Иллюзия смерти

Майоров Сергей

Трагическая концовка

Глава 22

 

 

— Пусть так будет и дальше, — повторил он и поднес к кончику сигареты огонек зажигалки.

Мой поезд прибывал на вокзал через полчаса. Имело смысл подняться и отправиться обживать временное гнездо — купе у туалета. Если бы поезд был проходящий, мне не пришлось бы ждать столько времени. Я заранее побеспокоился бы о билете. Но я понадеялся на отсутствие пассажиров, желающих сесть в состав, который формировался на вокзале этого города, и совершил ошибку. Так что хорошо, что мне досталось хотя бы это место на верхней полке. Впрочем, я не жалею о такой ошибке. Она сполна компенсировала мне все неудобства. Мне не хотелось уходить. Бутылка была пуста на три четверти, но меня останавливало вовсе не желание допить ее. Я хотел знать, что будет дальше.

— Вы выехали из большого города, — сказал я, тоже закуривая. — Когда это случилось?

— Три часа назад. Еще сто двадцать минут езды, и я увижу папу. Я давно уже грелся бы в его объятиях, но мне вдруг понадобилось выговориться.

— А вы были на кладбище большого города?

Он посмотрел на меня с удивлением, но потом, вспомнив, качнул головой и сказал:

— Могила существует, люди не лгали. Черный барон на белом коне. Правда, конь стал портиться. Из-за постоянного ремонта из аргамака он превратился в неизвестную науке породу. Но ничего не поделаешь, гранит долговечнее мрамора. Но не это главное. Важно не то, на чем ты сидишь, а кем являешься. Верно? — Он с прищуром посмотрел на меня из-за клубов сизого дыма.

Мой усталый собеседник был прав.

— Да, — сказал я, понимающе улыбаясь. — Это так. А я сейчас думаю, каким бы вы были, если бы не поездка на том тракторе. Что-то изменилось бы в вашем поведении, не так ли? Справедливость для вас выглядела бы иначе. Ничем-то вы не отличались бы от своих сограждан, охваченных приступом народного гнева. Значит, чтобы стать лучше, нужно пообщаться с убийцей. А сколько жителей вашего города не получили такую возможность? Так вправе ли вы осуждать их?

Он привалился к спинке стула, долго смотрел на стол и наконец-то произнес:

— Как верно вы заметили. Чтобы стать лучше, нужно пообщаться с убийцей… В восьмилетнем возрасте. С убийцей, который говорил так же, как и остальные жители города. Понять его суть. Интересно, сколько жителей моего города, которые были старше и прозорливее меня, общались с ним каждый день, оказались на это способны?

— Да, — вздохнув, согласился я. — Если бы кто-то из них видел, как тракторист дарил сапоги слепому старику из табора, все могло быть иначе. Вам нелегко, наверное, смириться с расставанием с Галкой? Ведь закончилась целая эпоха вашей внутренней связи?

Он молчал, утомленный ночью, и продолжал смотреть в стол.

— Артур?

Он был недвижим.

— Эге-гей, Артур! — Я рассмеялся. — Прежде чем отправляться в дальнейший путь, вам нужно как следует выспаться в придорожном отеле!

Он поднял голову.

— Что вы спросили? Галка?.. Я привык к ее отсутствию. А внутренняя связь — кто сказал, что она исчезла? Важно не то, что видят окружающие. Главное, что есть на самом деле.

Он снова был прав.

Мне следовало торопиться. Затушив только что прикуренную сигарету, я отодвинулся вместе со стулом.

— Мне стоило застрять в этом городе, чтобы встретить вас, Артур, — признался я. — Даже как-то обидно осознавать, что меня ждет не продолжение нашего знакомства, а девятый вагон поезда. Жаль, что купе у туалета, но вы отбили у меня необходимость отвлекаться на внешние раздражители. Спасибо вам и за это тоже. — Я улыбнулся, отпустив неуместную шутку.

Но меня следовало простить, ведь я тоже не спал всю ночь.

— Все мы куда-то едем, к кому-то торопимся. Нас всегда кто-то ждет. Мы встречаем рассвет, Артур. Жаль, что он застал меня и вас в пору прощания, а не встречи.

— Прощайте, — сказал он, с трудом поднимаясь, чтобы пожать мою руку. — Вы выслушали меня и этим оказали неоценимую услугу, а еще большую, когда начали обсуждать то, что я рассказывал.

— Жаль, что мы никогда больше не встретимся, — сказал я. — Мне хотелось бы иметь такого друга, как вы.

