Через неделю после уничтожения табора мы с папой уезжали в большой город. В бабушкиной квартире должно было хватить места всем. Вопрос о том, что делать с квартирой в нашем городе, с дачей, мы с папой договорились решить спустя некоторое время. Главное сейчас было уехать, попытаться пережить свое прошлое.

Оставив сумки на вокзале под присмотром бессмертного деда Фильки, мы пришли на кладбище, положили на могилы букеты, разделив цветы поровну, и вернулись обратно через бывший цыганский стан. Табора уже не было, и только обуглившийся мусор напоминал о том, что с прошлым покончено навсегда. Цыгане пришли, когда мама была с нами. Она покинула нас, исчезли и цыгане. Все кончено. С уходом цыган прекратились и убийства мальчиков.

Мы стояли у открытой двери автобуса и не могли двинуться с места. Здесь оставалось все, чем жизнь была нам дорога. Автобус как забор отрезал нас от былого.

Наверное, у папы, как и у меня, стояла в голове одна и та же мысль: «Что дальше?»

Я не имел ответа на этот вопрос. Папа, думаю, тоже.

Но я помнил последние мамины слова. «Надо жить, любимый», — сказала она.

Закинув на плечо ремень самой большой сумки, я первым вошел в автобус.

Это было тридцать два года назад.

Так давно, а кажется, что я только что вышел из автобуса, приехавшего в большой город.

Сегодня вечером, подъезжая к нему, я остановился, выбрался из машины, спустился с дороги, запрокинул голову и увидел серое небо. Где-то далеко, верстах в пяти, над рощей собрались облака. Куцые, с сизыми прорехами, они стояли на месте. Сентябрь вступил в свои права. Воздух еще не холодил, но уже пах полынью. Дым костра. Ветер шевелил волосы. Аромат безграничной, какой-то дурной свободы кружил голову. Новые, совершенно незнакомые сочетания запахов, неизвестные ощущения, взвесь чувств — вот чем я был очарован здесь и сейчас, между прошлым и будущим.

Я давно заметил одну интересную вещь. Стоило мне только заставить себя оторваться от разогретого сиденья машины и стать преступно беззаботным, как я начинал видеть то, во что поверить трудно. На золотом хлебном поле появлялась дорога, по которой хотелось идти, а не ехать. А посреди нее, дороги этой — с ума сойти, в сентябре! — среди увядающей природы росли изумрудные колосья пшеницы, похожие на ошибку художника. Сверху, ожидая, что я предприму в этой связи, с нескрываемым интересом смотрели на меня любопытные березы.

Я сидел у края той дороги и понимал, что хочу вернуться не в большой город, а в прошлое. Где-то там, в семьдесят восьмом, осталась такая же пшеница. Но березы тогда были выше и туман куда гуще, чем теперь. Запах тоже был другим — не полыни, а сосен и свежеиспеченного хлеба. Но вместе с тем я догадывался, что вернусь и не сумею отыскать то, что ищу. Его уже просто нет. Однако все хорошо, если я еще вижу дорогу, по которой хочется идти, а не ехать, и на ней в сентябре зеленеет хлеб. Значит, я иду туда, куда и следует.

Несколькими часами ранее я сидел в парке большого города на полинявшей скамейке. Есть такие, всегда чистенькие, установленные не в угоду авторитету здания, а для отдыха, в скверах, накрытых тишиной.

Я заметил одну интересную особенность. За скамьями, установленными для порядка рядом с конторами и банками, всякими там лавочками-львами перед входом, всегда тщательно ухаживают с пренебрежительной расточительностью дурного вкуса и навязчивым вызовом. От таких лавочек веет неумело скрытым испорченным настроением, душевной мертвечиной. Если бы они умели говорить, то я не удивился бы, услышав что-то наиглупейшее в тот момент, когда решил бы опуститься на одну из них. «Окрашено», например.

