны сдавшиеся русским войскам и вооруженные для участия в боевых действиях на их стороне. Как-то идеализировать их действия невозможно: они расстреливали и грабили тех, кого считали нужным, реквизировали военное и гражданское имущество и при первой возможности перевезли в Прагу захваченную в казанском банке часть российского золотого запаса.

Одним из проявлений «третьей силы» стало антибольшевистское восстание рабочих в Ижевске в августе 1918 г. В советской историографии, когда в рабочих видели опору и проводников большевистской политики, об этом предпочитали умалчивать либо обвинять во всем эсеров и анархистов. Исследователи (П. Н. Дмитриев, Д. О. Чураков) отмечают, что, несмотря на призывы руководства восстанием к установлению власти Учредительного собрания, призывам: «Власть советам, а не партиям», — первым действием было преследование большевиков и им сочувствующих, в тюрьмы было брошено более 3 тысяч человек, расстреляно не менее тысячи. Деятельность Прикамского Комуча мало чем отличалась от подобного же учреждения в Самаре. В этой связи трудно не согласиться с выводом Д. О. Чуракова о том, что «опыт правления в Ижевске „третьей силы“ показал, что демократическая власть в тех условиях была реальна только в виде „демократической диктатуры“, которая по своим методам и средствам осуществления политики мало чем отличалась от большевистской и от военной диктатуры… Гражданская война навязывала свои законы; оказалось, что у баррикады может быть только две стороны, а стоящие посередине оказываются под перекрестным огнем».

В конце 1918 г. судьба социалистических (как правило, эсеровских) правительств сложилась трагично. Можно только дивиться российскому феномену: всего лишь год понадобился для того, чтобы социальная психология самых различных слоев населения изменилась. Теперь защищать идею передачи власти Учредительному собранию, где еще недавно социалисты обладали непререкаемым большинством, мало кто хотел. Причин тому множество. Среда них и та жестокость, беспощадность, с которой действовали те, кто ранее призывал к национальному согласию и тут же в своих поступках расходился между словом и делом. «Революционное самосознание», иными словами беззаконие, правило бал в стране, и жертвами его вседозволенности в известной степени стали Николай II и многие Романовы, Урицкий и Канегиссер, Ленин и Каплан, десятки тысяч еще погибших и пострадавших в смертельной, опаленной ненавистью, слепой и яростной схватке гражданской войны. Это в те годы начал властвовать «террор среды», когда симметрия действий сторон становится неминуемо схожей. Судьба самих эсеровских «правителей» тогда сложилась по-разному: одни перешли на сторону большевиков, другие — к белому движению, третьи эмигрировали. Военнослужащие в большинстве ушли к Колчаку, а прикамская народная армия стала основой наиболее боеспособной рабочей дивизии в его армии.

Репрессии по-генеральски. Адмирал А. В. Колчак и генерал А. И. Деникин

Это были наиболее крупные военачальники и политические руководители антибольшевистских сил России. Им удалось собрать тогда под свое начало значительные воинские контингенты, управлять большими территориями.

Александр Васильевич Колчак (1874–1920) — морской офицер, полярный исследователь, участник обороны Порт-Артура, один из лучших в мире специалистов по минированию морей, командующий Черноморским флотом в 1917-м, награжденный за храбрость многими орденами Российской империи. В ноябре 1918-го, по рекомендации и не без давления сторонников военной диктатуры и союзников, стал всероссийским верховным правителем.

На допросе в Иркутской ЧК в январе 1920 г. Колчак сказал, что до революции 1917 г. считал себя монархистом, потом признал Временное правительство и полагал, что в России должен установиться республиканский образ правления, встречался с Г. В. Плехановым, дабы уяснить ситуацию. Придя к власти, Колчак заявил о создании внепартийного правительства, ставящего главной целью искоренение большевистского режима. В 1918 г. Колчаку было 44 года. Барон А. Будберг, начальник снабжения при ставке Колчака, позже военный министр в его правительстве, записал в апреле 1919 г. о встрече с ним: «Эти плотно сжатые губы с опустившимися углами и двумя глубокими складками, бледное исхудавшее лицо и остро блестящие глаза — характерны для Колчака сибирского периода».

Режим колчаковщины в исторической литературе характеризовался разноречиво. В советской историографии подчеркивалось и пропагандировалось высказывание Ленина: «Колчак — это представитель диктатуры самой эксплуататорской, хищнической диктатуры помещиков и капиталистов, хуже царской». Поэтому в трудах многих советских историков Колчак — реакционер и скрытый монархист, так как он и его правительство «последовательно и неотвратимо шли по пути реставрации режима, сокрушенного еще в феврале 1917 г.».

В эмигрантской и зарубежной советологической литературе режим и действия Колчака явно романтизированы. С. П. Мельгунов видел в трагедии Колчака не только его личную драму крушения надежд и разбитых иллюзий, но и трагедию страны, время возрождения которой «еще не пришло». Он полагал, что смерть Колчака знаменовала собой конец организованной в государственном масштабе антибольшевистской борьбы в Сибири. «Страдальцем» за Россию называют Колчака многие советологи. Р. Пайпс пишет о Колчаке так: «…его политическая и социальная ориентация была глубоко либеральной. Колчак давал торжественные обязательства уважать волю русского народа, выраженную путем свободных выборов. Он также проводил прогрессивную социальную политику и пользовался прочной поддержкой крестьян и рабочих».

Среди советских историков и публицистов в последнее время появилась более либеральная оценка происшедшего и деятелей белого движения, стремление отойти от очернения деятельности белых, не полагать, что все они стремились лишь к реставрации дореволюционной России. Авторы увидели в белых режимах альтернативу пути, проложенному большевиками. А в Колчаке — бессребреника, не имевшего никаких личных богатств, гордость российского флота, человека, один год участия которого в антисоветской борьбе, по мнению советских историков, перечеркнул все его предыдущие заслуги. Несмотря на стремление отдельных историков отметить определенный «демократизм» колчаковского правительства на отдельных этапах его правления, они единодушны в оценке идентичности карательных процессов, террора, проводимого как красными, так и белыми. В апреле 2002 г. в здании Морского корпуса в С.-Петербурге была открыта мемориальная доска в честь его выпускника — Колчака. Однако в ноябре 2001 г. Военная коллегия Верховного суда РФ отказала в реабилитации Колчака, т. к. он «не остановил террор в отношении гражданского населения, проводимого его контрразведкой».

Примерно таковы же оценки в советской и зарубежной историографии роли генерала Деникина и созданного им режима на обширной территории юга России в 1919 г.

Антон Иванович Деникин (1872–1947) из офицерской семьи, окончил Академию Генштаба, участник Первой мировой войны, в 1917 г. — командующий войсками Западного и Юго-Западного фронтов, генерал-лейтенант. С января 1919 г. — главнокомандующий вооруженными силами юга России. Режим, установленный им на Северном Кавказе, Дону, Украине, части России, характеризуется в советской энциклопедии о гражданской войне как «военная диктатура буржуазно-помещичьей контрреволюции». Сам Деникин называл проводимую им политику тактикой «непредрешенства», которое, по его мысли, должно было объединить все антибольшевистские силы. Такая позиция, писал он, давала «возможность сохранять плохой мир и идти одной дорогой, хотя и вперебой, подозрительно оглядываясь друг на друга, враждуя и тая в сердце — одни республику, другие — монархию».

В 20-е годы советские историки писали о Деникине несколько по-иному, характеризуя его как политика, который стремился найти «какую-то среднюю линию между крайней реакцией и „либерализмом“, и по своим взглядам „приближался к правому октябризму“». Позднее его режим стал рассматриваться более прямолинейно: правление Деникина было неограниченной диктатурой. Первая публикация «Очерков русской смуты» на родине Деникина вызвала новые оценки как его труда, так и военно-политической деятельности. Л. М. Спирин в предисловии к одному из журнальных изданий «Очерков» назвал Деникина дворянином с «полукадетским, полумонархическим настроем», человеком, преданным России. Анализируя труд Деникина, Спирин резюмировал, что он проводил политику, ставящую конечной целью свержение большевистского господства при помощи армии, «диктатуры в лице главнокомандующего», восстановление сил «государственного и социального мира», создание условий «для строительства земли соборной волею народа», «установление порядка», «защиту веры», создание общества, в котором не будет «никаких классовых привилегий, а произойдет „единение с народом“».

Колчак и Деникин — профессиональные военные, по-своему любившие страну и готовые ей служить так, как они представляли ее настоящее и будущее. Почему же опыт их режимов оказался, особенно для крестьян, столь тяжел, что они восставали массами, причем в Сибири, где не было помещиков и их возвращение крестьянам не грозило? Ныне известно, что примерно из 400 тысяч красных, действовавших в тылу белых во время гражданской войны, 150 тыс. приходилось на Сибирь и среди них было около 4–5 % тех, кого тогда называли зажиточными, или кулаками. В этом плане проигрыш белых на «внутреннем фронте» был очевиден. И белые, и красные в то время синхронно строили похожие государственные образования, где осуществление заданной идеи превалировало над ценностью человеческой жизни, несмотря на многие декларативные заявления властей.

Г. К. Гинс, управляющий делами колчаковского правительства, в 1921 г. в Харбине опубликовал книгу «Сибирь, союзники и Колчак». Он свидетельствовал о том, что адмирал ненавидел «керенщину» и из ненависти к ней «допустил противоположную крайность: излишнюю „военщину“, что Колчак не раз говорил ему о том, что „гражданская война должна быть беспощадной“». Гинс привел в качестве доказательства бесчинств военных властей докладную записку начальника Уральского края инженера Постникова, ушедшего в отставку в апреле 1919 г. Постников отказался исполнять свои обязанности и перечислил 13 пунктов, почему он это сделал. Инженер писал: «Руководить краем голодным, удерживаемым в скрытом спокойствии штыками, не могу… Диктатура военной власти… незакономерность действий, расправа без суда, порка даже женщин, смерть арестованных „при побеге“, аресты по доносам, предание гражданских дел военным властям, преследование по кляузам… — начальник края может только быть свидетелем происходящего. Мне не известно еще ни одного случая привлечения к ответственности военного, виновного в перечисленном, а гражданских сажают в тюрьму по одному наговору». Постников рисовал тяжелую картину: «В губерниях тиф, особенно в Ирбите. Там ужасы в лагерях красноармейцев: умерло за неделю 178 из 1600… По-видимому, они все обречены на вымирание».

На допросе Колчак от всего, связанного с белым террором, отказывался, ссылался на незнание. Он «первый раз» слышал, что в омской контрразведке одного из коммунистов жестоко пытали, вытягивали на дыбе и т. д., требуя признания в том, что он является членом комитета партии; не знал, что расстреливали заложников за убийство кого-либо из чинов, что сжигались деревни при обнаружении у крестьян оружия. Он допускал лишь отдельные случаи. Ему говорили о том, что в одной деревне у крестьян отрезали носы и уши. Колчак признал, что это возможно, «это обычно на войне и в борьбе так делается».

«Развесив на воротах Кустаная несколько сот человек, постреляв немного, мы перекинулись в деревню… — повествовал командир драгунского эскадрона, корпуса Каппеля штаб-ротмистр Фролов, — деревни Жаровка и Каргалинск были разделаны под орех, где за сочувствие большевизму пришлось расстрелять всех мужиков от 18-ти до 55-летнего возраста, после чего пустить „петуха“. Убедившись, что от Каргалинска осталось пепелище, мы пошли в церковь… Был страстной четверг. На второй день Пасхи эскадрон ротмистра Касимова вступил в богатое село Боровое. На улицах чувствовалось праздничное настроение. Мужики вывесили белые флаги и вышли с хлебом и солью. Запоров несколько баб, расстреляв по доносу два-три десятка мужиков, Касимов собирался покинуть Боровое, но его „излишняя мягкость“ была исправлена адъютантами начальника отряда, поручиками Умовым и Зыбиным. По их приказу была открыта по селу ружейная стрельба и часть села предана огню… Эти два поручика прославились исключительной жестокостью, и их имена не скоро забудет Кустанайский уезд».

«Год тому назад, — записал в дневнике 4 августа 1919 г. Будберг, — население видело в нас избавителей от тяжкого комиссарского плена, а ныне оно нас ненавидит так же, как ненавидело комиссаров, если не больше; и, что еще хуже ненависти, оно нам уже не верит, от нас не ждет ничего доброго… Мальчики думают, — продолжал он, — что если они убили и замучили несколько сотен и тысяч большевиков и замордовали некоторое количество комиссаров, то сделали этим великое дело, нанесли большевизму решительный удар и приблизили восстановление старого порядка вещей… Мальчики не понимают, что если они без разбора и удержа насильничают, порют, грабят, мучают и убивают, то этим они насаждают такую ненависть к представляемой ими власти, что большевики могут только радоваться наличию столь старательных, ценных и благодетельных для них сотрудников». Жизнь не удалась, идеалы порушены, делал вывод Будберг; так жить нельзя, такую власть надо свергать, с насилиями, издевательствами, унижением следует бороться.

В последнее время вновь стали писать об Ижевской дивизии Колчака, основной контингент которой составляли рабочие. Эта дивизия была одной из наиболее боеспособных, и ей было позволено воевать под красным стягом и «Варшавянку». Именно их приказывал Троцкий уничтожить всех без разбора: ведь с точки зрения большевиков это выглядело «нелепо» — рабочая дивизия воюет против власти партии пролетариата. Вместо осуждения советскими историками действий ижевских рабочих, вставших в ряды армии Колчака, в исторической литературе ныне появились нотки сочувствия им. Попытаемся лишь кратко ответить на один вопрос: участвовала ли эта дивизия в карательных акциях, была ли она в силу «своего классового сознания» более лояльна к населению, чем другие колчаковцы? Об этом можно судить по следующему эпизоду. В ночь с 1 на 2 июля 1919 г. партизаны напали на караул дивизии у железнодорожного моста, ранив двух солдат. Командир ижевской дивизии генерал В. М. Молчанов (1886–1975) приказал: «При нападении на караулы и порчи ж. д. производить круговые аресты всего мужского населения в возрасте от 17 лет. При задержке в выдаче злоумышленников расстреливать всех без пощады как сообщников-укрывателей… Немедленно открыть огонь из всех орудий и уничтожить барачную часть селения как возмездие за нападение в ночь на 2 июля на караул неизвестных лиц, скрывшихся в барачной части». Огонь из пушек ижевцы открыли, погибли жившие в бараках рабочие семьи Кусинского завода. Недаром ижевцев называли варнаками (каторжниками, разбойниками).

Установившаяся система разнузданного террора была одним из характернейших признаков и основ военных диктатур. Классовое происхождение исполнителей значения не имело. Частных примеров беспощадности или, наоборот, какого-либо милосердия можно привести множество.

«Расстрел» было одним из самых популярных слов в лексике гражданской войны. Это слово увековечил генерал Корнилов, летом 1917 года введший смертную казнь и военно-полевые суды на фронте, им пользовались как талисманом многие генералы, устанавливая дисциплину во вверенных частях или грабя население. К нему не раз патетически обращался Троцкий, полагая, что без репрессий армии создать невозможно…

И ленинский Совнарком, и колчаковское правительство вначале объявили себя временными до решения Учредительного собрания, а затем быстро узурпировали исполнительные и законодательные функции. Те и другие претендовали на то, чтобы стать всероссийскими и объединить своих сторонников. Разница в проведении карательной политики состояла в провозглашении большевиками «революционного правосознания», а колчаковцами — «правового строя». Но, пожалуй, в признании произвола и отказе от правовой юриспруденции большевики были более откровенны и не маскировали свои действия. И красные, и белые при формировании и деятельности карательных органов использовали опыт царской полиции, охранки и жандармерии с той лишь разницей, что первые отказались от услуг бывших полицейских и судили их, вторые — привлекали на службу. Хотя из-за небольшой зарплаты (милиционер получал 425 р., машинистка в колчаковском департаменте — 675 р.), опасной службы бывшие полицейские в милицию верховного правителя не рвались. В обзоре о деятельности министерства внутренних дел правительства В. Н. Пепеляева (октябрь 1919 г.) отмечалось, что лица, обладающие полицейским стажем, «в большинстве случаев избегают службы в милиции, т. к. она в настоящее время чрезвычайно опасна и не представляет тех материальных выгод, которые можно получить даже при самом примитивном труде».

Через две недели после прихода к власти Колчак 3 декабря 1918 г. подписал постановление о широком введении смертной казни. Расстрел или повешение объявлялись за «посягательство на жизнь, здоровье, свободу или вообще неприкосновенность верховного правителя или за насильственное лишение его или совета министров власти», за «посягательство на низвержение или изменение ныне существующего государственного строя». Виновный в оскорблении верховного правителя на словах, в письме или в печати наказывался заключением в тюрьму.

Через несколько дней после ноябрьского переворота был образован совет верховного правителя, в котором пост министра внутренних дел занял кадет А. Н. Гаттенбергер. На его предложение однопартийцу В. Н. Пепеляеву (1884–1920) избрать себе место службы тот избрал департамент милиции и государственной охраны. Его характеризовала «слепая ненависть к большевикам… С этой ненавистью могло только соперничать его презрение к массам, которыми он считал возможным легко распоряжаться при помощи насилия». В начале 1919 г. Пепеляев стал министром внутренних дел. При нем стали формироваться при МВД отряды особого назначения в каждой губернии до 1200 человек, была оформлена государственная охрана для предупреждения и пресечения государственных преступлений. Министр ликвидировал в Сибири все организации национального самоуправления, предлагая желающих этим заниматься — выпороть.

Командующие армиями, командиры отдельных отрядов, губернаторы часто действовали самостоятельно. 5 апреля 1919 г. командующий западной армией генерал М. В. Ханжин (1871–1961) приказал всем крестьянам сдать оружие, в противном случае виновные будут расстреляны, а их имущество и дома сожжены; 22 апреля 1919 г. комендант Кустаная предлагал до смерти пороть женщин, укрывавших большевиков. Управляющий Енисейской губернии Троицкий в марте 1919 г. предлагал ужесточить карательную практику, не соблюдать законы, руководствоваться целесообразностью. В июле 1919 г. управляющему особым отделом департамента милиции были представлены списки советских работников Симбирска (53 чел.), подлежащих в случае занятия города расстрелу. Симбирск колчаковцы захватить не сумели, а в Бугульме — из арестованных 54 человек расстреляли более половины. Беспредел по отношению к населению усиливался действиями отрядов, не контролируемых правительством, негласно поощрявшим их карательные функции. На допросе Колчак рассказывал, что стихийно создаваемые военные отряды присваивали себе функции полиции и сами создавали контрразведку. Тогда «самочинные аресты и убийства становились обычным явлением». У Колчака сложилось впечатление, что такая контрразведка «создавалась по образцу тех, которые существовали в Сибири при советской власти». Для борьбы с беззаконием сибирская власть «по революционной традиции» назначала комиссаров-уполномоченных при командующих фронтами. Но они были бессильны перед такими самовластными генералами, как Р. Гайда (1892–1948), производивший массовые расстрелы военнопленных. Или генерал С. Н. Розанов (1869–1937). О нем колчаковский министр Сукин писал: «Осуществляя свои карательные задачи, Розанов действовал террором, обнаружив чрезвычайную личную жестокость… расстрелы и казни были беспощадны. Вдоль сибирской магистрали в тех местах, где мятежники своими нападениями прерывали полотно железной дороги, он для вразумления развешивал по телеграфным столбам трупы казненных зачинщиков. Проходящие экспрессы наблюдали эту картину, к которой все относились с философским безразличием. Целые деревни сжигались до основания».

В середине 1919 г. в армиях Колчака были созданы осведомительные органы с задачей содействовать «подъему духа» войск и населения, непримиримому отношению к большевикам. По мере военных неудач колчаковские генералы становились все более жестокими. 12 октября 1919 г. генерал К. В. Сахаров (1881–1941), командующий Западной армией, издал приказ, требовавший расстрела каждого десятого заложника или жителя, а в случае массового вооруженного выступления против армии — расстрела всех жителей и сожжения селения дотла. Колчаковские осведомители-пропагандисты преподносили акты репрессий как меры, необходимые для установления «законности и порядка». На деле это было оправдание того же произвола и беззаконности властей, того же, что делали и красные. Режим террора вызывал ответные действия крестьян, становившихся партизанами, дестабилизировал режим.

Воспоминания участников и очевидцев гражданской войны в Сибири свидетельствовали о преступной террористической деятельности многих колчаковских генералов, особенно атаманов Г. М. Семенова и И. М. Калмыкова. Американский генерал В. Грэвс вспоминал: «Солдаты Семенова и Калмыкова, находясь под защитой японских войск, наводняли страну подобно диким животным, убивали и грабили народ, тогда как японцы при желании могли бы в любой момент прекратить эти убийства. Если в то время спрашивали, к чему были все эти жестокие убийства, то обычно получали в ответ, что убитые были большевиками, и такое объяснение, очевидно, всех удовлетворяло. События в Восточной Сибири обычно представлялись в самых мрачных красках и жизнь человеческая там не стоила ни гроша.

В Восточной Сибири совершались ужасные убийства, но совершались они не большевиками, как это обычно думали. Я не ошибусь, если скажу, что в Восточной Сибири на каждого человека, убитого большевиками, приходилось сто человек, убитых антибольшевистскими элементами». Грэвс сомневался в том, чтобы можно было указать за последнее пятидесятилетие какую-либо страну в мире, где убийство могло бы совершаться с такой легкостью и с наименьшей боязнью ответственности, как в Сибири во время правления адмирала Колчака. Заключая свои воспоминания, Грэвс отмечал, что интервенты и белогвардейцы были обречены на поражение, так как «количество большевиков в Сибири ко времени Колчака увеличилось во много раз в сравнении с количеством их к моменту нашего прихода».

В воспоминаниях тех, кто пережил годы гражданской войны, особенно недобрую память оставили отряды разных атаманов, предпочитавших действовать от имени регулярных армий. На Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке это были Б. В. Анненков (1890–1927), в конце 1919 г. командующий отдельной семиреченской армией Колчака; А. И. Дутов (1879–1921), командующий оренбургской армией; Г. М. Семенов (1890–1946), в конце 1919 г. — главком всех тыловых войск армии Колчака; и другие, более мелкие атаманы, несмотря на дарованные им Колчаком генеральские звания: И. М. Калмыков (?—1920), И. Н. Красильников(1880—?).

Следственное дело № 37751 против атамана Бориса Анненкова чекисты начали в мае 1926 года. Ему было в то время 36 лет. О себе говорил, что из дворян, окончил Одесский кадетский корпус и Московское Александровское военное училище. Октябрьскую революцию не признал, казачий сотник на фронте, решил не выполнять советского декрета о демобилизации и во главе «партизанского» отряда в 1918-м появился в Омске. В армии Колчака командовал бригадой, стал генерал-майором. После разгрома семиреченской армии с 4 тысячами бойцов ушел в Китай.

В четырехтомном следственном деле, обвиняющем Анненкова и его бывшего начальника штаба Н. А. Денисова, хранятся тысячи показаний разграбленных крестьян, родственников погибших от рук бандитов, действовавших под девизом: «Нам нет никаких запрещений! С нами бог и атаман Анненков, руби направо и налево!»

В обвинительном заключении рассказывалось о множестве фактов бесчинств Анненкова и его банды. В начале сентября 1918 г. крестьяне Славгородского уезда очистили город от стражников сибирских областников. На усмирение были посланы «гусары» Анненкова. 11 сентября в городе началась расправа: в этот день было замучено и убито до 500 человек. Надежды делегатов крестьянского съезда на то, что «никто не посмеет тронуть народных избранников, не оправдались. Всех арестованных делегатов крестьянского съезда (87 человек) Анненков приказал изрубить на площади против народного дома и закопать здесь же в яму». Деревня Черный Дол, где находился штаб восставших, была сожжена дотла. Крестьян, их жен и детей расстреливали, били и вешали на столбах. Молодых девушек из города и ближайших деревень приводили к стоявшему на станции Славгорода поезду Анненкова, насиловали, потом выводили из вагонов и расстреливали. Участник Славгородского крестьянского выступления Блохин свидетельствовал: казнили анненковцы жутко — вырывали глаза, языки, снимали полосы на спине, живых закапывали в землю, привязывали к конским хвостам. В Семипалатинске атаман грозил расстрелять каждого пятого, если ему не выплатят контрибуцию.

Судили Анненкова и Денисова в Семипалатинске, там же по приговору суда и расстреляли 12 августа 1927 г.

Оренбургский казачий атаман Дутов был полковником, участником Первой мировой войны. Он поддержал самарский Комуч. Но его репрессивные приказы не отличались мягкостью. 4 августа 1918 г. он установил смертную казнь за малейшее сопротивление властям и даже за уклонение от воинской службы. 3 апреля 1919 г., уже командуя отдельной оренбургской армией, Дутов приказал решительно расстреливать и брать заложников за малейшую неблагонадежность. Дутов получил от комучевцев чрезвычайные полномочия для наведения «порядка» в крае, еще до прихода к власти Колчака. Он сразу же признал верховное командование адмирала и подчинил ему свое войско, свою волю и исполнение приказов.

Атамана Семенова судили в 1946 г. Он был арестован сотрудниками контрразведки «Смерш» в Мукдене 26 августа 1945 г., когда в город вошли советские войска. На первом же допросе Григорий Семенов заявил, что он казак, 1890 года рождения, есаул в царской и генерал-лейтенант в колчаковской армии, с января 1920 г. — Главнокомандующий вооруженными силами Восточной Сибири, что он всю свою сознательную жизнь был противником советской власти.

Еще осенью 1917 г. он хотел в Петрограде при помощи двух юнкерских училищ арестовать Ленина, руководство Петроградского Совета и обезглавить революционное движение. Он встретился с М. А. Муравьевым, начальником обороны Петрограда, командующим войсками, участвующими в подавлении мятежа Керенского — Краснова, и предложил ему ротой юнкеров занять здание Таврического дворца, арестовать всех членов Совета и немедленно их расстрелять, чтобы поставить гарнизон города перед свершившимся фактом. Но Муравьеву, писал позже Семенов, «не хватило решительности, чтобы сыграть роль российского Бонапарта, к которой он себя безусловно готовил с самого начала революции».

Семенов признавал, что в годы гражданской войны вел беспощадную борьбу против большевиков и всех, кто им сочувствовал. «Я посылал в районы Забайкалья карательные отряды для расправы с населением, поддерживавшим большевиков, и уничтожал партизан», — говорил он. Семенов сообщил о многочисленных случаях расстрелов тех, кто был за Советы. На допросе 13 августа 1945 г. сподвижник Семенова, бывший генерал-майор Л. Ф. Власьевский, говорил: «Белоказачьи формирования атамана Семенова приносили много несчастий населению. Они расстреливали заподозренных в чем-либо лиц, жгли деревни, грабили жителей, которые были замечены в каких-либо действиях или даже нелояльном отношении к войскам Семенова. Особенно отличились в этом дивизии барона Унгерна и генерала Тирбаха, имевшие свои контрразведывательные службы. Но наибольшие зверства все же чинили карательные отряды войсковых старшин Казанова и Фильшина, сотника Чистохина и другие, которые подчинялись штабу Семенова». В одном из писем бывших сибирских партизан, поступивших в адрес суда над Семеновым, отмечалось: «Мы вспоминаем кошмарный разгул белогвардейско-семеновских и интервентских банд, организованные ими читинские, маковеевские, даурские застенки, где погибли от рук этих палачей без суда и следствия тысячи наших лучших людей. Не можем также забыть Татарскую падь, куда привозили целыми эшелонами смертников из числа красногвардейцев и красных партизан, расстреливали их из пулеметов, а случайно оставшихся в живых уничтожали самым зверским способом». Бывшие партизаны требовали от суда самого сурового приговора для Семенова от имени «детей-сирот, отцов, матерей, жен, погибших от рук этих палачей».

На суде Семенов затруднился ответить на вопрос, где, когда и сколько было казнено по его распоряжению людей.

«Прокурор: Какие конкретные меры вы принимали против населения?

Семенов: Меры принудительного характера.

Прокурор: Расстрелы применялись?

Семенов: Применялись.

Прокурор: Вешали?

Семенов: Расстреливали.

Прокурор: Много расстреливали?

Семенов: Я не могу сейчас сказать, какое количество было расстреляно, так как непосредственно не всегда присутствовал при казнях.

Прокурор: Много или мало?

Семенов: Да, много.

Прокурор: А другие формы репрессий вы применяли?

Семенов: Сжигали деревни, если население оказывало нам сопротивление».

Выяснилось, что Семенов лично визировал смертные приговоры и контролировал пытки в застенках, где были замучены до 6,5 тысячи человек. О расстрелах и пытках крестьян, пленных красноармейцев, большевиков и евреев рассказывали и бывшие партизаны, и сами семеновцы.

На допросе 16 августа 1946 г. Семенов заявил, что захватил в Чите в 1920-м два вагона с золотом на сумму 44 млн. рублей. Из них 22 млн. получили японцы, 11 млн. были израсходованы на нужды армии, часть захватили китайцы.

26–30 августа 1946 г. под председательством В. В. Ульриха судили Семенова и его сподвижников: А. П. Бакшеева — заместителя атамана, создателя карательных дружин в станицах; Л. Ф. Власьевского — начальника канцелярии, главу семеновской контрразведки; Б. Н. Шепунова — офицера-карателя; И. А. Михайлова — министра финансов в колчаковском правительстве; К. В. Родзаевского — руководителя российского фашистского союза; Н. А. Ухтомского — журналиста, восхвалявшего деятельность атамана; Л. П. Охотина — офицера-карателя. Суд приговорил Семенова к смертной казни через повешение; Родзаевского, Бакшеева, Власьевского, Шепунова и Михайлова — к расстрелу; Ухтомского и Охотина — к каторжным работам. Тогда же, 30 августа, приговор был приведен в исполнение.

Они были разными людьми, волею судьбы оказавшимися в одном приговорном списке. Сын народовольца Михайлов. «Советской власти я не сочувствовал, — говорил он на допросе, — считаю ее выразительницей интересов только одного рабочего класса, а не всех трудящихся». Князь Ухтомский, сын председателя симбирской земской управы, юрист и журналист. В эмиграции слушал лекции Булгакова и Бердяева, брал интервью у Керенского, князя Львова и др. И руководитель российского фашистского союза Родзаевский, призывавший к установлению «нового порядка» в России, уничтожению и депортации евреев и т. д. Семенов одно время его поддерживал и даже 23 марта 1933 г. направил Гитлеру письмо: «Я выражаю надежду, что недалек час, когда националисты Германии и России протянут друг другу руки… Я посылаю Вам и вашему правительству… мой сердечный поклон и наилучшие пожелания…» Потому попытки как-то реабилитировать Семенова, выставить его трагической фигурой российской истории можно принять лишь в плане понимания самой гражданской войны как национальной трагедии. Семенов был одним из многих палачей своего народа, чьи карательные действия невозможно оправдать никакими «лучшими побуждениями». Он был жесток в проведении своих планов и навязывании силой казавшихся ему верными нравственных принципов и идеологии. «Мы дожидались Колчака как Христова дня, а дождались как самого хищного зверя», — писали пермские рабочие 15 ноября 1919 г. Колчак декларировал себя сторонником демократии. Но премьер его правительства П. В. Вологодский писал в дневнике, что тогда правили военные, которые «не считались с правительством и творили такое, что у нас волосы на голове становились дыбом». Действительно, распоряжение правительства Колчака разрешало военным самим выносить приговоры о смертной казни, что активизировало карателей. Это умножило внесудебные расправы, самосуды. Следствие, прокуратура и суды были слишком политизированны, чтобы выносить объективные решения.

Репрессивная политика, проводимая правительством генерала Деникина, была однотипна с проводимой Колчаком и другими военными диктатурами. Полиция, на территории, подчиненной Деникину, именовалась государственной стражей. Ее численность достигала к сентябрю 1919 г. почти 78 тыс. человек. (Заметим, что в действующей армии Деникина тогда было около 110 тыс. штыков и сабель.) Деникин, как и Колчак, в своих книгах всячески отрицал свое участие в каких-либо репрессивных мерах. «Мы — и я, и военачальники, — писал он, — отдавали приказы о борьбе с насилиями, грабежами, обиранием пленных и т. д. Но эти законы и приказы встречали иной раз упорное сопротивление среды, не воспринявшей их духа, их вопиющей необходимости». Он обвинял контрразведку, покрывающую густой сетью территорию юга страны, в том, что она была «иногда очагами провокации и организованного грабежа».

Воспоминания и документы, опубликованные в 20-е годы бывшими соратниками Деникина и Врангеля, раскрывают неприглядную картину происшедшего.

Вначале подтверждение того, о чем писал Деникин. «Заняв Одессу, добровольцы прежде всего принялись за жестокую расправу с большевиками. Каждый офицер считал себя вправе арестовать кого хотел и расправляться с ним по своему усмотрению». Было много самозваных разведок, которые занимались вымогательством, мародерством, взятками и т. д. Это свидетельство одного из ее бывших начальников. Очевидец, новороссийский журналист, продолжает: то, что творилось в застенках контрразведки города, напоминало «самые мрачные времена Средневековья». Распоряжения Деникина не выполнялись. Жестокости были таковы, что даже фронтовики «краснели». «Помню, один офицер из отряда Шкуро, из так называемой „волчьей сотни“, отличавшейся чудовищной свирепостью, сообщал мне подробности победы над бандами Махно, захватившими, кажется, Мариуполь, даже поперхнулся, когда назвал цифру расстрелянных, безоружных уже противников: четыре тысячи!» Контрразведка развивала свою деятельность до безграничного, дикого произвола, говорили свидетели тех дней.

В том же духе действовали и прочие деникинские власти. Из пулеметов приказал расстрелять арестованных крестьян екатеринославский губернатор Щетинин. Кутепов распорядился повесить на фонарях вдоль центральной улицы Ростова в декабре 1919 г. заключенных, находящихся в тюрьмах города. О грабежах казаков в занятых Царицыне и Тамбове ходили страшные легенды.

Главный принцип сторонников белого и красного террора — устрашение методом скорого действия. Его откровенно выразил донской генерал С. В. Денисов (1878–1957): «Трудно было власти… Миловать не приходилось… Каждое распоряжение — если не наказание, то предупреждение о нем… Лиц, уличенных в сотрудничестве с большевиками, надо было без всякого милосердия истреблять. Временно надо было исповедовать правило: „Лучше наказать десять невиновных, нежели оправдать одного виноватого“. Только твердость и жестокость могли дать необходимые и скорые результаты». Нравственное оправдание своей жестокости белые находили в красном терроре, красные — в белом. Принцип родовой кровной мести поглощал здравый смысл, поощрялся и пропагандировался властями. Первое, что сделали деникинцы, вступив в Харьков, отрыли могилы расстрелянных чекистами. Трупы выставлялись на обозрение и стали основанием казни и самосудов советских служащих.

30 июля 1919 г. Деникин подписал постановление особого совещания при главнокомандующем вооруженными силами Юга России о деятельности судебно-следственных комиссий. На основании этого постановления советские работники приговаривались к смертной казни и конфискации имущества, сочувствующие комиссарам — к различным срокам каторжных работ. Жестоким было отношение к военнопленным, с которыми обе стороны расправлялись беспощадно. Позже Деникин признавал, что насилия и грабежи были присущи красным, белым, зеленым. Они «наполняли новыми слезами и кровью чашу страданий народа, путая в его сознании все „цвета“ военно-политического спектра и не раз стирая черты, отделявшие образ спасителя от врага». Это он написал потом, после окончания гражданской войны, осмысления содеянного и собственного поражения. А тогда, когда генералу подчинялись многотысячные армии, у него не было сомнений в важности жестокой карательной политики как инструмента достижения власти. Хотя в воспоминаниях Деникин в качестве своего мировоззрения признавал «российский либерализм», «без какого-либо партийного догматизма», это не мешало ему ратовать за «единую и неделимую Россию», быть беспощадным к тем, в ком видел угрозу империи, — сепаратистам и националистам. Отсюда его конфликты с представителями самостийной Украины, кубанскими автономистами и др.

Деникин вспоминал, что вслед за войсками шла контрразведка. Отделы контрразведки создавали не только воинские части, но и губернаторы. Контрразведки, по его признанию, были «очагами провокации и организованного грабежа». Он сообщал об огромной роли пропаганды — Осведомительного агентства (Освага), созданного в конце 1918 года. Его основными деятелями были кадеты H. Е. Парамонов, К. Н. Соколов и др. Осваг ставил задачей «постоянное искоренение злых семян, посеянных большевистскими учениями в незрелых умах широких масс» и разгром «цитадели, построенной большевиками в мозгах населения».

Осваг выпускал газеты и журналы, к осени 1919 г. в его составе было более 10 тыс. штатных сотрудников и сотни местных отделений. Работники отдела пропаганды также вели слежку за «всеми», вплоть до Деникина, составляли секретные досье на лиц и партии.

Характерными документами являются отчеты Освага. Призванные прославлять белое воинство, сотрудники отдела должны были не забывать и реалии. 8 мая 1919 г., в период успехов Деникина, Осваг докладывал, что «к будущему государственному строительству массы относятся совершенно безразлично, стремясь лишь к прекращению гражданской войны и к уравнению всех слоев населения в отношении их прав». В сводке отмечалось, что взаимоотношения жителей и воинских частей «напряженно-враждебные». Солдаты отбирают лошадей, скот, повозки, пьянствуют и бесчинствуют. 10 мая: «Успеху нашей агитации во многом вредит плохое поведение воинских чинов», которые грабят и жестоко расправляются с населением. Предполагалось оповещать о следствии за незаконными действиями, выплачивать компенсации ограбленным и т. д. 20 мая: грабеж приводит к тому, что крестьяне районов, где была Добровольческая армия, «совершенно не сочувствующие „коммуне“, все же ждут большевиков как меньшее зло, в сравнении с добровольцами „казаками“».