— Я даже не поинтересовался, кем вы работаете, — спохватился он.

— Да ни к чему это. Путешественник, — мгновение подумав, проговорил я. — Да так и есть, я одинокий путешественник.

Он усмехнулся, скривив рот, посмотрел на меня и почесал щеку.

— Совпало. Я тоже путешествую в одиночку. А у таких бродяг не должно быть друзей. В любом случае, если к сорока не обзавелся ими, значит, не нужно и начинать. А зовут вас как?

Настала моя очередь веселиться.

— А вот это точно лишнее! Если имя не понадобилось в начале разговора, то не нужно выяснять его в конце.

Он ткнул в меня пальцем:

— Вы бесконечно правы. Счастливого пути!

Из кафе мы вышли вместе, подарили друг другу улыбки признательности и разошлись в разные стороны. Он направился к своему джипу, а я — в сторону вокзала.

Невероятно. Немыслимо!.. Этот человек и в третий раз оказался прав. Неподалеку, где-то совсем рядом, гораздо ближе, чем тебе кажется, так же не торопясь, но, в отличие от тебя, осмысленно, прогуливается нечто. Твоя задача не встретиться с ним. В мои годы становишься сентиментален и утрачиваешь бдительность. Нет, это немыслимо. Сколько на Земле людей? Около пяти миллиардов. А в России? Сто сорок миллионов. Невероятно!

Мне повезло только потому, что рядом со мной оно оказалось, когда не осознавало себя.

Приход таких людей в твою жизнь — всегда знаковое явление. Чем быстрее ты увеличиваешь расстояние до них, тем солнечней и теплее становятся твои последующие дни.

Можно было сесть в такси, благо скучающие водители машин с шашечками смотрели на прохожих с каждой остановки. Но мне захотелось проветрить голову.

У вагона проводница убедилась, что билет у меня есть, в нем все правильно, и тут же потеряла ко мне интерес. А я закурил свою последнюю перед поездкой сигарету. Я всегда так делаю. Есть привычки, познакомившись с которыми по собственной воле, теряешь шанс на расставание с ними. Курил я долго и с наслаждением, потом поднялся в вагон, ощутил привычный запах узкого коридора и только теперь успокоился. Судьба так или иначе сводит с нами счеты. Всегда приходится быть готовым к тому, что она проявит свой норов в самый неподходящий момент. Для этого не нужно многого. Просто следует быть чуть внимательнее людей, окружающих тебя.

Дверь в купе была закрыта. Если там не переодеваются какие-то пассажиры, есть шанс, что всю дорогу я проведу в одиночестве. И слава богу. После таких встреч возникает необходимость побыть в тишине, отдохнуть от людского говора.

Я откинул дверь и остановился на пороге.

Артур сидел на нижней полке у окна. Он положил локти на столик и равнодушно разглядывал перрон. Мое появление ничего не изменило.

Перешагнув далеко за середину жизни, нелепо дурака валять. Поэтому я просто забросил сумку на верхнюю полку, расстегнул плащ и сел напротив. Непонятно только, зачем все это учинил. Ведь Артур тоже не молод.

— Решили оттянуть встречу с отцом? — поинтересовался я, распутывая галстук. — Вас не мучает чувство вины, привитое с детства?

Он оторвал взгляд от перрона и всмотрелся в меня так, словно видел впервые.

— Я задам тот же вопрос. Зачем?

Поймет ли?

— Видите ли, мой мальчик… — Я все-таки решил рискнуть. — В нашем мире, чуть тронутом бескорыстием и благородством, ежедневно совершается одна тысяча четыреста двадцать четыре убийства. Я думаю, этими цифрами нас хотят не запугать, а успокоить. Одно убийство в минуту на ста сорока девяти миллионах квадратных километрах суши — это не так уж много. Мне кажется, это примерные цифры — я об убийствах.

К почти полутора тысячам покойников следует добавить и казненных, а также тех, кто отдал богу душу в больницах. Во многих странах, тронутых бескорыстием и благородством, принудительная смерть не считается убийством, если жертва скончалась в руках врачей.

Но многократно умножить количество официально убиенных позволило бы разрешение причислить к миру теней пропавших без вести. Мир, тронутый бескорыстием и благородством, почему-то стесняется признавать очевидные факты. Мне кажется, что если из миллиона таких вот пропавших найдется потом хотя бы тысяча, то куда разумнее было бы считать всех прочих убитыми, нежели из благородства подозревать, что они живы.

