Как правило, в табор возвращались не все цыгане, уводимые на допрос. Куда исчезали другие, оставалось загадкой до тех пор, пока из большого города не приехал на попутной машине какой-то цыган не из нашего табора, из чужого. Он сообщил соплеменникам, что уже двое из тех мужчин, которые были доставлены в следственный изолятор областного центра, разрезали на своих руках вены.

Никто из них не хотел брать на себя ответственность за убийство детей, но в виновности именно цыган почему-то ни у кого не имелось никаких сомнений. Все выступало против них, и главной причиной тому было, мне кажется, то обстоятельство, что они другие. Они цыгане. Причина вторая: у них был повод для мести. И еще эти проклятые сапоги.

По несколько раз в день на огороженную территорию входили милиционеры и под охраной солдат забирали для допросов кого-то из цыган. Во время одной из таких «выемок» двое солдат с автоматами, помогая милиционерам, вошли в резервацию, сверились со списком и схватили за руки одного из цыган. Привычный гвалт разорвал тишину городской окраины.

Каждый раз, даже находясь вдали от огороженной территории и слыша этот многоголосый ор, я понимал, что уводят кого-то из тех, кто внутри. Иногда мне казалось, что передопросили уже всех и теперь пошли на второй круг. Не трогали, я слышал, только старика Пешу. Возраст и слепота, не позволяющие ему быть свидетелем чего бы то ни было, оказались преимуществами, лишавшими его необходимости вести содержательные беседы со следствием.

Но сейчас я стоял рядом с колючей проволокой, окружавшей резервацию, и имел несчастье видеть все своими глазами. Солдаты волокли цыгана к выходу, а в одного из них вцепился словно клещ какой-то мальчишка лет четырех. Одной рукой он держался за ремень, а свободной молотил солдата по заду. Тому в конце концов это надоело, и он лягнул ногой. Как конь, укушенный слепнем. Явно не рассчитывая свою силу с угрозой, представлявшейся ему, он ударил мальчишку так, что тот оторвался от земли и полетел в сторону.

Слепой старик, сидящий на сломанном колесе кибитки, пыхнул трубочкой и что-то прошептал.

От удара о гравий, вдавленный в землю, цыганенок раскровенил коленки и ладошки. К всеобщему дикому крику на русском и цыганских языках добавился истеричный детский визг. Я тут же узнал мальчишку, едва он поднялся на колени. Это был тот самый пострел, который отнял у меня морковку.

Не знаю, что мною руководило в это мгновение, но я наклонился, схватил кусок асфальта, отломившийся от тротуара, и запустил им в солдата. Метательный снаряд попал ему меж лопаток и причинил, видимо, немало боли. Солдат развернулся в мою сторону. С головы его слетела пилотка, и солнце тотчас воспользовалось случаем осветить до блеска русую щетину на темени.

Солдат машинально развернул в мою сторону автомат. Так уж получилось. Уверен, что он не стал бы стрелять в своего, да я и не успел даже подумать об этом в ту минуту. Но его жест наполнил голоса цыган еще большим отчаянием. Повидавши многое, они ждали теперь чего угодно.

От плачущего мальчишки оторвалась его мать. Я и ее узнал, когда она метнулась к сыну. Подбежавши к солдату, она рванула на себе цветастую рубашку.

— В меня стреляй!.. — кричала женщина, и на темном, как запущенный кофейник, теле дрогнули груди, торчащие в разные стороны, прямо как у козы. — Стреляй в меня!..

Я схватил голыш, валявшийся под ногой, и снова бросил его в солдата. На этот раз не попал, но солдат сделал шаг назад и опустил автомат.

— Навести порядок! — прогрохотало над табором. — Быстро! Вывести задержанного для допроса! — В резервацию ворвался офицер. — Остальных усадить на землю!

Этого хватило, чтобы шум стих. Я почувствовал, как сзади кто-то схватил меня за руку. Столетний дед Филька уцепил мой локоть как клещами, оторвал меня от ограждения и поволок мимо рынка в сторону города.

Сзади послышались старушечьи голоса, похожие на сорочий треск:

— А еще сын учителей!

— Мать-то померла. Сирота!.. Умом тронулся парнишка.