Рядом с такими лавочками ничего не происходит. Вокруг них отсутствуют признаки жизни. Пыль, скопившаяся на этих уличных пьедесталах, позволяет разве что ставить на них сумки. Но нет сомнения в том, что завтра эта пыль будет закрашена и они снова засияют тоской. Но скамейки для людей там, куда те приходят, чтобы поддаться искушению погрузиться в себя, сполна получают ласку и возможность общения. Поэтому они чистые и всегда ждут гостей.

На одной из таких лавочек я и сидел этим вечером в парке и смотрел на ребенка, играющего с мячом. Его мама встала со скамьи, присела рядом с ним и стала заправлять штанишки ребенка в сапожки. Есть ли картина более трогательная? Есть. Когда мать кормит ребенка грудью.

Я подарил аллее улыбку человека, прожившего четыре десятка лет, и поднялся со скамейки.

— Мы здорово подросли за это время, правда, Галка?

Она с трудом распрямилась, и я заметил, как взгляд ее ощупывал мое лицо. Каждую морщинку, ямочки на щеках, изгиб бровей. Она трогала все это своим взглядом, становясь все слабее и слабее.

— Артур…

Я искал их всю жизнь. Галку и того, второго. Всю жизнь, ну или ту ее часть, которая до сих пор была мне отмерена. С того самого момента, как понял, что подрос.

Галку я нашел в большом городе еще двенадцать лет назад. Она тогда носила в себе первенца, часто ходила с мужем в парк на прогулки, и я иногда к ним присоединялся. Шел поодаль, наблюдая за тем, как нежно ее муж склонял голову и слушал жизнь в ее животе. Потом они куда-то пропали, и я снова ее разыскал. В другом городе. Но вскоре семья вернулась в большой город, и у них появился второй сын.

Почти каждый день я хотел подойти к ней. Ведь она нередко гуляла и одна, толкая перед собой коляску. Но меня всегда что-то останавливало. Несколько раз я порывался разорвать эту связь, удерживающую меня рядом с ней, прощался навсегда, стоя от Галки в сотне шагов, но снова вспоминал ее слова в больнице у моей кровати и отказывался уходить… Она просила, я пообещал. Пусть это было много лет назад, но Галка страдала, что я не могу разделить ее любовь.

А вот со вторым пришлось повозиться. Я напал на след только этой весной, а узнать точное местонахождение убийцы смог только вчера. Но встретиться с обоими решил в один день. Чтобы сразу и навсегда рассчитаться с долгами, с прошлым, не оставляющим меня в настоящем, но и не пускающим в будущее.

— Артур, это ты?..

— Да, девочка, это я. Немного изменился, верно?

Она стояла рядом со мной, хрупкая и маленькая, как младшая сестра. Просто стояла и боялась прикоснуться.

— Ты нашел меня, — сказала она так тихо, что я едва расслышал.

— Я обещал.

— Что бы ни случилось…

— Да, что бы ни случилось…

Она коснулась моей руки.

Я не видел лица Галки, но мне показалось, что она плачет.

— Твой старший? — Я кивнул на лавочку, на которой откровенно скучал, хрустя одним яблоком и зажав в руке второе, двенадцатилетний мальчишка.

— Да. А ты откуда знаешь? — Галка поправила прядь рыжих волос.

С годами она похорошела настолько, что я и сам с трудом узнавал в ней ту девчонку.

— Поцелуй меня, — попросил я. — Он не увидит.

Она положила прохладные ладошки мне на щеки и коснулась губами моих. Запах лавра исчез. Я не чувствовал больше этого аромата, сводящего меня с ума.

Подняв воротник, я вышел из тени акации и окликнул мальчишку:

— Эй, малой, хочешь, покажу фокус?

Тот перестал шевелить челюстями и растерянно посмотрел на мать.

— Это наш друг, — представила меня Галка.

Мальчишка поднялся с лавочки, вразвалку подошел ко мне и протянул руку:

— Артур.

У меня прилила к щекам кровь.

— Артур? — переспросил я, глядя на Галку.

— Артур, — подтвердил мальчишка, забирая ладонь из моей руки. — Вы что, имени такого не слышали?

— Слышал, но давно. Лет тридцать назад.