Понятие «пропавший без вести» мне вообще кажется лишенным смысла. Потому что я точно знаю — если человек не вернулся на своих ногах домой к тому моменту, когда знающие его люди уже спятили от горя, значит, он убит. Если тело его не обнаружилось в первые семь дней поисков, значит, оно надежно спрятано. Вы понимаете, о чем я говорю? Спрятано. Это значит, что к процессу его исчезновения без вести причастен человеческий мозг. Ну и руки, разумеется.

— Вы издеваетесь надо мной? — не повышая голоса, спросил он.

— Нисколько. — Я развязал галстук, бросил его на полку и тоже положил локти на столик. — Пропавшего без вести, хорошо спрятанного человека ищут по известному сценарию. Мне же всегда хотелось посмотреть, как это будет происходить рядом с трупами, развешанными на березах.

Я занимаюсь этим всю жизнь. Моя профессия — выслушивать последние слова тех, кто выбран мной для эксперимента. Людям, ищущим убийцу, нужна самая пригодная версия. Так меньше правды, но и хлопот тоже. Я даю им ее. Версию, не имеющую ничего общего с правдой. Не припомню случая, чтобы это не сработало.

Я странствую по свету, ищу справедливость в зрелом возрасте с тем же усердием, с каким вы искали ее в детстве. Я остановлюсь, когда пойму, что людям нужно не раскрытие убийства, а правда о нем. Но мне кажется, что конца моему эксперименту не будет.

— Ну зачем вы так мрачно?! — Артур вразнобой моргнул. — С удовольствием сообщаю вам радостную новость: ваш эксперимент закончен.

— Это вряд ли, — позволил я себе усомниться, поскольку у меня имелись к тому все основания.

Поезд загремел сцепкой, и нас качнуло.

— Что ж, до ближайшей станции пять часов, Артур. Мы снова стали собеседниками. Кстати, почему вас не выгоняют?

— Я заплатил проводнице в оба конца, — объяснил он. — Да и вагон практически пуст, как она сказала. В общем, не знаю, что именно решило вопрос.

— Вот мерзавцы, — огорчился я. — А мне — билет у туалета при пустом вагоне. Однако позвольте мне отложить суть главной темы на потом и спросить, где я ошибся?

— На деде Пеше.

— Не понял.

— Я не говорил вам, что тракторист отдал сапоги слепому старику. Для меня это новость. — Артур выложил на столик сигареты и зажигалку. — Значит, это сделал кто-то другой. Убийца, стало быть, не тракторист. Выходит, что это вы.

Годы. От их груза никуда не денешься. Коньяк тут ни при чем. Это годы.

— Сапоги, — разочарованно процедил я. — Так вот что заставило вас искать меня теперь уже осмысленно.

Артур не сводил с меня глаз.

— Тракторист не спрятал их за спинку сиденья, как вам показалось, а выбросил в канаву. Вероятно, вы были слишком заняты звездочкой, которую я вам подарил. А я увидел и тут же решил надевать их, выходя в город для своих дел. Странно, не находите? Я воспользовался сапогами тракториста только для того, чтобы не оставлять на месте преступлений следы солдатской обуви, а вышло так, что подозрение пало на него. Все из-за вас!.. Но однажды я направился в город в своих сапогах. — Тут я замолчал, думая, стоит ли заставлять Артура нервничать.

Но парень, кажется, был сделан из стали, поэтому я решился и продолжил:

— В ту ночь шел дождь, резиновые сапоги для самоволки не годились. Кстати, я не собирался тогда делать ничего предосудительного. В ту самую ночь, когда вы отправились искать своего отца, я двинул к подружке в город и увидел ребенка, бредущего по дороге. Мои планы изменились. Только случайности спасли нас обоих. Проклятая волейбольная сетка!.. Я выбежал на улицу почти слепым. К счастью, ваш отец отказался от преследования. — Я посмотрел ему в глаза. — Меня теперь вы тоже назовете больным сукиным сыном?

— У меня еще будет для этого достаточно времени. А пока я весь внимание.

— Ну, не знаю. — Я улыбнулся. — Будет ли?.. Всех, кто не похож на вас, вы считаете больными сукиными сыновьями. Между тем и ваш папа, и отец Михаил учили вас любить всех людей. Но их проповеди пролетели — теперь это ясно! — мимо ваших ушей. Так чем же плох я, хотя и не любящий всех людей, но и не делящий их на плохих и хороших?