— Типун вам в рот, заразы!.. — Дед Филька до того рассвирепел, что остановился и топнул.

Я никогда не видел его в таком бешенстве. Он так ударил ногой об землю, что облако пыли поднялось до его пояса, едва ли не скрывая меня с головой.

— Молчать!.. Зарублю, стервы!.. — Он взмахнул костылем, встряхнулся и потащил меня дальше.

Я знал куда: в свой дом. Оттуда нас с ним не смогли бы выбить несколько батальонов солдат и «агрономов» из большого города.

— Дед, отпусти, — взмолился я. — Больно же! Сам пойду.

— Я тебе щас пойду! — Он пригрозил палкой и мне. — Нет уж, я тебя, голубя, лично доставлю! Батя тебя не порет, а надо бы!.. Вот к дому подойдем, наломаю ивняка да всыплю до кровавых соплей! Чтоб знал, как отца подставлять!..

Я его не боялся. Он меня обожал и пальцем не трогал. Учил курить самокрутки, за что ему немало доставалось от старухи, строгал мне из деревяшек пистолеты и развлекал в те редкие дни, когда меня одного дома оставить было нельзя, а отвезти к родному деду в деревню не было возможности.

— Развели тухачевскую тамбовщину, гниды компартийные! — шептал он по дороге.

Что такое тухачевская тамбовщина и как она связана с последними событиями, я не знал, но, судя по интонации Фильки, это было что-то нехорошее.

Я чувствовал себя разбитым.

Через час прибежал взволнованный отец, выслушал последние новости и без сил опустился на табурет. Дед Филька одним из пяти оставшихся зубов ловко сорвал пробку с «три-шестьдесят-две». Они выпили ее почти без закуски, и отец отвел меня домой.

— Включи телевизор, — сказал он мне, когда мы пересекли порог квартиры. — Поиграй, только, пожалуйста, не выходи на улицу. Мне нужно закончить в школе дела. Ты обещаешь не ходить больше к цыганам?

Он говорил сбивчиво, словно пытался втиснуть в меня понимание простых вещей вопросами, не требующими ответов. Все и в самом деле было понятно. Я не должен ходить туда, откуда меня привели. Мне надо отвлечься, занять себя более интересными делами. Например, смотреть телевизор. И вообще не выходить из дома.

— Да, только приходи поскорее, — попросил я, зная, как поздно отец возвращается домой после соревнований.

Благодаря его усилиям наша школа превратилась в центр спортивной жизни района. Если проводились какие-то соревнования, то только, как говорил отец, на базе нашей школы. Когда эта фраза звучала из его уст, я всегда оказывался в тупике. Мне было известно, что в городке нашем имелась спортивная база, которой руководил отец, и школа, где он преподавал физкультуру. Соединить это вместе у меня не хватало ума.

Дед Филька отвлек его как раз от таких состязаний. Лето — лучшая пора для сборов команд района, и мое время отдыха не совпадало с графиком отца. Так я оставался без игр, рыбалки и дружбы с ним. Нынче это чувствовалось особенно остро.

День обещал быть долгим. Но я знал, что отец вернется, как только небо потускнеет. Мне трудно было привыкнуть к таким возвращениям. Я не умел встречать его один.

Раньше этим заправляла мама. Каждый раз, когда он возвращался, я горделиво молчал, а она рассказывала отцу, насколько хорош я был в его отсутствие. Нечего и говорить, что к рассказам своим мама добавляла много того, чего в помине не было, но я не протестовал. Ведь говорилось только лучшее. Я сидел, сосредоточенно играл и ждал, когда отец возьмет меня на руки и скажет, что гордится мной.

Это были одни из лучших дней моей жизни. Я чувствовал себя тем важнейшим звеном, которое связывало силу и счастье отца с нежностью и счастьем мамы. Чтобы придать теперь настоящему хоть какую-то схожесть с прошлым, в отсутствие отца я орудовал веником и раскладывал по своим местам вещи. Но отец приходил и словно не замечал этого. Его боль мешала ему видеть. А мне трудно было привыкнуть к разнице времен.