Прежде всего с пропагандистскими целями была создана 4 апреля 1919 г. «Особая комиссия по расследованию злодеяний большевиков», перед которой ставилась задача «выявления перед лицом всего культурного мира разрушительной деятельности организованного большевизма». Комиссию возглавлял Деникин, а после его отставки — Врангель. Публикация документов предназначалась не столько для российского обывателя, сколько для создания антибольшевистского общественного мнения в странах Антанты и в эмиграционных кругах.

Карательная политика белых мало чем отличалась от подобных действий красных. Кадет H. Н. Астров, имевший самое непосредственное отношение к выработке внутренней политики правительства Деникина, признавал: «Насилие, порка, грабежи, пьянство, гнусное поведение начальствующих лиц на местах, безнаказанность явных преступников и предателей, убогие, бездарные люди, трусы и развратники на местах, люди, принесшие с собой на места старые пороки, старое неумение, лень и самоуверенность». Правы те историки, которые признают, что разработанные, например, деникинскими правоведами основы будущего государственного устройства страны, его внутренней политики — практического значения почти не имели.

Биограф Деникина Д. В. Лехович писал, что одной из причин неудач белого движения на юге России было то, что генералу не удалось предотвратить жестокость и насилие. Но красные проводили тот же террор и сумели победить. Наверное, дело в целях и последовательности проводимой политики, а не в методах ее осуществления, которые часто выглядели идентичными. Генерал В. З. Май-Маевский объяснял Врангелю, что офицеры и солдаты не должны быть аскетами, т. е. могли и грабить население. На недоумение барона: какая же разница при этих условиях будет между нами и большевиками? — генерал ответил: «Ну вот большевики и побеждают».

Все армии Деникина не избежали активного участия в грабежах населения, участия в еврейских погромах, казнях без суда и следствия. Ярким свидетельством этого является дневник участника деникинской эпопеи А. А. фон Лампе. 20 июля 1919 г. он записал, что белые из Добровольческой армии насиловали крестьянских девушек, грабили крестьян. 13 ноября 1919 г.: «…Ликвидировано несколько большевистских гнезд, найдены запасы оружия, пойманы и ликвидированы 150 коммунистов по приговору военно-полевого суда». 15 декабря Лампе сообщал о приказе командующего киевской группой белых войск, который публично отказался благодарить «терцов, находившихся в сентябре в районе Белой Церкви — Фастов, покрывших себя несмываемым позором своими погромами, грабежами, насилиями и показавшими себя подлыми трусами… 2) Волганскому отряду… опозорившему себя нарушением торжественно данного мне слова прекратить систематические грабежи и насилия над мирными жителями… 3) Осетинскому полку, обратившемуся в банду одиночных разбойников…». О подобном же — в частных письмах: «Деникинские банды страшно зверствуют над оставшимися в тылу жителями, а в особенности над рабочими и крестьянами. Сначала избивают шомполами или отрезают части тела у человека, как то: ухо, нос, выкалывают глаза или же на спине или груди вырезают крест» (Курск, 14 августа 1919 г.). «Никогда не представляла, чтобы армия Деникина занималась грабежами. Грабили не только солдаты, но и офицеры. Если бы я могла себе представить, как ведут себя белые победители, то несомненно спрятала бы белье и одежду, а то ничего не осталось» (Орел, 17 ноября 1919 г.).

Широкое распространение во времена правления Деникина получили черносотенно-монархические организации с погромными программами. На основании многочисленных фактов о еврейских погромах подсчитано: при Деникине их было не менее 226. Историки писали об антисемитской политике генерала, хотя сам он позже этого не признавал. Кин писал о том, что при Деникине евреи не допускались в армию и на государственную службу; Федюк — об антисемитизме как стойком элементе идеологии российских белогвардейцев; Н. И. Штиф называл факты погромов на Украине. «Там, где ступила нога Добровольческой армии, везде мирное еврейское население сделалось предметом жестокой расправы, неслыханных насилий и издевательств… Тысячами гибли евреи, жертвы Добровольческой армии, седобородые „коммунисты“, застигнутые в синагоге за фолиантами Талмуда, „коммунисты“-младенцы в люльках вместе с их матерями и бабушками. Поражает в любом списке процент замученных глубоких стариков, женщин и детей». Среди причин антисемитских настроений белого офицерства авторы называют наличие евреев среди большевистского руководства и измену союзникам в Первой мировой войне.

Француз Бернал Лекаш был одним из защитников ремесленника Шварцбарда, убившего в 1926 г. в Париже С. Петлюру из мести за многочисленные еврейские погромы на Украине в 1918–1920 гг. С целью собрать свидетельства пострадавших Лекаш в августе — октябре 1926 г. объехал ряд городов и местечек Украины и по возвращении опубликовал книгу, вышедшую с предисловием Р. Роллана. По подсчетам Лекаша, в годы гражданской войны на Украине было совершено 1295 еврейских погромов, а все они (приплюсуем погромы в Белоруссии и России, совершенные и белыми, и красными) вылились в 306 тыс. погибших.

Лекаш не объяснял причин случившегося. Он приводил показания свидетелей, фотографии погибших, похорон, документы. В Умани бандиты, сменявшие друг друга в марте, апреле и мае 1919 г., грабили, насиловали, убивали. «Погром 13 и 15 мая принимает невиданный размах, — писал он со слов очевидцев. — Расстреливают беспрерывно, в домах и на улицах. У Фуреров одиннадцать человек семьи: сперва убивают стариков; женщин бросили на землю и камнями раздробили головы, у детей и мужчин отрубили половые органы. Из одиннадцати человек — девять убитых. На другой день ловят и отводят в комендатуру 28 евреев и евреек. Там их избивают и отводят на площадь, покрытую уже трупами и залитую кровью. В свою очередь, их расстреливают не без того, чтобы отказать себе при этом в удовольствии „сыграть в мяч“ их головами. После, при розыске и разборке трупов, их можно опознать только по одежде». Отчего такая жестокость, бездушность? Логического ответа дать невозможно. Потому, наверное, писал во введении к книге Роллан: «Самое ужасное — единственно ужасное — это тысячи безвестных людей, которые мучили, истязали несчастные жертвы, доводили их до наивысшей степени страданий. Эти люди… Кто знает, сколько из них встречается с нами, сталкивается с нами в каждодневной жизни…»

XX век стал для евреев временем национальной катастрофы, только жертвами фашизма стали 6 млн. евреев. Холокост (уничтожение народа, евреев только за то, что они евреи) зрел исподволь. Прошлое показало, что общественное мнение защищало личность (французского офицера еврея Дрейфуса; в России — М. Бейлиса, обвиняемых в различных «еврейских грехах»), но не защищало массового уничтожения людей, каковым был холокост по-российски, произошедший в годы гражданской войны.

27 марта 1920 г. Деникин на миноносце «Капитан Сакен» покинул Новороссийск. К тому времени созданный им режим потерпел военное и политическое поражение. Незадолго до отъезда он подписал приказ о передаче командования по существу разгромленной армией генералу Петру Врангелю. Барон, генерал П. Н. Врангель (1878–1928), был участником русско-японской и мировой войн, командовал армиями у Деникина. Он стал главнокомандующим вооруженными силами Юга России в то время, когда в его распоряжении оставалась лишь территория Крыма. Барон понимал, что одна Крымская губерния победить остальные 49 не может. Но, находясь в Крыму, он готовил широкомасштабные программы по привлечению на свою сторону населения: аграрную, рабочую, национальную.

В позже опубликованных воспоминаниях Врангель рассказал, как в январе 1918 г. был арестован и едва не расстрелян в Ялте революционными матросами. Потом он предложил свои услуги Деникину и стал командовать конной дивизией. Он написал о мародерстве казаков Шкуро и В. Л. Покровского (1889–1922). И пытался оправдать жестокости условиями войны. Потому что «трудно, почти невозможно было искоренить в казаках, дочиста ограбленных и разоренных красными, желание отобрать награбленное добро и вернуть все потерянное… Красные безжалостно расстреливали наших пленных, добивали раненых, брали заложников, насиловали, грабили и жгли станицы. Наши части со своей стороны… не давали противнику пощады. Пленных не брали… Имея недостаток во всем… части невольно смотрели на военную добычу как на собственное добро. Бороться с этим… было почти невозможно». Так же он писал о том, что хотел, но не смог ни разу предотвратить расстрелы раненых и пленных красноармейцев.

Врангель, став новым военным диктатором, решил с учетом неудач Деникина проводить «левую политику правыми руками». При нем уменьшилось влияние кадетов на выработку внутренней политики, увеличилось — бывших царских сановников. Правительство Юга России (премьер — А. В. Кривошеин) в декларациях предлагало народностям России «определить форму правления свободным волеизъявлением»; крестьянам — Закон о земле, по которому часть помещичьих земель (в имениях свыше 600 десятин) могла отойти в собственность крестьянства с выкупом земли по 5-кратной стоимости урожая с рассрочкой на 25 лет; рабочим гарантировалась государственная защита их интересов от владельцев предприятий. Политическая цель определялась так: «Освобождение русского народа от ига коммунистов, бродяг и каторжников, вконец разоривших святую Русь».

Одной из главных причин развала армий Деникина Врангель считал отсутствие ответственности за выполнением законов. Потому он усилил прокурорский надзор и создал особые военно-судебные комиссии при воинских частях. Их рассмотрению подлежали дела об убийствах, грабежах, разбоях, кражах, самочинных и незаконных реквизициях. За уголовные и государственные преступления полагался расстрел либо тюремное заключение. В воспоминаниях Врангель пытался показать себя поборником права и законопорядка. Однако реалии часто были иными. И задача насильственного подавления инакомыслящих, подчинения властям при помощи террора оставалась неизменной. Как и суровые меры, предлагавшиеся конфронтирующими сторонами. 29 апреля 1920 г. Врангель приказом потребовал «безжалостно расстреливать всех комиссаров и коммунистов, взятых в плен». Троцкий в ответ предложил издать приказ «о поголовном истреблении всех лиц врангелевского командного состава, захваченного с оружием в руках». Фрунзе, командующий тогда войсками Южного фронта, нашел эту меру нецелесообразной, так как среди врангелевских командиров много перебежчиков из числа красных, а они без угрозы расстрела легко сдаются в плен.

А. А. Валентинов, очевидец и участник крымской эпопеи Врангеля, опубликовал в 1922 г. дневник. Он записал 2 июня 1920 г., что из-за грабежей население называло Добрармию — «грабьармией». Запись 24 августа: «После обеда узнал любопытные подробности из биографии кн. М. — адъютанта ген. Д. Знаменит тем, что в прошлом году ухитрился повесить в течение двух часов 168 евреев. Мстит за своих родных, которые все были вырезаны или расстреляны по приказанию какого-то еврея-комиссара. Яркий образец для рассуждения на тему о необходимости гражданской войны». Бывший председатель Таврической губернской земской управы В. Оболенский пришел к выводу о том, что при Врангеле «по-прежнему производились массовые аресты не только виновных, но и невиновных, по-прежнему над виновными и невиновными совершало свою расправу упрощенное военное правосудие». Он сообщил, что приглашенный Кривошеевым бывший полицейский генерал Е. К. Климович был полон злобы, ненависти и личной мстительности, и для Оболенского не было сомнений в том, что в полицейской работе в Крыму «все останется по-старому». В его рассказе возмущение жестокостями той поры. «Однажды утром, — вспоминал он, — дети, идущие в школы и гимназии, увидели висящих на фонарях Симферополя страшных мертвецов с высунутыми языками… Этого Симферополь еще не видывал за все время гражданской войны. Даже большевики творили свои кровавые дела без такого доказательства. Выяснилось, что это генерал Кутепов распорядился таким способом терроризировать симферопольских большевиков». Оболенский подчеркивал, что Врангель всегда в проведении карательной политики брал сторону военных. Ему вторил приближенный к Врангелю журналист Г. Раковский: «Тюрьмы в Крыму, как и раньше, так и теперь, были переполнены на две трети обвиняемыми в политических преступлениях. В значительной части это были военнослужащие, арестованные за неосторожные выражения и критическое отношение к главному командованию. Целыми месяцами, в ужасающих условиях, без допросов и часто без предъявления обвинений томились в тюрьмах политические в ожидании решения своей участи… „Я не отрицаю того, что она на три четверти состояла из преступного элемента“ — такой отзыв о крымской контрразведке дал в беседе со мной Врангель… Если читать только приказы Врангеля, то можно действительно подумать, будто правосудие и правда царили в крымских судах. Но это было только на бумаге… Главную роль в Крыму… играли военно-полевые суды… Людей расстреливали и расстреливали… Еще больше их расстреливали без суда. Генерал Кутепов прямо говорил, что „нечего заводить судебную канитель, расстрелять и… все“».

Особой жестокостью во времена военной диктатуры Врангеля прославился генерал Я. А. Слащов (1885–1929), один из руководителей Добровольческой армии. С декабря 1919 г. он командовал армейским корпусом, оборонявшим Крым. Установил там свой режим. «Можно, конечно, представить, какой тяжелой атмосферой бесправия и самодурства был окутан в это время Крым. Слащов упивался своей властью… в буквальном смысле слова измывался над несчастным и забитым населением полуострова. Никаких гарантий личной неприкосновенности не было. Слащовская юрисдикция… сводилась к расстрелам. Горе было тем, на кого слащовская контрразведка обращала внимание», — писал Раковский.

После поражения Слащов убежал в Турцию. Там по приказу Врангеля была создана комиссия по расследованию дела Слащова-Крымского. Его судили за то, что он помогал большевикам своей политикой террора. Высшие чины белой армии, входящие в комиссию, постановили Слащова разжаловать в рядовые и из армии уволить. В 1921 г. Слащов вернулся в Россию. Этому способствовал уполномоченный ВЧК Я. П. Тененбаум, склонивший генерала к возвращению. Решение о возвращении в Россию группы врангелевских офицеров обсуждалось на заседании Политбюро ЦК РКП(б) в начале октября 1921 г. Ленин при голосовании воздержался. Троцкий сообщил свое мнение Ленину запиской: «Главком считает Слащова ничтожеством. Я не уверен в правильности этого отзыва. Но бесспорно, что у нас Слащов будет только „беспокойной ненужностью“».

По возвращении Слащов написал воспоминаниях, в которых заявил: «На смертную казнь я смотрю, как на устрашение живых, чтобы не мешали работе». Он обвинял контрразведку в беззаконии, грабежах и убийствах, о себе же говорил, что ни одного тайного приговора к смертной казни никогда своей подписью не утверждал. Может быть. Но подписывал приказы о расстрелах сплошь и рядом. Д. Фурманов, помогавший Слащову писать воспоминания и редактировавший их, в предисловии отмечал, как по распоряжениям генерала в Вознесенске было расстреляно 18, а в Николаеве — 61 человек. В Севастополе 22 марта 1920 г. слушалось в суде дело «десяти» «о предполагаемом восстании». Военно-полевой суд оправдал пятерых. Узнав об этом, Слащов примчался в город, ночью взял с собой оправданных и расстрелял их в Джанкое. Отвечая на запрос об этом, сообщил: «Десять прохвостов расстреляны по приговору военно-полевого суда… Я только что вернулся с фронта и считаю, что только потому в России у нас остался один Крым, что я мало расстреливаю подлецов, о которых идет речь». Фурманов полагал, что Слащов-палач — это живое воплощение старой армии, «самое резкое, самое подлинное».

Вернувшись в Москву, Слащов публично раскаялся, был амнистирован и стал работать в Высшей тактической стрелковой школе РККА. Себе и семье просил органы ГПУ обеспечить безопасность. В ответ Ф. Э. Дзержинский написал: «Валюты или ценности для обеспечения его семьи мы дать не можем. Также не можем выдать ему и грамоту неприкосновения личности. Генерал Слащов достаточно известен населению своими зверствами. А под охраной держать его нам нет надобности». 11 января 1929 г. Слащова в его московской квартире убил слушатель курсов «Выстрел» Л. Л. Коленберг, сказав, что убийство совершил, мстя за брата, казненного по приказанию Слащова в Крыму, и еврейские погромы.

В бывшем партийном архиве Крымского OK КПСС хранится множество документов — свидетельств зверств и террора белогвардейцев. Вот некоторые из них: в ночь на 17 марта 1919 г. в Симферополе расстреляны 25 политзаключенных; 2 апреля 1919 г. в Севастополе ежедневно контрразведка уничтожала 10–15 человек; в апреле 1920 г. только в одной симферопольской тюрьме было около 500 заключенных, и т. д.

Вряд ли чем-либо отличались карательные действия Колчака, Деникина и Врангеля от подобных же акций генералов Юденича под Петроградом или Миллера на севере страны. Во всяком терроре много сходного. Как писал И. А. Бунин в дневниковой записи 17 апреля 1919 г.: «Революции не делаются в белых перчатках… Что ж возмущаться, что контрреволюции делаются в ежовых рукавицах», и особо проклинал карательную политику большевиков. Похожесть была прежде всего в том, что все военные диктаторы были боевыми генералами. H. Н. Юденич (1862–1933) — генерал от инфантерии, участник русско-японской и мировой войны, в 1917 г. — главнокомандующий войсками Кавказского фронта. 10 июня 1919 г. был назначен Колчаком главнокомандующим белыми войсками на северо-западе России, в 1920 г. эмигрировал. Е. К. Миллер (1867–1937) — генерал-лейтенант, участник войны с Германией, в мае 1919 г. назначен Колчаком главнокомандующим белыми войсками Северной области, с февраля 1920-го — эмигрант.

При генералах-диктаторах были правительства. В октябре 1919 г. министр юстиции правительства Юденича подполковник Е. Кедрин составил доклад об учреждении Государственной комиссии по борьбе с большевизмом. Он считал нужным расследовать не отдельные «преступления», а «охватить разрушительную деятельность большевиков в целом». По мысли министра, следовало наказать всех, так как «опыт показал, что оставление без репрессий самых ничтожных участников преступления приводит к необходимости со временем иметь с ними дело уже в качестве главных виновников другого однородного преступления». В докладе предлагалось изучить большевизм как «социальную болезнь», а затем выработать практические мероприятия «для действительной борьбы с большевизмом не только в пределах России, но и на пространстве всего мира». Этот доклад остался кабинетной затеей, свидетельствующей о том, что правительство Юденича своим главным противником считало большевиков. Реалии были более суровы и жестоки.

В мае 1919 г. в Пскове появились отряды генерала С. Н. Булак-Балаховича (1883–1940), и тут же в городе стали вешать людей всенародно, и не только большевиков. В. Горн, очевидец, писал: «Вешали людей во все время управления „белых“ псковским краем. Долгое время этой процедурой распоряжался сам Балахович, доходя в издевательстве над обреченной жертвой почти до садизма. Казнимого он заставлял самого себе делать петлю и самому вешаться, а когда человек начинал сильно мучиться в петле и болтать ногами, приказывал солдатам тянуть его за ноги вниз». Горн сообщал, что подобные жуткие нравы были в Ямбурге и других местах пребывания войск Юденича. Он признавал, что в области внутренней политики северо-западное правительство было «совсем бессильным», что наказать ни одного офицера-палача не удалось. В грабеже населения видел H. Н. Иванов одну из причин поражения Юденича.

Не менее жесток был и генерал Миллер. Это он подписал 26 июня 1919 г. приказ о большевиках-заложниках, которые расстреливались за покушение на офицерскую жизнь, заведомо зная, что среди нескольких сот арестованных большевиков не так уж и много. Это он ввел сверхурочные работы на предприятиях, жестоко карая за «саботаж». По приказу генерала с 30 августа 1919 г. аресту подвергались не только большевистские пропагандисты, но и члены их семей, конфисковывалось имущество и земельные наделы. По распоряжению Миллера в непригодной для человеческого жилья Иоханге была создана каторжная тюрьма для политических преступников. Вскоре из 1200 арестантов 23 были расстреляны за непослушание, 310 умерли от цинги и тифа, через восемь месяцев там осталось здоровых не более ста заключенных. Член правительства при Миллере Б. Ф. Соколов позже в воспоминаниях приходил к неутешительному выводу о том, что военные диктатуры, возглавляемые генералами, а не стратегически мыслящими политиками, не могли победить в гражданской войне в России. «Пример большевиков, — писал он, — показал, что русский генерал хорош тогда, когда его роль ограничивается исполнением. Они могут быть только, но не более, чем правая рука диктатора, — последним может быть отнюдь только не российский генерал».

У всех белых диктаторов-генералов была антибольшевистская программа, все они выступали под одним девизом: «С русским народом, но против большевистского режима». И потерпели поражение от более сильной диктатуры, сумевшей добиться большего и в организации армии, и в столь же беспощадном отношении к населению, и в политической перспективе одурманивания масс, более четко определившей менталитетное неприятие обществом отживавших общественных отношений. Вот этим стремлением к чему-то новому политики воспользовались более эффективно, нежели генералы. Для советского и всех антибольшевистских правительств в годы гражданской войны была характерна склонность к администрированию, к решению сложных вопросов насильственным методом, везде уровень правовой защиты граждан был очень невелик. Лидеры белого движения более, чем представители красных в то время, говорили о создании правового государства, но эти заявления, как правило, оставались декларативными. Правоохранительная практика белых правительств была безуспешной. Вначале приход белых вызвал у населения сочувствие, но вскоре отношение к ним становилось неприязненным и враждебным. Это было результатом прежде всего карательной политики белых правительств и военных.

Интервенты или союзники

Интервенция — это вмешательство одного или нескольких государств во внутренние дела другого. Это может быть ввод иностранных войск либо какая-то другая форма. В годы гражданской войны вмешательство стран Антанты, США, Японии и Германии во внутренние дела России приняло самые разнообразные, в том числе и военные действия. На территории страны в разное время находились войска воюющих в то время вооруженных блоков, были оккупированы Украина и Крым, Север и Дальний Восток, действиями своего авангарда союзники считали свергающий советскую власть в Поволжье и других регионах чехословацкий корпус. Но все это делалось без официального объявления войны, под предлогами защиты союзника в Первой мировой войне, с нарочитым предпочтением «белых» перед «красными». Действительно, в своей основе белое движение носило преимущественно антантофильский характер. Поэтому борьба с большевиками рассматривалась руководством Англии, Франции и США продолжением войны «национальной» России с Германией, ее союзниками и советским правительством, заключившим с ними сепаратное соглашение в Бресте (март 1918 г.). По данным А. И. Крушанова, в Сибири и Дальнем Востоке было к 1920 г. 175 тыс. японцев, 20 тыс. американцев, 1600 англичан, 4 тыс. канадцев, 1100 французов, 55 тыс. чехословаков, 1500 итальянцев, 6 тыс. китайцев, 12 тыс. поляков, румын и сербов.

У. Черчилль цинично вопрошал: «Находились ли союзники в войне с Советской Россией?» — и отвечал: — «Разумеется, нет, но советских людей они убивали, как только те попадались им на глаза, на русской земле они оставались в качестве завоевателей, они снабжали оружием врагов советского правительства, они блокировали его порты, они топили его военные суда. Они горячо стремились к падению советского правительства и строили планы этого падения…» Черчилль подчеркивал единство действий белогвардейцев и интервентов. Более того, он писал: «Было бы ошибкой думать, что… мы сражались на фронтах за дело враждебных большевикам русских, напротив того, русские белогвардейцы сражались за наше дело».

Весной 1918 г. вооруженная интервенция в России стала фактом. Политики, юристы и историки объясняли ее причины и последствия разноречиво. Советские историки решительно осуждали интервенцию, выделяя особо негативную роль в ней правительства США. И лишь в самое последнее время появились попытки более объективно выяснить причины появления войск союзников России по Первой мировой войне на ее территории. Так, выяснилось, что английский десант, высадившийся в Мурманске 6 марта 1918 г., не носил антисоветского характера, так как прибыл по приглашению Мурманского Совета и с санкции Троцкого для защиты края от возможного появления немецких и финских отрядов. Зарубежные историки либо оправдывали, либо осуждали интервенцию. Или утверждали, что интервенция послужила красным больше, нежели тем, кому она была предназначена оказать помощь. Руководство белых армий часто выражало недовольство недостаточностью материальной помощи их движению. Политика Германии после подписания Брестского мира с Советской Россией была своеобразной: формально они не воевали с большевиками, но на Украине оставались германские войска, а гетман П. П. Скоропадский (1873–1945) всецело зависел от их расположения. Германофильскими были и настроения донского атамана П. Н. Краснова (1869–1947).

Интервенция поддержала антибольшевистские силы в России и способствовала расширению гражданской войны в стране. Особенно это проявилось после окончания мировой войны, когда естественный вопрос: ради чего теперь иностранные войска оставались в России? — приобрел иную смысловую проблему. Тем более увеличение численности этих войск. В декабре 1918 г., по данным британского генштаба, на севере России насчитывалось 23 516 иностранных солдат и 7156 белогвардейцев. В августе 1919 г. их общая численность составила 53 тыс. человек, в том числе 25 тысяч белогвардейцев. Общее число интервентов на Севере составляло 43–44 тыс. военнослужащих. Осенью 1919 года основная часть иностранных войск покинула территорию Европейской России в силу военных неудач белых и бесперспективности дальнейшего пребывания.

Там, где были иностранные войска, устанавливался оккупационный режим, сфера влияния той или иной страны. Они оказывали антибольшевистским силам военную и экономическую помощь, политическую и моральную поддержку, участвовали в проведении карательной политики. Французские сержанты выступали в роли тюремщиков на севере, контрразведки интервентов на юге беспощадно расправлялись с партизанами, большевиками, не щадя и своих соотечественников (Ж. Лябурб и др.). На Дальнем Востоке была известна трагедия села Ивановки на Амуре, которое японцы сначала обстреляли из пушек, а затем сожгли. Погибло около 300 мирных жителей. Грэвс описывал следующий случай: «Пятеро русских были приведены к могилам, которые были вырыты в окрестностях железнодорожной станции; им завязали глаза и приказали встать на колени у края могилы со связанными назад руками. Два японских офицера, сняв верхнюю одежду и обнажив сабли, начали рубить жертвы, направляя удары сзади шеи. Эта расправа была произведена японцами не потому, что жертвы совершили какое-нибудь преступление, а потому, что они были заподозрены в большевизме».

Интервентам пришлось убраться из России. Свои неудачи лидеры Антанты объясняли по-разному. Премьер-министр Великобритании Д. Ллойд-Джордж, выступая в палате общин 19 апреля 1919 г., ссылаясь на опыт истории, говорил: «Россия — это страна, в которую легко вторгнуться, но которую очень трудно завоевать. Она никогда не была покорена чужеземными захватчиками, хотя много раз подвергалась иностранному вторжению. Это страна, в которую легко войти, но из которой очень трудно выбраться». Выбрались. Оставили по себе недобрую память вмешательством в дела другой страны, террором, беспощадным отношением к людям.

Трудно подсчитать число жертв интервенции, кто убивал, по чьему наущению. Невозможно перечислить все жертвы той поры. Их множество. Цифры очень относительны. В 1924 году было создано в СССР Общество содействия жертвам интервенции. В его адрес шли индивидуальные претензии пострадавших. К июлю 1927 г. в Общество поступило 1135 тыс. заявлений. «Заявленные в Общество претензии говорят о потерях, которые понесли около 7,5 млн. человек, или 8,8 % населения пораженных интервенцией районов», — говорится в изданном в 1929 г. сборнике «К десятилетию интервенции». Подсчеты показали, что в оккупированных районах почти каждый десятый житель (включая младенцев и стариков) был либо убит, либо ранен, подвергся насилию, ограблению, аресту. Общая сумма ущерба исчислялась миллиардами рублей.

М. Горький не раз объяснял жестокость революции и гражданской войны безжалостностью русских людей. А как объяснить беспощадность «просвещенных европейцев»? Насколько в те годы зыбкой оказалась грань, отделявшая цивилизацию от варварства. В канун нового, 1918 г. президент США В. Вильсон обратился с трибуны конгресса к народам и правительствам стран мира, предлагая его будущее устройство — «14 пунктов». В этой программе был и «русский вопрос». «Яд большевизма, — говорил Вильсон, — только потому получил такое распространение, что явился протестом против системы, управляющей миром. Теперь очередь за нами, мы должны отстоять на мирной конференции новый порядок, если можно — добром, если потребуется — злом». Зеленая ветвь миротворца Вильсона с его пацифистскими призывами успеха не имела. Ее заменила кровавая поступь обычных карателей.

 

Глава 4

Тотальный террор

Распятие символов

Диктаторы ликвидируют оппозицию

Профессор Мичиганского университета (США) У. Розенберг заметил, что многие советские и западные историки сводили концепцию российской государственности XX века к понятию «weighty actor» (солидный деятель), т. е. к конкретным правителям и правящим кругам. Розенберг прав: при таком подходе большевистское государство представлялось типом тоталитарного общества, взявшего из прошлого страны как самое радикальное, так и патриархальные «царистские иллюзии».

Неоднородность менталитетов различных слоев российского общества не препятствует восприятию периодов его истории по именам царей или вождей, в сознании многих — символов определенной эпохи. В ходе гражданской войны быстро распадалась старая властная элита, бывшие «революционные пролетарии» стремительно трансформировались в большевистскую административную элиту, а ее лидеры и активно действующие во времена хаоса и смут авантюристы, деятели теневой экономики стали формироваться во властные структуры. Видоизменялись цели индивидуального и массового террора: они приобрели государственный характер. Правительства санкционировали убийства сограждан. В годы гражданской войны в России не было разделения между диктаторским и тотальным террором, так как подавление оппозиции и расстрелы представителей всех слоев населения проводились единовременно. Лозунг «грабь награбленное», предложенный большевиками, касался не только имущих сословий, но скоро обратился и красными и белыми в грабежи самых многочисленных граждан страны — крестьян. Но более других в памяти остались акты террора по отношению к символам старой и новой элиты, к царской семье и большевистским вождям.

Об убийстве Николая II, его семьи и родственников достаточна полно рассказано в многочисленных книгах и статьях. Общеизвестна версия о том, что последний российский император Михаил Романов был расстрелян в ночь с 12 на 13 июня 1918 года на окраине Перми. А через месяц — в ночь с 16 на 17 июля 1918 г. в доме Ипатьева в Екатеринбурге были расстреляны Николай II, его семья и несколько приближенных.

По существовавшей в советской историографии долгие годы официальной версии, все Романовы пали жертвой решений местных Советов. Михаил Александрович Романов (1878–1918) был главой российского престола менее суток — с 3 на 4 марта 1917 года. Великого князя и формально последнего российского императора расстреляли председатель Мотовилихинского Совета Г. И. Мясников (1889–1946), рабочие-большевики А. В. Марков (1882–1965), В. А. Иванченко (1874–1938), Н. В. Жужгов (1879–1941) и И. Ф. Колпашиков. Весной 1918 года на Урал были высланы из Петрограда: великий князь Сергей Михайлович, три брата — князья Иоанн, Константин и Игорь Константинович Романовы, и барон Владимир Павлович Палей (сын великого князя Павла Александровича). Они были в Вятке, затем Екатеринбурге и Алапаевске. Об их передвижении и содержании регулярно докладывалось Ленину и Свердлову, Дзержинскому и Урицкому. Донесения подписывал, как правило, председатель Уральского Совета, большевик А. Г. Белобородов (1891–1938). Убийством великих князей в ночь на 18 июля 1918 г. руководил председатель Алапаевского Совета Г. П. Абрамов. Через полгода, 29 января 1919 г., в Петропавловской крепости были расстреляны великие князья Николай Михайлович, Георгий Михайлович и Дмитрий Константинович Романовы. Их расстреляли петроградские чекисты как заложников, «в порядке красного террора» и в ответ на «злодейское убийство в Германии товарищей Розы Люксембург и Карла Либкнехта».

В советской мемуаристике и историографии бытовало мнение о том, что решение о расстреле Николая II и его семьи было принято Уральским исполкомом в связи со сложным военным положением — на город наступали белые. Хотя еще Н. А. Соколов (1882–1924), один из первых следователей по делу об убийстве царской семьи, проводивший это расследование по поручению Колчака, писал: «Судьба царской семьи была решена не в Екатеринбурге, а в Москве».

Опубликованные в разное время документы свидетельствовали о том, что судьба Романовых весьма интересовала большевистское руководство. Видимо, окончательное решение об их искоренении принадлежало Ленину, которого поддерживали его приближенные. Троцкий в дневнике писал, что он предлагал устроить судебный процесс против царя с участием себя в качестве главного обвинителя. Во второй половине июля 1918 г. он узнал от Свердлова о расстреле царской семьи, потому что «нельзя оставлять нам им живого знамени, особенно в нынешних условиях». Троцкий согласился с целесообразностью содеянного. По его мнению, «суровость расправы показывала всем, что мы будем вести борьбу беспощадно, не останавливаясь ни перед чем. Казнь царской семьи нужна была не просто для того, чтобы запугать, ужаснуть, лишить надежды врага, но и для того, чтобы встряхнуть собственные ряды, показать, что отступления нет, что впереди полная победа или полная гибель». Чуть позже Троцкий встретился с Лениным, который разъяснил ему ненужность длительного судебного процесса над царем и высказал главное соображение: «В судебном порядке расправа над семьей была бы, конечно, невозможна. Царская семья была жертвой того принципа, который составляет ось монархии: династической наследственности».

В борьбе с возможными претендентами на власть Ленин был особенно беспощаден. И, наверное, поощрение безнаказанности, лживости и провокации вкупе с конкретными жестокими действиями стимулировали местные власти. Белобородое признавал, что весьма скептически отнесся к известию о переезде царской семьи из Тобольска в Екатеринбург: «…Необходимо остановиться на одном чрезвычайно важном обстоятельстве в линии поведения облсовета. Мы считали, что, пожалуй, нет надобности доставлять Николая в Екатеринбург, что, если представятся благоприятные условия… он должен быть расстрелян…»

Решение о расстреле царской семьи, наверное, было принято в Москве, в начале июля 1918 г., когда Ш. И. Голощекин (партийная кличка Филипп. 1876–1941), военный комиссар Уральского военного округа, один из руководителей екатеринбургских большевиков, был в столице. Конспирация об отношении Ленина к происходящему в Екатеринбурге соблюдалась весьма жестко. И все-таки ряд документов, свидетельствующих о санкциях из Москвы на расстрел Романовых, сохранились. Среди них косвенные: 7 июля 1918 г. в 17. 20 председатель Совнаркома распорядился предоставить Екатеринбургу прямой провод для экстренных переговоров (через Казань); 13 июля зафиксированы переговоры Свердлова с Белобородовым; 16 июля был заказан срочный разговор Ленина с Екатеринбургом.

16 июля в ответ на запрос датской газеты в Совнарком по поводу распространившихся слухов о казни бывшего царя Ленин ответил: «Слух неверен, бывший царь невредим, все слухи — только ложь капиталистической прессы». Действительно, в это время царь еще был жив, но слух был не без оснований. Комендант Ипатьевского дома Я. М. Юровский сообщал, что именно 16 июля в 2 часа дня к нему приехал Голощекин и передал постановление исполкома о казни Николая II. Свое решение екатеринбургский исполком согласовал с Кремлем. Через Петроград Зиновьеву, Свердлову и Ленину 16 июля 1918 г. была отправлена телеграмма, в которой Голощекин зашифрованно сообщал, что «условленный с Филиппом (т. е. с Голощекиным. — А. Л.) суд по военным обстоятельствам не терпит отлагательства, ждать не можем». Телеграмма была получена в Москве в 21 час 22 минуты, за несколько часов до расстрела царя и его семьи. Ленин и Свердлов ответили согласием. Заметим, что военные обстоятельства были не столь опасны — белые вошли в Екатеринбург через 9 дней — 25 июля 1918 г.

В «Записке» Юровский (1920 г.) писал о том, что телефонограмма из Москвы на условном языке, содержавшая приказ об истреблении Романовых, была получена через Пермь. Все происшедшее Юровский подробно описал в 1922 году: примерно в 1.30 ночи с 16 на 17 июля он разбудил Романовых и предложил им спуститься в подвал дома. «Я предложил всем встать. Все встали, заняв всю стену и одну из боковых стен. Комната была очень маленькая. Николай стоял спиной ко мне. Я объявил: Исполнительный Комитет Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов Урала постановил их расстрелять. Николай повернулся и спросил. Я повторил приказ и скомандовал „стрелять“. Первый выстрелил я и наповал убил Николая. Пальба длилась очень долго, и, несмотря на мои надежды, что деревянная стенка не даст рикошета, пули от нее отскакивали. Мне долго не удавалось остановить эту стрельбу, принявшую безалаберный характер. Но когда наконец мне удалось остановить, я увидел, что многие еще живы. Например, доктор Боткин лежал, опершись локтем правой руки, как бы в позе отдыхающего, револьверным выстрелом я с ним покончил. Алексей, Татьяна, Анастасия и Ольга тоже были живы. Жива была еще и Демидова. Тов. Ермаков хотел окончить дело штыком. Но, однако, это не удавалось. Причина выяснилась только позднее (на дочерях были бриллиантовые панцири вроде лифчиков). Я вынужден был поочередно расстреливать каждого. К величайшему сожалению, принесенные с казненными вещи обратили внимание некоторых присутствовавших красногвардейцев, которые решили их присвоить». Далее Юровский писал, как он потребовал вернуть награбленное, драгоценности. Расстрельная команда состояла из 12 человек, в том числе 7 латышей, двое из которых отказались стрелять в детей. Всего они расстреляли 11 человек. (Кроме семьи царя, погибли доктор Боткин, повар Харитонов, камердинер Трупп и горничная Анна Демидова.)

В годы тоталитарного режима в стране, когда убийцы «врагов народа» занимали «особо почетное положение», на роль человека, расстрелявшего царя, претендовали, кроме Юровского, еще и другие члены расстрельной команды: П. З. Ермаков (1884–1952), Г. П. Никулин (1884–1965) и др.

