— Пусть так будет и дальше, — повторил он и поднес к кончику сигареты огонек зажигалки.

— Вы выехали из большого города, — сказал я, тоже закуривая. — Когда это случилось?

— Три часа назад. Еще сто двадцать минут езды, и я увижу папу. Я уже давно грелся бы в его объятиях, но мне вдруг понадобилось выговориться. — Его лицо внезапно просветлело, и он наморщил лоб. — Послушайте. Вы же едете в тот же город, в который и я! Зачем трястись на поезде? Сдайте билет и поедем вместе!

— А как же отец?

— Мы заскочим к нему в гости, и я вас познакомлю!

Я отодвинул в сторону рюмку и посмотрел на столик, за которым все это время сидели и тянули уже не кофе, а сок двое мужчин.

— Вы не можете познакомить меня со своим отцом, Артур.

Удивлению его, казалось, не было предела. Он был потрясен настолько, что на мгновение потерял дар речи.

Когда он к нему вернулся, Артур пробормотал:

— Почему?

— Потому что ваш отец умер двадцать два года назад.

Сигарета тлела в его пальцах. Рядом стояла пепельница, и самое время было опустить туда окурок. Но Артур делать это не собирался.

Когда он снова заговорил, голос его был жесток и груб:

— Это коньяк?

— Что? — не понял я.

— Это коньяк вас ошеломил?

Я вздохнул и растер лицо ладонями.

— Артур, твой отец умер в девяностом году от рака. Твоя мать пережила его на полтора года.

Мужчины поднялись и направились к нам. Их маневр Артур воспринял как угрозу. Он двинулся со стулом назад, отчего в кафе раздался неприятный скрип, положил руки на колени. Меж его пальцев по-прежнему тлела сигарета.

Мужчины подошли и сели таким образом, что каждый из них оказался между мной и Артуром.

— Что здесь происходит?

Я покусал губу, уставился в стол и сказал:

— Один из этих людей — твой дядя, Артур.

— Что за бред? — пробормотал он. — Я спрашиваю, что здесь происходит?

— Артур! — чтобы не волновать его, я постарался придать своему лицу выражение отеческого участия. — Этот мужчина — твой дядя. Родной брат твоего отца.

— А вы кто? — тихо спросил он, вглядываясь в мое лицо, безыскусно слепленное Господом.

— Я — человек, с которым ты общаешься восемь последних лет.

Он затравленно озирался, ища помощи, но никто к нему не спешил. Те двое, что сидели с нами за столиком, были спокойны. Думается, что даже если бы сейчас прогремел взрыв, они не шелохнулись бы.

— Какого черта?.. Знаете, мне нужно идти. — Артур поднялся. — Идиотизм какой-то.

Один из мужчин вынул из кармана видеокамеру и сказал:

— Присядьте. Вам все равно некуда идти. Посмотрите это. — Он включил камеру, поставил ее на стул так, чтобы жидкокристаллический дисплей был обращен в сторону Артура, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Да садитесь же.

Раздались первые звуки, Артур присмотрелся к экрану и медленно опустился на стул. Второй мужчина забрал из его руки сигарету и размял в пепельнице.

Я не видел экрана, но знал, что на нем происходит. При съемке камера была установлена над столиком в этом же самом кафе. Я сижу напротив Артура. Точно так же, как и сегодня все это время. На мне не серый костюм и плащ, а белая рубашка и джинсы. Это было год назад.

«Скорее всего, вы здесь проездом?..»

«Верно», — сказал я.

«Я тоже. Когда ваш поезд?»

«В восемь тридцать».

«Это сколько же?.. Семь часов, не так ли?»

«Получается так». — Это я.

«А куда вы едете, если не секрет?»

«Да какой там секрет! В Новопичугово».

«Черт побери, так не бывает. Я и сам туда еду! Я же родился в этом городе!»

«Какое совпадение», — сказал я.

«Скажите, как вы намерены распорядиться этими своими семью часами?»

«Думаю выпить коньяку и отправиться на вокзал. Этот город похож на кладбище».

«Я оплачу весь коньяк, который вы здесь закажете, если согласитесь выслушать меня».

«А сами не пьете?»

«Мне запретил врач!» — Это Артур.

«А почему вы решили, что я тот, кто вам нужен?»

«Так, кроме вас, здесь никого нет!»

«А эти двое за соседним столиком?»

«Им есть о чем поговорить и без меня».

«Разумно».