Раньше он хвалил меня за то, чего не было, теперь даже не замечал того, чего оказывалось слишком много. Но каким-то внутренним чутьем я ощущал себя той необходимостью, без которой отец теперь перестал бы существовать вовсе. Он почти не обращал внимания на мои подвиги, выход радости в этом направлении словно закупорился в нем. Зато, удивляя меня, его чувства прорвались с другой стороны. Мне сложно было объяснить, что изменилось в этой связи. Он любил меня по-прежнему, но как-то иначе. Отец словно оставил в прошлом свою любовь ко мне, тогдашнему, и полюбил меня снова, уже другого.

Сидя дома, в тишине, я лепил из пластилина фигурки и искал ответ на вопрос о том, что же все-таки с ним произошло. Ответ был прост, но тогда я не мог его слепить из чувств так же умело, как ваял из пластилина людей и животных. До ухода мамы он понимал меня как продолжение себя. Сейчас, когда мамы не стало, он видел во мне уже ее продолжение. За это последнее, что от нее оставалось кроме памяти, он ухватился как за смысл своей разбитой жизни.

Я проснулся так же неожиданно, как заснул. Телевизор был включен, свет в квартире не горел, а окна были похожи на гигантские чернильницы, наполненные доверху.

Как же так?

Отец вернулся и не перенес меня на кровать? Этого никогда не бывало прежде. Я вскочил на диване и нащупал на стене выключатель. Он щелкнул, лампочка вспыхнула, большая комната осветилась. С тревогой я спрыгнул на пол и побежал в комнату маленькую.

Отца там не было.

В меня вошел страх. Я не боялся кого-то конкретного, чьего-то нежеланного появления. Меня пугала сама ситуация, при которой я впервые в жизни остался один, с включенным телевизором, позабытый и брошенный.

«Не может же быть, чтобы у отца еще не закончились соревнования», — подумал я, глядя на часы, которые показывали половину двенадцатого ночи.

Одинокий и раздавленный, я просидел на диване еще полчаса.

Детская особенность усугублять простое до состояния особенного вернула мои мысли к знакомой формуле, выведенной несколько месяцев назад в школьном дворе.

«Меня оставляют все. По очереди. Видимо, Бог отца Михаила продолжает уводить от меня тех, кого я знал и любил. Вот и отец уже не торопится ко мне».

Это было уже слишком!..

Сидя на диване, я заплакал и втянул голову в плечи. Мир, такой привычный и любимый, перестал существовать вокруг меня. Словно воздушный шарик, проколотый иголкой, он лишался своего веса. Из него уходило все, что было для меня главным. Осталась только оболочка, жалкая, бесформенная… Я сидел на диване и беззвучно плакал.

— Мама… — прошептал я. — Мама, вернись.

Я верил, что если она придет, то появится все, что я утратил: любовь, светлые дни, смех рядом с собой и запах, по которому истосковался.

«Я должен найти отца», — сказал я себе.

Пройдя в прихожую, я распахнул нишу и снял с крючка куртку. В прошлом году мама купила мне ее на вырост. Она до сих пор казалась мне большой, хотя на самом деле в ней уже не стыдно было показаться на улице. Но сейчас меня это не заботило. Подняв воротник, я трижды повернул замок против часовой стрелки. Уходя, отец велел запереться на три оборота и не подходить к двери. Сейчас, нарушая запрет и выходя на улицу, я не чувствовал вины. Это была сущая мелочь по сравнению со страхом, давящим меня, и предчувствием беды. Дверь я прижал к косяку, но закрыть ее было нечем.

В подъезде было тихо, свежо, пахло, как и прежде, недавно вымытым полом. Но сейчас этот запах не вдохновлял меня. Он был тревожным предвестником моего появления в ночном городе, чего не случалось раньше, не говоря уже об обстоятельствах, при которых это происходило. Я спустился по лестнице и вышел из дома.

Мелкий дождик тотчас омыл мое лицо, и я сунул руки в карманы. Меня не остановил бы и ливень. С непокрытой головой, полный страха и с комком сдерживаемого плача в груди я вышел со двора и направился по дощатому тротуару в сторону школы.

Я шагал по доскам, совсем одинокий, никому не нужный, беззащитный и заполненный переживаниями. Когда луну закрывали кроны деревьев, я ступал мимо досок, и тогда нога проваливалась между ними. Несколько раз я выдирал ее силой, срывая сандалию. Все было плохо. Ничего хорошего!..