Исследователи утверждали, что размах дезинформации по делу убийства царской семьи был необычен. Вначале Свердлов сообщал лишь об убийстве царя и о том, что его семья переведена в Алапаевск, хотя в архиве следователя Соколова находилась зашифрованная телеграмма, отправленная в Кремль 17 июля 1918 г.: «Сообщите Свердлову, что всю семью постигла та же участь, что и ее главу. Официально семья погибнет при эвакуации». В результате противоречивых официальных заявлений появились версии о том, что не все члены царской семьи погибли. Французский историк Марк Ферро в книге о Николае II приводит свидетельства о том, что большевики и немцы вели тайные переговоры о судьбе царицы и ее дочерей. Карл Радек, представлявший большевиков в Берлине, — писал Ферро, — предложил обменять императрицу и ее дочерей на арестованных членов организации «Союз Спартака». Но сделка не состоялась.

18 июля 1918 г. Совнарком под председательством Ленина, заслушав внеочередное заявление Свердлова о казни Николая II, постановил: «принять к сведению». Но на этом «дело об убийстве царской семьи» не завершилось. Несмотря на заявление расстрельщиков Юровского, Г. П. Никулина о том, что погибли в ту ночь все претенденты на звание царских детей, Анастасии и Алексеи появлялись в разных городах. В 1920 г. «спасенная» Анастасия Романова появилась в Берлине, позже претендентки на имя дочери царя оказались в Омске, в казанской психбольнице и Тбилиси. В 1979 г. было найдено место захоронения расстрелянных в Ипатьевском доме. Криминалисты признали, что это действительно останки царской семьи.

Исследователям же предстоит по-прежнему ответить на вопрос, который мучает поклонников символов в истории: кто он, последний российский царь, — безгрешный мученик или преступник? Олицетворение империи или просто слабый человек? Как действующий политик Николай II завершил свою карьеру 2 марта 1917 года. Затем началась человеческая трагедия всей династии Романовых. Наверное, изжившие себя политические системы способны воспроизводить лишь усредненных лидеров, ускоряющих своими действиями падение старых режимов. Но только этим нельзя объяснить появившееся на смену карикатурному образу Николая II его иконографическое изображение в сознании многих людей. Символы означали время, ностальгию о прошлом, они были в центре яростных, кровавых схваток при жизни и стали предметом ожесточенных властных разборок политиков последующих поколений.

Летом 1918 года стреляли и в символы большевизма. Расстрел династии Романовых, убийства большевистских комиссаров и чекистов, покушение на Ленина инициировали обострение гражданской войны в стране, способствовали ожесточению сторон и размежеванию общества. Эти акции были использованы правящими элитами для разжигания противостояния, а не достижения согласия и гражданского мира. Когда не было иных аргументов и способов удержания власти, диктаторы прибегали к эскалации террора. Они использовали карательную политику для достижения своих целей и тогда, когда были иные возможности: страх и террор, убийства организовать проще, эффективнее, быстрее, чем предложить что-либо иное…

Характерно повышение должностной значимости объектов террористических акций той поры: в июне 1918 г. убит комиссар по делам печати, пропаганды и агитации Петроградского Совета В. Володарский, в конце августа — председатель Петроградской ЧК М. Урицкий и ранен председатель Совнаркома Ленин. В советской историографии длительные годы бытовало мнение, что все эти акции совершены от имени партии правых эсеров. Трудность установления истины заключалась в том, что ни одного из предполагаемых убийц — Сергеева, Канегиссера и Каплан — не судили. Следственные материалы подверглись в разное время купированию. Потому в 1922 г. устроители судебного процесса над лидерами партии правых эсеров использовали «избранные» цитаты из выступлений В. М. Чернова, А. Р. Гоца для доказательств их антибольшевистских намерений, видя в них «состав преступления».

После разгона большевиками Учредительного собрания правые эсеры призвали к открытой вооруженной борьбе с ними, но не к терактам, официально осуждая последние. Эсеровский ЦК категорически открещивался от участия в убийствах Володарского, Урицкого, покушении на Ленина. В декабре 1920 г. эсеры протестовали против ареста членов партии в качестве заложников на случай возможных покушений на большевиков. Они писали, обращаясь к советскому правительству: «Партия с.-р. в своей борьбе с диктатурой коммунистической партии никогда не прибегала к террору. ЦК партии не раз открыто заявлял об этом в связи с попытками правящей партии и ее органов политической репрессии приписать партии с.-р. участие в террористических актах. Эта позиция партии с.-р. подтверждается всей ее деятельностью на протяжении трех лет большевистской диктатуры». Среди членов ЦК партии эсеров бытовало убеждение, что выстрел в Ленина был «индивидуальным актом озлобленной фанатички», не более того.

Процессу над 34 эсерами в Колонном зале Дома союзов (Москва, 8 июня — 7 августа 1922 г. Председатель суда — Г. Л. Пятаков, общественный обвинитель — Н. В. Крыленко) предшествовала мощная пропагандистско-разоблачительная антиэсеровская кампания и следствие, ведомое известным в свое время мастером политического сыска Яковом Аграновым. Наиболее разоблачительные материалы о террористической деятельности правых эсеров содержались в брошюре Г. Семенова «Военная и боевая работа партии социалистов-революционеров за 1917–1918 гг.», изданной в 1922 г. одновременно в Берлине и в типографии ГПУ на Лубянке, 18 в Москве; а также в письме в ЦК РКП(б) Л. В. Коноплевой. Григорий Иванович Семенов (Васильев) был в 1918 г. руководителем боевой эсеровской группы, а Лидия Васильевна Коноплева — активным ее членом.

Голландский историк Марк Янсен, специально исследовавший материалы правоэсеровского процесса 1922 г., полагает, что Семенов и Коноплева писали свои «разоблачения» по поручению его устроителей. Действительно, они были арестованы осенью 1918 г., а в начале 1919 г. — освобождены, служили в ВЧК, в 1921 г. вступили в РКП(б). Полностью они были амнистированы во время процесса 1922 г. В зарубежной историографии показания-воспоминания Семенова и Коноплевой не пользовались особым доверием, в советской — подтвержденные обвинительным заключением процесса над эсерами 1922 г., — долгое время считались наиболее достоверным описанием террористической деятельности этой партии. Обвинения, выдвинутые Семеновым и Коноплевой, не признали ни эмигрантская группа ЦК партии эсеров, ни судимые члены ЦК А. Гоц, Е. Тимофеев и др. С. Ляндрес пишет о них как о самых отъявленных провокаторах. Следователь Д. Л. Голинков им верил в четырех изданиях своей книги о борьбе с антисоветским подпольем в СССР. Он писал: «Будучи в прошлом непосредственными участниками преступлений, Семенов и Коноплева открыли факты использования эсерами в борьбе с советской властью диверсий, экспроприации и индивидуального террора в отношении виднейших деятелей большевистской партии и Советского государства». В. Войнов в «Комсомольской правде» (29 августа 1990 г.) назвал Семенова «двуликим Янусом эсеровской партии».

Показания Семенова и Коноплевой не были документально аргументированы. Им возражали такие же участники событий. Но организаторы этого первого большого политического процесса в стране имели, видимо, целенаправленные политические, а не правовые установки. Они верили тому, кому хотели верить. Только тщательно проведенный медицинский анализ дела о ранении Ленина позволил академику Б. В. Петровскому разрушить легенду, созданную Семеновым и Коноплевой в 1922 г., об отравленных пулях, которыми стреляли в вождя.

«Пули были отравлены ядом кураре. В каждом револьвере было отравлено по 3 пули. Допрошенный по этому поводу Семенов удостоверяет, что пули он отравил лично на квартире Федорова-Соколова, который при этом присутствовал и это также подтверждает», — говорилось в обвинительном заключении процесса. Коноплева в письме в ЦК РКП(б): «В. И. Ленин приехал в Щипок (гранатный корпус завода был в 3-м Щипковском переулке. — А. Л.), и Фанни стреляла в него. Все три пули были отравленные (у всех трех выполнителей первые три пули в обоймах были подпилены крестом и отравлены ядом „кураре“…» Семенов и Коноплева претендовали каждый на первенство в этом варварстве!

Академик Петровский: «Не было и отравления, которое якобы несли с собой „отравленные“ пули. Хотелось бы, кстати, заметить, что пули в те времена не начиняли ядом… ни о каких отравленных пулях речи не могло быть, хотя в то же время ранение было редким и крайне опасным для жизни».

Весь смысл показаний Семенова и Коноплевой состоял в утверждении эсеров главными организаторами и исполнителями терактов против партийно-советского руководства. Это с их «легкой руки» и других эсеров, сотрудничавших к тому времени с ВЧК, станут известны «подробности» многих терактов как исходящих от партии эсеров. Ведь процесс над политическими противниками должен был тогда стать «образцовым» для устрашения других.

Володарский был убит 20 июня 1918 г. в Петрограде. Семенов об этом писал так: эсеровские боевики готовили покушение на Зиновьева и Володарского. За ними была установлена слежка. Сергеев — рабочий, маляр, около 30 лет. «Маленький, невзрачный человек с красивой душой, из незаметных героев, способных на великие жертвы. В нем все время горело желание сделать что-нибудь большое для революции. Он был глубоко убежден, что большевиками делается губительное для революции дело». Сергеев был исполнителем. Он спросил Семенова, как ему действовать, если представится случай убить Володарского, и получил указание — стрелять. И вот: «В этот день автомобиль Володарского по неизвестной причине остановился невдалеке от намеченного нами места, в то время, когда там был Сергеев. Шофер начал что-то поправлять. Володарский вышел из автомобиля и пошел навстречу Сергееву. Кругом было пустынно. Вдали — редкие прохожие. Сергеев выстрелил несколько раз на расстоянии двух-трех шагов, убил Володарского, бросился бежать. Сбежавшаяся на выстрел публика погналась за Сергеевым. Он бросил английскую военного образца бомбу (взвесив, что на таком расстоянии он никого не может убить). От взрыва преследующие растерялись. Сергеев перелез через забор, повернул в переулок, переехал реку и скрылся. Полдня скрывался на квартире Федорова, два дня в квартире Морачевского. Затем я отправил его в Москву». Семенов отмечал, что Сергеев до революции был анархистом, а позже стал эсером, что отказ ЦК партии открыто признать это убийство как свое действо был «для нас большим моральным ударом».

На процессе эсеров 1922 года Григорий Иванович Семенов давал показания в качестве одного из обвиняемых и дополнил свои же данные, изложенные в брошюре, написанной год назад. Теперь он назвал двух исполнителей: Сергеева и Козлова и то, что на квартире последнего он травил пули ядом кураре, взятым у члена своей боевой группы Л. В. Коноплевой (Козлов тогда же заявил, что он ничего не знал и не помнил о том, что Семенов был у него на квартире). Семенов также сообщил, что так как Зиновьев почти не выезжал из Смольного, а Володарский бывал часто на митингах и так как по техническим соображениям его убить было легче, то решено было убить его первым.

Во время следствия выяснилось, что автомобиль остановился из-за нехватки горючего на одной из пустынных улиц, что Володарский вышел из него вместе с сотрудницами Смольного — своей женой Н. А. Богословской и Е. Я. Зориной, что человек, видимо знавший его в лицо (Сергеев), пошел следом и убил его тремя выстрелами в упор. Расследование продолжалось до конца февраля 1919 г., но результатов не дало. В деле много загадочного, главное — автомобиль остановился именно там, где его ждали…

В 1922 году появились две версии. И. Флеровский, автор одной из первых брошюр о Володарском, писал, что его убили первым из-за влияния на рабочих. Он ведь не занимал крупных постов в Петрограде и выступал прежде всего как агитатор. Брошюра Флеровского была написана к политическому процессу над эсерами и ставила задачей не выяснение обстоятельств убийства комиссара, а обличение эсеров, стрелявших в большевиков. В. Чернов в газетной статье «Иудин поцелуй» сетовал на то, что убийство Володарского произошло тогда, когда шли выборы в Петроградский Совет и у эсеров были шансы набрать голоса. «Я пошел к Гоцу и спросил, в чем дело. Он ответил: „Рабочий, эсер по убеждению, имевший одно серьезное партийное поручение, был свидетелем того, как у Володарского испортился автомобиль, и, не стерпев, выстрелил“». Развернувшаяся в ходе судебного процесса дискуссия на тему «ЦК партии правых эсеров санкционировал убийство Володарского или нет?» — не дала результатов. Семенов и Коноплева, ставшие к тому времени большевиками, утверждали, что они организовали теракты с разрешения эсеровского ЦК. А. Р. Гоц, отвечавший в ЦК за работу боевой организации, говорил обратное. Он ссылался на публикацию письма петроградского бюро партии эсеров 22 июня 1918 г. в «Петроградской правде», в которой говорилось, что «ни одна из организаций партии к убийству комиссара по делам печати Володарского никакого отношения не имеет». На вопрос Гоцу члена суда, почему же Сергеев не был тогда же исключен из партии эсеров, Гоц ответил: «Обнародовав его фамилию, я бы отдал его на растерзание чекистам… Этого как революционер я позволить не мог».

Тогда же возникло сомнение и в истинности фамилии убийцы — Сергеев. Суду было зачитано показание Богословской, видевшей убийцу, по ее словам, шагах в 15 и заявившей, что представленный ей для опознания Петр Юргенс «имеет большое сходство с убийцей». А также заключение следователя Петроградской ЧК Отто, сделанное им в феврале 1919 г. в связи с прекращением расследования: «Злоумышленников, убивших Володарского, обнаружить не удалось, как не удалось установить пособников их, кроме одного Петра Юргенсона (Юргенса), наводившего справки о местопребывании и месте выезда Володарского и подговорившего шофера Гуго Юргенса согласиться на убийство товарища Володарского. Петр Юргенсон по постановлению комиссии расстрелян». Семенов заявил, что человека с такой фамилией он не знал и потому был расстрелян невинный. Была ли использована фотография П. Юргенса для опознания — неизвестно.

Подобная недоработка следствия проявилась и в последующих расследованиях убийства Урицкого и покушения на Ленина. Отсутствие или незнание достоверных источников, некритическое отношение к брошюре Семенова, показаниям во время суда 1922 г. вызвали появление крайних точек зрения на выстрелы в большевистских лидеров летом 1918 г. Для К. В. Гусева убийство Володарского и Урицкого — дело рук эсеров, для Г. Нилова (А. Кравцова) — выстрелы той поры исходили из ближайшего окружения Ленина, дабы узурпировать власть, объединившись против врага. Анализ следственных дел о предполагаемых террористах дает основания для новых вопросов и версий.

В деле об убийстве Володарского осталось неясным, кто же в него стрелял: мифический Н. Сергеев, член партии эсеров, или «эсер по убеждению», которого никто, кроме Семенова и Коноплевой, не знал, да и они «вспомнили» о нем к судебному процессу 1922 г., или расстрелянный чекистами Петр Юргенс, подозреваемый в убийстве Володарского? Следственные дела не дают оснований утверждать, что эсерами были Канегиссер и Каплан. Более того, они убеждают, что Каплан не стреляла в Ленина… Осталось неясным, почему ни по одному из терактов не было суда, хотя Канегиссер и Каплан находились под чекистской стражей? Хронологически это выглядело так…

«30 августа 1918 года я ехал с собрания на Васильевском острове, — вспоминал лидер питерских большевиков Г. Е. Зиновьев. — У Дворцового моста смятение и тревога.

— В чем дело?

— Сию минуту был убит Урицкий.

Всего несколько недель назад, едучи с Обуховского завода, я таким же образом поехал к месту убийства Володарского, где застал его бездыханное, но еще теплое тело.

Из Смольного позвонили Владимиру Ильичу. С волнением он выслушал сообщение о гибели Урицкого.

— Я попрошу сегодня же товарища Дзержинского выехать к вам в Петроград.

Через несколько минут Владимир Ильич позвонил сам и настоятельно потребовал, чтобы были приняты особые меры охраны других наиболее заметных питерских работников».

По версии Семенова, поведанной в 1922 г., эсеровские боевики, готовя убийство Зиновьева и Володарского, одновременно установили слежку за Урицким, которую осуществляла Коноплева. Но вскоре эта группа переехала в Москву готовить покушение на Ленина и Троцкого, а за Урицким слежку продолжил боевик Зейме. Этот рассказ во время процесса 1922 г. дополнила Коноплева. Она сообщила, что вела работу по подготовке покушения на Урицкого и «для этой цели мною снята комната на 9-й линии Васильевского острова, против дома, где жил Урицкий. Я бывала в его квартире, так как хозяйка ее была зубным врачом». В середине июля Коноплева дала телеграмму Семенову о готовности к операции, но была срочно вызвана в Москву. Урицкий был убит Канегиссером, который никакого отношения к эсеровским боевикам не имел. С последним выводом следствие не согласилось и посчитало Канегиссера эсером, так как он одно время был эсеровским комендантом района в Петрограде, а эсеровский ЦК дал санкцию на убийство.

Сам акт убийства описывается противоречиво. Несомненным по всем описаниям вырисовывается одно: Канегиссер застрелил Урицкого в вестибюле здания Комиссариата внутренних дел Петроградской коммуны. Убийца пытался бежать, но был схвачен и доставлен в машине на Гороховую, 2, в Чрезвычайную комиссию. Его допрашивали Ф. Э. Дзержинский и заместитель Урицкого на посту председателя Петроградской ЧК Н. К. Антипов (1894–1941).

На первом допросе выяснилось, что убийца — Канегиссер Леонид Акимович, 22 лет, сын инженера-металлурга, студент Политехнического института, бывший юнкер Михайловского военного училища, поэт. Антипов писал в «Петроградской правде» (4 января 1919 г.) об этом: «При допросе Леонид Канегиссер заявил, что он убил Урицкого не по постановлению партии или какой-либо организации, а по собственному побуждению, желая отомстить за аресты офицеров и за расстрел своего друга Перельцвейга, с которым он был знаком около 10 лет. Из опроса арестованных и свидетелей по этому делу выяснилось, что расстрел Перельцвейга сильно подействовал на Леонида Канегиссера». Узнав о расстреле друга, «он уехал из дому на несколько дней — место его пребывания за эти дни установить не удалось». Антипов признавал, что ЧК не удалось и «точно установить путем прямых доказательств, что убийство тов. Урицкого было организовано контрреволюционной организацией».

Среди советских версий есть и такая: в августе 1918 г. по указанию Урицкого была расстреляна группа военных из Михайловского артиллерийского училища и как бы в ответ на это стрелял Канегиссер. Эсеры видели в убийстве Канегиссером Урицкого «месть истории» человеку, участвовавшему в разгоне Учредительного собрания.

В одном из наиболее интересных очерков об убийстве Урицкого, написанном писателем-эмигрантом М. А. Алдановым в начале 20-х годов, утверждается, что Канегиссер действовал в одиночку, что это был «исключительно одаренный от природы» человек, что политиком его сделал Брестский мир, а террористом — гибель друга. Урицкий был не самый худший из чекистов, более того, он знал о готовящемся на него покушении, но ничего не предпринял. Урицкий был избран Канегиссером в качестве жертвы и из желания еврея показать русскому народу, что среди евреев есть не только Урицкие и Зиновьевы.

Урицкий был торжественно похоронен на Марсовом поле 1 сентября 1918 г., Канегиссер был расстрелян несколько месяцев спустя. Могила его неизвестна.

Политическое убийство — мерзость и преступление, признавал Алданов и тут же делал исключение для Канегиссера, восторгаясь его поступком и призывая поставить ему памятник.

В архиве бывшего КГБ СССР хранятся 11 томов дела об убийстве Урицкого. Они позволяют многое уточнить и дополнить. Это относится к биографии Канегиссера, мотивов его поступка и подробностей самого покушения. В следственных делах — протоколы допросов Канегиссера. На одном из первых коменданту Петрограда В. Шатову Канегиссер заявил: «Я, бывший юнкер Михайловского артиллерийского училища, студент политехнического института, 4-го курса, принимал участие в революционном движении с 1915 г., примыкая к народным социалистическим группам. Февральская революция застигла меня в Петрограде, где я был студентом… С первых дней революции я поступил в милицию Литейного района, где пробыл одну неделю. В июне 1917 г. я поступил добровольцем в Михайловское артиллерийское училище, где пробыл до его расформирования. В это время я состоял исполняющим обязанности председателя союза юнкеров-социалистов Петроградского военного округа. Я примыкал в это время к партии, но отказываюсь сказать к какой, но активного участия в политической жизни не принимал».

Показания Канегиссера подтверждались и дополнялись документами: удостоверением № 1084 от 24 октября 1917 г. на право входа, как представителю юнкеров-социалистов, на заседания II съезда Советов; приказом Военно-революционного комитета Петрограда от 24 октября 1917 г. за подписью его председателя П. Е. Лазимира передать в распоряжение И. Г. Раскина и Л. А. Канегиссера юнкеров, задержанных по выходе из Зимнего дворца для препровождения в училище.

В следственных делах есть личная переписка Л. Канегиссера, рукописи его неопубликованных стихов. В них нет никаких намеков на мотивы убийства Урицкого, нет их и в показаниях многочисленных лиц (в одном томе их 57, в другом — 76), привлеченных следствием. Версии следователей, выдвинутые в самом начале, подтверждения не получили. Одна из них была высказана следователями Отто и Риксом, которые доставили Канегиссера в ЧК, затем произвели обыск на его квартире, устроили там засаду и конфисковали его личную переписку. Их заключение: убийство Урицкого — дело рук сионистов и бундовцев, отомстивших председателю ЧК за его интернационализм и даровитость, — не нашло подтверждения. Более того, Антипов был вынужден отстранить их от работы в Петроградской ЧК за антисемитские настроения, а арестованную ими большую группу евреев освободить за непричастность к преступлению. Не была доказана принадлежность Канегиссера к эсеровской или какой-либо иной контрреволюционной организации.

Канегиссер говорил Шатову 30 августа 1918 г.: «Мысль об убийстве Урицкого возникла у меня только тогда, когда в печати появились сведения о массовых расстрелах, под которыми имелись подписи Урицкого и Иоселевича. Урицкого я знал в лицо. Узнав из газет о часах приема Урицкого, я решил убить его и выбрал для этого дела день его приема в Комиссариате внутренних дел, пятницу 30 августа. Утром 30 августа в 10 часов утра я отправился на Марсово поле, где взял напрокат велосипед и направился на нем на Дворцовую площадь к помещению Комиссариата внутренних дел. В зале за велосипед я оставил 500 рублей. Деньги эти я достал, продав кой-какие вещи. К Комиссариату внутренних дел я подъехал в 10. 30 утра. Оставив велосипед снаружи, я вошел в подъезд и, присев на стул, стал дожидаться приезда Урицкого. Около 11 часов утра подъехал на автомобиле Урицкий. Пропустив его мимо себя, я поднялся со стула и произвел в него один выстрел, целясь в голову из револьвера системы „кольт“. Урицкий упал, а я выскочил на улицу, сел на велосипед и бросился через площадь… на Миллионную улицу, где вбежал во двор дома № 17 и по черному ходу бросился в первую попавшуюся дверь. Ворвавшись в комнату, я схватил с вешалки пальто и, переодевшись в него, выбежал на лестницу и стал отстреливаться от пытавшихся взять меня преследователей. В это время по лифту была подана шинель, которую я взял и, надев шинель поверх пальто, начал спускаться вниз, надеясь в шинели незаметно проскочить на улицу и скрыться. В коридоре у выхода я был схвачен, револьвер у меня отняли, после чего усадили в автомобиль и доставили на Гороховую, 2».

Канегиссер заверил подписью правильность протокольной записи и добавил: «1) Что касается происхождения залога за велосипед, то предлагаю считать мое показание о нем уклончивым; 2) где и каким образом я приобрел револьвер, показать отказываюсь; 3) к какой партии я принадлежу, я называть отказываюсь».

Вот эти недоговоренности характерны для всех признаний Канегиссера на допросах. И дальше, в других показаниях одно подтверждалось, другое — оставалось и осталось неизвестным.

Мать Канегиссера, Роза Львовна, на допросе 30 августа заявила, что последние две недели Леонид не ночевал дома, ей казалось, что он занимался какой-то опасной работой, и она хотела отправить его в Киев. Она же сообщила, что Канегиссер до дня покушения был в ЧК, получив от Урицкого пропуск. Он просил председателя ЧК не расстреливать его друга В. Перельцвейга, арестованного в качестве заложника. Отец, Иоаким Самойлович, подтвердил сказанное, подчеркнув, что «Леонида сильнейшим образом потрясло опубликование списка 21 расстрелянного, в числе коих был его близкий приятель Перельцвейг, а также то, что постановление о расстрелах подписано евреями Урицким и Иоселевичем».

В следственных делах сохранилось извинительное письмо Канегиссера князю П. Л. Меликову, в квартиру которого он случайно ворвался и взял с вешалки пальто. Канегиссер просил простить его и понять, что «в эту минуту я действовал под влиянием скверного чувства самосохранения».

В своих извинениях князю Канегиссер был искренен, во время допросов — стремился не отвечать на прямо поставленные вопросы.

31 августа его допрашивал Дзержинский, протокол вел Антипов. Вот ответ Канегиссера: «На вопрос о принадлежности к партии заявляю, что ответить прямо на вопрос из принципиальных соображений отказываюсь. Убийство Урицкого совершил не по постановлению партии, к которой я принадлежу, а по личному побуждению. После Октябрьского переворота я был все время без работы, и средства на существование получал от отца. Дать более точные показания отказываюсь».

Канегиссер готовил побег из здания ЧК, его записка сестре была перехвачена, и он перевезен в Кронштадт. Побег не удался. Его еще долго возили на допросы. Следствие никак не могло смириться с тем, что человек мог убить другого по личному побуждению, тем более, если этот другой — председатель ЧК. Они были настроены на борьбу с контрреволюционными организациями и готовы были в подобных акциях видеть лишь политические убийства, а не месть по личным мотивам. Потому долго расследовалась связь Канегиссера с его двоюродным братом Максимиллианом Филоненко, эсером-боевиком. Выяснилось, что отношения у них были плохими и они не виделись годами. Нашли лишь список петроградских юнкеров-социалистов, где под № 17 значился Канегиссер. Его нежелание назвать партию, в которой он состоял, объясняется боязнью Канегиссера возбуждения репрессий против ее членов, хотя он действовал без всяких разрешений на проведение акции против Урицкого. Но известный историк С. Мельгунов вспоминал, что первый раз был арестован 1 сентября 1918 г. из-за того, что Канегиссер назвал себя народным социалистом, и тут же начались преследования всех, кто так себя называл.

24 декабря 1918 г. Антипов закрыл дело об убийстве Урицкого. Канегиссера тогда же расстреляли одного. Установить его принадлежность к какой-либо «контрреволюционной организации» не удалось. Все эти месяцы допросов он говорил о сведении личных счетов, мести за друга, стремлении показать, что евреи бывают разные и т. д. Такое объяснение не могло удовлетворить тогдашних следователей, за исключением Антипова, который решил более к нему не возвращаться, а часть бумаг, связанных с этим делом, — сжечь, как ненужную макулатуру. Следователь Отто, в мае 1919 г. вернувшийся на работу в Петроградскую ЧК, написал жалобу на Антипова по этому поводу и сообщил, что ему удалось сохранить некоторые документы и переправить их ВЧК. В августе 1920 г. в обращении в ВЧК он потребовал возобновить следствие по делу об убийстве Урицкого, поскольку, по его мнению, его нельзя считать законченным. Отто возмущался тем, что даже во время массового террора родственники Канегиссера не пострадали, а его отец работал в Петроградском совнархозе. Продолжения в то время эта жалоба не имела.

Дело об убийстве Урицкого затем возникало не раз, но нового ничего в существо разбирательства не вносило, и сейчас вряд ли возможно ответить на вопросы, на которые отказался что-либо сообщить Канегиссер… Для поэта это было первое и последнее свершенное убийство человека, ставшего для него символом бездушия и несправедливости. Он к нему ходил, просил за невинного друга, взятого в заложники за преступление, которое он не совершал и о котором не имел ни малейшего представления. И все-таки его друг был расстрелян. Что мог этому жестокому акту противопоставить уязвленный и обиженный в своих лучших чувствах поэт и свободный гражданин? Он выбрал не лучший способ протеста. Но, видимо, состояние аффекта не находило иного выхода. Может быть, Канегиссер видел в своем выстреле и протест против жуткой действительности, выражение национальной гордости и желание защитить достоинство своего народа, в котором были не только большевики и чекисты?

Реакция властей на убийство Володарского и Урицкого (его убийство было тесно связано с покушением на Ленина) была различной. В первом случае было письмо Ленина 26 июня Зиновьеву, Лашевичу и другим петроградским работникам, в котором выражалось негодование по поводу того, что в ответ на убийство Володарского рабочие хотели ответить массовым террором, а он не был допущен, прежде всего, благодаря противодействию Урицкого экстремизму.

Во-втором, стали расстреливаться заложники, «начался страшнейший террор. Всякий, кто был в те страшные дни в Петрограде, — вспоминал очевидец, — знает, какая дикая разнузданность, какое своеволие тогда царили в столице. Никто, за исключением коммунистов и ответственных служащих, не чувствовал себя в безопасности. Вооруженные красноармейцы и матросы врывались в дома и арестовывали лиц по собственному усмотрению. Не было и речи о том, что арестованные имели хотя бы отдаленное отношение к убийству или самому убийце… Арестованных отправляли без всякого предварительного допроса в тюрьму, хотя вся вина состояла в том, что они были „буржуями“ или интеллигентами. Волна красного террора, как известно, раскаталась затем по всей России».

Среди арестованных заложников были бывшие полицейские и жандармы, царские чиновники, офицеры. Судя по сохранившимся ходатайствам жен, родственников и сослуживцев, арестованные заложники ко времени их заключения под стражу ни в каких политических организациях не состояли.

Я. М. Свердлов 2 сентября 1918 г., выступая на заседании ВЦИК, отметил гибель Урицкого как крупную потерю и особо указал на ранение Ленина, которого «заменить мы не можем никем». Еще более образно высказался на этом заседании Л. Д. Троцкий: «Никогда собственная жизнь каждого из нас не казалась нам такой второстепенной и третьестепенной вещью, как в тот момент, когда жизнь самого большого человека нашего времени подвергается смертельной опасности. Каждый дурак может прострелить череп Ленина, но воссоздать этот череп — это трудная задача даже для самой природы». Ясно одно — убийство Урицкого и покушение на Ленина стало последней ступенью перехода к практическому воплощению проведения массового красного террора.

Незавершенность следствия, отсутствие открытого слушания дела в суде породили множество версий. В советской историографии долгие годы существовала канонизированная версия — большевистских вождей убивали эсеры. Версия следователя, что, возможно, Володарского убил один из шоферов (незаправленная машина, в которой он ехал, остановилась в нужном месте), осталась недоказанной, подозреваемого быстро расстреляли, не выяснив, стрелял ли он, а если стрелял, то с какой целью? Предложенная другом Канегиссера писателем Алдановым версия о том, что он стрелял в Урицкого из личных побуждений, подтверждается материалами следственного дела. На многие вопросы, поставленные Алдановым: с какой целью Канегиссера принимал Урицкий и разговаривал с ним по телефону, ведь он не всех принимал? почему Урицкий, по утверждению Алданова знавший, что на него готовится покушение и готовит его Канегиссер, ничего не предпринял для своей защиты, не арестовал поэта? как мог Канегиссер, по мнению его друга Алданова совершенно не умевший стрелять, с шести-семи шагов попасть в быстро идущего человека? — трудно дать исчерпывающий ответ. И, наконец, появилась версия Г. Нилова о том, что организовать синхронность выстрелов в Урицкого и Ленина 30 августа 1918 г. было под силу лишь ВЧК, выполнявшей указания борющихся между собой за власть большевистских лидеров. Он же отметил возможность того, что Канегиссер, как и Каплан, были подставными лицами, т. е. стреляли не они, а Ленину тогда «было выгодней закрыть глаза на обстоятельства собственного ранения, чем допустить раскрытие всей механики политической преступности». Нилов отмечал, что чистка архивов ВЧК навсегда унесла с собой тайну выстрелов лета 1918 г.

На все эти вопросы можно ответить лишь предположительно, поскольку, действительно, многие документы не найдены, не сохранились, были уничтожены. В следственном деле есть указания Канегиссера о его разговорах с Урицким по поводу освобождения его гимназического друга, ставшего заложником. Урицкий принял Канегиссера, зная его как поэта, а семью и дом — как место, где собиралась культурная элита. Слова Антипова о том, что Урицкий из донесений разведки знал, что Канегиссер готовит на него покушение, следственным делом не подтверждаются. Они вызывают сомнение и более похожи на обычный чекистский блеф: ЧК все знает (даже если не знает), ее предупреждений не послушались, и вот трагический результат. Этот имидж поддерживался ее работниками все годы. Если в следственных делах о выстрелах в Володарского и Ленина присутствуют имена других подозреваемых, нежели хрестоматийные, то в деле об убийстве Урицкого назван лишь один террорист — Леонид Канегиссер.

В последние годы сомнению подвергается еще один миф советской истории: под натиском фактов стала разрушаться версия о том, что в Ленина стреляла Фанни (Дора) Каплан. Хотя намного важнее выяснить не кто стрелял в вождя, а с какой целью, по чьему поручению? Что это было: действия фанатика или наемного, заказного убийцы?

Первое воззвание ВЦИК в связи с покушением на Ленина было подписано Свердловым и датировано 30 августа 1918 г., т. е. сразу же после выстрелов в вождя. В нем говорилось: «Несколько часов тому назад совершено злодейское покушение на тов. Ленина… По выходе с митинга тов. Ленин был ранен. Задержано несколько человек. Их личности выясняются. Мы не сомневаемся в том, что и здесь будут найдены следы правых эсеров, следы наймитов англичан и французов». Так были определены заказчики преступления: англичане и французы, правые эсеры. Для большевиков использовать случившееся в политических целях было необычайно важно. Гнев «народа» следовало направить на врагов, которым было выгодно убрать вождя, остановить «сердце революции».

Руководство ВЧК исходило из современной им политической обстановки. Чекисты полагали, что в связи с «заговором послов» и арестом Р. Локкарта организатором покушения могла выступить британская разведка. С целью выявления знакомства Петерс привел Каплан в камеру на Лубянке к арестованному британскому посланнику. Локкарт позже вспоминал: «В шесть утра в комнату ввели женщину. Она была одета в черное платье. Черные волосы, неподвижно устремленные глаза, обведенные черными кругами. Бесцветное лицо с ярко выраженными еврейскими чертами было непривлекательным. Ей могло быть от 20 до 35 лет. Мы догадались, что это была Каплан. Несомненно, большевики надеялись, что она подаст нам какой-либо знак. Спокойствие ее было неестественно. Она подошла к окну и стала смотреть в него, облокотясь подбородком на руку. И так она оставалась без движения, не говоря ни слова, видимо покорившись судьбе, пока за ней не пришли часовые и не увели ее. Ее расстреляли прежде, чем она узнала об успехе или неудаче своей попытки изменить ход истории». Каплан не признала Локкарта своим сообщником. Тогда стала активно разрабатываться версия о том, что покушение организовали правые эсеры.

Политическая конъюнктура в конце лета 1918 г. сложилась так, что левые эсеры к этому времени были разгромлены, их лидеры арестованы. Истеричная и больная Каплан заявляла многим о своем желании убить Ленина и приверженности идее Учредительного собрания. Может быть, поэтому один из арестованных вместе с ней, бывший левый эсер Александр Протопопов был, вероятно, расстрелян сразу же после ареста.

В конце лета 1918 г. наиболее опасным для большевиков был Восточный фронт республики, где военная удача сопутствовала народной армии созданного 8 июня 1918 г. в Самаре Комитета членов Учредительного собрания и поддерживавшему ее чехословацкому корпусу. К началу сентября бои шли в районе Казани, где красными руководил лично наркомвоен Л. Д. Троцкий. Потому во время допроса Петерс упорно пытался выяснить у Каплан, по чьему наущению она выполнила этот акт, кто стоял за ее спиной, кто ее сообщники, с какой парторганизацией она связана и т. д. И он, и другие следователи пытались своими вопросами предопределить ее ответы. Они не хотели верить в то, что Каплан — террористка-одиночка, они искали организацию и сообщников. Сообщения, помещаемые от имени ВЧК в газетах, были больше направлены на разжигание страстей и ненависти к врагам, дабы оправдать готовящееся постановление о красном терроре, чем поиск истины.

1 сентября 1918 г. Петерс от имени ВЧК опубликовал в «Известиях ВЦИК» сообщение: «Из предварительного следствия выяснено, что арестованная, которая стреляла в товарища Ленина, состоит членом партии социалистов-революционеров черновской группы… Она упорно отказывается давать сведения о своих соучастниках и скрывает, откуда получила найденные у нее деньги… Из показаний свидетелей видно, что в покушении участвовала целая группа лиц, так как в момент, когда тов. Ленин подходил к автомобилю, он был задержан под видом разговоров несколькими лицами…» Особо подчеркивалось, что в распоряжении ВЧК имеются данные, указывающие на связь покушавшейся с организацией, подготовлявшей покушение, и в этом направлении продолжается энергичное расследование, что «определенно устанавливается связь ее с самарской организацией».