— А фокус? — напомнил он.

Я наклонился и сгреб в кучу разноцветные листья.

— Смотри! — Я одним движением подбросил их над нашими головами.

— Цветами пахнет. — Мальчишка ухмыльнулся, отряхиваясь, кивнул и протянул мне яблоко.

Я тоже хмыкнул, улыбнулся и спрятал подарок в карман. А он потерял ко мне всякий интерес и направился к лавочке. Видимо, эти бессмысленные в его толковании прогулки являлись вынужденной необходимостью, экзаменами на послушание.

— Твой комок вселенной обрел запах, — тихо проговорила Галка.

Я не смотрел на нее, но чувствовал, что она плачет.

— Да. Теперь он пахнет. Я был счастлив увидеть тебя, дорогая.

— Артур, прости, я растерялась. — Она уже не скрывала слез и быстрыми движениями рук размазывала их по щекам. — Все так неожиданно, что я даже не спросила… Как ты?

Я взял ее за руку, и мы подошли к машине. Я барским жестом распахнул дверь.

— Видишь?

Она посмотрела на огромную сумку, стоявшую на заднем сиденье джипа.

— Полная подарков. В трехстах километрах от большого города есть местечко, очень похожее на то, где мы встретились. Там меня ждут жена и дочь. Так что у меня тоже… все в порядке. Ну, прощай, Галка.

Она опустила голову мне на грудь.

— Я когда-нибудь увижу тебя?

— Нет, дорогая, никогда. — Я едва подавил стон.

Лишь бы она его не услышала!

— Нам нужно суметь не убить сегодняшнее счастье и не разрушить то, другое, что было у нас когда-то давным-давно. — Я поцеловал ее в лоб.

— Зачем ты приехал?..

— Чтобы убедиться, что ты счастлива. Ты счастлива?

— Да.

— Пусть так будет и дальше. — Я еще раз поцеловал ее.

Сумка на заднем сиденье — это все, что у меня было. Там лежали все вещи, что я скопил за последние годы. А больше мне и не нужно. Нигде меня не ждут. Никто, кроме папы. Иногда мне кажется, что только ему одному известно о моем существовании на этой планете.

Я сел за руль, медленно тронул машину, вывернул на дорогу и посмотрел в зеркало. Галка стояла на том месте, где мы расстались. Прижав к груди руки и втянув голову в плечи, она плакала. Я это знал. Память уносила ее в те далекие дни, когда мы были чище и честнее, чем сейчас.

«Почему ты уезжаешь?» — увидел я в ее глазах при расставании.

«Чтобы ты поняла, что жизнь без тебя бессмысленна».

Когда-то давно я никак не смел признаться себе в том, что понимал ясно. Теперь не мог себя обманывать, даже если бы захотел. Но куда легче признать себя трусом в детстве, чем в зрелом возрасте. Трудно сказать себе, что к этой женщине я пришел не по обещанию, данному так давно. Рядом с ней меня удерживало главное из всех чувств, не ускользнувших за долгие годы. Это трудно признать. Мое сердце разорвется, как только Галка исчезнет из зеркала заднего вида, а я назову это чувство по имени. Оно — то единственное, чему отец научить не мог. Только его он и передал мне еще до моего рождения.

Как же жаль. Комок у горла, и грудь заколочена досками. Все так неожиданно и скоро… Словно я и не знал, что так выйдет.

Я никогда больше не увижу ее. Что бы ни случилось. Я крутанул руль, и Галкина фигурка скрылась за поворотом. Навсегда. Жизнь еще ни разу не провела меня по кругу, возвращая утраченное.

Когда я доеду, пелена беспомощности спадет с меня. Она связывала меня все последние годы, и я пробивался сквозь ее вязкие путы, чтобы оказаться в нормальной жизни.

У меня был выбор: сначала Галка или он. Я выбрал ее. У меня не было желания предаваться экзерсисам, которые подсказали бы мне, почему я поступил так, а не иначе. Просто ее мне захотелось увидеть сильнее, точка. У Галки все в порядке, пусть так будет и дальше.