Наконец-то окно перестало его интересовать. Он привалился спиной к стенке купе, дотянулся до сигарет, закурил, а потом подвинулся и с грохотом закрыл дверь ногой. Ну и хорошо. Все равно кто-то из нас должен был это сделать.

Артур посмотрел на меня долгим взглядом. То ли он разыскивал на моем лице ответы на свои вопросы, то ли пытался найти в моих словах больше смысла, чем я в них вкладывал.

— Постоянно убивать и жить в страхе, — прошептал он. — Вы прячете его за дешевыми объяснениями, длинными как жизнь и бессмысленными как смерть. Он не покидает вас и сейчас. Уже дважды без особой нужды вы намекнули мне, что для кого-то из нас эта поездка будет последней. Да разве же я спорю? Я с вами согласен. Но страх живет только в одном из нас. Знаете, почему это так? Потому что мне удача должна была улыбнуться только раз, вам же везение необходимо на всю жизнь.

Я посмотрел в окно. Поезд набрал немалую скорость и мчал нас в продолжение разговора.

— Она улыбнулась мне. Сегодня вы меня везете.

— Все-таки это невероятно, Артур. — Я покачал головой. — Тысячи дорог разбегаются к горизонту. Скольких людей приходится на них встречать!.. Вероятность того, что вот на этой ты столкнешься с таким-то человеком, теоретически почти равна нулю. Если выразить это в математическом решении, вероятность такого события будет один к триллиону. Но посмотрите, что происходит на самом деле. — Я снова покачал головой, и это опять было искренне. — Кто мог предположить, что я буду возвращаться этой дорогой? Как подсчитать возможность моего решения отправиться в город и зайти в то кафе? Что заставило вас остановить машину у него же? Ведь вы могли найти для разговора кого-то еще в другом месте. Сколько вопросов под один ответ: кому-то было нужно, чтобы мы разъехались из провинциального города, будучи связанными едиными обстоятельствами, чтобы встретиться за одним столиком в другом провинциальном городе спустя тридцать два года.

— Наверное, это нужно было нам обоим, — сказал Артур. — Не может же быть, чтобы я пообещал вас найти и не нашел, а вы постоянно успешно прятались. Я обещал, вы помните? Хотя в одном все-таки вы правы. Никто не сможет предсказать, чем закончится эта встреча.

— Мне это известно, — возразил я. — Но прошу разрешения задать еще один вопрос.

— Пожалуйста. Я поставил машину на парковке, так что говорить мы с вами сможем долго. Но не беспредельно. У этого поезда есть конечная станция.

— Мне не хотелось бы так затягивать, — возразил я.

Я замечал, что капризное начало частенько стало брать верх в моем характере. Давненько мне никто не противоречил.

— Впрочем, не будем спорить. Я о трактористе. Если бы у вас появилась возможность все исправить, что бы вы сделали?

Артур повернулся к окну, в котором частили березы. Городской пейзаж сменился на деревенский. В этом окне мы искали ответы на сложные вопросы.

— Я объясню, что меня интересует, — снова заговорил я.

Артур понял смысл моего вопроса, но мне хотелось поскорее закончить этот разговор.

— Ваше милосердие сохранило жизнь убийце, просящему смерти во искупление. Как теперь поступить с невинным человеком, молящим о смерти во избавление от боли? Ответьте мне, Артур, чтобы я понял то, чего не смог уразуметь за пятьдесят два года жизни.

Он продолжал смотреть в окно, сосредоточенно о чем-то думая.

— Последствия любого поступка должны возмещаться в полном объеме действием, наполненным обратным по смыслу содержанием. Так что вы сделали бы, появись у вас шанс все исправить? Ответьте, и ваши слова, может быть, избавят меня от необходимости искать справедливость.

— Как вас зовут? — снова спросил меня он.

— Разве это имеет значение?

Артур подумал, куда деть окурок от сигареты, после недолгих поисков бросил его на пол и растоптал. Положив руки на столик, мы снова были близки как никогда.

— Так вот, человек по имени Разве-Это-Имеет-Значение, как сейчас помню, жил я тогда с отцом в трехкомнатной хрущевке в большом городе. После каждого телефонного звонка бабушки я сидел у окна. Уже толком не помню, чего ждал. Может, заморских яств, невиданных в то время большинством советских граждан. Бабушка сумками носила их в наш дом. Она была уборщицей в продуктовом магазине, в немалом авторитете. Или же я просто хотел ее присутствия. Я любил и яства, и бабушку.