Петерс сразу же попытался придать происшедшему большое политическое звучание, указав на «организацию» и самарский Комуч как главных виновников преступления. Однако от этих выводов пришлось тогда же отступить. «Известия ВЦИК» 3 сентября 1918 г. сообщали: «Каплан проявляет признаки истерии. В своей принадлежности партии эсеров она созналась, но заявляет, что перед покушением будто вышла из состава партии». Но в протоколах допросов Каплан такого признания нет. В них тому же Петерсу она заявила о сочувствии Учредительному собранию, Чернову, но ничего о своем членстве в эсеровской партии. Не удалось тогда ВЧК установить и связь Каплан с какой-либо организацией; расстреляна была она одна, остальных арестованных по этому делу (ее сокаторжанок, женщин, беседовавших с Лениным во время выстрелов, и др.) освободили за отсутствием состава преступления. Неизвестно, на каком основании появилось утверждение Петерса о деньгах, найденных у Каплан. В следственном деле о Каплан нет официально оформленного протокола произведенного у нее обыска. Но в записке 3. Легонькой, произведшей личный досмотр арестованной и ее вещей, деньги не упоминаются. Вряд ли можно предполагать, что Петерс писал сообщение в газету и не знал о результатах обыска. Тогда остается лишь думать, что жесткий текст газетного извещения нужен был для нагнетания политического психоза против правых эсеров, воевавших тогда во имя Учредительного собрания с большевиками.

Следствие не доказало принадлежность Каплан к эсеровской партии, хотя это чекистское утверждение вошло во многие издания. На допросах Каплан называла себя социалисткой, но к «какой социалистической группе принадлежу, сейчас не считаю нужным сказать» (Скрыпнику); «Я стреляла в Ленина, потому что считаю, что он предатель, и считаю, чем дольше он живет, он удаляет идею социализма на десятки лет. Я совершила покушение лично от себя» (Дьяконову).

ЦК партии правых эсеров заявил о своей непричастности к покушению, ЦК партии левых эсеров 31 августа 1918 г. призвал в ответ на выстрелы в Ленина перейти к террору против «цитадели отечественного и международного капитала», а лидер левых эсеров, М. Спиридонова, хорошо знавшая Каплан по каторге, в письме, написанном в ЦК партии большевиков, упрекала Ленина за расстрел сокаторжанки.

Версия Петерса об эсеровской принадлежности Каплан, выдвинутая из конъюнктурно-политических соображений в начале сентября 1918 г., получила подтверждение на судебном процессе 1922 г. над лидерами партии правых эсеров. Дело Каплан было в основе обвинений партии правых эсеров в террористической деятельности. На следственном деле № 2162 надпись: «Составлено к процессу над ЦК партии правых эсеров в 1922 году и является приложением к т. 4 этого суда». Действительно, 18 мая 1922 г. заведующая следственным производством по делу правых эсеров Е. Ф. Розмирович, рассмотрев присланное из ГПУ дело по обвинению Каплан, принимая во внимание, что Каплан была правой эсеркой, постановила: «Считать дело Каплан вещественным доказательством при деле правых эсеров».

Однако участники процесса не были столь категоричны, и те правые эсеры, которые к тому времени еще не работали с ВЧК, всячески оспаривали утверждение о членстве Каплан в партии правых эсеров.

Рассмотрим показания на процессе 1922 г. только в той части, где они касаются Каплан и покушения на Ленина 30 августа 1918 г. Заметим лишь, что о возможности покушения на жизнь Ленина и Троцкий говорили не раз. Семенов в брошюре, изданной накануне процесса, рассказал о том, как эсеры в Москве готовили покушение на Ленина и Троцкого. «Особое значение, — писал Семенов, — я придавал в тот момент убийству Троцкого, считая, что это убийство, оставив большевистскую армию без руководителя, значительно подорвет военные силы большевиков… Покушение на Ленина я расценивал как крупный политический акт…» Он указал на свое знакомство в Москве с Каплан, которая после революции вошла в партию эсеров (хотя это в 1918 г. не удалось доказать Петерсу). Каплан произвела на Семенова сильное, яркое впечатление революционерки-террористки. Он даже предложил ей войти в свою группу и получил согласие. И тут же сообщал: «Представление о терроре у них (видимо, у членов группы. — А. Л.) было совершенно дикое. Они примерно считали возможным отравить Ленина и Троцкого, вложив что-нибудь в соответствующее кушанье, или подослать к ним врача, который привьет им опасную болезнь. Предполагалось, что исполнителем будет Фаня». По Семенову, покушение на Ленина готовили эсеры. Каплан встречалась с Д. Д. Донским, членом ЦК эсеровской партии, — следовательно, преступление санкционировалось ЦК (это было важно для судебного процесса 1922 г.). Более того, Д. Д. Донской и Е. М. Тимофеев, тоже члены ЦК партии с.-р., встречались с представителями французской военной миссии на квартире, где жила Каплан, т. е. в покушении были задействованы и интервенты…

Коноплева вспоминала, как она вместе с Каплан готовила покушение на Троцкого и осматривала дорогу, по которой тот ездил на дачу, и что выстрелы Каплан были санкционированы от имени ЦК партии эсеров А. Р. Гоцем и Д. Д. Донским.

В газетном варианте стенограммы и в сохранившихся многотомных следственных делах процесса Евгения Ратнер и Евгений Тимофеев, хорошо знавшие состав московской правоэсеровской организации, категорически отрицали членство Каплан в эсеровской партии и свое знакомство с ней.

Показания подсудимых эсеров противоречивы во всем, что касается Каплан, и к ним нельзя относиться с доверием, трудно предпочесть те или иные характеристики. Член боевой московской организации с.-р. И. С. Дашевский говорил о Каплан: «Она производила впечатление глубокой и чрезвычайно упорной натуры. Переубедить ее в чем-либо, что она для себя решила, было трудно». Д. Д. Донской о ней же: «Довольно привлекательная женщина, но, без сомнения, сумасшедшая и в дополнение к этому с различными недугами: глухота, полуслепота, а в состоянии экзальтации — полный идиотизм».

Обвинение лидерам партии правых эсеров в покушении на Ленина суд начал рассматривать 19 июля 1922 г., когда председательствующий Пятаков предоставил слово Семенову для изложения своей опубликованной версии. Многие выступавшие подвергли сомнению его главное утверждение — покушение совершено по указанию и с разрешения ЦК партии правых эсеров. М. Я. Гендельман, депутат Учредительного собрания и член ЦК ПСР, первым выразил сомнение в том, что К. А. Усов, боевик и приятель Семенова, отказался стрелять в Ленина без санкции ПСР и поручил это сделать Каплан. «В моей морали такое не укладывается». Он и Семенов сказали, что о намерении Каплан стрелять в Ленина знали Гоц и Донской. Гоц этого не подтвердил: «Никогда в беседе с Семеновым я не говорил ему о Фани Каплан как об истеричке. Я никогда Фани Каплан не знал, лично с ней не встречался, и поэтому я не мог ее так квалифицировать. Я никак не мог связать ее с именем Семенова, потому что не знал, какие могли существовать отношения и взаимоотношения между ним и Каплан. Поэтому, прочтя эту фамилию, я решил, что дело Фани Каплан — ее индивидуальное дело, которое она замыслила и выполнила». Далее Гоц выразил сомнение в том, стреляла ли в Ленина Каплан. Ведь при встрече с ним Семенов говорил, «что он тут ни при чем, что это дело одного из дружинников, который на свой страх и риск это делал, что Семенов никогда не говорил ему о своем знакомстве с Каплан. Подробности я узнал из брошюры, которую следователь Агранов мне предъявил и на которой есть клеймо — сфабриковано в Германии… Донской и Морозов говорили мне, что Каплан не имела никакого отношения к партии с.-р.», — подчеркивал Гоц. Из его показаний ясно, что Семенов знал, кто на самом деле стрелял в Ленина 30 августа 1918 г., но он в показаниях и брошюре назвал фамилию не «дружинника», а Каплан, тем более что ее не было к тому времени в живых.

Семенов, возражая Гоцу, заявил: «Здесь гражданин Гоц говорил, что мои показания — миф. Я считаю нужным заявить, что все показания гражданина Гоца и иже с ним — сознательная ложь…» И повторил написанное в брошюре утверждение, что покушение на Володарского было организовано с ведома Гоца. О Каплан и «дружиннике» не сказал ничего.

Донской удостоверил встречу с Каплан и Семеновым между 24–26 августа 1918 г. на одном из московских бульваров, заметив, что это была их единственная встреча. Он подтвердил, что Каплан говорила ему о своих террористических замыслах. Донской ответил: «Подумайте хорошенько». Донской настаивал на том, что поступок Каплан носил индивидуальный характер, что он предупредил ее, что если она займется террором, то будет вне партии. В октябре 1922 г. Донскому устроили очную ставку с Фаней Ставской. Последняя заявила, что знала Каплан по работе в Симферополе, что встречалась с Донским в Москве и тот сообщил ей о готовящемся покушении, которое не было предотвращено. Донской с мрачным юмором заметил, что действительно разговаривал со Ставской и «тогда еще имел основания ей верить как подруге Каплан» и что он в присутствии Семенова пытался отговорить Каплан, но не смог этого сделать.

Донской заметил, что после покушения, о котором он узнал на следующий день из газет, начался разгром в партийной среде на легальных и полулегальных квартирах, что именно он написал обращение о том, что партия правых эсеров не имела отношения к покушению. После этого Донской сказал, что Каплан стреляла как частное лицо, и сделал выговор Семенову за то, что тот дал ей револьвер.

Эти показания Донского не были приняты во внимание, и в обвинительном заключении утверждалось, что именно он дал Семенову санкцию на производство террористических актов против Ленина, Троцкого, Володарского, Зиновьева и Урицкого.

Обвинение на процессе поверило не Донскому и Гоцу, а Семенову, Коноплевой, Дашевскому и другим, показания которых оправдывали сам судебный процесс. В обвинительном заключении не ставилось под сомнение, что покушение на Ленина произвела Каплан, и более того, «Каплан имела санкцию от имени Бюро ЦК на производство террористических актов против деятелей советской власти». Тогда, в 1922 г., судебным разбирательством и решением было подтверждено то, что не успели, не смогли или не захотели сделать чекисты в начале сентября 1918 года.

Однако стенограмма правоэсеровского процесса 1922 г. и представленное чекистами следственное дело о покушении на Ленина оставили открытым вопрос о том, была ли Каплан членом партии эсеров, более того, стреляла ли она?

В показаниях главных обвинителей Семенова и Коноплевой, бывших эсеров, с октября 1918 г. сотрудничавших с ВЧК и ставших в 1921 г. большевиками, много лжи и фальши. Это они придумали миф об отравленных пулях, террористической группе под руководством Каплан, это они на правоэсеровском процессе не могли ответить на прямо поставленные вопросы, и не потому, что не знали на них ответа, а потому, что этот ответ не вписывался в заранее подготовленный сценарий. Так, Семенов ничего по существу не мог ответить Гоцу, утверждавшему, что Каплан непричастна к выстрелам в Ленина и напомнившему Семенову его же сообщение о том, что это сделал «дружинник». Кто был этот дружинник? Расстрелянный 30 августа 1918 г. Протопопов или фигурировавший в книге Семенова и на процессе Василий Алексеевич Новиков (1883–1937), который позже станет еще одним автором легенды о встрече с Каплан в 1932 г. в свердловской тюрьме?

Ведь на процессе желание некоторых бывших эсеров все «свалить» на Каплан было столь тенденциозным, что доходило до курьезов. Когда Евгения Ратнер попросила Дашевского, уверявшего о знакомстве с Каплан, описать ее внешность, тот затруднился это сделать, хотя до этого утверждал, что именно он познакомил Семенова с Каплан.

Обвинительное заключение Верховного революционного трибунала ВЦИК РСФСР летом 1922 г. с утверждением о том, что Каплан была членом партии правых эсеров и стреляла в Ленина именно она, было основано на свидетельских показаниях, подтверждавших этот вывод. Вещественных доказательств не было. Свидетельские показания, утверждавшие обратное или выражавшие сомнение, не были приняты во внимание.

В качестве документального доказательства фигурировало следственное дело Каплан. Это дело под № 2162 хранится в архиве бывшего КГБ на Лубянке в Москве. В нем всего 124 листа, фотографии Каплан, здания завода Михельсона, где происходил митинг 30 августа 1918 г., отметка, что автомобиль Ленина находился от здания на расстоянии 9 саженей, мандат А. Я. Беленького, кому было поручено забрать «арестованных, стрелявших в тов. Ленина, из Замоскворецкого комиссариата». В деле — протоколы допросов Каплан, знавших ее людей, свидетельские показания. Вел следствие по поручению Свердлова член ВЦИК В. Э. Кингисепп. Свидетельские показания датированы с 30 августа по 5 сентября, основные свидетели С. К. Гиль, шофер машины Ленина, и С. Н. Батулин, помощник военного комиссара 5-й Московской советской пехотной дивизии, давали показания дважды. Все свидетели утверждали, что стреляла женщина, зная, что Каплан арестована и призналась, но ни один не мог подтвердить, что стреляла именно Каплан.

Среди исследователей явственно выделились те, кто традиционно уверял, что в Ленина стреляла эсерка Каплан, и те, кто полагал, что Каплан не была эсеркой и не стреляла в Ленина. Анализ следственного дела Каплан и стенограммы обсуждения этого вопроса во время судебного процесса над лидерами правых эсеров в 1922 г. позволяют признать близкой к истине вторую версию. Каплан же была «подставлена» организаторами покушения, знавшими ее многие высказывания о готовности убить вождя, предлагавшей себя в качестве исполнителя. Ее знали как больную женщину, истеричку, полуслепую, но верную традициям политкаторжан брать вину на себя. С этой точки зрения ее кандидатура удовлетворяла организаторов покушения: никого не выдаст, тем более никого не знает, но «примет удар на себя». Все знали лишь те, кто все организовывал, кто не дал завершить следствие, а позже из следственного дела выдрал часть страниц (последний раз дело прошнуровывалось в 1963 г.).

Ведь ныне известно, что Ленин и Свердлов в случае с царской семьей сделали все, чтобы не допустить открытого суда и возможности сохранить жизнь хотя бы детям Романовых. В сообщениях ВЧК той поры говорилось как минимум о шести-семи подозреваемых в покушении на Ленина, но широко известно лишь о расстреле Каплан. С. Ляндрес высказал предположение, что Каплан была послана заговорщиками на заводской двор как инвалид и без оружия для прикрытия действительного террориста.

По существующей официальной версии главными действующими лицами, организаторами покушения на Ленина были руководители правоэсеровской боевой группы Семенов, Коноплева и исполнительница Каплан. Эта версия в 1990-е годы подверглась сомнению со стороны историков и публицистов. 19 июня 1992 г. Генеральная прокуратура России, учитывая общественный интерес к делу о покушении на Ленина 30 августа 1918 г., по заявлению ульяновского писателя А. Авдонина начала проверку обоснованности расстрела Каплан. Рассмотрев материалы уголовного дела по обвинению Ф. Е. Каплан, прокуратура установила, что следствие в 1918 г. было проведено поверхностно, и вынесла постановление «возбудить производство по вновь открывшимся обстоятельствам». Новых обстоятельств не было, было недоумение многих, увидевших, сколь бездоказательно была уничтожена бывшая политкаторжанка. Что во время того трехдневного следствия не было проведено никаких экспертиз, в том числе и на предмет психического здоровья Каплан. Следствие ставило задачей установить: стреляла ли Каплан, каковы мотивы и судьба стрелявшей. Повторное следственное дело о вине Каплан в покушении на Ленина, начатое в 1992 г., было завершено спустя четыре года — в 1996 г. Следователь ФСБ РФ В. А. Шкарин, ведший это дело, в интервью корреспонденту «Московского комсомольца» Е. Лебедевой (7 октября 1998 г.) сообщил некоторые подробности. Он подтвердил заключение экспертов о том, что стреляли действительно из подброшенного после покушения «браунинга», что выстрелов было четыре, что обойма «браунинга» состояла из семи патронов, но восьмой патрон был в патроннике, что стрелял один человек. Заметим лишь, что нет данных о том, что Каплан когда-либо пользовалась оружием, и явно «браунинг» с полной обоймой и патроном в патроннике готовила к бою не она.

Ответ на вопрос, кто стрелял, выглядит в интервью следователя не столь убедительно. Свидетельства очевидцев, на которые он ссылается, мало что дают в этом отношении. Шофер Ленина С. К. Гиль заявил в показании, написанном 30 августа 1918 года, что после первого выстрела заметил женскую руку с браунингом, но была ли это рука Каплан? Батулин, задержавший Каплан, сообщил 5 сентября 1918 г., что «человека, стрелявшего в тов. Ленина, я не видел». Поэтому, когда следователь Шкарин утверждает, что «свидетели покушения, видевшие стрелявшую женщину в черной одежде, узнали ее в представленной им на следствии Фани Каплан», он явно лукавит. Ее видели только после задержания, но стрелявшего или стрелявшую не видел никто из тогда давших показания. Столь же неубедительно звучит и его заявление о том, что Ленин, наверное, был единственным человеком, который не мог видеть покушавшегося и поэтому его вопрос об убийце-мужчине был скорее стереотипен. Почему? Ведь Ленин энергично двигался и, по мнению доктора Б. С. Вейсборда поворот головы «спас его от смерти». Следователь заявил, что покушение совершила Каплан, так как «в ходе изучения дела и всех архивных фондов не установлено ни одного человека, на которого могло пасть подозрение». Подобный вывод может лишь удивить, поскольку он ничего не доказывает. Более того, с самого начала подозреваемых было несколько, в том числе и неизвестный «дружинник», на которого указывал, но не назвал Г. И. Семенов.

Видимо, корреспондента газеты также не убедили доводы следователя, и она обратилась за разъяснениями к начальнику отдела реабилитации жертв политических репрессий Г. Ф. Весновской, которая сообщила, что в соответствии с российскими законами человек может быть признан виновным только по решению суда. В сентябре 1998 г. редакция «Московского комсомольца» обратилась с заявлением в Генеральную прокуратуру с просьбой дать оценку материалам уголовного дела в отношении Каплан с учетом закона о реабилитации жертв политических репрессий. Чем завершилась работа по этому заявлению и будет ли суд, — мне неизвестно. Известно другое. Опубликованные газетные материалы о ходе расследования дела Каплан, с моей точки зрения, не дали убедительных доказательств ее вины в покушении на Ленина 30 августа 1918 г. Тогда же «Московский комсомолец» предложил версию захоронения останков Каплан не в Александровском, а в Тайнинском саду.

Среди тех, кто мог, кроме Каплан, стрелять в вождя, ныне называют Л. Коноплеву, З. Легонькую, А. Протопопова, В. Новикова. Согласно брошюре Г. Семенова именно Л. В. Коноплева, член эсеровской боевой группы, предложила в 1918 году «произвести покушение на Ленина» и одно время «мыслила себя исполнительницей». Но данных, подтверждающих это, нет. Есть другие — о ее вступлении в РКП(б) в 1921 г., разоблачении своих бывших коллег по партии в 1922 г., работе в 4-м управлении штаба РККА. В 1937 г. ее арестовали и расстреляли, а в 1960 г. реабилитировали. Она признавалась публично в организации покушения на Ленина, но как исполнительница не обвинялась.

З. И. Легонькая (1896—?), водитель трамвая, большевичка, участвовала в обыске Каплан, видимо, рассказывала об этом. В сентябре 1919 г. по доносу была арестована как «принимавшая участие в покушении на Ленина». Она быстро представила алиби о том, что в день покушения находилась на занятиях в инструкторской коммунистической школе красных командиров. Узнав о покушении на Ленина, побежала вместе с другими курсантами в военкомат Замоскворецкого района, где Дьяконов предложил ей участвовать в обыске Каплан.

Следы А. Протопопова после 6 июля 1918 г. теряются. Ясно, что в августе 1918 г. он не был «высокопоставленным сотрудником ЧК», а скорее всего был арестован или находился «в бегах». Его имя возникло в связи с тем, что, согласно официальному сообщению, 30 августа 1918 г. было «задержано несколько лиц». Одним из них был Протопопов. В. А Новиков в брошюре Семенова называется эсером, помогавшим Каплан осуществить покушение. Во время пристрастного допроса в НКВД в декабре 1937 г. Новиков признался лишь в одном: он показал Каплан Ленина, а сам во двор завода не заходил и ждал «результатов» на улице.

С. В. Журавлев, автор биографического очерка о Г. И. Семенове, пишет, что 7 октября 1937 г. на закрытом заседании военной коллегии Верховного суда СССР, рассматривавшем дело, Семенов сказал правду, назвав себя организатором покушения на Ленина, «перед смертью» он признался. Поэтому, заключает Журавлев, «можно считать окончательно установленным, что убийство Володарского и покушение на Ленина в 1918 году имели место и были подготовлены именно группой эсеров-боевиков во главе с Семеновым». Думаю, что это не окончательный вывод. Семенов писал об этом в брошюре, говорил публично на процессе 1922 года. Он повторил это и в 1937 году, возможно, рассчитывая на то, что поскольку это признание сохранило ему жизнь в 1922 г., то, наверное, сохранит и сейчас. Ведь признался он в этом до вынесении приговора о расстреле.

Более осторожны в своих заключениях С. А. Красильников и К. Н. Морозов, когда говорят не о боевом отряде эсеров Семенова в 1918 г., а о группе рабочих из петроградских дружин и нескольких революционерах-интеллигентах, которые занимались подготовкой террористических актов и проведением экспроприации. Они убеждены, что текст брошюры Семенова был инспирирован властями для успешного завершения процесса, и отметили множество фальсифицированных данных. В комментариях составители сборника документов «Судебный процесс над социалистами-революционерами (июнь — август, 1922 год)» попытались ответить на вопросы о том, существовал ли в реальности отряд Семенова, в какой степени руководство партии эсеров несет ответственность за террористические акты членов этого отряда против советского руководства? Действительно ли Каплан стреляла в Ленина, или это был какой-то другой террорист? Была ли Каплан террористом-одиночкой или выполняла поручение? Ответы на эти вопросы неоднозначны. Авторы комментариев правы, утверждая, что в ходе процесса 1922 года ни Семенову, ни Коноплевой, ни обвинению не удалось доказать факт дачи Гоцем и Донским санкции ЦК ПСР на террористический акт против Ленина. Трудно не согласиться с ними и в том, что в дискуссии о том, стреляла ли Каплан, сложилась патовая ситуация. Веских доказательств и свидетельств в пользу того, что стреляла она — нет. Но она принимала участие в этом покушении в каком-то ином качестве. Наверное, во дворе завода находились и другие боевики, кроме Каплан и Новикова. Оценка трагической фигуры Каплан, по мнению составителей названного сборника, со временем подвергнется такому же пересмотру, как «подверглось пересмотру отношение к недавнему кумиру нашего общества, на которого она подняла руку».

Итак, можно утверждать, что о покушении на Ленина 30 августа 1918 года нам по-прежнему известно немного. Фактами стали выстрелы в него и ранение, неоспоримыми доказательствами — две пули и «браунинг», из которого стреляли. Вопрос о том, кто стрелял, остался на версионном уровне. На таком вариативном уровне находится и определение возможного заказчика преступления.

В ходе следствия в 1918 и 1922 годах искали организаторов преступления среди правых эсеров и представителей Антанты. Доказать связь Каплан с ними не удалось, согласиться с тем, что покушение совершил террорист-одиночка, — трудно. Поэтому ныне отдельные исследователи в качестве рабочей гипотезы выдвинули другую, противоположную первой, версию: покушение стало возможным вследствие «кремлевского заговора», в котором были замешаны председатель ВЦИК Я. М. Свердлов и в какой-то мере Ф. Э. Дзержинский. Наиболее полно эта версия представлена в работах Ю. Г. Фельштинского.

Россиянам многие годы внушали идею о монолитности большевистского руководства, хотя репрессии против многих его представителей, особенно в 1930–1940-х годах, сильно поколебали эту веру. В 1960–1980-х гг. ряд политиков и историков выступили с разъяснениями о делении советской истории на «хорошую» при Ленине и «плохую» при Сталине и что монолит большевизма был неколебим при первом вожде. В девяностых годах историки поняли, что поделить историю страны даже оценочно нельзя, она едина. Борьба в стране за власть велась различными группировками всегда: и при большевиках, и сейчас, в постсоветское время.

Политическое основание для кремлевского заговора в конце лета 1918 г. имелось. Положение правящей партии к тому времени становилось критическим: численность РКП(б) уменьшилась до 150 тыс. человек, крестьянские мятежи, рабочие забастовки и военные неудачи свидетельствовали о возможности потери власти. Выборы в местные Советы в июне — августе уменьшили число большевиков в них по сравнению с мартом 1918 г. с 66 % до 44,8 %. Подобная ситуация вызвала у большевистской элиты стремление любыми способами укрепить свое пошатнувшееся положение. Настроение того времени охарактеризовал Троцкий в разговоре с германским послом В. Мирбахом: «Собственно, мы уже мертвы, но еще нет никого, кто мог бы нас похоронить».

О кризисе в большевистской властной структуре лета 1918 г. известно намного меньше, чем о таковом во время подписания Брестского мирного договора, но сам факт убийства Урицкого и покушения на Ленина — в известном смысле свидетельство этого.

Во время заключения Брестского мирного договора с Германией (март 1918 г.) все лидеры большевизма, в том числе и Ленин, исповедовали идею мировой революции. Но для Ленина тогда было важнее сохранить власть большевиков в стране, поэтому ради этого он был готов заключить мир — на унизительных условиях, с оставлением больших территорий, выплатой контрибуций и т. д. В данном случае прагматическое решение взяло верх над идеологией. Среди противников подписания Брестского договора были те, кто мыслил категориями мировой революции (Н. И. Бухарин, Ф. Э. Дзержинский и др.), те, кто полагал, что следует затянуть подписание мира, надеясь тем самым на скорые революции в европейских странах, особенно в Германии (Л. Д. Троцкий и др.). Обстановка была настолько серьезной и критической, что в качестве последнего аргумента в случае отказа от подписания мирного договора Ленин пригрозил собственной отставкой. Справедливости ради отметим, что тогда Ленина поддержал Свердлов, но голосование в ЦК РСДРП(б) он выиграл одним голосом Троцкого.

По наблюдениям Ю. Фельштинского, с конца лета 1918 г. на фоне кризиса советских властных структур и роста недоверия к ним со стороны населения начинает усиливаться влияние Свердлова с одновременным падением авторитета Ленина. Именно в это время большевики начинают ликвидировать оппозицию: в июне — запрет на участие в работе Советов меньшевикам и правым эсерам, в июле — разгром и изгнание с правящих должностей левых эсеров. В стране стала устанавливаться однопартийная система. Тогда же активно стала подвергаться критике позиция Ленина на сохранение перемирия с Германией. Достаточно вспомнить убийство германского посла В. Мирбаха (июль 1918 г.) в Москве и растущие антигерманские настроения. Ранение Ленина на какое-то время отстраняло его от власти и поставило перед ним вопрос о почетном уходе из жизни смертью Марата.

К лету 1918 г. в руках Свердлова была вся партийная и советская власть. Он был председателем ВЦИК и секретарем ЦК РКП(б), именно он рекомендовал и утверждал ведущие партийно-советские кадры и относился, по характеристике Троцкого, к тем властным людям, которые всегда знают, чего хотят, и добиваются реализации своих решений. По словам Троцкого, Свердлов пытался придать президиуму ВЦИК политическое значение, и на этой почве у него возникали трения с Совнаркомом и отчасти с Политбюро. Он же отмечал, что в решении политических вопросов Свердлов предпочитал обращаться за советом к Ленину, в решении практических вопросов — Сталину. Это он открывал Учредительное собрание и руководил его разгоном, предлагал при помощи оружия отбирать хлеб у крестьян (май 1918 г.) и был за резкое усиление красного террора, мало чем в этом отношении отличаясь от Ленина. Он занимался и подбором чекистских кадров. Это по его настоянию 19 мая было заслушано сообщение Дзержинского «о необходимости дать в Чрезвычайную комиссию ответственных товарищей, могущих заменить его». И опять-таки Свердлову было поручено поговорить о переходе на работу в ВЧК с Лацисом, Яковлевой и Стуковым. В августе 1918 г. стал вопрос о возвращении Дзержинского на пост председателя ВЧК, с которого он ушел после участия чекистов в левоэсеровском выступлении (начало июля 1918 г.). Дзержинский был вместе с Бухариным при обсуждении мирного договора с Германией, позже вместе со Сталиным против ленинской позиции о Грузии. Вполне вероятно его объединение со Свердловым в перераспределении власти, наметившемся летом 1918 г. Большевистская элита вкусила власти за примерно годичное правление и брала пример со своих лидеров, не стеснявших себя никакими ограничениями, дабы ее не потерять.

О признаках кризиса власти в Москве сообщали тогда и германские дипломаты. После убийства левыми эсерами германского посла в Москве графа Мирбаха его сменил Карл Гельферих. В течение недели придя к заключению о том, что положение большевиков безнадежно, он покинул Россию, посоветовав германскому правительству искать других союзников. Тогда вновь в головах германских генералов возникла идея об интервенции и захвате Петрограда. В Москве осталось генеральное консульство, которое занималось эвакуацией немецких подданных и военнопленных. Возглавлявший консульство Герберт Гаушильд (1880–1928) писал 16 сентября 1918 г. германскому канцлеру о разгуле террора в Советской России и о расколе московского правительства. На панические настроения в Москве в начале августа 1918 г. указывал Альфонс Пакет, оставивший записи о своем пятимесячном пребывании в столице.

Винфрид Баумгарт, посвятивший свои работы исследованию немецкой восточной политики в 1918 г. и отдельно миссии графа Мирбаха, на основе документов германского МИДа написал о переводе в августе 1918 г. «значительных денежных средств» из Советской России в швейцарские банки, о том, что многие большевистские руководители просили тогда для своих семей дипломатические паспорта (14 августа 1918 г.). По его мнению, в июле — августе 1918 г. «воздух Москвы был пропитан покушением как никогда».

Специалисты по истории эсеровского террора в России полагают, что не только кадровый состав, но и сама технология покушения на Ленина с точки зрения предшествующего опыта боевой эсеровской организации не выдерживают критики. Руководители эсеровских боевых организаций с начала XX в. предпочитали пистолетным выстрелам бомбометание в субъект покушения. Они полагали, что осуществить такое покушение в 1918 г. было неизмеримо проще и легче, чем до революции, так как намного снизилась квалификация сыскных и филерских кадров; охраны у Ленина почти не было (он приехал на завод Михельсона только с шофером Гилем), определить машину Ленина было несложно, как и маршрут передвижения. Если бы ЦК ПСР решил осуществить убийство Ленина, то при помощи двух-трех метальщиков бомб это было бы сделано с первой попытки. Но они понимали, что только удачное покушение посеяло бы панику среди правящей большевистской элиты, а сорвавшаяся попытка или ранение Ленина создали бы для большевиков повод для ужесточения карательной политики и ослабления позиции эсеров, что и произошло на самом деле. Если покушение организовали не эсеры, то кто?

Заметим, что из шести известных протоколов допроса Каплан ею подписано только два. Из протоколов явствует, что покушение осуществила она одна, действуя из идейных побуждений: «Существование» Ленина «подрывало веру в социализм». Множество пробелов в ведении следствия в 1918 г., отсутствие конкретных данных о завершении следствия в 1996 г. оставляют надежду на открытый суд по этому делу, где свои сомнения и версии могли бы высказать юристы и историки и было бы принято взвешенное решение по вопросу, до сих пор волнующему общественное мнение.

Пока же ясно одно: в 1918 году происходило распятие символов власти или тех, кто стал знаком национального позора. Таковым многие тогда считали посла Германии в Москве графа Мирбаха.

Убийство Мирбаха

Германское посольство во главе с графом Вильгельмом фон Мирбахом (1871–1918) прибыло в Москву 23 апреля 1918 г., и сразу же Мирбах стал объектом враждебного отношения к себе со стороны патриотов, не желавших смириться с грабительскими условиями Брестского договора с Германией, изменой союзникам по участию в войне. Он вызвал неприязнь антисоветской и антибольшевистской оппозиции, а также тех представителей правительственных партий (левые эсеры и левые коммунисты), кто активно выступал против заключения сепаратного мира с Германией и был сторонником разжигания всемирной революции пролетариата. Все это вкупе с обшей нестабильной обстановкой в России делало продолжительность дипломатической деятельности графа непредсказуемой.

Действительно, Мирбах пробыл в России недолго: 47-летний граф 6 июля 1918 года подвергся вооруженному нападению, был смертельно ранен и скончался в 3 часа 15 минут того же дня. Убийцы стали известны тогда же: Яков Блюмкин и Николай Андреев, сотрудники ВЧК, мотивы террористического акта дискутируются до сих пор. Версий две: Мирбах был убит левыми эсерами с целью спровоцировать войну между Германией и Советской Россией; убийство посла было совершено большевиками с целью разгромить партию левых эсеров и установить однопартийную диктатуру в стране.

Первую версию обосновывала и защищала советская историография. Главными аргументами были ленинские оценки, обвинительное заключение Верховного трибунала при ВЦИК (16 ноября 1918 г.), показания лидеров партии левых эсеров, прежде всего М. А. Спиридоновой, покаяния Блюмкина. Вторую версию представляла зарубежная историография, результаты аргументации которой наиболее полно представлены в работах Ю. Г. Фельштинского.

Аргументация каждой из версий основана на различной трактовке выборочных публикаций документов, собранных в «Красной книге ВЧК» (М., 1920. Кн. 1; М., 1989. Кн. 1. Изд. 2-е). Официальные советские документы, воспоминания и левоэсеровские публикации были составлены созданной 7 июля 1918 г. Особой следственной комиссией Совнаркома (нарком юстиции П. И. Стучка, следователь Верховного революционного трибунала при ВЦИК В. Э. Кингисепп и председатель Казанского Совета Я. С. Шейнкман). 19 томов материалов этой комиссии озаглавлены «О мятеже левых эсеров в Москве в 1918 г. и об убийстве германского посла Мирбаха». Вначале у членов комиссии не было сомнения, что левые эсеры организовали мятеж в Москве и убили германского посла с целью дестабилизации обстановки и захвата власти. Эта следственная комиссия была расформирована 9 сентября 1918 г., так и не завершив своей работы. Оставленные ею материалы не дают оснований для подтверждения той или иной версии, они оставили множество вопросов, на которые и ныне трудно ответить.

Среди этих вопросов множество частных, таких, как выяснение роли в убийстве Мирбаха заместителя Дзержинского по ВЧК с января 1918 г. левого эсера В. А. Александровича. Неясно, почему именно он был столь быстро, в ночь с 7 на 8 июля 1918 г., расстрелян после краткого допроса и беседы с Петерсом? Вместе с ним были расстреляны 12 бойцов из отряда ВЧК, которым командовал Д. И. Попов. Но Александрович был единственным членом ЦК партии эсеров, который был расстрелян и непричастность которого к убийству Мирбаха показывали Дзержинский и Петерс, Спиридонова, Блюмкин и Мстиславский. Остались и многие иные дискуссионные вопросы.

Однако осталось неоспоримым: 6 июля 1918 г. было совершено политическое убийство, причем покушавшиеся были убеждены в своей безнаказанности. Блюмкин писал в показаниях: «Меня не покидала все время незыблемая уверенность в том, что так поступить исторически необходимо, что советское правительство не может меня казнить за убийство германского империалиста». И его действительно не казнили, а амнистировали, и он вновь сделал блестящую чекистскую карьеру.

Среди объяснений причин убийства посла есть и такое: Мирбах был убит Блюмкиным, потому что знал о получении Лениным немецких денег. Эта версия не была поддержана исследователями, не было найдено ни одного документа, свидетельствовавшего о причастности Ленина к теракту. Но то, что лидер большевиков лучше всех других использовал создавшуюся ситуацию в политических целях, — неоспоримо.

Обстановка летом 1918 г. была весьма критической для правящей партии. По оценке советника германской миссии в Москве доктора К. Рицдера, она представлялась к 4 июня 1918 г. так: «За последние две недели положение резко обострилось. На нас надвигается голод, его пытаются задушить террором. Большевистский кулак громит всех подряд. Людей спокойно расстреливают сотнями… Не может быть никаких сомнений в том, что материальные ресурсы большевиков на исходе. Запасы горючего для машин иссякают, и даже на латышских солдат, сидящих в грузовиках, больше нельзя полагаться, не говоря уже о рабочих и крестьянах. Большевики страшно нервничают, вероятно, чувствуя приближение конца, и поэтому крысы начинают заблаговременно покидать тонущий корабль».

Убийство Мирбаха произошло в начале работы 5-го Всероссийского съезда Советов. Партийность делегатов съезда — 773 коммуниста и 353 левых эсера — свидетельствовала, по сравнению с предшествовавшими съездами, о падении влияния большевиков. Средневолжские губернии, где полыхала гражданская война, были представлены на съезде 27 большевиками и 33 левыми эсерами. Большевистское руководство понимало, что его спасение — в создании экстремальных условий, в избавлении от всякой оппозиции, в установлении диктатуры как единственной возможности удержания власти. Потому была использована война на Волге с комучевцами и чехословацкими легионерами, потому выстрелы в Мирбаха привели к разгрому партии левых эсеров, единственной тогда легальной организации в политической борьбе за доверие масс.