Теперь оставался он.

Даже зная, что десять-пятнадцать минут все равно ничего не решают, я гнал машину сквозь красные огни светофоров, поворачивал, не экономя на резине. Голову застывшим воском тяжелила одна только мысль: «Успеть». Страх вдруг подсел ко мне пассажиром, и я стал опасаться, что могу приехать не вовремя.

Я вошел в отделение так, как это делают родственники. Просто представился, взял пропуск и справился у охранника, как добраться до отделения нейрохирургии.

Мне тут же навязали бахилы и халат, которые я скинул, пройдя всего два пролета по лестнице.

Вот и его палата.

Волнение, которое я испытывал, невозможно было сравнить ни с чем. Казалось, меня даже качает от сердечных ударов. Нет… В таком состоянии я не мог к нему идти. Я развернулся и направился вдоль коридора. Я не знал, что и зачем искал.

Дверь с надписью «Ординаторская» — это было то, что нужно. Я постучал, приоткрыл ее, увидел врачей — мужчину и женщину — и попросил разрешения войти. Мой внешний вид, не оборудованный больничными атрибутами, немного огорчил их, но, узнав, что я всего лишь злостный нарушитель правил посещения больных, они успокоились.

— Мироедов? А кем вы ему приходитесь?

— Как вам сказать… — неуверенно проговорил я. — Считайте меня его старым знакомым. Как он?

Женщина тут же утратила ко мне интерес, но ожил мужчина. Это позволяло безошибочно узнать в нем лечащего врача тракториста.

— Вы его первый старый знакомый, кого я вижу за три месяца.

— Это потому, наверное, что я единственный его старый знакомый, — объяснил я, подумав про себя: «Всех остальных он убил».

— Все новости плохие, — продолжая работать с какими-то бумагами, сообщил доктор. — С какой начать?

— Сколько он проживет?

— Это не новость. — Доктор снял очки и оттолкнул документы. — Крест на нем ставили еще в прошлом году. При поступлении была опаска, что он не протянет и недели. А сейчас ничего определенного сказать невозможно. Он может умереть через год, два, а то и завтра. — Доктор поднялся, вышел из-за стола, присел на его край и продолжил: — Но муки его велики. Я поражался такой вот любви к жизни до прошлого понедельника.

— А что случилось в прошлый понедельник? — заинтересовался я.

— Он стал ходатайствовать об активной эвтаназии.

— Активной? — переспросил я, поскольку, разумеется, знал, что такое просто эвтаназия.

— Да. Пассивная эвтаназия, это когда прекращается поддерживающая терапия больного. Активная — это когда вводится лекарственное средство, вызывающее быструю и безболезненную смерть.

— То есть у него просто где-то что-то очень болит, нет никаких моральных сил сражаться с этим, но физически он еще не так уж и плох?

— Если бы я не знал научного определения, то непременно пользовался бы вашим, — подумав, ответил доктор. — Настолько оно близко к истине.

— И что вы решили?

— Молодой человек, я врач, а не убийца, — обиженно, но резко ответил доктор. — То же самое сказал я и ему. Его страдания чудовищны, они ни с чем не сравнимы… нет, ну разве что с адскими муками. — Он перешел на обычный тон. — Но я не убийца.

— Я могу его навестить? — спросил я только для того, чтобы хоть что-то сказать, точно зная, что ничто на свете, даже цунами, сию минуту накрывшее эту больницу, не помешало бы мне так поступить.

— Сделайте одолжение, — вмешалась в разговор женщина-доктор, тоже не отрываясь от бумаг.

Я давно обратил внимание, что врачи умеют предметно разговаривать, не отрываясь от своих лечебных дел. Быть может, поэтому их почерк и не разобрать.

— Появление в четыреста двадцать третьей палате гостя — это что-то вроде явления Христа народу.

Коротким взмахом руки я попрощался с докторами и покинул это славное местечко. До палаты — десяток шагов.