Подойдя к школе, я не обнаружил там ни единого источника света. Огромные, похожие на витражи универмага окна спортзала тоже были черны. Я не знал, что делать. Возвращаться домой было выше моих сил. Уходя, я выключил свет в надежде, что вернусь с отцом. Я почему-то был уверен в том, что так и будет. Но планам моим не суждено было сбыться, и теперь я не знал, как войти в дверь квартиры. За ней — темнота. Только ее одну я смог бы пережить. Наверное. Но дверь была не заперта, и теперь я был почти уверен в том, что квартира не пуста. Там ждет меня что-то страшное.

Не знаю, что подвигло меня двинуться с места. То ли дождь, который вдруг полил как из ведра, то ли шорох гравия за спиной. Наверное, все-таки последнее. Встреча с собакой ночью была бы не испытанием, она стала бы кошмаром.

Сорвавшись с места, я побежал за школу. Там, с торцевой стороны здания, была дверь, ведущая в спортзал. Отец чаще пользовался ею, а не центральным входом, когда приходил в школу. Вбежав на крыльцо, я поднял руку, чтобы постучать. Невероятность происходящего привела меня к мысли о том, что это последнее решение, на которое можно было надеяться, а потому — верное. Но не успел я взмахнуть рукой, как увидел, что дверь открыта. Нет, не распахнута, но и не заперта. Как и квартира… Щель между дверью и косяком уверила меня в возможности свободного входа.

Я толкнул дверь. Она скрипнула высоко и гулко, провалилась внутрь и исчезла во мраке. Передо мной было мертвое, пропитанное неизвестностью огромное помещение, самое большое, виденное мною в жизни. Но оно принадлежало отцу. Поэтому я вошел, и звук моих шагов тут же понесся вверх.

Чтобы не удариться лицом о волейбольную сетку, добавляя в копилку своих кошмаров еще один, я выставил правую руку перед собой.

Грохот за спиной заставил меня сжаться. Пролегавшая подо мной тусклая полоса света, проникшего в спортзал, исчезла. Я перестал слышать живой шелест дождя.

«Это ветер закрыл дверь», — успокоил я себя и двинулся вперед.

Через несколько тысяч шагов я наконец-то коснулся сетки. Я был готов, но когда это случилось, все равно вздрогнул.

«Это просто сетка. Она не живая».

Я не знал, куда шел, но мне хотелось поскорее расстаться с мыслью о том, что отец ушел из школы, позабыв закрыть дверь в спортзал. Я хотел сжиться с идеей, что он сидит с тренерами где-то внутри школы, в кабинете, окно которого не выходит на соседние здания.

«Окно горит, — говорил я себе. — Просто мне не было его видно…»

Чтобы войти в школу, мне всего-то нужно было пересечь вторую половину зала и разыскать проход. Глаза мои уже привыкли к темноте, и я видел проем, через который мог бы пройти в саму школу.

Взгляд мой упал на нечто большое, темное, поставленное в угол зала словно гигантский кубик. Я опознал высокую стопку матов. Когда мама еще была с нами, отец часто забирал меня на тренировки и сажал на эту кучу, как на крышу дома. Он играл с учениками в футбол, а я лежал на животе, подперев голову руками, и с интересом наблюдал за происходящим. Но сейчас стопок стало две. Одна, по-прежнему высокая, была на своем месте. А вторая, низкая, мата в четыре, не больше, доходила мне до колена.

Вот и проход. Я повернулся к нему, и вдруг раздался звук, заставивший меня замереть. Из угла спортзала, где находились маты, раздался странный шум. Он был очень похож на глубокий вдох. Я распознал бы его, если бы не эхо. Не исключено, что просто двинулся с места один из матов, неправильно уложенных в стопку. Но сейчас, в состоянии, когда все неживое казалось мне живым, я услышал именно вдох.

Не соображая, что делаю, я направился к матам.

Это был отец. Он спал на маленькой стопке, и вокруг него явственно ощущался запах спиртного. Так всегда пахло за столом, когда мы приезжали к бабушке и дедушке в деревню на праздники.