Курила она безбожно. «Беломор» фабрики Урицкого предпочитала любому другому куреву, хотя даже в обстановке пустующих прилавков могла добыть «Мальборо». Я никогда не слышал от нее бранного слова, ни всуе, ни в свой адрес. Был я для нее пострелом, и любила она меня больше, чем своего сына, моего отца.

Слегла бабушка, когда мне было уже за двадцать, тихо и незаметно. Я мог бы приехать к ней в те дни и что-то, наверное, изменить. Продлить жизнь на неделю, на месяц. Она любила меня так, что одно мое присутствие придало бы ей сил. Но вместо этого я предпочел заняться своими, как теперь понимаю, совершенно глупыми делами. Считал, что болезнь пройдет. Бабушка страдала уже пять лет. К ней ездил отец. Только он один, словно указывая на то, как часто мы ошибаемся в своей любви, и на то, что подлинное чувство не перебиваемо никакими делами. Словно предчувствуя, понимая…

Она ушла так же тихо и незаметно, как и слегла. В следующий раз я увидел ее не такой, какой привык. Не прозвучало признания в любви, не послышалось последнее прости. Я прошу у нее прощения все эти годы и не знаю, получил ли его.

Мною потом было сделано много недобрых дел и совершено опрометчивых поступков. Сейчас я и малой части их не вспомню, наверное. Ибо память человеческая коротка, особенно когда речь идет о событиях, которые ты желал бы вырвать из своей жизни, уже состоявшейся. Но я не приехал, не сделал того, что могло бы помочь или же нет. Этот день лежит на мне крестом. Я несу его со смирением, сравнимым с тем, которое мы испытываем перед дождем или смертью. Я не желаю скидывать его, да и не смог бы, если бы и хотел.

Когда мы встретимся с ней снова, она не упрекнет и не пожурит внука. Бабушка всегда прощала меня, потому что любила. В тот час мне бы лучше оказаться пострелом, с которого спрос мал. Но я уже никогда не буду им. Вина легла на меня, когда я уже мог выбирать.

С возрастом я думаю об этом все чаще. Наверное, какая-то природная особенность человека заставляет его все ярче рисовать подробности той последней минуты. Она придет, а рядом не окажется существа, любимого тобой больше жизни.

Две крайности: встречать у окна и прощаться навсегда. Горько. И ничего уже нельзя поправить. Вряд ли до вас дошел смысл сказанного, но вы просили ответа, и я его дал.

Помолчав для приличия, хотя его тут никак быть не могло, я поинтересовался:

— А вы не думаете, что срок давности за совершенные мною злодеяния уже истек? Я буду просто прощен.

— Кем?

Я пригляделся к огонькам в его глазах.

— А, значит, у вас на меня свои планы? — Я вынул из кармана фляжку, обратил внимание, что он при этом почти не насторожился, свинтил крышку и сделал большой глоток.

— Разумеется. — Артур придирчиво осмотрел манжеты рубашки, остался ими недоволен, поморщился и поднял на меня немного раздраженный взгляд. — Разве вы вот уже тридцать два года не готовы оказаться повешенным на куске колючей проволоки?

— Нет. Тридцать два года я готов убирать любого, кто окажется помехой моему делу.

Он усмехнулся.

— Надо же, как трогательно вы относитесь к своей жизни. Уверен, что дважды в год исправно посещаете уролога. А вот я отдал бы половину своей за один только день.

— За какой день? — вырвалось у меня.

— На самом деле вы хотели спросить, за какую половину. За ту, в которой вас еще не встретил.

Я глотнул еще.

— Значит ли ваш ответ, что я могу выбрать?

Он склонил голову и ответил:

— Если это доставит вам удовольствие.

Надо же, ерничает!..

— Не сомневайтесь, доставит. Я выбираю ваше прошлое.

— Лучше бы вы выбрали будущее. — Он вздохнул и опустил плечи. — У меня не было бы нужды отдавать за него настоящее. Будущее мне не нужно, я в нем ничего не храню.

Я развернулся к окну. Бесконечную стену леса окутала светящаяся, искристая пелена. Только что была ночь, и вот, пожалуйста — утро пролило краски на картину, оживило, сменило настроение.

— Посмотрите, как замечательно, — сказал я. — Как спокоен и тих лес. Знаете, я люблю утро. Только в это время и веришь в то, что это всего лишь первый день остатка твоей жизни. Вечером все по-другому. Это ощущение уходит. Остается понимание, что день может оказаться последним. Как мало нужно для того, чтобы поменять себя: всего лишь встретить утро.

— И запахи поутру чисты и непорочны.

— Тоже заметили?