Я вошел и остановился. Шесть кроватей в два ряда. Воздух, пропитанный миазмами. Под каждой кроватью емкости, наполненные фекалиями и мочой. Шестеро горемык в положении лежа. Кто без ног, кто без пальцев на обеих руках. У одного на бритой голове виднелись два длинных, словно по лекалу исполненных, шрама от оперативных вмешательств. Глаза есть у всех, взгляда нет ни у одного.

Эти шестеро очень похожи на горшки с посаженными и позабытыми растениями. Данные автоматы по производству нечистот никого не интересовали в этой больнице, своем последнем приюте. Даже неизвестно было, придет ли сегодня кто-нибудь, чтобы вынести из палаты их параши. Организмы, оставленные умирать из соображений гуманизма не на улице, а в больнице, вынутые из социальной среды. Я рассуждал так не потому, что не имел представления о добре и зле. Я просто описываю сейчас то, что видел так, как оно было на самом деле.

Меня интересовал только один. Вот этот. Безногий, с вывалившимся поверх простыни членом, в который был вставлен катетер. Он уже не мог мочиться сам, жидкость выводилась из него принудительно.

Очки его, кажется, не изменились с той поры. Только теперь толстые, требующие шлифовки линзы держались не на дужках, а на резинке от трусов.

Придвинув ногой стул, я нащупал в кармане нож, завернул полы пальто так, чтобы причинить им как можно меньше ущерба, и сел рядом с ним.

Сколько ему сейчас? Шестьдесят? Семьдесят?

Мы смотрели друг другу в глаза достаточно долго, чтобы он увидел связь между нами.

— Ты узнал меня, — облегченно произнес я. — Я вижу это.

Он пожевал губами и издал какой-то звук. Кажется, отрыгнул. Или ответил: «Да». Какая разница. Главное, он меня узнал. Не могу сказать, по каким приметам. Я сейчас очень не похож на того рыжего восьмилетнего мальчика, но он узнал. Если он и не припомнил мои приметы, то его инстинкт вряд ли утратил способность бояться неожиданных встреч.

— Сколько ты жил в страхе? — тихо спросил я. — И жил ли вообще?

Я вынул руку из кармана и нажал на кнопку. Тугая пружина мгновенно выбросила из рукоятки швейцарского ножа острое как бритва лезвие.

Он не увидел это, а услышал. Я все понял по зрачкам, свернувшимся за линзами.

— Гадкая падаль, ты изувечил и развешал на березах четверых детей, — глядя мимо него в окно, я произносил слова, пытаясь до краев наполнить их смыслом. — Тридцать два года. Невероятно. Тридцать два года я жил в надежде на встречу с тобой, а ты — на то, что никто так ничего и не докажет.

— Какая бредятина, — проговорил он грудным голосом еще человека, но уже не жильца.

— Разве? — Я улыбнулся. — Ты обречен.

— У тебя есть для меня еще какие-то хорошие новости? — Он закашлялся и с трудом перевел дух.

— Разве появление правосудия не хорошая для тебя новость?

Он долго и старательно разглядывал меня, шевеля огромными, налитыми кровью белками.

— Ты тот мальчишка, которого я катал на тракторе, да?

— Тот самый, которого ты хотел прикончить в спортзале.

— Разве тебя, рыжего, спутаешь с кем?.. До сих пор горишь как костер.

Он опустил голову и посмотрел на лезвие. Чтобы ему было понятнее, я повернул его. Солнечный луч отразился от ножа и ударил калеку по глазам. Я вдруг заметил, что он в раздумьях.

— Каком спортзале?..

Тварь!.. Меня тошнило уже не только от здешних запахов.

— Ты хоть знаешь, что вместо тебя казнили человека? По приговору суда поставили к стенке, убили ни в чем не повинного цыгана. Ты знаешь?.. Его звали Харман!

Он молчал долго. Что-то обдумывал. Уж не сценарий ли спектакля, который мог бы отвести от него беду?

— Делай то, зачем пришел.

Наверное, он не смог ничего придумать. Когда бывший тракторист выдавил это из себя, на меня словно кто-то дунул из выгребной ямы. Поморщившись от вони, я не сводил с него глаз.