События, происшедшие в Москве 6 июля 1918 г., представляются ныне хорошо кем-то срежиссированным спектаклем. Мирбах был убит не только левым эсером, а советским служащим, занимавшим высокий пост в ВЧК. Однако вскоре второе было забыто, а первое использовалось, и весьма целеустремленно и организованно, для предания одной из правительственных партий остракизму. Вряд ли можно говорить о левоэсеровском мятеже в тот день, скорее это были 24 часа трагического финала партии, решившей бороться за власть с большевиками. Они оборонялись, а не наступали. Они задержали 27 большевиков, в том числе и Дзержинского, и никого не расстреляли. Большевики на следующий же день начали расстрелы. По воспоминаниям Мстиславского, А. И. Рыков, ведший переговоры с фракцией левых эсеров, делегатов 5-го съезда Советов, недвусмысленно их предупредил — все они не народные избранники, а заложники за тех коммунистов, которые арестованы отрядом ВЧК Попова. «И если с ними что-нибудь случится…» Рыков недоговаривал. Но и не надо договаривать: ясно…

Тогда же большевики, дабы оправдать свои действия, назовут случившееся антисоветским мятежом, и это определение на долгие годы прочно войдет в советскую историографию, левые эсеры будут все обвинения в свой адрес отвергать. Они одобряли и признавали свое участие в убийстве Мирбаха, а в антисоветском мятеже — нет. 4 августа 1918 г. в Москве состоялся 1-й Совет партии левых эсеров. Его открытию предшествовало заявление во ВЦИК заключенных на кремлевской гауптвахте левых эсеров Саблина, Измаилович и др.: «Мы, члены партии левых с.-р., арестованные после террористического акта над послом германского империализма, требуем немедленного приведения над нами смертного приговора, который, очевидно, входит в план действий правительственной партии». Арестованные возмущались оскорбительным отношением к ним, находящимся в заключении без предъявления обвинения. Тогда же они подготовили проекты резолюций Совета партии по различным вопросам, в том числе заявили, что «принципиально приемля террор, Совет полагает, что террор может стать оружием борьбы партии лишь в том случае (и с того момента), если бы условия политической обстановки пресекли возможность легальной работы в массах», и решительно протестовали против клеветы о том, что будто бы левые эсеры восстали против советской власти и хотели свергнуть большевиков вооруженным путем.

Восторжествовало мнение победителей. Разгром партии левых эсеров, бывших соратников, посмевших стать в оппозицию, был завершен довольно быстро. Вывод о том, что никакого антисоветского восстания левых эсеров тогда не было и не могло быть, а была лишь вооруженная защита отрядом ВЧК членов ЦК партии левых эсеров от возможной расправы за взятие ими на себя ответственности за убийство Мирбаха, только в последнее время стал утверждаться в российской историографии. «Было бы, пожалуй, неверным… обвинять только одну из противоборствующих сторон. И ленинцы, и члены ЦК левых эсеров равным образом оказались не в состоянии разглядеть историческую перспективу, предугадать грядущую за установлением однопартийной системы диктатуру личности, похоронившую и тех, и других», — пишет Я. В. Леонтьев.

И. И. Вацетис, командир латышской дивизии, руководивший военным разгромом отряда ВЧК, т. к. гарнизон Москвы заявил о своем нейтралитете, увидев в происходящем лишь межпартийную склоку, оставил несколько вариантов своих воспоминаний о событиях 6–7 июля 1918 г. в Москве. Им вряд ли можно доверять, они излишне политизированны и неточны. В первых вариантах воспоминаний Вацетис хотел преувеличить силы и возможности «мятежников» и оттенить свои заслуги. Это он назвал число противников в 2000 штыков, 8 орудий, 64 пулемета, 4–6 бронемашин. Но когда следственная комиссия стала составлять список лиц отряда ВЧК, которые в тот момент принимали какое-либо участие в защите левоэсеровского руководства, то их оказалось всего 174 человека.

В воспоминаниях, написанных по предложению Ворошилова в конце 20-х годов, Вацетис обнаружил в Москве 6–7 июля не только левоэсеровское, но и троцкистское восстание, которого, разумеется, не было. Судьба Вацетиса, как и всех остальных действующих лиц, участников конфронтации 6–7 июля 1918 г. в Москве, сложилась трагично. Вацетис за свои действия получил денежное вознаграждение (пакет с деньгами ему вручил Троцкий), стал главкомом фронта, а затем и всеми вооруженными силами республики. Но, наверное, Ленин не мог забыть момент унижения, просьбы помочь ему и по крайней мере дважды в 1918–1919 гг. предлагал Вацетиса расстрелять. Его воспоминания не подтверждают наличия мятежа в Москве 6 июля 1918 г.

Тотальный террор

Проявления массового террора были в Советской России и до июля 1918 г.. Но только после разгрома партии левых эсеров, принятия Конституции РСФСР (10 июля 1918 г.) в стране стала устанавливаться полновластная диктатура большевиков, быстрыми темпами завершился переход к созданию республики «единого военного лагеря», готового к проведению тотального террора. Жертвами последнего стали, прежде всего, небольшевистские политические партии и организации, все слои населения. С лета 1918 г. из всех властных советских структур была удалена легальная оппозиция, репрессивный беспредел, получив государственную поддержку, перестал сдерживаться.

Левые эсеры с декабря 1917 г. сотрудничали с большевиками. До марта 1918 г. их представители были в правительстве наркомами земледелия (А. Л. Колегаев), юстиции (И. З. Штейнберг), почт и телеграфов (П. П. Прошьян), государственных имуществ (В. А. Карелин), городского и местного самоуправления (В. Е. Трутовский); без портфеля (В. А. Алгасов). После заключения мира с Германией они в знак протеста ушли из правительства и остались во ВЦИКе и советских учреждениях. Они, вместе с большевиками, ответственны за введение внесудебных репрессий, хотя Штейнберг и призывал наказывать только по решению суда. У Дзержинского не было претензий к работе своих заместителей, левых эсеров Александровича и Г. Д. Закса.

И все-таки это была партия, сотрудничавшая с большевиками и оппонирующая их действия. Левые эсеры протестовали против объявления всей партии кадетов «врагами народа» и их ареста (ноябрь 1917 г.). 14 июня 1918 г. левые эсеры голосовали на заседании ВЦИК против предложения об исключении правых эсеров и меньшевиков из Советов. Левые эсеры оставались приверженцами индивидуального, а не массового террора, в этом было их основное программное отличие от большевистской карательной политики.

Руководство левых эсеров понимало, что непопулярность действий большевиков к лету 1918 г. возросла, что возникла возможность стать первой из правящих партий в стране. Решительное сражение должно было состояться в парламентских формах на 5-м Всероссийском съезде Советов, где они резко выступили против создания в деревнях комбедов, реквизиций у крестьян хлеба продотрядами, аграрной и продовольственной политики большевиков. В их поступки в те дни вмешался случай — убийство Мирбаха, которое они приветствовали, полагая его смерть необходимой жертвой во имя разжигания мировой революции. Это была их вторая, доктринальная причина расхождения с Лениным, отражавшая реальную борьбу мнений в Советах. ЦК партии левых эсеров хотел сформировать на съезде новый состав Совнаркома. Незадолго до открытия съезда представители левых эсеров вступили в переговоры на эту тему с левыми коммунистами, также противниками брестских соглашений. По признанию Бухарина (1923 г.), они предложили делегации левых коммунистов (Бухарин, Дзержинский, Пятаков) создать «Правительство мировой гражданской войны и международной республики Советов», в котором не было места Ленину и Троцкому. Бухарин отказался. Ленин мог узнать от него или Дзержинского о планах левых эсеров и противопоставить ему свой замысел их разгрома. Он был беспощаден ко всем претендентам на его власть, и потому после июля 1918 г. левые эсеры, по сути, были лишены права быть на советской работе.

Ревтрибунал по «делу левых эсеров» начал слушание 27 ноября 1918 г. Из обвиняемых были лишь Спиридонова и Ю. В. Саблин. Они заявили, что недопустимо, когда одна политическая партия судит другую, что это прерогатива Интернационала, и отказались участвовать в процессе. Их приговорили к годичному тюремному заключению и через день амнистировали. Попытки Спиридоновой и ее сподвижников реанимировать жизнь партии успеха не имели.

Троцкий справедливо писал о монопольном положении большевистской партии и в первый год советской власти. Но был не прав, пытаясь обелить запрет оппозиционных партий обстоятельствами гражданской войны или тем, что оппозицию заменили фракции и группировки внутри самой РКП(б). Преследование небольшевистских партий продолжалось и после окончания гражданской войны, а фракции внутри РКП(б) до их закрытия на X съезде партии (март 1921 г.) спорили лишь о методах строительства государства диктатуры пролетариата и не ставили под сомнение саму возможность его существования.

Ленин не раз называл партию кадетов главной партией российской контрреволюции. Но с особой беспощадностью он, а затем Сталин преследовали социалистические партии меньшевиков и эсеров, видя в них враждебных большевикам конкурентов в борьбе за власть и влияние на население. В советской историографии длительное время их именовали соглашателями и противниками «научного социализма». Действительно, они были непоследовательны и нерешительны в июле — октябре 1917 г., когда имели реальную власть, но предпочли большевиков генералу Л. Г. Корнилову, стремящемуся стабилизировать ситуацию в стране. Будучи у власти, они повесили над Зимним красный флаг и широко использовали в пропагандистских целях определение «враг народа» для того, чтобы заклеймить буржуазию, различные «контрреволюционные» заговоры. Все это взяли на вооружение большевики, как и эсеровскую аграрную программу, чтобы взять власть. В силу амбициозной нерешительности меньшевики и эсеры не настояли на II Всероссийском съезде Советов на создании многопартийного правительства и не смогли воссоединить разрушенное до того социалистическое движение в России. Меньшевики и эсеры (за исключением левых) покинули съезд, и разрыв с большевиками вскоре превратился в вооруженную конфронтацию.

Политика большевистского руководства в годы гражданской войны по отношению к меньшевикам и эсерам после военного разгрома сторонников эсеровских правительств в 1918 г. состояла в разрешении легальной работы тем из них, кто признал законность деятельности Советов. Ленин вуалировал действительность, когда писал, что «по отношению к мелкобуржуазной демократии наш лозунг был соглашение, но нас заставили применить террор». Тактика террора была для него на первом месте, а соглашение касалось только тех, кто с ним соглашался или занимал нейтральную позицию по отношению к любым действиям большевиков. Одним из первых актов Дзержинского стал подписанный им ордер 18 декабря 1917 г. об аресте лидеров эсеровской и меньшевистской партии В. М. Чернова, Ф. И. Дана, М. И. Скобелева, А. Р. Гоца и других и предании их суду революционного трибунала. Подобные действия большевистских властей проявились повсеместно и особо усилились после решения ВЦИК об изгнании эсеров и меньшевиков из состава Советов (14 июня 1918 г.). Можно утверждать, что с этого времени началась систематическая ликвидация социалистических (небольшевистских) партий в России.

Эсеров арестовывали по подозрению в подготовке мятежей, меньшевиков — за «антисоветскую пропаганду». И тех и других часто заключали в концлагеря только за принадлежность к партии. Характерна в этом отношении судьба правых эсеров, собравшихся 5 декабря 1918 г. в Уфе (В. К. Вольский, Н. В. Святицкий, Н. А. Шмелев и др.). Бывшие активные деятели самарского Комуча заявили о прекращении вооруженной борьбы с большевиками. Деятельность этой группы была легализована, и осенью 1919 г. она превратилась в партию меньшинства эсеров (МПСР) с организациями в 25 губернских и 41 уездном центре страны. Бывший председатель самарского Комуча Вольский, выступая в июне 1919 г. на заседании IX Совета партии правых эсеров, оправдывал позицию раскола партии тем, что силы демократии «потерпели поражение со стороны двух диктатур. Очевидно, в процессах революции рождаются силы диктатур, но не уравновешенного народовластия». Вольский выступал на VII и VIII съездах Советов и говорил, что его партия, оказавшись меж двух диктатур, избрала большевиков, а не Колчака. Его не спасло от чекистского досье ни то, что он был депутатом Учредительного собрания, ни то, что он был делегатом всероссийских съездов Советов, ни его публичные заверения в лояльности правящей партии. 6 февраля 1922 г. в агентурном донесении ВЧК «обосновывался его арест тем, что будто бы во время выступления матросов в Кронштадте он их поддержал, а также „сочинил“ манифест Антонову, желая дать ему и его движению идейную основу». Доказательства не приводились, но 27 февраля 1922 г. Вольский был арестован, его допрашивала Вера Брауде и решила его этапировать в Уфу и Тамбов. Расследовать там его деятельность, а затем возвратить в ГПУ. Более никакой политической деятельностью Вольский не занимался. Участь руководителей партии эсеров и меньшевиков была схожей. Их судили или высылали, физически ликвидировали. Дожили до своей естественной смерти только те, кто уехал, оставшиеся почти все погибли.

В годы гражданской войны партии эсеров и меньшевиков раскалывались: одни вступали с большевиками в сотрудничество, другие оставались непримиримой оппозицией, третьи — отходили от политической деятельности. Отдельные группы и тех и других действовали легально, были и нелегалы. К концу гражданской войны многие из них вступили в РКП(б).

Большевики и меньшевики называли себя марксистскими партиями. Апология террора сближала большевиков более с эсерами, нежели с меньшевиками. В июне 1919 г. Мартов обнародовал меньшевистскую программу «Что делать?». В ней предполагалось реорганизовать работу революционных трибуналов на основе выборности судей, установить подсудность всех должностных лиц за нарушение законов, отказаться от террора «как системы управления, отменить смертную казнь, внесудебные расправы, предоставить нациям самоопределение, а казачьим областям самоуправление, дабы прекратить гражданскую войну». Эти призывы меньшевиков большевистским руководством не воспринимались. В конце марта — начале апреля меньшевики Н. Суханов, Н. Череванин и другие обратились в Совнарком и ВЦИК ç протестом против их ареста, обысков, перлюстрации писем, закрытия газеты «Всегда вперед». Они ссылались на то, что их партия легализована, что нет фактов их участия в забастовочном движении рабочих. На записке секретаря ЦК РКБ(б) Н. Крестинского Ленин написал: «Меньшевики подличают, и им надо за это сугубо набить морду».

Ленин и его соратники в годы гражданской войны пропагандировали «антисоветскую» сущность меньшевиков и правых эсеров. Они могли на время, из тактических соображений, легализовать их деятельность, поддержать отколовшиеся от них группы, но о соблюдении законов и постановлений не могло быть и речи в годы диктаторского правления. Их не могли убедить ни плодотворная работа представителей этих партий в советах и советских учреждениях, ни преследование и расстрелы меньшевиков и эсеров белыми генералами.

Учредительное собрание с его эсеро-меньшевистским большинством поддержало декреты советской власти о мире и земле. Документально невозможно доказать их антисоветскую деятельность в последующие годы. Они были против внутренней политики большевистского режима. Отсюда возникновение лозунга «За Советы без коммунистов». Большевики отождествляли свою деятельность с советами и выступления против них квалифицировали антисоветскими, что не соответствовало действительности. Это была фальсификация просоветских резолюций эсеров и меньшевиков, которая использовалась правящей партией для обоснования преследования социалистов. Последние протестовали и защищались как могли, особенно эсеры. Они не могли смириться с большевистскими реалиями. Поэтому на конференции (сентябрь 1920 г.) приняли решение о том, что «с современным режимом партия с.-р. будет бороться как с самой уродливой фальсификацией социализма, как с азиатски-деспотическим, проеденным насквозь бюрократическим и плохо замаскированным демагогией — государственным коммунизмом». В 1922 г. у арестованного правого эсера, члена группы «Народ», сотрудничавшей с большевиками, Н. В. Святицкого были изъяты написанные им рукописи по истории этой группы. В них, в частности, говорилось, что эсеры из этой группы помогали Красной Армии в борьбе с Колчаком и Деникиным. Но ВЧК расправилась с группой «Народ». И хотя Каменев и Рыков поддержали легализацию этой группы, фактически репрессии против ее членов не прекращались.

Тактика большевиков по отношению к анархическим группам мало чем отличалась от осуществляемой к эсерам и меньшевикам. Они использовали их как разрушительную силу в начале переворота и захвата власти, а затем систематически подвергали ликвидации: в апреле 1918 г. в Москве, после взрыва в помещении МК РКП(б) 25 сентября 1919 г. в Леонтьевском переулке. По данным переписи 1922 г., в РКП(б) вступили 633 бывших анархиста. Для многих из них жизнь закончилась в ГУЛАГе.

С кадетами большевики не заигрывали. Они их физически уничтожали, используя версии о заговорах, их антибольшевистские (антисоветские) признания на допросах. Созданные руководителями партии народной свободы организации «Национальный центр», «Союз возрождения» и другие были признаны в 1919 г. контрреволюционными и разгромлены. Ныне выяснилось, что члены этих организаций представляли в 1919 г. альтернативную большевикам программу экономического и политического возрождения России. По предложению руководителей «Национального центра» профессора-экономисты Л. Б. Кафенгауз и Я. М. Букшпан разработали программу восстановления в России частнокапиталистических отношений и свободного рынка. Но альтернативные планы большевикам не были нужны. В них они видели посягательство на их прерогативу диктовать стране и людям свою линию поведения и будущего устройства России.

Начало 20-х годов и введение нэпа усилило наступление большевиков на социалистические партии. Это было связано с утверждением однопартийной системы в стране, с ликвидацией политических соперников. Избавление от претендентов на власть происходило методом политической дискредитации противника (газетные разоблачения, открытый судебный процесс летом 1922 г. над лидерами партии правых эсеров), увеличением репрессивного подавления. 20 января 1921 г. ВЧК запрашивала московских чекистов: «…срочно сообщите цифрой, какое количество проверенных осведомителей имеете по меньшевикам, правым партиям, духовенству, религиозным сектам и анархистам». Проблема информации о внутренней жизни оппозиции особо интересовала чекистов и большевистское руководство. 11 июня 1922 г. Менжинский и Самсонов направили специальную телеграмму во все губЧК, предлагая под расписку о неразглашении ознакомить с ней секретарей губкомов РКП(б). Эта телеграмма настолько характерна для методов работы ВЧК той поры, что заслуживает публикации. В ней говорилось, что губЧК «как орган политической борьбы с буржуазными и социалистическими антисоветскими партиями должны опираться в своей повседневной борьбе на секретное осведомление. Несмотря на это, ряд губЧК занимаются мелочной оперативной работой, случайными мелочными ликвидациями тех или иных контрреволюционеров, оставляя в стороне гущу контрреволюции, т. е. партии и группы. Некоторые губЧК, не понимая основных задач и не имея секретного осведомления, очень часто не видят преступной работы наших врагов эсеров, меньшевиков, анархистов и белогвардейцев, которые у них на глазах подрывают устои советской власти, и совершенно неожиданно для себя такие губЧК вдруг оказываются перед лицом открытых восстаний, бунтов и мятежей. Такие случаи были с Тамбовской, Саратовской, Петроградской, Пензенской и другими губЧК. Все эти неожиданности объясняются единственно неумелой и небрежной постановкой секретно-осведомительной работы губЧК. ГубЧК должны помнить и не забывать того, что основной ее работой является политическая борьба с антисоветскими партиями через секретно-осведомительный аппарат и что, при отсутствии такового, отсутствует и губЧК как политорган данной губернии. В целях пресечения этого основного зла в работе губЧК ВЧК под личную ответственность предгубЧК и завсекретотделами предлагает: 1) В трехдневный срок со дня получения сего выработать конкретный план вербовки и насаждения секретного осведомления в недрах политпартий; 2) Не считаясь ни с какими склоками и условностями, перегруппировать сотрудников губЧК по работе таким образом, чтобы они приносили максимум пользы секретной работе губЧК по политпартиям; 3) Вербовка, насаждение и руководство осведомлением должно производиться под личным руководством предгубЧК, завсекретотделом и уполномоченного по политпартиям; 4) Осведомление по политпартиям должно вербоваться из рядов тех же партий, а не из числа беспартийных и коммунистов, кои могут быть только подсобниками и попутными осведомителями, а не осведомителями основными; 5) Никоим образом не стремиться к количеству осведомления, а к его качеству. Достаточно иметь два-три толковых осведомителя по той или иной партии, чтобы контролировать их действия; 6) Ни один осведомитель не может быть принят кем бы то ни было из сотрудников губЧК без санкции председателя ЧК и завсекретотделом;… 8) Все данные осведомления должны тщательно проверяться и подтверждаться при возможности теми или иными данными о нем немедленно… 9) Более или менее серьезные дела по политпартиям, основанные на данных крепкого осведомления, не могут ликвидироваться без санкции СО ВЧК, за исключением случаев, не требующих отлагательств; 10) Все губЧК в трехмесячный срок по выбранной в трехдневный срок программе должны закончить организацию по обзаведению у себя секретного осведомления по политпартиям согласно настоящему циркуляру; 11) Все предгубЧК и завсекретотделами, не успевшие в трехмесячный срок обзавестись секретным осведомлением, будут считаться бездеятельными; 12) По истечении шестинедельного срока губЧК должны прислать первый доклад на имя СО ВЧК о проделанной ими работе, второй доклад должен быть представлен не позднее 20 сентября сего года под ответственность предгубЧК».

Политический сыск в 1921 г. развернулся во всю мощь. ВЧК готовил судебные процессы над социалистическими партиями, требуя от своих сотрудников компромата на эсеров и меньшевиков. Осенью 1921 г. Ленину отправлялись перлюстрации писем Мартова и других лидеров оппозиционных партий. Приказ ВЧК 27 октября 1921 г. (№ 357) предписывал сотрудникам быть в курсе работы всех «противосоветских группировок», знать методы их деятельности, предлагать способы борьбы с ними. ЦК партии меньшевиков в открытом письме во ВЦИК (8 декабря 1921 г.) протестовал против «недопустимых и небывалых репрессий», когда без суда и следствия, только за членство в партии люди томятся в казематах и ссылаются с дальнейшим «заключением под стражу». В письме отмечался массовый характер незаконных действий властей.

В 1922 г. активизировались репрессивные санкции властей против эсеров и меньшевиков. В резолюции Всероссийской конференции РКП (б) 4–7 августа 1922 г. ставился вопрос о репрессиях не только по отношению к членам социалистических партий, но и тех, кто пропагандировал «контрреволюцию в науке». Приказом ГПУ 19 декабря 1922 г. регистрации в его местных учреждениях подлежали члены «антисоветских партий»: эсеры, меньшевики и анархисты. В периодике шла целенаправленная кампания, направленная на дискредитацию деятельности этих партий, инсинуирующая их связь с любыми антибольшевистскими акциями в России и за ее пределами. Одновременно начали на местах собираться конференции эсеровских и меньшевистских организаций, заявляющих о самороспуске. 18 марта 1923 г. собравшиеся в Москве делегаты-эсеры из 50 городов страны «признали партию с.-р. ликвидированной». Тогда же происходили и самороспуски меньшевистских организаций, изоляция их лидеров.

В борьбе за идеологическую монополию руководство РКП(б) беспощадно расправлялось и с религиозными конфессиями, существовавшими в России, прежде всего с самой мощной из них — православной церковью. Декретом Совнаркома 2 февраля 1918 г. церковь была отделена от государства, лишалась собственности и права ее приобретать. Духовенство протестовало, особенно против атеистических действий властей, террора по отношению к священнослужителям. 26 октября 1918 г. патриарх Тихон обратился с призывом к Совнаркому прекратить гражданскую войну. Воззвание последствий не имело. До 1922 г. в Советской России было закрыто более 600 монастырей. Общее число жертв среди духовенства и мирян, стоявших вне гражданской войны, с октября 1917 по конец 1921 г. превысило 10 тыс. человек. Сюда не входят те священники, которые погибли, находясь в рядах белого движения.

Репрессии против духовенства не ослабли и после того, как Тихон опубликовал 25 сентября 1919 г. послание «О прекращении духовенством борьбы с большевиками». Это было, по существу, одностороннее прекращение гражданской войны. Большевики ее продолжали.

В 1921 г. началась кампания по изъятию церковных ценностей под предлогом помощи голодающим Поволжья. Добровольные пожертвования священнослужителей не устроили тех, кто рассчитывал на все церковные богатства и их бесконтрольное использование. Протесты верующих приводили к кровавым расправам. Так произошло в Новгороде, где «революционная» толпа, науськанная атеистами, просто оторвала епископу голову, ворвавшись в храм во время богослужения; в Шуе, где красноармейцами было убито 4 и ранено 10 верующих. И все это делалось ради того, по словам Ленина, чтобы «взять в свои руки фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей», воспользовавшись голодом.

В 1922–1923 гг. было 1414 столкновений властей с верующими по поводу ограбления религиозных храмов, в результате чего погибли 2691 священник, 1692 монаха и 3447 монахинь. В ряде городов состоялись показательные судебные процессы над священнослужителями: в Петрограде более 80 обвиняемых — 4 смертных приговора, в том числе митрополиту Вениамину; в Москве — 54 обвиняемых — 11 казнено.

В 1923 г. был арестован патриарх Тихон. Тогда же 6-й секретный отдел ГПУ, возглавляемый Е. Тучковым, провел с так называемыми «обновленцами» (протоиереи А. Введенский, В. Красницкий и др.) раскол церкви, выделив из нее послушных властям служителей. Гонениям подверглось не только православие, но и мусульманство, иудаизм, буддизм и др. В первые же годы советской власти начали подвергаться разгрому мечети, кирхи, синагоги, молельные дома баптистов и др. Трагедия всех религиозных конфессий в России продолжалась и в последующие годы.

Одновременно, с 1918 г., стали преследоваться национальные движения, объявляемые властями сепаратистскими. Политика интернациональной ассимиляции вскоре превратилась правящей элитой в русификацию многонационального населения страны, а правящая партия — в национал-большевистскую.

По данным советских историков, с 1913 по 1920 г. численность рабочего класса в стране сократилась более чем вдвое: с 2 млн. 591 тыс. человек до 1 млн. 185 тыс. человек. Большевистское руководство представляло себя истинным защитником и выразителем интересов рабочего класса. Оно надеялось на «революционную сознательность» пролетариата, учитывая неприязнь передового класса к «буржуям», антисемитизм и антиинтеллектуализм («спецеедство»). Советское государство не было рабочим, учитывая незначительный удельный вес пролетариев в органах управления, в Красной Армии: в 1920 г. — 77,4 % крестьян, 14,9 % рабочих, 7 % служащих и учащихся и др.. Более того, жесткая государственная структура не щадила рабочих, пытавшихся бороться за свои права, как-то ограничить власть режима, выступающего от его имени.

В июне 1918 г. в Москве и Петрограде происходили рабочие митинги, на которых большевистское руководство обвинялось в ухудшении положения пролетариата. Это выразилось в отказе участвовать в выборах местных Советов или в выдвижении в них меньшевиков и эсеров. Тогда ЧК провела серию арестов рабочих, одновременно ВЦИК принял решение о недопуске социалистов в Советы. Тогда Петроградское бюро совета уполномоченных решило созвать всероссийскую рабочую конференцию. Вскоре Совет уполномоченных был властями распущен. Аресты рабочих и социалистов вылились в призыв 22 июня рабочих Обуховского завода к вооруженному выступлению. К ним согласились присоединиться матросы минной дивизии, расквартированной неподалеку. Однако введение отрядов кронштадтских матросов в район готовящегося выступления предотвратило его.

Провозглашение большевиками классового государства рабочих и крестьян не исключало репрессий против последних, если они в чем-либо посягали на властные функции правящей партии. 6–21 июля 1918 г. советская власть была свергнута в Ярославле. Город оборонялся от многих большевистских отрядов 16 дней: советские историки квалифицировали выступление ярославцев белогвардейским, подчеркивая руководство их действиями «Союзом защиты родины и свободы», организацией Б. В. Савинкова. Они отмечали, что в Ярославле было расстреляно несколько комиссаров и узники, пытавшиеся бежать с «баржи смерти». Расправа над побежденными в Ярославле была не менее устрашающей. По представлению ЧК было расстреляно 350 человек. По данным лейтенанта Балка, председателя комиссии по делам немецких военнопленных в Ярославской губернии, сразу же были расстреляны 429 человек, а всего с марта по ноябрь 1918 г. им была составлена картотека на 50 247 человек, расстрелянных органами советской власти в этой губернии. Подобное повторилось после прихода красных в Ижевск 11 ноября 1918 г., когда в течение дня было расстреляно около 800 человек, многие из которых были рабочие, чьи родственники ушли с народной армией Комуча к Колчаку.

С. П. Мельгунов назвал цифру в 4 тыс. рабочих, расстрелянных чекистами и красноармейцами в марте 1919 г. при подавлении забастовки в Астрахани. Он понимал, что возможны преувеличения, когда писал: «Допустим, что легко можно подвергнуть критике сообщение хотя бы с.-р. печати о том, что во время астраханской бойни 1919 года погибло до 4000 рабочих. Кто может дать точную цифру?.. Пусть даже она уменьшится вдвое. Но неужели от этого изменится хоть на йоту самая сущность?» Сущность была ясна — террор против рабочих, озабоченных своим тяжелым экономическим положением.

10 апреля 1919 г. в письме Ленину из Тулы представители советской власти сообщали о рабочей забастовке, вызванной нехваткой продовольствия, антисанитарными условиями труда, а главное — эсеро-меньшевистской агитацией. Выход из обстановки предлагался простой — усилить репрессии против эсеров и меньшевиков, недовольных рабочих. Антирабочая практика вызвала к концу гражданской войны появление «рабочей оппозиции» в РКП(б). Власти не доверяли никому, полагая, что «присматривать» нужно за всеми. 30 апреля 1921 г. Менжинский и Самсонов телеграфировали во все губЧК о том, что следует «принять меры к насаждению осведомления на фабриках, заводах, центрах губернии, совхозах, кооперативах, лесозаготовительных отрядах, деревне. К работе о постановке осведомления отнестись возможно внимательней, соблюдая все принципы конспирации». Для формирования корпуса осведомителей предполагалось использовать демобилизованных чекистов и красноармейцев, служивших во внутренних войсках. Так проводился в жизнь тотальный политический сыск, обосновывая нужность тотального террора, невзирая на классовое происхождение…

Абсолютное большинство рабочих не повысило свой социальный статус, хотя большевистские лозунги проповедовали элитность пролетариата. Карательная политика государства диктатуры пролетариата не исключала рабочих из числа подозреваемых и репрессируемых. Рабочие отвечали забастовками или формированием Ижевской дивизии, воевавшей под Красным знаменем на стороне Колчака. Более мощное сопротивление большевистскому режиму оказало крестьянство.

В экономически многоукладной России различные социальные группы крестьянства неадекватно реагировали на действия и программы белых и красных. Декрет о земле, принятый II съездом Советов, даровал крестьянам право работать на земле, но не распоряжаться ею. Потому линия фронта между губерниями России, вставшими на сторону или красных, или белых, часто совпадала с районами проживания бывших помещичьих крестьян (за красных, не хотели возвращения помещиков) и государственных крестьян (за белых, у них право работать на земле уже было).

Российская Вандея в принципе имела общие корни с французской конца XVIII столетия: крестьяне восставали против революции, которая будто бы и делалась ради них, доведенные ее лидерами до крайнего унижения и обнищания. Крестьяне финансировали гражданскую войну не только непомерными поборами, продовольствием и промышленным сырьем, но и своими сыновьями, составлявшими большинство красных и белых солдат. Выступления часто безоружных крестьян против произвола властей — это проявления народного сопротивления военно-коммунистическому режиму. Они жестоко подавлялись. Так же, как и всякие попытки крестьян распоряжаться результатами своего труда.

Данные о числе крестьянских выступлений в 1918 г. на территории Советской России противоречивы. Многие исходят из данных НКВД о том, что в 1918 г. было 285 крестьянских выступлений, а всего за время гражданской войны — более 400. На самом деле их было значительно больше. Среди основных причин, вызвавших антиправительственные крестьянские выступления, были насильственное ограбление крестьян, жестокие репрессивные меры властей по отношению к ним. Значение крестьянских выступлений тогда же определил Ленин: «Кулацкие элементы… составляли из себя главную и самую серьезную опору контрреволюционного движения в России». Квалифицировав их как «контрреволюционные», Ленин дал право их беспощадного подавления силой.

Крестьянская война с большевистским режимом была существенной частью гражданской войны. Жестокость по отношению к крестьянам превращалась в подобную же по отношению к властям и часто превосходила организованный «правительственный» террор. Это был российский бунт, жестокий и беспощадный. В подавлении, разгроме сотен тысяч представителей многонационального населения России, не принявших большевистского режима, участвовали части регулярной Красной Армии, особенно ее преторианцы, национальные соединения, лучшие полководцы той поры — M. Н. Тухачевский, И. П. Уборевич, В. И. Шорин и другие. Это было движение, по определению Ленина, более опасное для советской власти, чем Деникин, Юденич и Колчак, вместе взятые. Крестьянское возмущение было настолько сильным, что отмена продразверстки в ходе нэпа не сняла напряжения. Вплоть до конца 1922 г. 36 губерний страны находились на военном положении, в 1923 г. в некоторых районах выступления крестьян против действий властей продолжались.

Количество жертв, погибших и растерзанных в ходе схваток плохо вооруженных крестьян с обученными воинскими частями, неисчислимо. В марте 1919 г. в нескольких смежных уездах Самарской и Симбирской губерний вспыхнула «чапанная» война. Она продолжалась несколько недель. Учитывая ее совпадение с началом наступления армии Колчака, командующий Восточным фронтом М. В. Фрунзе бросил на подавление одетых в чапаны крестьян два полка. По различным донесениям, в «войне» участвовало 100–150 тысяч средневолжских крестьян, было убито не менее тысячи крестьян и расстреляно более 600 «главарей».

Множество крестьянских выступлений не учтено в документах, хотя их массовость и есть свидетельство народного сопротивления режиму. Наиболее крупные вспыхнули в 1920 году, когда белые армии были разгромлены, угроза возвращения помещиков исчезла, а разорительные повинности, накладываемые на крестьян режимом, увеличились.

В феврале — начале марта 1920 г. в ряде уездов Уфимской, Казанской и Самарской губерний вспыхнуло крестьянское «вилочное» восстание. Общее число восставших доходило до 400 тысяч человек. Против крестьян были брошены воинские части Запасной армии республики. Восстание было подавлено с присущей в таких случаях жестокостью. Деревни расстреливались артиллерией, в приказах по армии отмечались случаи мародерства и издевательств над «пленными» крестьянами. Крестьяне также не церемонились с попавшими к ним продотрядниками и бойцами-интернационалистами. По официальной справке, составленной командованием Запасной армии, в ходе подавления восстания было взято в плен 3235 «мятежников», из них 1683 — дезертиры. Кроме того, в селах отобрано 209 винтовок, 57 охотничьих ружей, пулемет, шашки, пики. Потери повстанцев — 637 человек, отрядов Запасной армии — 79 бойцов. Цифры погибших явно занижены, особенно жертв мирного деревенского населения.

В 1920 г. крестьянская война охватила практически всю Россию, как свидетельство неприятия военно-коммунистического режима. Ее размах в различных районах страны был неодинаков. Наиболее крупными были выступления крестьян в Западной Сибири и Тамбовской губернии.

Пик выступления западносибирских крестьян пришелся на январь 1921 г. Он захватил Тобольск, Кокчетав, Петропавловск. Численность восставших — несколько сот тысяч человек. Подавление восстания было возложено на полномочную тройку: председателя Сибревкома И. Н. Смирнова, помощника Главкома вооруженных сил республики В. И. Шорина и председателя Сибирской ЧК И. П. Павлуновского. В их распоряжение было передано несколько кадровых красноармейских дивизий. «Усмирение» крестьян продолжалось вплоть до июля 1921 г. Погибло не менее 2 тыс. красноармейцев, 5 тыс. партийно-советских работников. Число погибших крестьян исчислялось десятками тысяч. Они требовали отмены продразверстки и установления «истинного народовластия».

С не меньшей жестокостью было подавлено и крестьянское выступление в Тамбовской губернии, начавшееся в августе 1920 г. и продолжавшееся почти год. Организующим ядром этого выступления был «Союз трудового крестьянства» (СТК), представивший программные требования восставших. Среди них — задача «свержения власти коммунистов-большевиков, доведших страну до нищеты, гибели и позора», ликвидация деления властями граждан на классы, немедленное прекращение гражданской войны. К своим политическим противникам СТК был также беспощаден. В сводке губЧК говорилось: «…По отношению же к семьям коммунистов и трудовых артелей… применяются самые репрессивные меры, а также к лицам, заподозренным в хранении оружия. Плеть гуляет вовсю. Избивают до полусмерти».

В восстании участвовали десятки тысяч крестьян. Против них были использованы красноармейские части (в мае 1921 г.: до 38 тыс. штыков, 10 тыс. сабель, 500 пулеметов, 63 орудия, авиация, бронепоезда и броневики). Подавление мятежников осуществлял штаб: командующий — M. Н. Тухачевский, зам. — И. П. Уборевич, начальник штаба — H. Е. Какурин. Позже Тухачевский поделился опытом такой войны: «В районах прочно вкоренившегося восстания приходится вести не бои и операции, а, пожалуй, целую войну, которая должна закончиться полной оккупацией восставшего района, насадить в нем разрушенные органы советской власти и ликвидировать самую возможность формирования населением бандитских отрядов. Словом, борьбу приходится вести в основном не с бандами, а со всем местным населением». Для Тухачевского это была война с населением собственной страны. А на войне как на войне… 12 июня 1921 г. в подписанном Тухачевским оперативно-секретном приказе говорилось: «Остатки разбитых банд, сбежавшие из деревень, где восстановлена советская власть, собираются в лесах… Для немедленной очистки этих лесов приказываю: леса, где прячутся бандиты, очистить ядовитыми газами, чтобы облако распространилось по всему лесу, уничтожая все, что там пряталось…» Опубликованные цифры потерь: погибло более 2 тысяч партийно-советских работников, 11 тыс. крестьян, — вряд ли могут быть приняты как достаточно полные. Жертв было намного больше.

«Малая» гражданская война, как называли позже историки борьбу властей с крестьянскими восстаниями, не завершилась разгромом «антоновщины» и других масштабных выражений недовольства сельского населения. Продолжающийся, например, в Поволжье «политический бандитизм» (как называли власти проявление крестьянского возмущения) вызывал повышенную активность карательных организаций вплоть до 1924 г. В ходе войны с крестьянами власти поняли значимость таких репрессивных мер, как разорение хозяйства повстанца, арест членов его семьи и т. д. Сводки ВЧК из различных районов страны свидетельствовали о непрекращающемся противостоянии властей и крестьянства по вопросам о владении землей и производимыми продуктами питания. Крестьяне сопротивлялись произволу властей, которые были беспощадны к любой форме сопротивления.