Я не сводил глаз с Артура. Его лицо исказила гримаса изумления, почти боли. Он смотрел на экран, водил по нему глазами, слушал и выглядел разбитым.

«Вы бываете в парке у Дома культуры?»

«Редко. Эй, бармен, принесите бутылку лучшего коньяку!»

«Это долгая история?»

«На бутылку. Может, чуть больше».

Артур попытался подняться из-за стола, но один из мужчин мягко положил руку ему на плечо и заставил опуститься.

— Это подделка, да? Вы меня разыгрываете? Кому это нужно? Кто вы?..

— Артур, смотрите запись.

Я услышал его голос из динамика камеры:

«Вас, конечно, интересует мое имя. Я все расскажу, всему свой срок. Время нельзя торопить, под него нужно подстраивать свою жизнь. Как только начинаешь делать наоборот, все переворачивается с ног на голову.

Все началось в сентябре тысяча девятьсот семьдесят седьмого года. Тогда Москву потрясла страшная весть. В городском парке, устроенном по рекомендации Сталина, был обнаружен труп молодой девушки.

Это известие назвать исключительным было невозможно, потому как Москва не тот город, где убийства совершаются раз в квартал. Убили и убили — чего в панику впадать? Не такое видели. Но именно то, как было изуродовано тело девушки, и возмутило умы горожан.

Характер увечий позволил старому криминалисту прокуратуры Юго-Западного округа столицы Урмасу Оттовичу Левитису сделать однозначный вывод. Практически все раны были нанесены молодой женщине при жизни. А после, уже в анатомической лаборатории, судебный медик отойдет от изученного им трупа, с треском снимет резиновые перчатки и сядет к столу. В заключении, приобщаемом к уголовному делу, ему придется указать еще два факта. Каждое погружение лезвия неустановленного оружия неизвестного убийцы в молодое женское тело ставило своей задачей вызвать адскую боль — это первый. Убийца об этом знал — это второй.

Юго-западная часть столицы погудела и утихла, как это всегда бывает. Боль осталась лишь в памяти близких.

В июне семьдесят восьмого все повторилось. На городской свалке, на окраине Ясенева, в излюбленном месте обитания бродяг, скрывающихся от милиции, был найден труп. Еще одна девушка, вернее, то, что от нее осталось. Старший следователь по особо важным делам прокуратуры Юго-Западного округа Николай Ильич Рехтин возбудил уголовное дело по статье «умышленное убийство». Только в отличие от случая годовалой давности, к квалифицирующему признаку «совершенное с особой жестокостью» добавился еще один: «женщины, заведомо для виновного находившейся в состоянии беременности».

Ошибки быть не могло, ибо в заключении все того же судебного медика-эксперта значилось: «Из тела удален плод. По общему состоянию тканей и внутренних органов можно сделать вывод о том, что беременность была прервана хирургическим путем».

«Чтобы тебе было понятно, — объяснял Рехтину криминалист Левитис. — Живую девчонку сначала выпотрошили как рыбу и лишь спустя некоторое время — добили. А может, и не добивали. Это наиболее вероятно. Она умерла от кровопотери. Или боли. Что не исключает первое».

Объединить оба уголовных дела в одно производство Рехтин решил в августе следующего года, когда слесарь одного из ЖЭУ все того же Юго-Западного округа обнаружил в канализационном люке еще одно тело молодой женщины. Формального судебно-медицинского заключения по этому факту он ждал лишь для вынесения официального постановления об объединении.

Если после второго случая Рехтин еще на что-то надеялся, то теперь все сомнения рассеялись как утренний туман. В городе жило, ело, пило из автоматов газировку и резало живых людей очень странное существо. Нелюдь, обладающий неплохими знаниями в области медицины и биологии.

Чтобы понять первое, Рехтину достаточно было бросить взгляд на труп. Чтобы осознать второе, ему пришлось пригласить в морг одного из ведущих хирургов Склифа. Едва откинули простыню, тот попросил у Левитиса перчатки. Потом, сверкая возбужденными глазами, он водил руками по изуродованному телу, проникал пальцами в раны и копался во внутренностях женщины, еще при жизни увидевшей смерть.

«Это делал садист», — равнодушно даже для хирурга сказал он, отмывая руки под мощной струей воды.

Она била в жестяную раковину, проржавевшую от старости, и зловещий шум придавал его словам особый колорит.

«Это я вам как врач говорю. Думаю, женщина умерла от помешательства, вызванного болью. Если возникнут какие-либо дополнительные вопросы, я у себя в больнице».