Он не ответил, продолжал смотреть в окно, словно там и нигде больше находилось его будущее, которое я обещал не трогать, когда отниму прошлое. Артур сидел и был недвижим как неодушевленный предмет. Жили лишь его глаза, карие, с остриями зрачков, сузившихся от пронизывающего света. Он будто впускал через них в себя утро. По капле, смакуя.

— Почему бы нам просто не попрощаться? — осторожно предложил я. — Поверьте, Артур, ваша смерть заставит меня страдать. Вы задумывались когда-нибудь о всепрощении?

— Только что.

— И что решили?

— Что даже Иисус не пощадил невинное дитя. Почему грешник должен простить самого грязного из убийц? — Он повернулся ко мне и надавил взглядом.

Я растер лицо руками.

— Мне вас будет не хватать.

— Не убивайтесь. Лет через тридцать я вас опять найду. Забейте мне там самый чистый котел.

Я посмотрел на часы. Впереди еще много, с избытком. Можно растеряться, думая, как им распорядиться…

— Знаете, зачем отец Михаил рассказал мне о де Моле и его отважных рыцарях? — вдруг спросил он тихо, словно готовясь к последнему слову. — Это был ответ священника, опередивший мой вопрос. Сто воинов, наполненных светом, ушли на тот свет, оставив жить своих детей. Те родили своих. Жизнь продолжалась. Кто знает, не течет ли во мне капля крови какого-либо рыцаря, а в Хармане — самого магистра?! Священник рассказал мне одну историю, а сколько их было на самом деле? Сотни, тысячи? Преследуя и унижая чужеземца, надо как следует подумать, не сошел ли ты с ума, не у родного ли человека отнимаешь последнее. Мы все здесь родственники, вот в чем дело. Все до одного.

— Как же быть нам с вами? — поинтересовался я. — Кажется, очень скоро мы поступим наоборот сказанному.

— Все дело в том, мой случайный знакомый, что в каждом из нас живут святой и зверь. — Он улыбнулся. — Они замечательно ладят друг с другом. Никто не знает, где заканчивается один и начинается второй.

Последний вагон, грохоча и поднимая клубы пыли, промчался мимо одинокой березы, покосившейся от постоянной тревоги. Еще некоторое время лес по обе стороны железной дороги молчал, ожидая исчезновения поезда и набирая в легкие крон воздух. И вот, наконец, этот момент наступил. Шепот листвы, сопровождаемый птичьим пением, заглушил все остальные звуки. С березы, что стояла неподалеку от рельсов, снялся и упал последний лист. Осенний наряд на деревьях в лесу еще держался.

 

Послесловие

Дорога от вокзала до парка выжала его без остатка. Приваливаясь к стенам и стараясь не привлекать косых взглядов, он брел в тени и каждую минуту останавливался, чтобы перевести дух. Самым трудным было пересечь площадь перед парком. Но, слава богу, машин не было, а те прохожие, которые с удивлением рассматривали прохожего, чьи ноги заплетались уже в десять утра, не узнавали его.

С трудом добравшись до лавочки, он завалился на нее боком. Ветер услужливо придвинул к его лицу десяток листков. Он в несколько приемов сел, неловко сгреб их, растер в мокрых, липких ладонях и поднес к лицу. Запах лета, покинувшего город. Когда еще представится возможность ощутить его?

Превозмогая боль и сплевывая кровь, он поднялся на локте и посмотрел между шеренг деревьев, в коридор аллеи, ведущий из парка к реке.

Он понял, что улыбается.

Вот здесь… да-да, именно в этом месте.

Он поднялся с лавочки, сделал несколько шагов, качаясь от ветра, боли и опустошения, а потом опустился на сухую спутанную траву. Здесь, на этом месте он с черемуховым суком в руке впервые заговорил с Галкой.

Здесь он был когда-то счастлив.

Осторожно, чтобы не расплескать остатки сил на донышке жизни, он перевернулся на спину и посмотрел прямо перед собой. На фоне безупречно голубого неба, пропитанного светом и взболтанного со сметаной облаков, он, как и тогда, видел ветви, сплетенные, узловатые, такие же кривые, как пальцы деда Пеши. Где-то там, за ветвями, за бесконечно долгим небом, за скопищами звезд и комками вселенной, была его мама. Быть может, она сейчас смотрела на него и улыбалась. Ее губы шептали слова, главнее которых в его жизни никогда не было.

Ощущая свет, разлившийся во мне, Артур улыбнулся ей в ответ.

Пусть так будет и дальше.