В 1920 г. население Советской России составляло 131,5 млн. человек, из них 110,8 млн. проживало в деревне. Потому столь большую тревогу большевистского руководства вызывала крестьянская война. Одним из отражений нежелания крестьян служить красным и белым было дезертирство, вызвавшее создание отрядов «зеленых», не хотевших воевать ни за тех, ни за других.

Тотальный террор в стране опирался на произвол и беззаконие. Его жертвами были отдельные люди, классы, сословия, народы. Именно тогда появилось слово «расказачивание», связанное с попыткой ликвидировать одно из привилегированных крестьянских сословий России.

Политическое решение о репрессивных мерах по отношению к казачеству приняло Оргбюро ЦК РКП(б) 24 января 1919 г. В результате этого решения в губкомы было направлено циркулярное письмо, в котором обосновывалась необходимость «самой беспощадной борьбы со всеми верхами казачества путем поголовного их истребления». Предлагалось: «1). Провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно; провести беспощадный массовый террор по отношению ко всем вообще казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с советской властью. К среднему казачеству применить все те меры, которые дают гарантию от каких-либо попыток с его стороны к новым выступлениям против советской власти». Предлагалось также конфисковать у казаков хлеб, уравнять «иногородних» переселенцев в правах с казаками в земельном и других отношениях, во всех станицах поставить вооруженные отряды. Это постановление было направлено только против 3,5 млн. донских казаков. Погромы станиц, расстрелы и грабежи вызвали быстрое и мощное восстание на Дону. 16 марта 1919 г. ЦК РКП(б) выполнение своего решения приостановил. Число погибших казаков после двух месяцев красного террора исчислялось тысячами, в памяти поколений осталось нанесенное моральное оскорбление.

Сословием являлась и интеллигенция, чьи отношения с властями тогда складывались весьма своеобразно. Интеллигенция не была однородной группой, потому было различным и восприятие отдельными ее представителями большевистских программ. Многие крупные инженеры были привлечены к работе во властных хозяйственных структурах, но стремление подчинить действия интеллектуалов решению политических задач вызвало сопротивление части из них.

В работах Ленина слово «интеллигенция» упоминается, как правило, в отрицательном контексте. Он противопоставлял «хнычущую интеллигенцию» и всегда правого «твердокаменного пролетария». Ленин и его сторонники создавали тоталитарный режим, где не было места оппозиции властям в лице представителей интеллигенции или кого-либо другого. Они уже в годы гражданской войны стали создавать свою партийную интеллигенцию, организуя для ее подготовки многочисленные партийные школы, коммунистические университеты (1919 г.), институт красной профессуры (1921 г.) и др.

Многие представители интеллигенции выражали тогда свое возмущение отношением режима к людям, к культуре, стремлением всех уравнять в бесправии, лишить свободы слова, узаконить произвол. Вряд ли можно согласиться с утверждением, что интеллигенции, единственной из «старых» групп сумевшей выжить в годы гражданской войны, удалось и сохранить свои привилегии. Ведь ее жизненный уровень понизился, а репрессии коснулись в широких масштабах. Расстреливалась без всякой пощады военная интеллигенция (офицеры), не было снисхождения и ученым, связанным с профессором Н. С. Таганцевым. Своим знакомым Ленин советовал уехать, других большевики запугивали, а третьих — расстреливали. 18 сентября 1919 г. на заседании Политбюро рассматривался вопрос о родственнике философа В. В. Розанова. Решили: Розанова не расстреливать. Поручить Бухарину составить от имени ВЧК официальное сообщение о том, что Розанов изобличен в контрреволюционных действиях, за которые полагается по законам революции расстрел. Но так как он действовал не персонально, а как представитель «организации правых меньшевиков», то дело о нем выделено из «дела» остальных арестованных вместе с ним, уже расстрелянных, и направлено к доследованию для привлечения остальных виновных. В августе 1921 г. по постановлению Петроградской ЧК был расстрелян поэт Николай Гумилев. Не щадили большевики и своих, даже таких, как М. В. Фрунзе.

Большевистское руководство России наследовало от самодержавия многие имперские принципы управления, совершенствуя полицейский надзор, аппарат и формы насилия над собственным населением. Тоталитаризм, как и его отличительная черта — антисемитизм, не был навязан России. Тоталитарное мышление веками существовало в российском обществе и исходило из существования единой и неделимой России, где самый многочисленный народ — русский — играл роль старшего брата для всех остальных. Большевики утвердили новый, советский тип колониализма для мусульманских народов России, они сделали антисемитизм одной из составных частей государственной идеологии.

Еврейские погромы в годы гражданской войны, проводимые красными, белыми, «зелеными», всевозможными бандами, были обыденным явлением. Тогда происходил опыт массового геноцида народа, при протесте отдельных лиц. Горький негодовал: «Грозный еврейский Бог спасал целый город грешников за то, что среди них оказался один праведник. Люди, верующие в кроткого Христа, полагают, что за грех двух или семерых большевиков должен страдать весь еврейский народ». Тогда вся Симбирская губерния должна отвечать за деяния Ленина. Власти произносили речи о равноправии, но виновники геноцида не наказывались. 13 апреля 1921 года еврейская секция при ЦК РКП сообщала в Политбюро ЦК о том, что еще в декабре 1920 г. секция просила Политбюро опубликовать меры в отношении тех частей конной армии Буденного, которые устраивали погромы на Украине. Резолюция была лаконична: запросить Фрунзе. В то же время по предложению большевиков-евреев осуществлялась должностная дискриминация евреев, т. е. их заставляли менять фамилии или просто отказывали в вакансии. 18 апреля 1919 г. на заседании Политбюро ЦК РКП(б) выступил Троцкий с заявлением о том, что «огромный процент работников прифронтовых ЧК, прифронтовых и тыловых исполкомов и центральных советских учреждений составляют латыши и евреи, что процент их на самом фронте сравнительно невелик и что по этому поводу среди красноармейцев ведется и находит некоторый отклик шовинистическая агитация». Было предложено перераспределить работников. Тогда на заседаниях Полит- и Оргбюро ЦК практиковались предложения типа: «Предложить Цюрупе послать в распоряжение Донисполкома крупного работника, но не еврея». Преследования и геноцид по отношению к евреям, осуществляющиеся властями в годы гражданской войны, вылились в депортации этого народа и создание специфического российского холокоста.

Не много делали для пресечения антисемитизма и еврейских погромов руководители белого движения. В. Бурцев писал, что Врангель принимал отдельные меры против антисемитизма, но «систематической борьбы с антисемитизмом как огромной опасностью, угрожавшей всему освободительному движению, у его правительства, к сожалению, не было, поэтому антисемиты в Крыму от принимавшихся против них мер мало пострадали и продолжали делать свое роковое дело». Антисемитизм был присущ белому движению в целом. Опыт безнаказанности погромщиков и организаций погромов, геноцид и дискриминацию по отношению к евреям позже Сталин использовал для массовых депортаций и убийств калмыков, крымских татар, многих народов Кавказа.

Большевистские власти жестоко подавляли любые сопротивления режиму, особенно если восставали воинские части. Дисциплина в Красной Армии во многом основывалась на боязни наказания. Главком вооруженных сил республики И. И. Вацетис писал в докладе Ленину (январь 1919 г.): «Дисциплина в Красной Армии основана на жестоких наказаниях, в особенности на расстрелах, но если мы этим, несомненно, и достигли результатов, то только результатов, а не дисциплины разумной, осмысленной, толкающей на инициативу… Беспощадными наказаниями и расстрелами мы навели террор на всех, на красноармейцев, на командиров, на комиссаров. Достигнутое механическое внимание, основанное лишь на страхе перед наказанием, ни в коем случае не может быть названо воинской дисциплиной… наша дисциплина в Красной армии может быть названа, в полном смысле этого слова, кровавой дисциплиной…» Вацетис делал вывод: «Если долго будет продолжаться дисциплина, основанная на смертной казни, то наша армия не даст нам гарантии устойчивости».

Репрессиям подвергались, прежде всего, бывшие офицеры. Их топил Сталин в Царицыне на барже, несколько тысяч расстреляли по его и Зиновьева приказу в Петрограде (1919 г.). 8 июня 1919 года Ленин телеграфировал Склянскому для передачи Зиновьеву: «Надо усилить взятие заложников буржуазии и семей офицеров ввиду учащения измены». Он считал, что «позором было бы колебаться и не расстреливать за неявку» офицеров по мобилизации. Приказом Троцкого 19 октября 1919 г. семьи служивших в Красной Армии военспецов объявлялись заложниками.

Одними из первых крупных военачальников были репрессированы казачьи командиры Красной Армии Б. М. Думенко и Ф. К. Миронов. В июле 1920 г. начал восстание против «лжекоммунистов» командир 9-й кавалерийской дивизии А. П. Сапожков. Он объявил о создании в Самарской губернии (там была расквартирована дивизия) «Красной армии правды». В его распоряжении оказались около 3 тысяч бойцов, выступивших за свободную торговлю, против продразверстки и «плохих» коммунистов. В течение месяца восстание было подавлено. Сапожков убит в бою. К суду было привлечено 150 человек, 52 из них расстреляны. К. Данишевский увидел в выступлении Сапожкова критику советской системы с оружием в руках.

Крупным антибольшевистским выступлением было восстание матросов в Кронштадте (март 1921 г.). Они требовали «Советов без коммунистов», свободного рынка для крестьян, поддержали бастующих рабочих Петрограда. В Кронштадте было около 27 тысяч матросов и солдат, 140 крепостных орудий, более 100 пулеметов. На них наступала под командованием Тухачевского 7-я армия (45 тыс. бойцов, артиллерия, авиация). Около 8 тыс. матросов бежало в Финляндию, советские войска потеряли убитыми 527 чел., ранеными — 3285 чел. В Кронштадте погибли тысячи людей. Тухачевский вспоминал, что матросы «бились как — дикие звери… Каждый дом… приходилось брать штурмом». В кронштадтских событиях ни эсеры, ни меньшевики, ни буржуазия никакого участия не принимали. После его подавления не было открытого судебного процесса. Моряков расстреливали, жителей выселяли из Кронштадта. В январе 1994 г. указом Президента России Б. Н. Ельцина все участники Кронштадтского восстания были реабилитированы. В Кронштадте было решено установить памятник жертвам событий весны 1921 г.

Н. И. Махно (1884–1934) и его крестьянская армия — это часть гражданской войны в России и на Украине. Отряды Махно дважды в 1919–1920 гг. становились регулярными частями Красной Армии. В феврале 1919 г. Махно стал командиром 3-й бригады 1-й Заднепровской дивизии.

Однако когда в начале июня бригаде Махно Троцкий приказал отправиться на оголенный участок фронта против Деникина, тот отказался, сославшись на отсутствие оружия. Тогда Троцкий объявил его вне закона.

Махно во второй половине 1919 года воевал со всеми: добывал у небольших красноармейских гарнизонов оружие, беспощадно расправлялся с теми, кто поддерживал деникинский режим, грабил крестьян.

«Отрицали ли когда-нибудь повстанцы-махновцы то, — писал Махно в эмиграции, — что они на своем пути уничтожали иногда большевистских агентов по продразверстке, а также милиционеров и председателей?.. Я заявляю — нет! Повстанцы-махновцы никогда не отрицали и не намеревались отрицать. Наоборот, они всегда говорили — да, мы агентов по продразверстке убивали, да, мы председателей кое-где на своем пути расстреливали, как расстреливали мы также и только кое-где и милиционеров. Но расстреливали мы их совсем не за то, что они агенты по продразверстке, председатели комнезамошных и милиционеры из рядов бедноты… За выслеживание и указание чекистским отрядам лечивших по деревням раненых и больных махновцев и сочувствовавших махновскому движению тружеников-крестьян мы их уничтожали».

В начале октября 1920 г. отряды Махно приняли активное участие в разгроме войск Врангеля. Но на Южный Кавказ Махно идти отказался. Тогда по приказу Фрунзе началась ликвидация крестьянского войска Махно. На это было отправлено две трети красноармейцев Южного фронта. Война с Махно продолжалась до августа 1921 г. Она сопровождалась беспощадной расправой над противниками конфронтирующих сторон, каждая из которых славилась своей жестокостью. В этой борьбе с собственным крестьянством РККА потеряла убитыми в 1921 г. — 170 тыс. бойцов, в 1922 г. — 21 тыс.

Крестьянская война шла в 1918–1921 гг. против красных и белых, и те и другие формировали свои армии за счет крестьян. Потому исход гражданской войны в России в конечном счете зависел от того, на чьей стороне выступала основная масса населения страны. Крестьяне не хотели участвовать в гражданской войне и стремились «откупиться» от красных и белых, уступая мобилизациям в армии, выполнению повинностей. Но когда требования властей становились чрезмерными и посягали на их собственность — начинались восстания. Крестьяне потеряли только во время войны с красными и белыми в 1919–1921 гг. более полумиллиона человек. Жестокость и беспощадность красных, белых, крестьянских повстанцев в то время не отличались друг от друга. В гражданской войне убивали друг друга граждане одной страны, с одним менталитетом. Поэтому карательные экспедиции красных и белых против непокорных деревень были столь же беспощадны и кровавы, сколь и грабежи, убийства сторонников Махно, Антонова, Сапожкова и других лидеров бесчисленных крестьянских выступлений..

Стремление большевистского руководства быстро и эффективно преобразовать общество, искореняя по классовому принципу целые социальные группы общества, разве лишь масштабностью отличались от политики белых избавиться от всякой оппозиции. Шовинизм и антисемитизм был свойствен в той или иной степени всем воюющим сторонам, так как целью было сохранение империи в старом или новом виде.

Результаты гражданской войны были ужасны для населения России. Число погибших до конца не выяснено и поныне. Опубликованные статистические данные называют количество жертв гражданской войны, которые колеблются от 3 до 16 млн. человек. Это была трагедия страны и пиррова победа пришедшего к власти «ордена меченосцев» — партии большевиков.

 

Глава 5

Эволюция охранительных институтов диктатуры пролетариата в начале 20-х годов

Советские историки и юристы долгие годы пропагандировали мнение о том, что после окончания гражданской войны Дзержинский не раз предлагал ограничить полномочия ЧК. Но этому помешали «кронштадтский мятеж, волна кулацких восстаний, усиление подрывной деятельности эсеров». Некорректность этой формулировки очевидна: если бы люди согласились быть рабами и не возмущались своим бесправным положением, их бы не расстреливали. Эта оправдывающая любые государственные действия точка зрения была неверна и потому, что предложения о малейшей либерализации карательной политики на поверку оказывались обычным демагогическим блефом большевистских бонз, а доказательства ее невозможности — расхожим штампом, далеким от действительности.

Строительство тоталитарного государства в России происходило своеобразно, с небольшими отступлениями в области экономики, но с постоянным ужесточением всего, касающегося властных структур. Фанатики отходили на время перед решением прагматических задач — отсюда введение новой экономической политики. Крестьянские выступления, рабочие забастовки, кронштадтское вооруженное восстание против власти вызвали страх возникшей Системы перед народом. Ленин признался в ошибке проведения чрезвычайщины. «Мы рассчитывали, — отмечал он, — или, может быть, вернее будет сказать: мы предполагали без достаточного расчета — непосредственными велениями пролетарского государства наладить государственное производство и государственное распределение продуктов по-коммунистически в мелкокрестьянской стране. Жизнь показала нашу ошибку». Ленин оценил тогдашнее антибольшевистское движение как куда более опасное, «чем Деникин, Юденич и Колчак, сложенные вместе». На X съезде РКП(б) в марте 1921 г. Ленин предложил сочетание драконовских мер против повстанцев с уступками крестьянству (замену продразверстки продналогом и др.). Он неожиданно для многих заявил, что пролетариат далее не может считаться опорной базой диктатуры партии. Из его доклада выходило, что «диктатура пролетариата» — слишком серьезная вещь, чтобы ее можно было доверить самому пролетариату, ее может осуществить только единая, монолитная партия. В результате в партии была запрещена всякая оппозиция, она превращалась в дисциплинированную исполнительницу воли своего ареопага. Троцкий в 1919 г. видел в комиссарах самураев, Сталин в 1921 г. назвал партию «орденом меченосцев».

Суть происходящего тогда прекрасно поняли современники, увидевшие в диктатуре большевистской партии переход к тирании, а в нэпе — лишь замену «коммунизма военного» на «коммунизм в перчатках».

Карательная политика и карательные органы в 1921 году не претерпели существенных изменений: они были по-прежнему нацелены на устранение даже потенциального инакомыслия. Продолжала свирепствовать практика беззакония и расправ, вытекающая из примата классовости революционного правосознания. «Значит ли, что изданием писаных законов революционное правосознание как база решений приговоров сдается в архив? Отнюдь нет, — утверждали советские юристы. — Революцию в архив еще никто не сдал, и революционное правосознание должно проходить красной нитью в каждом приговоре или решении: оно лишь ограничено писаными нормами, но оно не упразднено». И тогда же Ленин предлагал за отступление от «наших законов» «карать не позорно глупым „коммунистически тупоумным“ штрафом в 100–200 миллионов, а расстрелом».

В правовой неразберихе, как и положено, торжествовал произвол. Именно тогда были даны, как следствие диктата партии в политической системе страны, привилегии коммунистам. По решению секретариата ЦК 3 мая 1921 года коммунисты могли быть преданы суду только с санкции местных партийных комитетов, Наркомюст это решение опротестовал. Было установлено, что судить коммунистов будут на общих основаниях, но «следственные учреждения обязаны изменить меру пресечения в отношении членов РКП и освобождать от арестов с заменой его поручительством в случае представления поручительства не менее трех членов РКП». Секретарей губкомов и обкомов можно было привлечь к судебной ответственности только с согласия ЦК.

Для не членов партии, даже ученых с мировым именем, известных поэтов, исключения не делались. В. И. Вернадский писал 10 сентября 1921 г. из Петрограда в Киев: «Настроение мое и всех здесь очень тяжелое — вследствие преступных и тяжких проявлений террора здешней ЧК. Эти убийства не вызывают сейчас страха, но негодование. По-видимому, здесь перемешаны совершенно невинные люди с людьми, боровшимися с большевиками. Среди невинных такие, как Н. И. Лазаревский, M. М. Тихвинский. Смерть последнего мне лично очень тяжела — это был близкий мне человек, который собирался работать со мной (с живым веществом и гелием), организовывал мои лекции по геохимии. В полном расцвете сил, лучший русский специалист по химии нефти, стоял во главе особой лаборатории, бывший главный химик Нобеля. Еще до моего отъезда на Мурман он был у меня и разговаривал о новых — очень крупных достижениях по химии красок. И все это сразу уничтожено. Ни в одной стране это немыслимо. Мне сейчас все это кажется мифом о Полифеме, в пещере которого находятся русские ученые. А смерть Гумилева!..»

В 1921 г. председателем ВЧК по-прежнему оставался Дзержинский, но практическое руководство чекистами осуществлял его заместитель И. С. Уншлихт. 16 апреля 1921 г. Дзержинский предписал всем начальникам управлений и отделов ВЧК по всем вопросам обращаться к Уншлихту, т. к. он назначен наркомом путей сообщения по совместительству с работой в ВЧК. Через несколько дней политбюро ЦК утвердило решение Дзержинского, и именно Уншлихту и Менжинскому было предложено создать на севере, в районе Ухты, концлагерь для размещения 10–20 тыс. мятежных кронштадтских матросов. Чуть позже политбюро ЦК поручило Уншлихту применять административные ссылки и раз в два месяца представлять секретные письменные отчеты для знакомства членов ЦК. 4 июня 1921 г. по поручению Ленина Уншлихт представил план работы ЧК на вторую половину 1921 г. и начало 1922 г. Этот «совершенно секретный» план предлагал «массовые операции» по разрушению партий эсеров и меньшевиков, высылку последних в «глухие места из промышленных центров», «изъятие группы» Вольского, Штейнберга, эсеров-максималистов; разоружение крестьянского населения, регистрацию бывших помещиков, полицейских и офицеров; размещение в уездных городах курсов красных командиров; запрет губкомам партии увольнять или назначать сотрудников ЧК без согласования с ВЧК. На плане пометка Ленина: «В архив. Секретно».

Крестьянские восстания, выступление матросов Кронштадта, рабочие забастовки и голод 1921 года во многих районах страны вынудили ВЧК организационно перестроиться и по-иному избрать приоритетные направления своей деятельности. В январе 1921 года создается секретно-оперативное управление ВЧК с отделами, проводящими контрразведывательную работу в армии, борющимися с небольшевистскими партиями, духовенством, ведающими сексотами и информацией. У ВЧК появились следственная часть, контроль над шифровальным делом в стране, широкая осведомительная сеть с институтом резидентов, а в начале 1922 г. и право осуществления контроля за почтово-телеграфной корреспонденцией. Руководство ВЧК в то время сообщало, что «работа ЧК отныне рассматривается как выполнение боевых задач в военной обстановке на внутреннем фронте».

Приказы по ВЧК в 1921 году противоречивы. Одни направлены на либерализацию карательной политики, но с классовых позиций. Так, 8 января 1921 г. Дзержинский и управляющий делами ВЧК Г. Ягода предлагали «разгрузить» тюрьмы, в которых «сидят главным образом рабочие и крестьяне, а не буржуи». Поэтому они провозглашали: «Тюрьма для буржуазии, товарищеское воздействие для рабочих и крестьян» и обосновывали необходимость создания для буржуазии особых концлагерей. В приказах — данные о том, что войска ВЧК в разные месяцы 1921 г. насчитывали от 75 тыс. до 200 тыс. человек и перед ними стояли задачи: «обслуживать» особые отделы полевых армий, органы ВЧК, охранять границы. В них — о награждении сотрудников ВЧК, об увольнениях из органов тех, кто не умеет хранить «тайны», о том, что все демобилизованные чекисты, включая войска ВЧК, обязаны явиться в распоряжение комитетов РКП (б) по месту жительства и «зачислиться в отряды особого назначения». Те, кто этого не сделал, объявлялись дезертирами и предавались суду ревтрибуналов.

20 сентября 1921 г. чекистам было приказано всех бывших белых офицеров и чиновников поставить на учет, при их переездах карточки на них пересылать, даже если они снимаются с учета — карточки на них хранить. 17 октября 1921 г. в приказе перечислялись сведения, составляющие государственную тайну: все, относящееся к армии, состоянию дорог, производству оружия, а также — о волнениях в воинских частях, дезертирах, крушении судов, эпидемиях, золотом запасе, «роспуске кулацких и буржуазных Советов и репрессиях, применяемых по отношению к их членам», бандитизме, «размере уголовного элемента», столкновениях с крестьянами при сборе продналога, волнениях в концлагерях и тюрьмах. Вслед за этими приказами следовали разъяснения: бывшие белые офицеры, не бывшие командирами крупных соединений, подлежали освобождению, но оставались на учете. Те, кто служил в корниловских, дроздовских, каппелевских частях, перебежчики из Красной Армии — подлежали заключению на два года; те, кто служил в карательных частях и контрразведке, — более суровому наказанию.

В отчете о деятельности ВЧК Лацис писал о том, что «в Чрезвычайной комиссии могут работать только люди правящих партий и неколеблющиеся». Но в 1921 г. появилось несколько приказов ВЧК о проведении аттестации и увольнении «корыстных элементов и неспособных». Это было связано, вероятно, и с тем, что в декабре 1920 г. в станице Усть-Медведицкой на Дону восстал караульный батальон при участии местных коммунистов и чекистов под лозунгами: «Долой продразверстку, да здравствует свободная торговля и долой диктатуру компартии». А в Сибири в 1921 г. особо проявился «красный бандитизм», в котором участвовали чекисты и милиционеры. Их действия были вызваны неприятием относительной либерализации экономических отношений. Они продолжали проводить реквизиции у крестьян, расстреливали тех, кто казался им «контрреволюционером». И. П. Павлуновский, возглавлявший тогда работу сибирских чекистов, писал об этом Уншлихту, докладывал Ленину. В 1921–1922 гг. в Сибири состоялось несколько судебных процессов над «красными бандитами» с их ностальгией по беспределу времен гражданской войны.

«Очищая свои ряды от колеблющихся», ВЧК вырабатывала карательную политику в условиях нэпа. Дзержинский в письме Ленину 13 января 1921 г. предлагал ограничить расстрелы за политические преступления и увеличить их число за «должностные преступления на хозяйственном фронте». Но тысячи арестованных по политическим мотивам кронштадтских матросов, сибирских и тамбовских крестьян сделали предложение Дзержинского благим пожеланием. Это признал и сам председатель ВЧК. В марте 1921 года он писал в заключении на проект положения о комиссии по борьбе с преступностью в пролетарской и крестьянской среде: «Мыслимое отделение политической борьбы от борьбы с должностными и хозяйственными преступлениями несвоевременно».

10 февраля 1921 г. ВЦИК учредил межведомственную комиссию по проведению амнистии арестованным иностранцам. Она касалась прибалтов, поляков и финнов. В ноябре 1921 г. правительство Советской России объявило амнистию рядовым из белых армий, ушедшим за рубеж, участникам кронштадтского мятежа, «вовлеченным в движение по малосознательности». Тогда же ВЧК стала высылать иностранцев, чей образ жизни и поведение были «несовместимы с принципами и укладом» советских властей. Одновременно лишались гражданства невозвращенцы и была узаконена насильственная высылка. Разрешение в 1921 г. деятельности частных издательств вызвало ужесточение цензуры, а в июле 1922 г. создание Главлита — главного органа по охране тайн. В ноябре 1921 разрешалась продажа в Советской России книг Р. Гуля, Устрялова и других, всего 15 наименований.

В ленинских характеристиках нэпа много противоречивого: в одном случае для него введение новой экономической политики «всерьез и надолго», а в другом — это «взнузданный капитализм», который в любой момент можно «прихлопнуть». Но методы физического, духовного и экономического террора, необходимые вождю для управления страной, менялись только внешне. Когда появились сообщения, что нэпманы наживаются, Ленин тут же отреагировал: «Нужен ряд образцовых процессов с применением жесточайших кар. Н. Кюст, кажись, не понимает, что новая экономическая политика требует новых способов, новой жестокости кар».

Даже небольшая смена экономических приоритетов в 1921 году потребовала правовых гарантий частной торговле и капиталу. Теперь ВЧК не могла бороться со спекуляцией и преступлениями по должности, руководствуясь революционным правосознанием времени военного коммунизма. В ЦК и Совнарком РСФСР посыпались жалобы на некомпетентность чекистов, их самоволие и произвол. В марте 1921 г. совнархоз Татарии протестовал против ареста директора и инженера одной из фабрик. Были и курьезные случаи: руководители ВСНХ (Высшего совета народного хозяйства РСФСР) 29 июня 1921 г. просили ЧК арестовать машинистку О. Валяеву за неисполнение служебных обязанностей.

Вопрос о сужении полномочий ВЧК, лишений ее сотрудников внесудебных прав на расстрел граждан, подчинение Наркомату юстиции обсуждался весь год. В марте 1921 г. Дзержинский возмущался: «Отдача ВЧК под надзор Н. Кюста роняет наш престиж, умаляет наш авторитет в борьбе с преступлениями, подтверждает все белогвардейские рассказы о наших „беззакониях“, по существу не достигая никаких результатов надзором одного лица столь большого аппарата. Это акт не надзора, а акт дискредитирования ВЧК и ее органов… Н. Кюст имеет общие права и обязанности следить за законностью во всей стране и во всех ведомствах, обществах и в общественной и частной жизни. И не только в органах ВЧК. Почему же только мы должны быть под надзором? Принципиально такая постановка контроля для нас как партийных работников, а не специалистов по арестам и расстрелам, — внутренне неприемлема».

И аресты и расстрелы продолжались. На 1 января 1921 г. в следственных изоляторах ВЧК в Москве находилось 1367 человек. В таблице о движении арестованных только центральной ВЧК отмечалось, что за год было расстреляно 229 человек, заключено в концлагерь 1182, выслано из пределов России — 161. К концу года число подследственных ВЧК составило 873 человека. Эти цифры трудно проверить. На заседании судебной тройки ВЧК (Уншлихт, Мессинг, Ягода) 6 августа 1921 г. было рассмотрено 43 дела, из них — 8 расстрельных; 20 августа 45 дел — 17 к расстрелу; 3 сентября 32 дела — 26 к расстрелу. Были приговорены к смерти бывшие офицеры, те, кто агитировал против большевиков, а также крестьяне — участники восстания в Тамбовской губернии. Только три заседания судебной тройки ВЧК приговорили к расстрелу 51 человека по политическим мотивам. Судебные тройки и в 1921 году заседали регулярно два раза в месяц. Потому цифра в 229 человек расстрелянных кажется очень заниженной, не отражавшей реалий. Протоколы заседаний Казанской губЧК за 1921 год отмечают, что в феврале был расстрелян 1, в марте — 7 человек. В другие месяцы расстрельных приговоров не было. Количество рассмотренных за год более двух тысяч дел свидетельствовало лишь об уменьшении расстрельной практики, а не о снижении активной работы чекистов.

Поэтому можно говорить о том, что в 1921 г. происходила организационная перестройка ВЧК, носившая скорее косметический характер или определявшаяся приоритетными направлениями деятельности. Не было и сокращения численности чекистов: уволенные со службы оставались в резерве навечно и зачислялись в ЧОНы и другие связанные с ВЧК учреждения и военизированные отряды. Одним из главных направлений деятельности ВЧК по-прежнему оставался политический сыск. Он обрушился на остатки небольшевистских партий и организаций, непокорных крестьян, даже тех, кто пытался смягчить ужасы голода: сотрудников АРА и Всероссийского комитета помощи голодающим. О последнем Уншлихт 22 ноября 1921 г. сообщал Ленину, что работники этого комитета H. М. Кишкин, Е. Д. Кускова, С. Н. Прокопович высланы в Вологду; М. И. Осоргин, Д. С. Коробов, И. А. Черкасов — в Краснококшайск. Однако такое явление, как антисемитизм, не вызывало интереса и опасений у чекистов. Так, 6 июля 1921 г. центральное бюро еврейской секции при ЦК РКП(б) срочно телеграфировало Ленину и Политбюро, что посылает материалы о погромах в Гомельской и Минской губерниях, в результате которых 10 июня в Копаткевичах было убито 175 евреев, 16 июня — в Козловичах — 46, Любани — 84 и т. д. По мнению членов бюро, местные власти, в том числе особые отделы, попустительствовали бандитам. Советы отказались защищать евреев, отряды на помощь шли медленно и погромов не остановили, бандиты остались ненаказанными. Одна из пострадавших утверждала, «что за час до погрома она видела председателя сельсовета шушукающимся с людьми, которые потом произвели погром». ВЧК была военизированной организацией, подчиненной руководству партии большевиков, и выполняла только те приказы, которые получала. Защита мирного еврейского населения к ним не относилась…

Причины реорганизации ВЧК в конце 1921 — начале 1922 г. советская историография объясняла новой обстановкой в стране в результате окончания гражданской войны и введения нэпа, интересами РКП(б) в отходе от чрезвычайщины и укреплении революционной законности, строительством «гражданского мира». В доказательство приводятся цитаты из выступления Ленина на IX Всероссийском съезде Советов (23 декабря 1921 г.) и письма к наркомюсту Д. И. Курскому (20 февраля 1922 г.). В первом Ленин говорил о необходимости ограничить ВЧК «сферой чисто политической»; в письме подчеркивалась важность создания «нового гражданского законодательства» в стране: «Прежде боевыми органами соввласти были главным образом наркомвоен и ВЧК. Теперь особенно боевая роль выпадает на долю Н. Кюста». В этом законодательстве главное — борьба против преступлений, усиленных нэпом, — взяток, коррупции, экономического саботажа.

Но были и другие мотивы реорганизации ВЧК, не вошедшие в официозные разъяснения. Среди них — понимание того, что ВЧК оказалась не в состоянии, даже при проведении тотального террора и слежки, предотвратить Кронштадт и массовые крестьянские выступления против режима, не в силах охранить систему власти, доведшую население страны до всеобщего недовольства, а экономику — до катастрофического состояния. Нэп выявил неприятие многими чекистами новой политики. Их нужно было отправить в резерв, как и тех, кто особо запятнал себя палаческою деятельностью. Необходимостью стала и замена названия ВЧК на ГПУ, слишком первая аббревиатура была связана в сознании населения с ужасами чрезвычайки. В результате все обошлось косметическим преобразованием: переменой названия, демобилизацией ряда сотрудников с правом при необходимости призвать их на свои места, регламентированием появившихся приоритетных функций.

К ноябрю 1921 г. относятся документы Политбюро ЦК РКП(б) и Совнаркома, связанные с созданием комиссии (Дзержинский, Каменев и Курский) по реорганизации ВЧК. Перед комиссией 1 декабря были поставлены задачи: сузить компетенцию ВЧК, право ареста, суды усилить, обсудить вопрос об изменении названия. Каменев предлагал сохранить за ВЧК только вопросы борьбы с политическими преступлениями, саботажем, бандитизмом, охрану железных дорог и ценных складов. Он считал необходимым лишить ВЧК права внесудебных расправ, разрешить ведение следствия только ревтрибуналам. Курский высказался за установление надзора Наркомюста за действиями ВЧК. Дзержинский возражал: за ВЧК должны остаться все прежние функции, в том числе и внесудебные. Последние следует лишь максимально ограничить. Наркомюст может осуществлять надзор лишь над следственными делами, передаваемыми в ревтрибуналы. Ленин поддержал позицию Каменева. Это и решило спор. Вскоре нарком финансов Г. Я. Сокольников, до этого взволнованный количеством ложных доносов, говорил Дзержинскому, что урезал финансирование ВЧК: «Спрос рождает предложение, чем больше средств получают ваши работники, тем больше будет дутых дел. Такова специфика вашего весьма важного и опасного учреждения».

IX Всероссийский съезд Советов (28 декабря 1921 г.) постановил пересмотреть положение о ВЧК, сужении компетенции комиссии и ее реорганизации. Учитывая несговорчивость Дзержинского, его отправили уполномоченным ВЦИК в Сибирь, а в комиссию по реорганизации ВЧК ввели И. С. Уншлихта. Окончательный вариант проекта было поручено разработать коллегии ВЧК.

18 января 1922 г. Уншлихт послал Ленину проект коллегии ВЧК: оставить старое название, ограничить функции борьбой с контрреволюцией, оставить все карательные функции, по-прежнему ВЧК подчинить Совнаркому. Чекисты защищались и реорганизовываться не собирались. Уншлихт защищал эти идеи еще в двух письмах Ленину. Тогда Ленин предложил проект ЦК и компромисс с чекистами. На заседании Политбюро ЦК РКП(б) 28 января 1922 г. ВЧК предлагалось упразднить. Все дела о преступлениях, направленных против советского строя, предлагалось передавать в ревтрибуналы и суды; в составе НКВД создавались государственное политическое управление (ГПУ) с задачами: борьба со шпионажем и бандитизмом, охрана железнодорожных и водных путей, охрана границ. ГПУ предоставлялось право обысков и арестов, получения тайной информации, сохранения кадров, право иметь свои войска. Ленин успокаивал Уншлихта и других чекистов: «Гласность ревтрибуналов — не всегда; состав их усилить „вашими“ людьми, усилить их связь (всяческую) с ВЧК; усилить быстроту и силу репрессий… Малейшее усиление бандитизма и т. п. должно влечь военное положение и расстрелы на месте». 6 февраля 1922 г. ВЦИК принял решение ЦК, вместо ВЧК появилось ГПУ.

На первый взгляд функции ГПУ по сравнению с ВЧК были ограничены разведывательными и контрразведывательными задачами. Это был камуфляж. Было объявлено об упразднении ВЧК, но в ГПУ продолжали работать те же чекисты, требовавшие возвращения прежних прав и полномочий. 1 марта 1922 г. Петерс в письме Ленину писал о несвоевременности ликвидации ВЧК в связи со взяточничеством и отсутствием порядка на железных дорогах. Ленин соглашался, что и теперь ГПУ «может и должно бороться и карать расстрелами по суду». Опубликованные и неопубликованные письма и указания Ленина за 1922 год особенно разнятся друг с другом. Как это было присуще большевистской правящей элите: наряду с принятием закона, известного всем, принимать подзаконные акты. Выполнялись на самом деле последние, а законы оставались ширмой… Иллюстраций подобному сколько угодно.

На протяжении советской истории было много переименований чекистского учреждения. Первое было в 1922 году. Согласно приобретенному опыту объявлялось об упразднениях и реорганизациях, слишком недобрую память оставляла эта организация в жизни населения страны. Как правило, все заканчивалось косметической перестройкой. Весь 1922 год происходило расширение, а не сужение компетенции ГПУ. 6 февраля декретом ВЦИК на ГПУ возлагалась «политическая охрана границ РСФСР», в октябре — ноябре 1922 г. был создан отдельный пограничный корпус войск ГПУ, все пограничные войска и охрана границ передавались в ведение ГПУ.