Отец меня предал. Предательство его заключалось не в том, что он забыл обо мне. Конечно, он помнил о сыне. Отец предал меня тем, что впервые в моей жизни отыскалась слабость, одержавшая верх над его силой, казавшейся мне несокрушимой, в которую я верил безгранично.

Именно моя вера в безупречность отца, в его несгибаемый дух была им предана. Он спал, раскинув руки, а я, продолжение мамы, последнее, что у него осталось, стоял перед ним, промокнув до нитки и стуча зубами от холода.

Я взобрался на маты и сел рядом с ним. Кто-то из нас должен оставаться сильным. Конечно, я так не думал. Я не умел этого делать. Я так чувствовал. А еще мне хотелось быть рядом и снова и снова думать о том, что я превозмог страх и повел себя как мужчина. Я нашел его.

Сжав руками коленки и ощущая, как холодная одежда на мне становилась теплой, я принялся думать о том, что сказать отцу, когда он проснется. У меня и в мыслях не было упрекнуть его. Напротив, я размышлял, как сгладить ситуацию, чтобы он, проснувшись, не ужаснулся случившемуся. Отец всегда остро переживал любые свои промашки, и протрезвление в спортивном зале рядом с сыном, который ночью прошел путь от дома до школы, поразило бы его в самое сердце. А мне не хотелось, чтобы отец страдал. Я желал, чтобы теперь, когда все изменилось, мы были рядом. Я не знал, чего можно еще хотеть.

И вдруг в темноте зала что-то изменилось. Я не сразу понял, что именно.

Дождь перестал шуметь по крыше, а в зале стало чуть светлее из-за луны, вышедшей из-за туч. Но если бы произошло только это, то я, напротив, успокоился бы.

Я увидел, как голубая острая полоска разрезала пол, расчерченный линиями.

Когда стало ясно, что это приоткрылась дверь с улицы, я сжал колени так, что у меня заболели пальцы.

В этот момент дверь распахнулась настежь. В проходе, освещенном лунным сиянием, стоял человек. Я видел опущенный на голову капюшон брезентового плаща, не доходящего ему до колен, и бугрящиеся, заправленные в сапоги брюки. Руки его были опущены, и он весь блестел от воды, словно был обернут в фольгу, содранную с гигантской шоколадки.

Человек сделал шаг вперед и закрыл за собой дверь.

Мы с отцом были в спортзале не одни. В полной темноте.

Я хотел сглотнуть, но у меня не получилось. Слюна наполнила рот, и я не знал, что с ней делать. Единственное желание, которое я теперь испытывал, состояло в том, чтобы оглушительно закричать. Но проснется ли от моего крика отец?.. Я никогда не видел его в таком состоянии, но дедушка частенько крепко набирался и спал. В эти минуты над ним можно было включать уличный громкоговоритель без опаски, что это хоть каким-то образом прервет его безмятежный отдых.

Когда до меня донесся шелест потревоженной волейбольной сетки, я прижался спиной к стене и тут же вспомнил, что там глаза мои привыкли к темноте и я стал различать предметы. Я услышал короткий вздох и понял, что человек догадался о том, что именно преградило ему путь, и нагнулся.

Я вспомнил и шорох гравия за спиной, когда стоял перед школой. Это была не собака. Если взрослый человек идет туда, куда ему не следует — ночью в спортзал, значит, он делает это не просто так.

Мне захотелось завыть. Коротко, выпуская из себя ужас. Чем медленнее подходил кто-то к матам, тем хуже я чувствовал себя. Зачем красться в пустом спортзале?..

Он пришел за мной.

Он видит меня!..

А сколько… берез в школьном дворе!

— Папа! — заорал я что было сил. — Папа!..

Слюна вылетела изо рта, заставив меня коротко закашляться.

Отец шевельнулся, поднял голову. До меня донесся звук тяжелой подошвы, ступившей на деревянный пол совсем рядом.

— Папа!.. — Схватив отца за воротник спортивной куртки и за ухо, я стал дергаться всем телом от стены к краю матов. — Папа!

Отец вскочил и схватил меня за плечи.

— Ты?! Где… как я?.. — слышал я его бессмысленное бормотанье.

— Папа, там!.. — Я схватил отца за голову и развернул ее в центр зала.