— Наконец-то появилась возможность миновать ад, — хрипел он. — Я ждал… я все эти годы молил, чтобы кто-то из родителей этих щенков пришел и пролил мою кровь. Но они тупы до безобразия. Даже не ищут!.. Моя смерть от твоего ножа — искупление.

— Ответь мне только на один вопрос, — попросил я.

— Ну?.. — простонал он, и лучше бы я не спрашивал, потому что дышать было уже невозможно.

Кажется, во время разговора этот тип умудрился еще и сходить под себя.

— Зачем?

Некоторое время он лежал молча, а потом вдруг улыбнулся, как тогда, в кабине «К-700».

— Я цыган ненавижу.

— Ты не цыган ненавидишь! Ты просто больной сукин сын. Твоя история о похищенной сестре — ложь.

Он снова улыбнулся, демонстрируя неровный ряд зубов.

Надо же. Одного-двух всего-то и не хватает. Почти все сохранил. А у меня на пятнадцати протезы.

— Ну, скорей же! — издевательски заторопил он меня. — Сюда редко заходят. Сделаешь дело и уходи спокойно.

Я покачал головой.

— Как же ты жалок. С этим резиновым шлангом, торчащим из члена. Без ног, без будущего. С одним лишь прошлым. В очках — подзорных трубах, по локоть в крови, доживая свой век здесь, в зловонии. Как же ты жалок! — Я поднес лезвие к его левому уху. — Ты настолько мерзок, что мне хочется перерезать твое горло и сидеть здесь до тех пор, пока из тебя не выйдет последняя капля грязной крови.

— Давай. — Он посмотрел вверх и приготовился.

— Жалеть умеют все. — Я говорил и не узнавал свой голос. — Но я этому не обучен, тварь, вот в чем твоя проблема.

— Хватит болтать. Делай!..

— Искупления захотел? — Я покачал головой. — Боишься, что скоро прилетят мириады маленьких ужасных существ, подхватят тебя под руки и унесут туда, где ты не хотел бы оказаться? А смерть грешника от руки его несостоявшейся жертвы резко повышает шансы на полное прощение. — Я убрал нож от его уха, а из кармана пальто вынул яблоко. — Но тебе не повезло. Твой посетитель — милосердный человек.

Одним движением я рассек яблоко и положил половинки на грязную тумбочку.

— Тебе нужны витамины. Я попрошу сестру принести тебе второе одеяло.

Я поднялся и направился к выходу.

— Вернись! Иди назад, щенок!.. — прохрипел он в изнеможении.

Даже сейчас этот тракторист видел во мне того мальчишку, которого можно было без особых хлопот вздернуть на куске колючей проволоки.

Я вышел в коридор.

— Я специально убил твою мать! И тебя хотел, да мимо вышло! — спиной слышал я голос, дребезжащий, словно исходящий из треснувшего фагота.

Я прижался плечом к стене и закрыл глаза.

— Вернись и сделай то, что должен!

Он лгал. Ему нужно было сделать меня своим убийцей, раз уж в свое время не вышло наоборот. Он желает получить очищение, обвести меня вокруг пальца. Теперь я знаю, что это такое.

Я спустился по лестнице, вышел на улицу и стал жадно хватать ртом свежий воздух.

Уже сидя за рулем, я уронил голову на руль и разрыдался.

Я был пустой как ведро, водой из которого залили костер. Мне оставалось только дождаться, когда пустота заполнится той же водой, но уже чистой. Без осадка страха, боли и сомнений.

Выехав за пределы большого города, я остановился. Мою широкую дорогу, освещенную луной и фарами, пересекала другая, точно такая же. Темная жирная полоса перечеркивала мой путь. Машина, мягко урча двигателем, ждала моего решения.

Докурив сигарету, я выбросил ее в окно, включил передачу, сдвинулся с места и помчался. В открытое окно врывался ветер, наполненный ароматом застоявшихся лугов. Я дышал осенью и никак не мог ею насладиться. Мне было хорошо.

Пусть так будет и дальше.