Приказы ГПУ за 1922 год чекистов успокаивали: 9 февраля 1922 г., сообщая о переименовании ВЧК в ГПУ, руководство «нового» учреждения (Дзержинский, Уншлихт, Менжинский, Петерс, Бокий, Манцев, Мессинг и др.) сообщало свой «старый» адрес: Б. Лубянка, 2. Приказ № 1 (2 марта 1922 г.) заботился об истории учреждения: предлагалось создавать музеи «по борьбе с бандитизмом». При определении ценности письменных и вещественных материалов следовало исходить из «особо удачных операций ГПУ». 8 марта при отделе военной цензуры ГПУ учреждалось отделение цензуры зрелищ, «ведающее цензурой театральных, концертных, цирковых и кинематографических постановок и художественных, фотографических и иных выставок, как государственного, так и частного характера». Через несколько месяцев права этого отдела были расширены. Приказом № 217 (14 сентября 1922 г.) военно-политическая цензура преобразовывалась в отделы политического контроля секретно-оперативного управления ГПУ. Теперь чекисты цензурировали все произведения печати: книги, периодику, афиши, карты и музыкальные ноты. Без их визы в типографиях не издавалось ничего. Этим же приказом они получили право контролировать всю почтовую, телеграфную и радиокорреспонденцию, как внутреннюю, так и международную (за исключением официозной и дипломатической), вести перлюстрацию писем, особенно красноармейских.

10 марта 1922 г. руководство ГПУ обязывало приказом местные чекистские аппараты усилить оперативную работу на важных объектах народного хозяйства «по выявлению и парализации подрывной деятельности проникших туда эсеров, кадетов и монархистов». Приказ ГПУ 22 марта предлагал усилить осведомительную работу в гарнизонах, штабах и полевых частях РККА. По прилагаемой инструкции осведомители делились на коммунистов, беспартийных и особо квалифицированных. Уншлихт и Ягода, подписавшие этот приказ, отмечали: «Нам важно сделать всех коммунистов армии в большей или меньшей мере нашими сотрудниками, заинтересованными в нашей работе… Самым ценным является осведомление беспартийного осведомителя, который живет среди красноармейцев, и последние меньше всего могут остерегаться разговоров и беседы с ним».

В течение 1922 года возобновился процесс наделения ГПУ внесудебными полномочиями. 10 августа 1922 г. ВЦИК предоставил НКВД право административной ссылки. При наркомате была создана комиссия, рассматривающая по представлению чекистов дела о высылке лиц в отдаленные районы страны и из России. 16 октября 1922 г. ВЦИК распространил право комиссии НКВД на бывших членов антисоветских партий и рецидивистов. Приказ ГПУ 17 октября 1922 г. указывал, что административной высылке подвергаются лица, «пребывание коих в данной местности (и в пределах РСФСР) представляется по их деятельности, прошлому… с точки зрения охраны революционного порядка опасным». В приказе говорилось о трех видах ссылок: из данной местности; в определенный район России; за границу. Представление о высылке делает ГПУ.

Анализ приказов ГПУ за 1922 год показывает, что чекисты стремились по-прежнему доказывать свою нужность режиму, играя роль исполнителя воли правящей партийной элиты. Главные репрессивные направления состояли у них в преследовании членов небольшевистских партий, после Кронштадта — особом надзоре за личным составом армии и флота, высылке и арестах интеллигенции. Ю. Голанд объяснял принятие резолюции XII Всероссийской большевистской конференции (4–7 августа 1922 г.) «об антисоветских партиях и течениях» болезнью Ленина и смыканием интересов ГПУ, стремящегося обосновать свою необходимость, и партийных чиновников, боявшихся конкуренции с беспартийными специалистами. Продолжение изучения проблемы внесло свои коррективы в этот вывод. Выяснилось, что инициатором высылки за границу большой группы российской интеллигенции был не только Троцкий, что идея изгнания ученых зрела исподволь и в этом случае законодательное оформление шло вслед за практическим исполнением, что болезнь Ленина в данном случае не была помехой его волеизъявлению.

Декрет ВЦИК «Об административной высылке» был принят 10 августа 1922 года. Но еще за несколько месяцев до этого началась подготовка к подобным акциям. 24 мая 1922 г. в России был принят первый советский уголовный кодекс. Его проект Ленин изучал внимательно. 15 мая он писал наркому юстиции Курскому: «По-моему, надо расширить применение расстрела (с заменой высылкой за границу)». 17 мая Ленин предлагал Курскому дополнительный параграф к кодексу, исходя из того, что «суд должен не устранить террор: обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и прикрас». По ленинской формулировке, к высшей мере наказания с заменой, в случае смягчающих вину обстоятельств, лишением свободы или высылкой за границу присуждались те, кто занимался пропагандой или агитацией или участвовал (содействовал) в организациях, которые не признавали коммунистической системы собственности и стремились к насильственному ее свержению. Это была статья по жестокому наказанию политических противников не за действия, а возможные проступки. Эта статья, по сути, запрещала всякую оппозицию режиму и явилась стражем тоталитарного государства, позже трансформировавшись в статью 58 УК РСФСР, по которой были осуждены и расстреляны миллионы россиян.

19 мая 1922 г. Ленин предлагал Дзержинскому тщательно подготовить вопрос о высылке за границу писателей и профессоров: обязать членов Политбюро просмотреть книги и дать письменные отзывы, собрать о высылаемых все сведения, поручить это сделать «толковому, образованному и аккуратному человеку в ГПУ». С 23 мая Ленин — в Горках, где 25–26-го числа его потрясает первый приступ болезни, приведший к расстройству речи и ослаблению правой стороны тела. В Москву он вернулся 2 октября 1922 г. Но и больной, нетерпимый, из Горок продолжал следить и влиять на судьбы людей.

Дзержинский указания Ленина выполнил: «толковому» человеку из ГПУ Якову Агранову, готовившему судебный процесс над правыми эсерами, поручил высылку интеллигенции. 1 июня Агранов писал в записке Дзержинскому, что действительно «антисоветская интеллигенция» открывает новые издательства, а вузовская профессура бастует. Агранов делал вывод о том, что «мощь антисоветской интеллигенции и ее сплоченных группировок усиливается еще и тем обстоятельством, что в широких кругах компартии в связи с ликвидацией фронтов и нэпом установилось определенное „мирное“ ликвидаторское настроение». 8 июня Политбюро ЦК (Каменев, Сталин, Троцкий, Рыков и Зиновьев) заслушало доклад Уншлихта об антисоветских группировках интеллигенции. Комиссии (Уншлихт, В. Н. Яковлева) было поручено будущее интеллигенции: «строгое ограничение приема студентов непролетарского происхождения», установление «свидетельств политической благонадежности для студентов». Отныне проведение любого совещания или съезда могло быть только с санкции ГПУ, решать вопрос о высылке поручалось Уншлихту, Курскому и Каменеву. В скобках заметим, что начатое преследование интеллигенции продолжалось и в последующие годы. Весной 1924 года более чем вдвое сократился прием в вузы, в технические высшие учебные заведения могли поступать только выпускники рабфаков, т. е. дети рабочих и крестьян. При поступлении на рабфак требовалось лишь «твердое знание 4-х арифметических действий над целыми числами».

Работа комиссии по высылке вызвала неудовольствие больного Ленина. 17 июля 1922 г. он писал Дзержинскому о решительном «искоренении» всех энесов — Пешехонова, Мяготина, Горнфельда, Петрищева и других. «По-моему, всех выслать, — утверждал вождь. — Вреднее всякого эсера, ибо ловчее. То же А. Н. Потресов, Изгоев и все сотрудники „Экономиста“». Он предлагал изгнать Розанова — «враг хитрый», Вигдорчика, Н. А. Рожкова — «надо выслать, неисправим», С. Л. Франка (автора методологии). Комиссия под надзором Манцева, Мессинга и др. должна представить списки и «надо бы несколько сот подобных господ выслать за границу безжалостно. Очистим Россию надолго… Насчет Лежнева (бывший „День“) очень подумать — не выслать ли? Всегда будет коварнейшим, насколько я могу судить по прочитанным его статьям. Озеров, как и все сотрудники „Экономиста“, — враги самые беспощадные. Всех их вон из России. Делать это надо сразу. К концу процесса эсеров, не позже. Арестовать несколько сот — и выезжайте, господа. Всех авторов „Дома литераторов“, питерской „Мысли“. Харьков обшарить, мы его не знаем… Чистить надо быстро, не позже конца процесса эсеров».

Ленин знал, что было решение Политбюро процесс над эсерами завершить к 1 августа 1922 г., и предлагал инструкцию по «обшариванию» и изучению с указанием конкретных лиц, зная Потресова, Рожкова и других много лет лично.

Письмо Ленина было воспринято в Политбюро как директива. 20 июля 1922 г. работа комиссии (Уншлихт, Курский, Каменев) была признана неудовлетворительной «как в смысле недостаточной величины списка, так и в смысле недостаточного его обоснования» и даны указания разработать меры «индивидуализированного характера». Весь август утрясался список высылаемых. Уншлихт писал в Политбюро ЦК 18 августа 1922 г. о том, что списки высылаемых «по Москве, Питеру и Украине» подготовлены, идут аресты и обыски. В Москве были арестованы 67 человек, на Украине — 77. Протоколы заседаний судебной коллегии ГПУ, подписанные Уншлихтом и секретарем коллегии Езерской, содержат следующие данные. По докладу следователя ГПУ Бахвалова Н. А. Бердяев был арестован 17 августа 1922 г., содержался во внутренней тюрьме ГПУ. Затем был освобожден с обязательством явки в ГПУ каждые 7 дней вплоть до отъезда. Судебная коллегия ГПУ постановила 21 августа выслать за границу В. В. Стратонова, Ю. С. Айхенвальда, И. А. Артоболевского; 23 августа — Н. Д. Кондратьева, В. А. Кильчевского, Д. В. Кузьмина-Караваева, А. В. Пешехонова, С. Н. Цветкова и др.; 25 августа — С. Л. Франка, А. Ф. Изюмова, А. А. Кизеветтера, В. В. Абрикосова; 26 сентября — П. А. Сорокина и др. В протоколах указывалось, что высылаемым предлагали выбор: ссылка в Архангельскую область на три года или заграница с подписанием документа, согласно которому они подлежали расстрелу в случае возвращения в РСФСР. Ленин внимательно следил за процессом составления списков высылаемых. В ответ на его запрос Ягода 18 сентября 1922 г. послал ему список первой партии высылаемых: 69 человек из Москвы и 51 человек из Питера. Все они (В. Стратонов, С. Франк, Н. Бердяев, М. Осоргин, А. Изгоев, С. Булгаков и др.) разделены по спискам: профессура, литераторы, инженеры, врачи, агрономы и кооператоры. У фамилии Н. Д. Кондратьева — примечание: «Возбуждено дело по обвинению в содействии эсерам, высылка временно приостановлена, содержится под стражей».

Высылка не была единовременной акцией. Она была частью проводившейся тогда политики по запугиванию инакомыслия и установлению партийного идеологического диктата. Дзержинский в начале сентября 1922 г. предлагал Уншлихту создать целую систему наблюдений за интеллигенцией, сформулировав концепцию: «На каждого интеллигента должно быть дело».

В 1922 г. ГПУ провело две наиболее крупномасштабные акции по выполнению указаний партийных лидеров: судебный процесс над руководством партии правых эсеров и депортацию интеллигенции. Потому расширение прав ГПУ осенью 1922 г. было добыто преданной службой властям, которые весной резко сократили финансирование этому учреждению, были сокращены штаты. В 1921 г. по разным причинам из ВЧК выбыло 19 289 человек, на работу в органы было принято 28 994 человека. К началу 1922 г. в чекистском аппарате работало около 85 % сотрудников, ставших чекистами в 1920–1921 годах. От тех, кто стал чекистом в период разгула красного террора осенью 1918 г., осталось около 4 % в 1922 году. Чекисты были элитной организацией, потому так болезненно они восприняли ухудшение питания, уменьшение зарплаты, нарушение сроков выдачи нового обмундирования. 28 апреля 1922 г. Дзержинский докладывал в ЦК партии: «Состояние органов ГПУ внушает опасение. Нет наплыва свежих ответственных товарищей, старые болеют, другие бегут…» 5 мая за ГПУ вступился Сталин, предложивший Цюрупе выслушать жалобу Уншлихта на Наркомфин, нарушавший постановление ЦК о снабжении сотрудников ГПУ. Донесения руководителей ГПУ на местах сильно драматизировали обстановку, описывая тяжелое материальное положение чекистов. 4 июля 1922 г. Дзержинский обратился в ЦК с просьбой обеспечить финансовое и продовольственное снабжение работников ГПУ в полной мере. Он знал, что эта просьба будет удовлетворена. Чекисты вновь к этому времени доказали свою нужность режиму: они подготовили суд над правыми эсерами, им предстояло проводить массовые чистки учреждений от бывших социалистов, высылать, арестовывать, убивать.

Несмотря на кажущееся для чекистов тяжелое положение (оно было хуже прежнего всевластия), в апреле 1922 г. в стране функционировало 99 управлений ГПУ. Согласно штатному расписанию они подразделялись на разряды: особый (Московское, Петроградское, Украинское и Госполитуправление); 1-й категории — 20 (Крымское, Всетатарское, Иркутское и др.); 2-й категории — 36 (Брянское, Воронежское и др.); 3-й категории — 39 (Владимирское, Марийское, Чувашское и др.). Соответствовали категориям штаты и оклады. Численность ГПУ 1-й категории устанавливалась в 236 сотрудника (в том числе 21 в секретном отделении, 35 агентов); 2-й категории — 136 (7, 10); 3-й категории — 87 (5, 2). Оклады в ГПУ составляли от 3731 р. до 18657 р. В школах ГПУ тогда обучались ведению внутреннего и наружного наблюдения, вербовке, связи, составлению протоколов, допросам, обыскам и т. д. В мае предписывалось местным ГПУ отправить с «большой скоростью» и надежной охраной архивы в Москву. 2 июня в составе секретно-оперативного управления ГПУ был создан во главе с Петерсом восточный отдел с задачей собирать информацию и пресекать деятельность националистических организаций и панисламистского движения.

Чекисты доказывали свое право на элитарное функционирование в рабоче-крестьянском государстве расширением прав на вмешательство в самые различные стороны его жизнедеятельности. Еще в феврале 1922 г. Уншлихт передал Ленину проект положения об экономической части ГПУ и пояснительную записку к нему. Он пытался доказать, что только ГПУ может справиться и с экономическими преступлениями. Ленин согласился. В составе ГПУ была создана экономическая часть с задачей предупреждать преступления против экономики государства путем ведения борьбы «с вредительством» антибольшевистских партий и шпионов (диверсантов). В сентябре 1922 г. экономическое управления ГПУ было привлечено к пресечению взяточничества, через год — к борьбе с фальшивомонетчиками.

В октябре 1922 г. Уншлихт ушел в отпуск, приказы «за председателя ГПУ» стал подписывать Ягода. По его представлению 16 октября Президиум ВЦИК предоставил ГПУ право ведения следствия и вынесения коллегией ГПУ внесудебных приговоров по всем должностным преступлениям своих сотрудников. Таким образом, органы безопасности вновь становились государством в государстве, декрет ВЦИК от 6 февраля 1922 г., по которому ГПУ не предоставлялось никаких внесудебных решений, начал отменяться. Незадолго до этого решения, 30 сентября 1922 г., в «Правде» выступил бывший чекист, сторонник наиболее радикальных действий Лацис, ставший к этому времени руководителем соляного синдиката. Он с негодованием писал о том, что бывшие собственники проникают в правления трестов, и объяснил это попустительство желанием государственных органов «строить перед Европой из себя страну „законных норм“. Пора этому положить конец. Довольно из себя строить благородных рыцарей, пора показать зубы. Иначе — съедят». Заметим, что этот призыв совпал с возвращением в начале октября Ленина из Горок в Москву.

24 мая 1922 г. в РСФСР был принят первый Уголовный кодекс. В нем допускалось применение судами репрессии не за конкретное совершенное деяние, а на основании признания лица социально опасным. Так появилась законодательная предпосылка будущего произвола, предававшего людей казням без «вещественных доказательств». В ноябре 1922 г. была проведена судебная реформа, предусматривающая функционирование судов и военных трибуналов, были упразднены территориальные ревтрибуналы, введен прокурорский надзор. Но, несмотря на судебную реформу, в стране продолжалась практика внесудебных репрессий, которая не прекращалась в начале 20-х годов, а, напротив, набирала темп.

Аппарат ГПУ, как и ВЧК, в 1922 году обладал массовой осведомительной сетью, секретной агентурой и штатными агентами. Осведомители формировались из патриотов по месту их работы — сексоты из членов антибольшевистских партий, бывших офицеров, специалистов — и использовались при разработке лиц, групп, организаций, подозреваемых в «антисоветской» деятельности; штатная агентура выполняла функции филеров. С 1921 г. в ВЧК — ГПУ появился институт резидентов (коммунистов), руководящих на местах осведомителями. Проведенная в 1922 г. аттестация осведомителей показала низкое, неграмотное качество их донесений, особенно тех, кто информировал о настроениях в армии и на флоте. Потому осенью 1922 г. была проведена реорганизация осведомительной сети: установлены две категории внештатных секретных сотрудников: информаторы и осведомители. Информаторы набирались из патриотов, осведомители — из социально чуждой чекистам среды. Ответственность за их подготовку возлагалась на уполномоченных ГПУ и особых отделов. По-прежнему методами работы ГПУ оставались: наружное наблюдение, перлюстрация корреспонденции, радиоперехваты, оперативный учет подозреваемых лиц. Реорганизация ВЧК в ГПУ означала дальнейшее совершенствование средств оперативной деятельности чекистов. Основными направлениями оперативной работы ГПУ оставались контрразведывательная работа, ликвидация бандитизма и экономической «контрреволюции».

Приоритетной называлась для ГПУ и борьба с эсерами, сионистами и анархистами. Учитывая ее сложность, ЦК РКП(б) 22 мая 1922 г. предложил губкомам и обкомам партии создать в вузах, кооперативах и на предприятиях Бюро содействия ГПУ из трех коммунистов, которое устанавливало наличие бывших специалистов в учреждениях и давало о них в ГПУ нужную информацию. При помощи этих бюро происходили аресты эсеров, меньшевиков, анархистов и сионистов.

В обзорах о политэкономическом состоянии республики, составленных для ЦК РКП(б), Уншлихт сообщал в марте 1922 г. о том, что среди учителей средних и высших учебных заведений Москвы и в республике зреет недовольство, выливающееся в забастовки. «ГПУ обращает внимание ЦК на создавшееся положение, которое угрожает в случае непринятия срочных мер вылиться в серьезные волнения»; в сентябре 1922 г. — о том, что все центральные округа республики «очищены от всякого рода контрреволюционного элемента», что «хуже» на Кавказе и в Закавказье, что продолжается восстание в Якутии, были рабочие волнения в Сибири и Туркестане, Тверской губернии. Из-за невыдачи зарплаты волнения прошли в Москве и Питере.

Протоколы заседания судебной коллегии (президиума) ВЧК — ГПУ в 1922 г. свидетельствуют о продолжении карательной политики этим учреждением. В январе 1922 г. ВЧК арестовала 358 человек, в феврале — 240. Кроме того, чекисты содержали в изоляторах Москвы в январе 832 арестованных, в феврале — 767. 3 января 1922 г. судебная тройка ВЧК (Уншлихт, Менжинский, Благонравов, секретарь Езерская) рассмотрела 18 дел, из них 6 арестованных («бывшие белогвардейцы») были приговорены к расстрелу; 10 января (в тройке вместо Благонравова — Фельдман) — 25 дел — 13 к расстрелу; 24 января — 26 дел — 7 к расстрелу; 3 К января (вместо Фельдмана — Медведь) — 31 дело — 16 к расстрелу. Всего за январь рассмотрено 100 дел (часть из них — на утверждение от местных ЧК) — к расстрелу приговорено 42. 6 февраля (в день издания декрета ВЦИК об упразднении ВЧК) тройка (вместо Медведя — Холщевников)— 28 дел — к расстрелу 18. Только одному — А. П. Перхурову — «руководителю Ярославского восстания, служившему у Колчака», расстрел был отсрочен «впредь до особого распоряжения». 14 февраля слушали дело о 16 лицах, добровольно вернувшихся из Константинополя. Им разрешили вернуться по домам, но местные ЧК уведомили… Обсуждали и такие дела: А. Я. Мищенко за «зверское обращение с арестованными в бытность его начальником тюрьмы» лишить права работать в органах ВЧК и передать в московский ревтрибунал (6 января); Т. М. Козлова, сотрудника ГПУ, обвиненного во взяточничестве, «навсегда лишить права работы в органах ГПУ и других карательных органах РСФСР». Стреляли в ГПУ в 1922 г. в основном за бандитизм и преступления по должности.

1922 г. вошел в историю ВЧК как время, когда на несколько месяцев права чекистов были ограничены, но уже с осени стали восстанавливаться в полной мере. В отличие от ВЧК, которая рассматривалась как комиссия, созданная в чрезвычайное время для защиты революции, ГПУ, преобразованное в ноябре 1923 г. в Объединенное государственное политическое управление (ОГПУ) при СНК СССР, заняло одно из центральных мест в охранении тоталитарного государства. Это право ОГПУ утверждало своей борьбой за подчинение только лидеру государства, запрет вмешательства в свои дела Наркомату юстиции и другим органам, обязанным наблюдать за исполнением принятых законов. ОГПУ доказывало это свое право постепенным расширением полномочий. Это касалось, прежде всего, прав на внесудебные репрессии. В мае 1923 г. ЦИК наделил ГПУ правом непосредственного наказания должностных преступлений сотрудников Разведуправления РККА. В ноябре 1923 г. коллегия ОГПУ получила право внесудебного наказания в отношении осведомителей и информаторов. 1 апреля 1924 г. ОГПУ было предоставлено право внесудебной расправы над фальшивомонетчиками, в августе 1925 г. — за шпионаж. Расширение прав ОГПУ происходило и во 2-й половине 20-х годов.

Одновременно росло влияние ОГПУ в жизни страны. Пользуясь закрытостью предоставляемых сведений, секретностью информации, сотрудники этого учреждения представляли себя знатоками истины, особенно когда это касалось персоналий или определения вины.

Нэп означал важность прихода в руководство предприятиями специалистов, а не выдвиженцев правящей партии. Весной 1923 г. комиссия, обследовавшая работу многих трестов, пришла к заключению, что «значительная доля вины за тяжелое и бесхозяйственное состояние ряда трестов лежит на неумелом, бессистемном, неосторожном подборе состава правлений трестов». И тут же эта комиссия, возглавляемая В. В. Куйбышевым, предлагала увеличить долю коммунистов-руководителей. Этот вывод, не соответствующий реальным причинам плохой работы трестов, поддержало ГПУ. На совещании руководителей экономических наркоматов 4 апреля 1923 г. Уншлихт утверждал, что существует экономическая контрреволюция, что причиной нерентабельной работы трестов является «вредительство спецов», а не отсутствие компетентных работников. Присутствовавший на совещании Л. Б. Красин, услышав такое, улыбнулся. Уншлихт отреагировал: «Вопрос об экономической контрреволюции вызывает насмешки товарища Красина. Он сомневается, существует ли такая контрреволюция. Я не говорю, что во всех мелких повседневных случаях она наблюдается, но что такое стремление имеется налицо, что имеется определенная крупная организация за границей, которая себе эту цель ставит, что она связывается со спецами — это несомненно. Работа по выяснению этого настолько трудна, что в настоящее время еще невозможно точно доказать существование такой организации».

Казалось бы, если «невозможно доказать», то не следует об этом и говорить. Для Уншлихта оказалось нужным насаждение огульной подозрительности и тем самым необходимость аппарата, который бы с «этими возможными организациями» боролся. И как-то забывается при этом, что «организации» были мнимые, а ведомство — реальное.

ОГПУ предлагало быстрое силовое, радикальное решение сложных проблем. 22 октября 1923 г. Дзержинский в записке Сталину предлагал расширить права комиссии по высылкам, принимать решения по докладам председателя ОГПУ, и тогда в месячный срок Москва будет очищена от «злостных элементов». В тоталитарном государстве различные ведомства стремились доказать вождю свою нужность способностью решить быстро встававшие вопросы. Они конкурировали в стремлении приобрести больше власти для себя и тем влиять на вождя. В середине 20-х среди большевистского руководства продолжали превалировать идеи «военного коммунизма», радикализм и силовые решения.

Н. В. Крыленко (1885–1940), возглавлявший во время гражданской войны Верховный революционный трибунал при ВЦИК, в 1921 г. — начальник Экономического управления ВЧК, а в конце 20-х — прокурор республики, попытался в мае 1925 г. как-то ограничить функции ОГПУ. Скорее всего, в глазах вождя он хотел поднять роль прокуратуры и в целом Наркомата юстиции, т. к. против методов работы ОГПУ Крыленко не возражал. В записке, направленной в Политбюро ЦК, Крыленко сообщал, что ОГПУ вынесло практику рассмотрения дел во внесудебном порядке за рамки нормативных актов. «Судебная тройка» ОГПУ выносила смертный приговор не только шпионам, бандитам и фальшивомонетчикам, но в порядке исключения и по иным делам. Прокурор писал, что «исключения превратились в правило… нет буквально ни одной статьи Уголовного кодекса, по которой бы ГПУ не считало бы себя вправе принять к своему производству дело». На заседании в феврале 1925 г. «судебная тройка» рассмотрела 308 дел, 3 апреля — 319. Приговоры были суровы, хотя при таком «конвейерном» суде ни о каком внимательном рассмотрении дел не могло быть и речи. По данным Крыленко, в 1924 г. «судебные тройки» ОГПУ приговорили к расстрелу 650 человек (6,9 % общего числа осужденных), в то же время все суды РСФСР приговорили к расстрелу 615 человек (0,9 % общего числа осужденных). Крыленко писал, что высланные «судебной тройкой» в северные районы Сибири старики-священники и «социально вредные» старухи бросаются на произвол судьбы. Потому подобная практика «превратила административную высылку в тюремное заключение, которое ничем не отличается от содержания в любой тюрьме по суду».

Крыленко заключал: «Получилось положение, при котором всякое более или менее значительное дело из проходящих через ГПУ, как правило, заканчивается внесудебным приговором и не доходит до суда», и предлагал усилить прокурорский надзор за деятельностью ОГПУ.

Ко времени написания этой записки ЦИК своим решением 28 марта 1924 г. создал при ОГПУ Особое совещание, которое занималось высылкой или заключением в концлагерь, расстрелом шпионов, контрабандистов, валютчиков, а чуть позже и фальшивомонетчиков. В 1925 г. в советских тюрьмах отбывали срок 144 тысячи, в 1926-м — 149 тыс., в 1927-м — 185 тыс. человек. Для сравнения заметим, что в 1912 т. в царских тюрьмах было 183 864 заключенных, а в 1916-м их число сократилось до 142 399 человек.

Все замечания и предложения Крыленко ОГПУ отвергло. Прокурор был обвинен в том, что не понимает «политической обстановки», значения «борьбы с контрреволюцией и предупреждения роста политических партий, террористических групп и т. п.». Руководство ОГПУ полагало, что передача дел в суд вызовет негативные последствия, так как последние «потеряли до некоторой степени чекистскую упругость и немного ослабли для ударной работы». В судах дела подолгу лежат и слушаются, когда политическая конъюнктура уже изменилась. Это, считало ОГПУ, грозило самому существованию СССР. Этот отзыв свидетельствовал о готовности руководства ОГПУ действовать преимущественно теми же методами, опыт которых был ими приобретен в годы гражданской войны. Они победили и считали, что действовали тогда правильно. Дзержинский был убежден в том, что чекистам нужно дать больше прав, а их действия может контролировать только он сам и никто другой. 4 февраля 1926 года он писал Менжинскому: «Практика и теория Наркомюста ничего общего с диктатурой пролетариата не имеет, а составляет либеральную жвачку буржуазного лицемерия… Пока Наркомюст будет тем, чем он есть, наше государство не сможет быть в безопасности без прав ОГПУ».

Записки Дзержинского, написанные в марте 1926 г., направлены на выселение из Москвы и других городов семей нэпманов, конфискацию их имущества. «Я думаю, — писал он на бланке председателя ВСНХ, — надо пару тысяч спекулянтов отправить в Туруханск и Соловки». Сталину предложение Дзержинского понравилось, и 1 апреля по его предложению была создана комиссия (Дзержинский, Ворошилов, Ягода, Угланов) для «принятия всех необходимых мер». Начальник экономического управления ОГПУ А. Прокофьев в рапорте Ягоде докладывал, что руководства московских большевиков и Моссовета согласились не пускать в Москву «нетрудовых спекулятивных элементов», ликвидировать низовую кооперацию, «занимающуюся спекуляцией совместно с частниками». В результате с 1 июля 1926 г. в Москву запрещался въезд на постоянное жительство «всем нетрудовым элементам»; все приезжавшие облагались налогом, срок пребывания в столице для них ограничивался одним месяцем; за непрописку брали штраф; частные торговцы облагались большим налогом.

Свертывание нэпа (в этом активную роль играли репрессивные органы) и переход к большому скачку (индустриализация, коллективизация) вызвали недовольство населения ухудшением условий жизни. Психологически партийное руководство было готово пойти на жесткие репрессивные меры, защитить доносительство и «пролетарское революционное чутье». Орудие для проведения усиления карательной политики было готово: ОГПУ. Были и отвлекающие приемы: пропаганда строительства социализма в одной отдельно взятой стране, безопасность Родины и… антисемитизм. Документы Информационного отдела ОГПУ свидетельствуют о нарастании антисемитизма (во всех бедах людей виновны евреи) именно с 1926 года.

В 1926 г. распоряжением ЦК РКП(б) руководящие работники ОГПУ переходили в партийную номенклатуру. Их назначение и перевод на другую работу теперь могли производиться только с санкции ЦК. В то время из 9 членов коллегии ОГПУ 8 имели дореволюционный партийный стаж, в ОГПУ тогда было 128 таких большевиков, 121 из них занимались оперативной работой. Тогда началось увеличение чекистских кадров: были зачислены в штат 2516 ранее демобилизованных, аппарат ОГПУ в 1926–1929 гг. вырос с 17 466 человек до 18 808. Хуже обстояло дело с образованностью чекистов: в российских управлениях к 1929 г. — 3925 сотрудников с высшим и средним образованием, в среднеазиатских — немного меньше (16–19 %). Зато численность коммунистов возросла до 66 %. Среди служащих тогда в ОГПУ русские составляли 64,8 %, украинцы — 8,2 %, белорусы — 4,9 %, латыши — 3,4 %, поляки — 1,8 %, армяне — 1,7 %, грузины — 1,3 %. На представителей всех других народов приходилось не более 13 % служащих ОГПУ.

В то же время расширялись полномочия ОГПУ: 25 февраля 1927 г. ЦИК СССР принял постановление «О преступлениях государственных и особо для СССР опасных преступлениях против порядка управления»; 4 апреля судебная коллегия ОГПУ получила право рассматривать дела, совершенные «как со злым умыслом, так и без оного», и выносить приговоры вплоть до расстрела. В 1928 году чекисты стали организаторами крупного сфальсифицированного политического судебного процесса против группы инженеров — «Шахтинского процесса». Исполнителем провокации стал уполномоченный ОГПУ на Кавказе Е. Г. Евдокимов, придумал «Промпартию» в 1930 г. Г. Г. Ягода. За ними последовали многочисленные процессы над невинными людьми, охватившие на фоне всенародного бедствия, голода 1932–1933 гг., все слои населения.

В 1929 году ОГПУ решало вопросы административного, общеоперативного и судебно-карательного характера. Чекисты имели большое финансирование и миллионный штат агентов. За год до «великого перелома» Бухарин, выступая с речью на траурном заседании памяти Ленина (21 января 1928 г.), предупреждал: «…Мы создаем, и мы создадим такую цивилизацию, перед которой капиталистическая цивилизация будет выглядеть так же, как выглядит „собачий вальс“ перед героическими симфониями Бетховена». Эта «новая цивилизация» будет связана в России с Лениным, Сталиным, их сподвижниками-большевиками; в Германии — с Гитлером и нацистами; в Италии — с Муссолини и чернорубашечниками. Сталин со второй половины 20-х годов взял курс на создание в стране ситуации, близкой к той, которая существовала в годы гражданской войны и военного коммунизма и характеризовалась господством революционного правопорядка и чрезвычайных мер. По Сталину, властвовать должны не те, кто выбирает и голосует, а те, кто правит. Террор ОГПУ и армия были его основными средствами осуществления тоталитарного господства.

11 июля 1929 г. решением Совнаркома ОГПУ получило в свое ведение исправительно-трудовые лагеря. Перед чекистами поставили задачу использовать труд заключенных для развития богатых, но малозаселенных северных и иных окраин страны. Вскоре ОГПУ было поручено обеспечить общественный порядок, в его ведение были переданы милиция и уголовный розыск. 3 февраля 1930 г. ОГПУ постановлением Президиума ЦИК СССР получило право передоверять полномочия по внесудебному рассмотрению дел своим полномочным представителям на местах, которые могли рассматривать дело с участием представителей краевых и областных исполкомов и прокуратуры. С этого времени в состав троек стали включаться представители обкомов и крайкомов ВКП(б). В 1931 г. приказом ОГПУ была объявлена новая Инструкция по учету и агентурной разработке «антисоветских и контрреволюционных элементов». Согласно этой инструкции все подлежащие учету и агентурной разработке разделялись на две группы. На оперативный учет по литере «А» (основной учет) брались лица, которые занимались «активной антисоветской деятельностью». (К ним относились все члены ЦК небольшевистских партий и др.) На учете по литере «Б» (предварительно-вспомогательный учет) состояли те, о ком сведения поступали впервые. Рабочие, бедняки и колхозники, при неподтверждении в течение года полученных на них компрометирующих материалов, с оперативного учета снимались. Представители интеллигенции оставались. По литере «А» с учета снимались те, кто соглашался сотрудничать с ОГПУ, умирал или становился инвалидом.

В своей карательной деятельности ОГПУ опиралось на жестокие законы той поры. В их серии — постановление «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной социалистической собственности» (7 августа 1932 г.). Особенностью этого закона было применение расстрела или срока заключения 10 лет с конфискацией всего имущества. Вскоре этот закон был распространен на спекуляцию, саботаж сельскохозяйственных работ, кражу семян и т. д. В конце 1932 г. в стране была проведена паспортизация. Колхозники паспортов не получили и оказались прикрепленными к месту жительства. 8 июня 1934 г. ЦИК СССР принял постановление, по которому «измена Родине» каралась смертной казнью. Этот закон вводил ответственность семьи, родственников «изменника». Они подлежали тюремному заключению или ссылке на 5 лет. 10 июля 1934 г. ЦИК СССР на базе ОГПУ создал в НКВД Главное управление государственной безопасности (ГУГБ). При нем создавалось Особое совещание, заменившее судебную коллегию ОГПУ. В его состав входили два члена коллегии НКВД и прокурор СССР. Особое совещание имело право применять во внесудебном порядке заключение в исправительно-трудовой лагерь на срок до 5 лет, а также ссылку или высылку из страны. 1 декабря 1934 г., в день убийства С. М. Кирова, ЦИК и Совнарком СССР приняли постановление «О порядке ведения дел о подготовке или совершении террористических актов». Оно обязывало НКВД проводить следствие по этой категории дел в десятидневный срок. Обвинительное заключение подследственным должно было предъявляться за сутки до рассмотрения дела в суде. Не допускалось участие в судебном процессе обвинения и защиты. Не разрешалось кассационное обжалование приговора и ходатайство осужденных о помиловании. Приговор должен был приводиться в исполнение сразу после его оглашения. Переименование ОГПУ в НКВД вначале пробудило надежды на какую-то либерализацию карательной политики, но эти надежды, как и в 1922 г., во время упразднения ВЧК, не сбылись. 8 апреля 1935 г. был принят «закон о детях», по которому начиная с 12-летнего возраста на них распространялись все статьи Уголовного кодекса, в том числе и расстрел. Родственники обязывались доносить друг на друга.

14 сентября 1937 г. Президиум Верховного Совета СССР распространил исключительный порядок расследования террористических преступлений, введенный 1 декабря 1934 г., на дела о вредителях и диверсиях. Особые совещания получили неограниченные полномочия. Наряду с ними действовали «тройки» и «двойки». По предложению А Я. Вышинского был отменен прокурорский надзор за законностью в органах НКВД по делам о государственных преступлениях. Тогда же были узаконены все время применявшиеся пытки. Когда число осужденных к расстрелу в Москве стало переваливать за 300 в день, начальник административно-хозяйственного отдела УНКВД Московской области И. Д. Берг предложил для умерщвления людей использовать душегубки. (В машины сажались люди, приговоренные к расстрелу, по пути к месту казни они отравлялись выхлопным газом…)

Убийство Кирова знаменовало начало большого террора в стране, когда его объектом стало все общество. Историки приводят разноречивые цифры расстрелянных, погибших в концлагерях заключенных. По одним данным, в 1930–1953 гг. было арестовано 3 778 234 человека, из них 786 098 — расстреляно. Называются и другие цифры: за четверть века при Сталине репрессировано 21,5 млн. соотечественников, в ГУЛАГе постоянно находилось не менее 4 млн. заключенных; в 1927–1938 гг. умерло от голода и погибло в местах заключения 7,9 млн. человек. Кроме того, 2 млн. человек покинули пределы страны. В 1937 г. у подследственных и арестованных было изъято денег и ценностей на сумму 26,4 млн. руб., а на содержание заключенных и ссыльных в том же году НКВД получило 27,2 млн. руб. Арестованные, по существу, содержались на изъятые у них же ценности и деньги. Смертность заключенных составляла не менее 25 % их состава. В 1939 г. через лагеря прошли 2103 тыс. человек, из них погибло не менее 525 тыс. человек. На 1 мая 1930 г. в ведении НКВД РСФСР было 279 концлагерей (ИТЛ), в которых находился 171 251 заключенный, в лагерях ОГПУ — около 100 тыс. В 1930 г. было создано Управление лагерями ОГПУ, с 1931 г. ставшее главным (ГУЛАГ). Удельный вес осужденных за «контрреволюционные преступления» в 1939–1941 гг. колебался в лагерях от 12,6 % (в 1936 г.) до 34,5 % (в 1939 г.); в колониях в 1936–1941 гг. в среднем насчитывалось 10,1 % осужденных по политическим мотивам. На 1 марта 1940 г. ГУЛАГ состоял из 53 лагерей, 425 исправительно-трудовых колоний, 50 колоний несовершеннолетних; всего в них содержалось 1 668 200 заключенных. Активного сопротивления репрессиям в обществе не наблюдалось, хотя только в 1937–1938 гг. жертвами репрессий стали 3,5–4 млн. человек, из них были расстреляны 600–650 тыс. человек. Безропотно погибли 55 % командного и политического состава армии и флота, 20 тысяч чекистов, 500 писателей, тысячи партийно-советских и комсомольских работников, сотни тысяч рабочих, крестьян, интеллигентов — представлявших все народы страны. Они позволяли себя убивать по многим причинам, среди них и та, что многие из тех, кто погиб, до этого сам убивал пулей и словом, «раскулачивал», преследовал инакомыслящих. Аресты таковых воспринимались как справедливость. Причем населению было безразлично, что менявшиеся руководители НКВД (Ягода, Ежов, Берия) уничтожали друг друга сами.