В этот момент небо над школой разрезала жирная, ослепительная молния.

Окна вспыхнули так, словно снаружи кто-то включил яркий свет. Я увидел человека в блестящем, как зеркало плаще, стоящего в нескольких шагах от матов.

— Что за черт?! — проревел отец, вскакивая на ноги.

Зал наполнил топот ног человека, бегущего к двери.

Отец бросился за ним.

Молния снова расчертила небо на вены и капилляры. В ту же секунду я увидел, как человек, убегающий от отца, грудью врезался в волейбольную сетку. Мрак после яркой вспышки снова лишил меня зрения, но грохот посреди спортзала объяснил происходящее без подсказок. Сетка сбила беглеца, перевернула вверх ногами. До меня донесся омерзительный звук удара головы об пол. Что-то отлетело в сторону. Отец, настигая незнакомца, наступил на эту вещицу, и она хрустнула.

Дверь распахнулась. Беглец оказался проворнее. Он проскочил в дверной проем, захлопнул дверь перед самым носом отца и исчез. Вместо того чтобы броситься в погоню, которая, я уверен, увенчалась бы успехом, отец развернулся и метнулся ко мне.

— Сынок!.. Как ты здесь оказался? — говорил он и нервно гладил меня по голове.

Отец совершенно не контролировал свою силу и причинял мне боль. Но я терпел, понимая, что так нужно.

— Кто тебя сюда привел?

— Я сам пришел, папа.

Он обмяк, как тогда, в больнице, сел рядом со мной, вздрогнул и зарыдал. После ухода мамы я не раз слышал, как из спальни ночью раздавалось несколько судорожных всхлипов. Но потом все смолкало, потому что отец накрывал лицо подушкой. Каждый раз он не успевал на несколько секунд, и тогда я, уничтоженный этими всхлипами, тихо плакал, зарывшись в одеяло. Но сейчас отец не скрывал рыданий.

Словно опомнившись, поняв, что пугает меня, он сдернул с плеч куртку и накинул ее мне воротником на голову. Отец закутал меня как маленького и взял на руки.

— Это никогда… ты слышишь, сынок? Никогда больше не повторится. Прости… — говорил он, неся меня домой по улице, и я облегченно вдыхал носом аромат яблонь, покрытых водой. — Никогда…

Я прижимался к нему и шевелил пальцами в его волосах, ощущая непреоборимую потребность в этом. Мы снова были вместе, любили друг друга. А большего мне было не нужно.

Мы вошли в квартиру, и отец разложил диван. Еще перед дверью я хотел попросить его лечь рядом, но нужда в этом миновала. Он сам хотел быть возле меня этой ночью.

Повернувшись у стены на бок, я долго не мог уснуть. Знал, что и отец не спит, притворяется лишь для того, чтобы я успокоился. Так мы лежали, прислушиваясь к стуку по подоконнику снова зарядившего дождя. До тех пор пока я не увидел, как на нашем балконе встал во весь рост человек в плаще.

Я приподнялся на локте и почувствовал, как каменеет лицо. Страх, мерзкий, отступивший и пообещавший никогда больше не появляться, снова окутал меня липкой паутиной. Сжав в кулаке край простыни, я смотрел, как человек, лица которого я не видел из-за капюшона, поднес к лицу руку и приложил палец к губам.

«Он видит меня в темноте, знает, что я боюсь…»

Не отнимая пальца от губ, человек растянул их в улыбке и второй рукой потянулся к балконной двери.

— Там!.. — закричал я, хватая отца за плечо. — Там! — Он вскочил, и я показал ему где…

Отец стремительно добрался до двери, клацнул шпингалетом, вышел на балкон, растер ладонями лицо и вернулся.

— Там никого нет, сынок. Не бойся. Я рядом.

Комната наполовину была заполнена водой. Дом качало, вода билась о стены. Так в скверную погоду река колотится о берега. Брызги летели мне в лицо, я стирал их рукой раз за разом.

— Артур?..

— Никогда не уходи, — произнес я.

Вода поднялась до потолка и поглотила меня. Я схватил ртом воздух, но вместо него в меня хлынула вода.

Непомерная тяжесть накренила кровать так, что голова моя оказалась почти у пола. Она придавила и обездвижила меня.