Знакомство со следственными делами, заведенными на бывших чекистов, или «верных, преданных» сторонников Ленина — Сталина, показало, что в них сотрудники НКВД 30-х годов старались не касаться прошлой службы арестованных в этом учреждении. М. И. Лациса, Я. X. Петерса, К. X. Данишевского, В. Г. Кнорина, Я. Берзина арестовали в июне — ноябре 1937 г. Расстреляли Данишевского 8 января, Лациса — 20 марта, Петерса — 25 апреля, Берзина — 29 июля, Кнорина — 29 августа 1938 г. Всем им было предъявлено обвинение в том, что они являлись членами придуманного чекистами «центра латышской контрреволюционной шпионско-диверсионной националистической организации». Яростный большевистский обличитель меньшевиков и эсеров в 1918–1920 гг. Л. С. Сосновский, журналист, начиная с 1928 г. не раз арестовывался как «троцкист». Его расстреляли 3 июля 1937 г. Незадолго до этого, измученный пытками, он «разоблачал» Бухарина в письме Ежову: «Я готов нести свою долю ответственности за тягчайшие преступления, но и с Бухариным, как с источником зла в стране, будет покончено».

Сохранившиеся протоколы заседаний судебной «тройки» ОГПУ Татарии показывают темпы и направленность массовых репрессий. С ноября 1929 г. в эту «тройку» входили начальник Татарского ОГПУ Кандыбин, помощник начальника Особого отдела Степанов, заместитель прокурора Лесовой. Позже фамилии менялись, с января 1930 г. в состав «тройки» входил председатель OK ВКП(б). В течение ноября «тройка» рассмотрела 265 дел, из них расстреляли — 13 «кулаков»; в декабре — 682 дела, расстреляли 27 «кулаков» за несдачу хлеба. Формулировки типовые: «к Цветкову Ивану Васильевичу, 65 лет, Чистопольского района, беспартийному, грамотному применить высшую меру социальной защиты — расстрел. Произвести конфискацию имущества, оставив на семью установленные трудовой нормой». В 1930 г. увеличивается число арестованных и расстрелов. В январе 20 дел — 13 расстрелянных («кулаки», священники, муллы); в феврале — 510 дел —130 расстрелянных («кулаки», за антисоветскую агитацию, несдачу хлеба); в апреле — 920 дел — 60 расстрелянных (все деревенские «кулаки»); в мае — 1121 дело — 21 расстрелянный (крестьяне); в июне — 176 дел — 3 расстрелянных (крестьяне. «К Мишкину Ивану Григорьевичу, 1891 года рождения, Бугульминского кантона, служил в РККА, комроты, имеет зажиточное хозяйство, применить высшую меру социальной защиты — расстрел»); в июле — 163 дела — 10 расстреляно (крестьяне); в августе — 75 дел, расстрелы заменены на 10 лет концлагерей; в сентябре — 101 дело — расстреляно 5; в октябре 46 дел — 2 расстреляно («кулак» и священник); в ноябре — 147 дел — 8 расстрелянных («кулаки», мулла); в декабре — 359 дел — 40 расстреляно (крестьяне). Всего за 1930 г. судебная «тройка» в Татарии рассмотрела во внесудебном порядке 4320 дел, расстреляла 317 крестьян, торговцев и священнослужителей.

В январе 1931 г. судебная «тройка» ОГПУ Татарии рассмотрела 139 дел — 23 расстрелянных; в феврале — 134 дела — 16 расстрелянных; в марте — 35 дел — 5 расстрелянных; за апрель — протоколы не сохранились; в мае — 139 дел — 31 к расстрелу; июне — 498 дел — 121 к расстрелу; июле — 987 дел — 36 к расстрелу; августе — 1354 — 7 к расстрелу; сентябре — 950 дел — 2 к расстрелу; октябре — 298 дел — многим расстрелы заменены 10 годами заключения в ИТЛ; ноябре — 40 дел — расстрелы заменены заключением; декабре — 187 дел — 10 к расстрелу. Всего в 1931 г. были расстреляны 251 «кулак», торговец, священнослужитель. Типичная формулировка: «Габдрахманов Исхак, 58 лет, татарин, беспартийный, грамотный, из дер. Салуш, кулак, торговал бакалеей, арендовал землю — применить высшую меру социальной защиты — расстрелять. Семью выслать в северный край, имущество конфисковать».

В январе — сентябре 1932 г. во внесудебном порядке были рассмотрены 1376 дел и никто не был приговорен к расстрелу. За «антиколхозную агитацию» «кулаки», владельцы мельниц, торговцы, монахи и сектанты осуждались к заключению в ИТЛ или высылались в северные районы страны. В октябре — ноябре 1932 г. (за декабрь протоколы не сохранились) было рассмотрено 372 дела — 16 к расстрелу. В 1933 г. было рассмотрено 1729 дел, к расстрелу же были приговорены 29 «кулаков». В мае — июле, сентябре — октябре и декабре расстрелов не было. В течение 1934 года было рассмотрено 887 дел, к расстрелу не был приговорен никто. Среди осужденных — «кулаки» и их дети, торговцы, лица «без определенных занятий», те, кто без билета проехал в товарном поезде, бывшие хуторяне («столыпинцы»). Срок заключения всем устанавливался от 3 до 8 лет ИТЛ. Среди приговоренных 23 мая 1934 года были плотники строительства авиационного завода в Казани Н. И. и А И. Ельцины, отец и дядя Б. Н. Ельцина — первого президента России. Они были осуждены на 3 года ИТЛ как дети «раскулаченного», ведущие «антисоветскую пропаганду».

В 1935 году судебная «тройка» в Татарии зафиксировала 996 дел и ни одного расстрела. Среди осужденных «кулаки» и «деклассированные элементы» (жулики, аферисты, спекулянты, нищие), те, кто использовал в прошлом наемный труд. Протоколы «троек» за 1936 г. и первые семь месяцев 1937 года не обнаружены.

С августа 1937 г. началась кровавая вакханалия. С 23–31 августа судебная «тройка» рассмотрела 79 дел — 79 расстреляно; в сентябре — 429 дел — к расстрелу 425 (четверо присуждены к 10 годам ИТЛ); в октябре — 670 дел, к расстрелу 546; в ноябре — 1236 дел, к расстрелу — 431 человек; в декабре — 2336 дел, к расстрелу — 1038 человек. Рассмотрено 4750 дел, из них расстреляны 2519 человек. В 1938 году массовый террор продолжался: было расстреляно примерно 627 человек (не все протоколы сохранились).

Сводная таблица числа расстрелов, совершенных по решению судебной «тройки» ОГПУ — НКВД Татарии, выглядит так:

ноябрь — декабрь 1929 г. — 40 расстрелянных

1930 г. — 317

1931 г. — 251

1932 г. — 16

1933 г. — 29

1934 г. — 0

1935 г. — 0

23 августа — 31 декабря

1938 г. — 627

1937 г. — 2519

Итого — 3799

За 1929–1938 гг. во внесудебном порядке «тройка» рассмотрела более 20 тысяч дел и приговорила к расстрелу примерно каждого пятого, причем пик смертных приговоров пришелся на вторую половину 1937 г. Из числа осужденных «тройкой» около трети — уголовники, остальным вменялись политические обвинения. Основной состав обвиняемых крестьяне. Судили и приговаривали сельских жителей за разговоры, а не действия. Протоколы тройки полны высказываний типа: «Советская власть грабит крестьян, отбирая последний хлеб, оставляя их голодными» (Алеев Р. из Дрожжановского района, 1937 г.); «Чистосердечно признаюсь, что смириться с таким положением, в которое меня поставила советская власть, не могу» (Бочкарев Т. из Кузнечихинского района, 1937 г.); «Расстреливают хороших, заслуженных людей, которые шли за крестьян. Не их бы надо расстреливать, а надо убивать коммунистов, которые нам вредны»; «Советская власть преследует религиозников, отбирает церкви»; «Пишут — колхозы стали зажиточными, а на самом деле колхозники голые, оборванные и голодные, работают как крепостные, вот до чего довела советская власть»; «Вы, дураки, хотите быть стахановцами, вам, голодным, работать нечего, бросайте работу, колхоз все равно вам ничего не даст»; «Когда мы взяли власть, нам говорили, что будет облегчение, оказывается, нас обманули, и напрасно мы тогда не повернули штыки против этой власти»; «У нас, в СССР, рабочий класс живет хуже, чем при царском строе. Рабочие голодные, нет порядочных людей, которые могли бы руководить страной»; «Колхозы — кабала для крестьян»; «Колхозный строй — это каторга… давно бы следовало повесить Сталина и разгромить Политбюро»; «Кирова убили, самого ближайшего друга Сталина. Я с радости выпил четверть литра. Кто убил, тому спасибо, надо бы убить самого Сталина, тогда бы лучше было»; «Законы пишут только на бумаге, а на деле коммунисты нами распоряжаются как им захочется»; «Вся сталинская диктатура зиждется на обмане»; «Всех кандидатов, выставленных советской властью, нужно вычеркнуть, эти люди пользы крестьянам и рабочим не принесут»; «НКВД хуже царской охранки»; «Коммунисты к работе не способны, они болтуны»; «Методы репрессий фашистской Германии родственны с репрессиями в СССР»; «Пока существует советская власть и партия большевиков, свободы никакой не будет»; «У власти сидят мошенники, и от избранных людей нечего ожидать хорошего»; «В СССР свободы нет, сажают пачками невинных людей» и т. д.

В 1937 г. приговаривали к расстрелу за высказанное сочувствие Троцкому, Тухачевскому и Султан-Галиеву, тех, кто имел царские награды, ранее состоял в партиях меньшевиков и эсеров, бывших сексотов НКВД «за двурушничество», бывших дворян и офицеров, за искажение фамилии Сталина, за высказанное сомнение в «вечности советской власти». В Казани тогда были расстреляны епископ Иосаф (И. И. Удалов), поручик Г. А. Остенсакен, владелец аптеки А И. Бреннинг, немец В. Лебер за переписку с германскими родственниками, торговцы, писатели, люди разных национал ьностей.

В 1938 г. состав обвинений изменился: невинных людей стали расстреливать по подозрению в шпионаже. Разумеется, наряду с этим расстреливали за «антиколхозную и антисоветскую агитацию», сочувствие Франко, за слова: «перебить надо коммунистов, чтобы не морили крестьян»; «ввиду репрессий советской власти против моей семьи я ее ненавижу». «Шпионов» обнаруживали по национальности, месту рождения и по разнарядке начальства. Поляки, немцы, финны, латыши и другие арестовывались «за шпионаж» в пользу своей страны. Русские, евреи, татары обвинялись «в шпионаже» в пользу Румынии, Польши и т. д., поскольку или сами, или их родители приехали в Татарию из этих стран. Расстрельные списки «за шпионаж» утверждались Ежовым и Вышинским. По разнарядке, как «японский шпион», 14 ноября 1938 г. был расстрелян известный татарский писатель Карим Тинчурин. Вместе с ним еще восемь татар: учителей, бухгалтеров, пенсионеров, ничего общего ни с каким шпионажем не имевших.

Осенью 1918 г. большевики мечтали сделать красный террор выражением народного гнева. Но добились они «единогласного» одобрения большого террора в середине 30-х годов, когда собрания и пресса единодушно требовали смертной казни тем, кому еще недавно рукоплескали. Сталинисты считали политику массовых чисток правильной, ибо накануне войны страна избавилась от «пятой колонны». Антисталинисты виновником большого террора полагают безымянную Систему, для которой «избыточный» террор закономерен. Есть и иная точка зрения, корректирующая последнее утверждение. Из нее следует, что сталинский террор заходил так далеко, что не столько усиливал, сколько ослаблял деспотическую власть, потому существовали различные, в том числе менее террористические варианты карательной политики, так называемый «мягкий сталинизм», сторонником которого был, например, Г. К. Орджоникидзе. В доказательство возможности такого развития указывается на то обстоятельство, что последователи Сталина после его смерти, не покушаясь на основы системы, отказались от крайностей государственного терроризма.

Все эти точки зрения некорректны, в том числе и последняя, т. к. и она в какой-то степени оправдывает тоталитарную систему с ее преступной (мягкой или жесткой) карательной политикой. Думаю, что нельзя полагать борьбу с диссидентами при помощи «психушек», ссылок, лагерей более либеральной мерой по сравнению с расстрелами. Это тоже террор, и слова «лучше», «хуже» для определения преступности режима употреблять вряд ли имеет смысл. Любой террор преступен.

Большой террор был естествен для карательной политики тоталитарного государства. Его главное отличие от красного террора состояло в том, что в 1918 г. шла гражданская война и у населения было оружие, чтобы как-то противостоять репрессивному произволу красных или белых властей. В 30-е годы государственный террор со страшной силой обрушился на совершенно беззащитное, обуянное страхом население. Гитлер в те же годы уничтожал ненацистов и «расово неполноценных». Для Сталина никаких ограничений не было — массовый террор не обошел ни один слой населения, ни правящую партию, ни самих карателей.

Время большого террора со всей очевидностью показало демагогичность и пагубность утверждений, которые любил повторять Троцкий и другие функционеры: «партия всегда права», «народ всегда прав». Отрицание большевиками общечеловеческой морали привело их к поддержке сталинских преступлений и собственного убиения. Борьба за выживание сделала людей агрессивными, нетерпимыми, завистливыми и жестокими в одобрении массовых убийств. Народ повинен в том, что не защитил себя, что позволил вовлечь себя в преступные деяния режима, одобрил их, стал жертвой и социальной базой левого экстремизма.

К. Маркс писал, что существует лишь одно средство сократить «кровавые муки родов нового общества, только одно средство — революционный терроризм». Ленин предложил метод его проведения, объявив обманом всякую нравственность, «взятую из внеклассового, внечеловеческого понятия», подчеркнув, что нравственно все, что полезно революции. Сталин уточнял, не очень следуя логике, что в стране должны властвовать не те, «кто выбирает и голосует, а те, кто правит», — люда, «которые овладели на деле исполнительными аппаратами государства, которые руководят этими аппаратами». И тут же подчеркивал: «Нам, представителям рабочих, нужно, чтобы народ был не только голосующим, но и правящим». Большевикам удалось эффективно замаскировать сущность тоталитаризма. Миллионы людей оказались втянутыми в уничтожение имущих и «врагов народа». Те, кто был ничем, получив обещание «стать всем», возвели в абсолют силовые методы «убеждения» и подчинения. Победоносный для большевиков исход гражданской войны в России привел их к большому террору 30-х, к убежденности в правоте произвола, безнаказанности за уничтожение своих беззащитных сограждан.

 

Заключение

Гражданская война в России не имеет аналогов в мировой истории. Влияние ее на будущее созидание тоталитарных режимов было огромно. Ведь Гитлер мог утверждать, что идею организации концлагерей он заимствовал у Ленина и Троцкого. А Сталин, совершенствуя методы устрашения и насилия тех лет, довел общество до восприятия большого террора 30-х годов.

М. Геллер и А. Некрич, советские историки, будучи в эмиграции, написали краткий очерк истории СССР с 1917 года, назвав его «Утопия у власти». Они ошиблись. У власти в СССР были не утописты, а жестокие прагматики, использовавшие в пропагандистских целях камуфляж утопических лозунгов. Ленин и его окружение полагали, и не без оснований, что только не ограниченное никакими законами насилие может помочь большевистской элите удержаться у власти. И этой цели — удержаться у власти — была посвящена вся их деятельность. Ради этого большевистские властители цинично показывали, что человеческая жизнь для них — это только лагерная пыль.

В годы Великой Отечественной войны Сталин вспомнил опыт Троцкого в гражданскую и ввел в действие заградительные отряды, которым было приказано расстреливать отступающих красноармейцев. Троцкий требовал ставить на «командные посты только тех бывших офицеров, семьи которых находятся в пределах Советской России, и объявляя им под личную расписку, что они сами несут ответственность за судьбу своей семьи». Ленин предлагал ввести институт заложничества по волостям. Политбюро ЦК ВКП(б) во главе со Сталиным решило институт заложничества усовершенствовать и 5 июля 1937 г. постановило: «Установить впредь порядок, по которому все жены изобличенных изменников родины — правотроцкистских шпионов подлежат заключению в лагеря не менее как на 5–8 лет».

На всех докладах о еврейских погромах, проводимых Первой Конной армией на Украине и в Белоруссии, Ленин лаконично писал: «В архив». Сталин превратил антисемитизм в государственную политику и официально готовил погромы в 1953 году, проведя до этого депортации целых народов.

От красных мало чем отличались белые. Летом 1919 г. А, Ф. Керенский сетовал на то, что «нет преступления, которого не совершили бы агенты Колчака… В Сибири имеют место не только случаи казни и пыток, но часто все население деревень подвергается порке, не исключая учителей и интеллигентов… Благодаря Колчаку общественная и экономическая жизнь в Сибири была уничтожена и создала новое и усиленное большевистское движение» (Там же. С. 55). Сталин устроил ликвидацию (не порку) представителей всех слоев населения, прежде всего крестьянства и интеллигенции.

Заметим и другое. Полководцы красных и белых войск, сражавшихся со своим народом в гражданскую, ничем не смогли проявить себя в межгосударственных войнах. Тухачевский, успешно воевавший с белыми и крестьянами, потерпел поражение при столкновении с польской армией. Беспомощными оказались Буденный и Ворошилов, Краснов и Шкуро в годы Второй мировой войны.

В годы гражданской войны у большевиков «классовыми врагами» были в разной степени все группы общества. Под другими лозунгами, с меньшими возможностями боролись против «всех» белые. Эта война могла дать лишь временных, формальных победителей. Большевики установили рекорд по умению заставить миллионы людей десятки лет сидеть на штыках. Но в подобной ситуации можно только провозглашать «тысячелетний рейх», а не всерьез рассчитывать на вечность подобного режима.

Всполохи террора времени гражданской войны продолжали вспыхивать в 20-е годы. Его проявлениями были убийства советских полпредов В. Воровского и П. Войкова, бывших деятелей и генералов противной стороны — С. Петлюры, Я. Слащова, А. Кутепова, Е. Миллера и др. Время с трагической очевидностью показало страшность не столько репрессий, сколько психологии толпы, оправдавшей и распятие Христа, и казнь недавних друзей и кумиров.

Деникин еще в 20-е годы отмечал: «Человеческое страдание — всегда страдание. Убийство — всегда убийство, льется при этом „белая“ или „красная“ кровь». Понятен и его призыв: «Мне хочется сказать людям в шорах: говорите о ваших терзаниях. Чтите ваших мертвецов. Но когда проходите случайно мимо бездонной могилы русской буржуазии — по существу, русской интеллигенции, снимите шапку над ней. Ибо там, вместе с окровавленными трупами, погребены невознаградные культурные ценности страны, ее интеллектуальные силы, ее надежда!» И еще: гражданская война «калечила жестоко не только тело, но и душу». Для того чтобы излечить душу от ненависти, чтобы привить ей сострадание к ближнему, нужно время. Будем ждать…

Гражданская война в России и даже победа в ней большевиков показала, что в перспективе ни белые, ни красные не имели будущего в стране, во имя которого они воевали. Историографические работы последних лет свидетельствуют о возросшем интересе исследователей к истории ВЧК — ОГПУ — НКВД, белого движения. (См.: Бордюгов Г. А., Ушаков А. И., Чураков В. Ю. Белое дело: идеология, основы, режимы власти. Историографические очерки. М., 1998; Голдин В. И. Россия в гражданской войне. Очерки новейшей историографии (вторая половина 1980–1990-е годы). Архангельск, 2000; Михайлов И. В. Гражданская война в современной историографии: виден ли свет в конце тоннеля? / Гражданская война в России. События, мнения, оценки. М., 2002. С. 639–655; и др. А также: Рассказов Л. П. Карательные органы в процессе формирования и функционирования административно-командной системы в Советском государстве (1917–1941 гг.). Уфа, 1994; Петров M. Н. ВЧК — ОГПУ: первое десятилетие. Новгород, 1995; Иванов В. А. Механизм массовых репрессий в советской России в конце 20–40-х гг. (на материалах Северо-Запада РСФСР). Автореф. дисс. докт. ист. наук. СПб., 1998; Хаустов В.Н. Деятельность органов государственной безопасности НКВД СССР (1934–1941 гг.). Автореф. дисс. докт. ист. наук. М., 1998; Российские спецслужбы: история и современность. Материалы исторических чтений на Лубянке 1997–2000 гг. М., 2003.)

Исследователи белого движения в значительной степени идеализируют его цели и программы, часто забывая о реалиях, которые свидетельствовали о декларативности многих заявлений его руководителей. Романтическое представление о белогвардейцах влияет и на изучение карательных органов этого движения и не позволяет более объективно раскрыть понятие белого террора. Изучение карательных органов советской власти в последние годы наполняется все более критическим отношением к происшедшему и попытками понять одну из главных систем режима, несколько десятилетий удерживающего власть в стране. В этом плане наверняка в скором времени появятся новые исследования, позволяющие понять до сих пор не совсем открытые механизмы борьбы за власть в гражданскую войну. Говорят, что смерть равняет всех, а память дифференцирует. Отказаться от личных симпатий и антипатий трудно, но в данном случае просто необходимо.

Ссылки

[1] В. Г. Короленко в годы революции и гражданской войны. 1917–1921. Биографическая хроника. Vermont, 1985. С. 207.

[2] А. Н. Яковлев — один из инициаторов «перестройки» советского общества во второй половине 1980-х гг. — писал, что «завершение 70-летней гражданской войны в России — главная заслуга команды Горбачева перед историей, основной итог перестройки». // Черная книга коммунизма. М., 1999. С. 15. «Перестройка» не покончила с мотивами, готовыми вызвать гражданскую войну в стране. Достаточно вспомнить вспышки этнических погромов в Узбекистане, Азербайджане в конце 1980-х, попытки развязать гражданскую войну в августе 1991 г. и в октябре 1993 г., гражданские войны в бывших советских республиках в 1990-х гг. (Таджикистан), ее явные признаки в Чечне и т. д., чтобы признать этот вывод по меньшей мере некорректным. Подробнее о проявлениях гражданской войны в период «перестройки» см.: Пихоя Р. Г. Советский Союз: история власти. 1945–1991. М., 1998. С. 522–534.

[3] Родина. М., 1990. № 10. Данные В. П. Данилова; Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. М., 1998. T. 1. С. 49.

[4] Мельгунов С. П. Красный террор в России. Берлин, 1924. 2-е изд.; М., 1990. 5-е изд. См. также: Мельгунов Сергей. Воспоминания и дневники. М., 2003.

[5] Мельгунов С. П. Красный террор в России. М., 1990. С. 5.

[6] Там же. С. 6.

[7] Отечественная история. 1994. № 4–5. С. 284 (В. Бортневский); Вопросы истории. 1997. № 6. С. 169–170 (Б. Старков); и др.

[8] Отечественная история. 2000. № 5. С. 86–87.

[9] Подробнее о дискуссиях на эту тему см.: Бордюгов Г. А., Ушаков А. И., Чураков В. Ю. Белое дело: идеология, основы, режимы власти. Историографические очерки. М., 1998. С. 220–221, 254; Голдин В. И. Россия в гражданской войне. Очерки новейшей историографии (вторая половина 1980–1990-е годы). Архангельск, 2000. С. 170–173; Кан А. С. Постсоветские исследования о политических репрессиях в России и СССР. // Отечественная история. 2003. № 1. С. 124; и др.

[10] X. Арендт, К. Фридрих, З. Бжезинский полагали, что признаками тоталитарного режима являются наличие пользующегося неограниченной властью лидера и применение массового террора. Arendt Hannah. The origins of totalitarianism. N. Y., 1973. P. 458; Friedrich С., Brzezinski Z. Totalitarian dictatorship and aytocracy. Cambridge, 1956. P. 9–10. Арендт подчеркивала: «К настоящему моменту мы знаем лишь две аутентичные формы тоталитарного правления: диктатуру национал-социализма после 1938-го и диктатуру большевизма после 1930-го. Эти формы правления существенно отличаются от других видов диктаторского, деспотического или тиранического правления». Arendt H. Op. cit. P. 419. Арендт имела в виду время расцвета тоталитарных режимов, но еще Ленин был уверен в том, что решения партийного съезда обязательны для всей республики (ПСС. Т. 43. С. 62), что необходимы диктатура одной партии, ЦК, власть вождя (ПСС. Т. 24. С. 245; Т. 25. С. 212). Ему вторил глава советской власти Я. М. Свердлов: «ЦК строго проводил общественно-политический контроль всей советской работы… Политика всех ведомств является политикой ЦК» (Избр. произвел. M., 1959. Т. 2. С. 157).

[10] Все исследователи тоталитарных режимов единодушны в признании террора как одной из основных форм, обеспечивающих их существование. Они указали на специфику советской тоталитарной системы, состоявшей в создании партократического государства с осуществлением руководства и контроля над всеми сторонами жизни человека (Авторханов А. Происхождение партократии. Франкфурт-на-Майне, 1973. С. 22–23, 30–31), на революционность безграмотного люмпена, утверждавшего себя с помощью силы и вседозволенности (Caхаров А. Революционный тоталитаризм в нашей истории. // Коммунист. 1991. № 5. С. 67). Выяснение специфики советского тоталитаризма указало на него как на одну из худших разновидностей режима. Игрицкий Ю. И. Снова о тоталитаризме // Отечественная история. 1993. № 1. С. 4.

[11] X. Арендт права, усматривая связь и различие между насилием и террором. «Террор — это не то же, что насилие, это, скорее, форма правления, которая осуществляется, когда насилие, уничтожив всю власть, не исчерпывает себя, а получает полный контроль». Arendt Hannah. On violence. N. Y., 1969. P. 55. Под красным и белым террором в годы гражданской войны в России понимались репрессивные меры каждой из воюющих сторон.

[12] В. И. Ленин утверждал: «После революции 25 октября (7 ноября) 1917 г. мы не закрыли даже буржуазных газет и о терроре не было и речи. Мы освободили не только бывших министров Керенского, но и воевавшего против нас Краснова. Лишь после того, как эксплуататоры, то есть капиталисты, стали развертывать свое сопротивление, мы начали систематически подавлять его, вплоть до террора». Несколько позже Ленин расширил число зачинателей террора, включив в него Антанту. Ленин В. И. ПСС. Т. 39. С. 113–114, 405.

[13] Быстрянский В. Контрреволюция и ее методы. Белый террор прежде и теперь. Пг., 1920. С. 1.

[14] С. П. Мельгунов комментировал высказывание А В. Пешехонова в брошюре «Почему я не эмигрировал», где о правительстве Деникина говорилось: «Или вы не замечаете крови на этой власти? Если у большевиков имеются чрезвычайки, то у Деникина ведь была контрразведка, а по существу — не то же ли самое? О, конечно, большевики побили рекорд и количеством жестокостей превзошли деникинцев. Но кое в чем и деникинцы перещеголяли большевиков» — так: «Пешехонов ошибался, перещеголять большевиков никто не мог». Мельгунов С. П. Красный террор в России. Берлин, 1924. С. 5–6.

[15] Деникин А. И. Очерки русской смуты. Берлин, 1926. T. V. С. 136; Деникин — Юденич — Врангель. М. -Л., 1927. С. 60.

[16] Горький М. Несвоевременные мысли. Заметки о революции и культуре. Пг. 1918. С. 68, 69, 101; он же: Русская жестокость // Новая Россия. 1922. № 2. С. 142. Горький уехал из России осенью 1921 г., вернулся в 1928 г., хотя и продолжал выезжать за границу. В 1930 г. Горький стал автором жестокого вывода: «Если враг не сдается, его уничтожают». // Правда. 1930. 15 ноября. Этот лозунг стал весьма популярным при проведении террора 1930-х — начала 1950-х гг. в стране.

[17] В. Г. Короленко в годы революции и гражданской войны. 1917–1921. Биографическая хроника. Vermont, 1985. С. 184–185. В интервью корреспонденту РОСТА 26 июня 1919 года Короленко утверждал: «Основная ошибка советской власти — это попытка ввести социализм без свободы. На мой взгляд, социализм придет вместе со свободой или не придет вовсе». // Там же. С. 185–186.

[18] См.: Из глубины. Сб. статей о русской революции. М., 1918; Гражданская война оказалась неприемлема для социолога П. Сорокина, увидевшего в ней «с той и другой стороны невероятные акты жестокости и садизма, редко имеющие место в обычных войнах»; для писателя М. Осоргина, писавшего о пережитом: «Стена против стены стояли две братские армии, и у каждой была своя правда и своя честь. Правда тех, кто считал и родину и революцию поруганными новым деспотизмом и новым, лишь в иной цвет перекрашенным, насилием, — и правда тех, кто иначе понимал родину и иначе ценил революцию и кто видел их поругание не в похабном мире с немцами, а в обмане народных надежд… Были герои и тут и там; и чистые сердца тоже, и жертвы, и подвиги, и ожесточение, и высокая, внекнижная человечность, и животное зверство, и страх, и разочарование, и сила, и слабость, и тупое отчаяние. Было бы слишком просто и для живых людей, и для истории, если бы правда была лишь одна и билась лишь с кривдой: но были и бились между собой две правды и две чести, — и поле битвы усеяли трупами лучших и честнейших». Сорокин П. А. Современное состояние России. // Новый мир. 1992. № 5. С. 172; Осоргин М. А. Сивцев Вражек. // Урал. 1989. № 7. С. 86. Работа Сорокина была впервые опубликована в 1922 г., Осоргина — в 1928 г.

[19] Плеханов Г. В. Год на Родине. Пг., 1918., Т. 2. С. 267; Тютюкин С. В. Г. В. Плеханов. Судьба русского марксиста. М., 1997. С. 356–357; Пайпс Р. Россия при старом режиме. Кембридж, 1981. С. 426.

[20] Ю. О. Мартов и его близкие. N. Y., 1959. С. 149, 151. В 1919 г. Мартов пришел к выводу о том, что для большевиков характерна «склонность к решению всех вопросов политической борьбы, борьбы за власть, методами непосредственного применения вооруженной силы… Эта склонность предполагает скептическое отношение к возможностям демократического решения социально-политических проблем». // Мартов Ю. О. Мировой большевизм. Берлин, 1923. С. 13. Подробнее об этом см.: Урилов И. X. Ю. О. Мартов: политик и историк. М., 1997.

[21] Р. Люксембург в принципе не была противницей революционного насилия, но в рукописи о русской революции, написанной в конце сентября — начале октября 1918 г. в бреславльской тюрьме, высказала сомнение в необходимости «господства террора», который деморализует население, убеждение, что «свобода есть всегда свобода для инакомыслящих». // Вопросы истории. 1990. № 2. С. 27, 29. Б. Рассел, бывший в России в 1920 г., пришел к выводу: «Основной источник всей цепи зол лежит в большевистском мировоззрении: в его догматизме ненависти и его вере, что человеческую природу можно полностью преобразовать с помощью насилия». Рассел Б. Политика и теория большевизма. М., 1991. С. 100. Чиновник писал 4 марта 1918 т.: «Со всем можно было бы помириться, лишь бы была какая-нибудь гарантия неприкосновенности личности и жилища». Русская революция глазами петроградского чиновника. Дневник 1917–1918 гг. Oslo, 1982. С. 45.

[22] Ленин говорил Валентинову в 1904 г., что будущая революция должна быть якобинской и не нужно бояться прибегать к гильотине. Валентинов И. Встречи с Лениным. N. Y., 1979. С. 185. Струве, встречавшийся с Лениным в конце прошлого века, назвал чертами его характера резкость, жестокость, неукротимое властолюбие и определил: «Ленин — это думающая гильотина». Струве П. Б. Мои встречи и столкновения с Лениным. // Новый мир. 1991. № 4. С. 219; Известия. 1993. 16 января. II Всероссийский съезд Советов отменил смертную казнь в стране 25 октября 1917 г. Узнав об этом, Ленин возмутился: «Вздор… Как это можно совершить революцию без расстрелов». Ленин предлагал декрет отменить. Троцкий Л. О Ленине. Материалы для биографа. М., 1925. С. 72–73. В. М. Чернов, лидер партии эсеров и председатель Учредительного собрания, потрясенный его разгромом и расстрелом демонстрации в защиту Учредительного собрания, писал в открытом письме Ленину (январь 1918 г.), что он «человек аморальный до последних глубин своего существа». // Megapolis-Express, 1991. 31 января.

[22] П. Кропоткин рассказывал И. Бунину о свидании с Лениным в 1918 году: «Я понял, что убеждать этого человека в чем бы то ни было совершенно напрасно! Я упрекал его, что он за покушение на него допустил убить две с половиной тысячи невинных людей. Но оказалось, что это не произвело на него никакого впечатления…». Бунин И. А. Воспоминания. Париж, 1950. С. 58. Подобных свидетельств множество. Ленин не раз выступал с циничным требованием расстрелов невинных, обосновывая их высшими интересами классовой борьбы. См.: Ленин В. И. ПСС. Т. 38. С. 295; Т. 45. С. 189; и др. Ленин не возражал против массового террора, который Сталин проводил в Царицыне летом 1918 г. Медведев Р. О Сталине и сталинизме. М., 1990. С. 40–42. Для Ленина нравственно было все, что, по его мнению, служило делу революции.

[23] Kayтский К. Московский суд и большевизм / Двенадцать смертников. Суд над социалистами-революционерами в Москве. Берлин, 1922. С. 9.

[24] Каутский К. Диктатура пролетариата. Wien, 1918; он же. Терроризм и коммунизм. Берлин, 1919; он же. От демократии к государственному рабству (ответ Троцкому). Берлин, 1922. Ленин В. И. Пролетарская революция и ренегат Каутский. // ПСС. Т. 37; Троцкий Л. Д. Терроризм и коммунизм. // Соч. М. -Л., 1925. T. XII.

[25] Хайек еще в 1944 г. указал на генетическую связь тоталитаризма с социальными учениями. «Между социализмом и национализмом в Германии с самого начала существовала тесная связь», — писал он. Хайек Ф. А. Дорога к рабству. // Новый мир. 1991. № 8. С. 202. Агурский подтвердил подобное на примере России. Он подчеркивал веру большевиков в мессианскую роль России. Агурский М. Идеология национал-большевизма. Париж, 1980.

[26] Ленин В. И. ПСС. Т. 35. С. 185. Ленинским принципом руководствовались, например, следователи казанской губЧК в 1919 г., вынося после краткого допроса арестованных заключение: «Советской власти полезен быть не может. Расстрелять!»

[27] Л. Д. Троцкий обосновывал: «Вопрос о форме репрессии или о ее степени, конечно, не является принципиальным. Это вопрос целесообразности. В революционную эпоху отброшенная от власти партия, которая не мирится с устойчивостью правящей партии и доказывает это своей бешеной борьбой против нее, не может быть устрашена угрозой заключения, так как она не верит в его деятельность. Именно этим простым, но решающим фактом объясняется широкое применение расстрелов в гражданской войне». // Соч. T. XII. С. 59. Бухарин был солидарен: «С более широкой точки зрения, т. е. с точки зрения большого по своей величине исторического масштаба, пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является, как парадоксально это ни звучит, методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи». Бухарин Н. И. Экономика переходного периода. М., 1920. Ч. 1. С. 146.

[28] Троцкий Л. Д. История русской революции. Берлин, 1933. T. II. С. 376; Соч. М. -Л., 1925. T. XII. С. 59–60.

[29] Каутский К. Терроризм и коммунизм. С. 7, 196, 204; он же. От демократии к государственному рабству. С. 162, 166.

[30] Голинков Д. П. Крушение антисоветского подполья в СССР. М., 1986. Кн. 1. С. 137, 188; Велидов А. С. Предисловие к «Красной книге ВЧК». М., 1989. Т. 1. С. 7; Соловьев даже пришел к выводу о том, что «красный террор принес неизмеримо меньше жертв, чем белый террор». Соловьев О. Ф. Современная буржуазная историография о подавлении контрреволюции в России в годы гражданской войны. Исторический опыт Великого Октября. М., 1975. С. 420.

[31] Фельдман Д. Преступление и… оправдание // Новый мир. 1990. № 8. С. 253; Феофанов Ю. Идеология у власти // Известия. 1990. 4 октября; Василевский А. Разорение // Новый мир. 1991. № 2. С. 253.

[32] Ю. Фельштинский пишет: «Мне хочется отвести здесь знакомое указание на жестокость обеих сторон. Белой армии как раз и была присуща жестокость, свойственная войне вообще. Но на освобожденных от большевиков территориях никогда белыми не создавались организации, аналогичные советским ЧК, ревтрибуналам и реввоенсоветам. И никогда руководители Белого движения не призывали к расст