Вот так вот, и никак иначе. Простая душа. Он сказал: «Если возникнут вопросы».

Хирург, скорее всего, плохо представлял, кому это говорил.

Рехтин спрашивал много раз. Хирургу удалось забыть о следователе из окружной прокуратуры только тогда, когда он ответил на все вопросы.

Заключение еще не пришло, а Рехтин уже вынимал из сейфа новую, хрустящую корочку с надписью «Уголовное дело». Она будет общей обложкой для всех трех уголовных дел.

«Все только начинается, не правда ли?» — раздался мой голос.

«Вы догадливый слушатель», — отметил Артур.

Его рассказ продолжился:.

Чудовище еще дважды напомнит о себе. В июне восемьдесят первого года и в июле восемьдесят пятого.

Новенькая, пахнущая типографской краской корочка уголовного дела пожелтеет, затрется и изменит запах на пыльно-кислый. Так пахнут все дела, не поддающиеся раскрытию и расследованию долгие годы. А Рехтину еще трижды придется открывать свой сейф, чтобы достать новые обложки. Но и те прокиснут скорее, чем будет издан приказ об отправлении следователя в отставку по наступлении пенсионного возраста.

К апрелю двухтысячного, перед пенсионной сдачей дел, Николай Ильич положит на свой стол восемь пухлых томов уголовного дела, заведенного на «юго-западного потрошителя».

Хирург из Склифа умрет за год до этого, в возрасте семидесяти четырех лет.

Прокурор-криминалист Урмас Оттович Левитис во время путча тысяча девятьсот девяносто первого года будет смертельно ранен шальной пулей у Белого дома. Может быть, она была пущена из ствола автомата бойца «Альфы» или прилетела с противной стороны. Никто никогда не узнает правды.

Некоторые убийства история заставляет называть трагическими, списывая их на революционные ситуации. Они не подлежат раскрытию ввиду малой значимости по отношению к общей ситуации. Так было и на этот раз. Интерес Левитиса к политической жизни страны угаснет в операционной клинике Склифосовского. Той самой. На столе того же хирурга.

Ушли из жизни все, кто мог помнить подробности этих убийств. Осталось лишь то, что следователь записывал собственной рукой в пухлые прокисшие тома уголовного дела.

Шестидесятитрехлетний Николай Ильич Рехтин, бывший «важняк» прокуратуры Юго-Западного округа, переедет в Бачурино, за МКАД. Подальше от привычных мест, надоевших своей суетой за семь десятилетий жизни. Продав в Конькове трехкомнатную квартиру, они с женой купят двухэтажный дом с камином на берегу озера.

Его жена, выходя вечером на крыльцо, будет наблюдать одну и ту же картину: ее муж, склонив голову, сидит в резиновой лодке на середине озера. Удочка его, кажется, даже без наживки, будет торчать из нее нитью, едва видимой на расстоянии. Она недвижима, как и водная гладь. Суета ушла, наступил покой, и он переносится еще тяжелее, чем та суета, от которой состоялось запланированное бегство.

С тех пор как Рехтин ушел со службы, минуло двенадцать лет. Выросли чужие дети, родились чьи-то внуки, мир перевернулся с ног на голову. А он не переставал о чем-то думать. Рехтин не спал ночами, ворочался на своей половине кровати, спускался вниз и зажигал камин. Николай Ильич смотрел на пламя, и оно возвращало его в то время, когда еще можно было что-то сделать и исправить.

Иногда он собирался и уезжал в столицу. Когда возвращался, жена его ни о чем не спрашивала. Ей были хорошо известны причины таких бесконечных раздумий. Тогда, в двухтысячном, никто не мог понять, почему Рехтин не хотел уходить на пенсию. Он словно цеплялся за какую-то возможность доделать то, что уже не в силах был одолеть. Так казалось всем…»

— Мы будем слушать это дальше или мне приказать остановить запись? — поинтересовался я.

— Что это такое? — пробормотал Артур, совершенно оцепенев.

— Это рассказываете вы, — объяснил я, и мужчина, названный мной дядей, обреченно опустил голову.

— Как я мог это рассказывать?

— Меня и самого это интересует, — ответил я.

— Но я же не знаю ничего подобного! Я впервые слышу эту историю!

— Я знаю, — выдержав паузу, ответил я.

Он смотрел на меня долго, чуть опустив нижнюю челюсть.

— Что ж, послушаем дальше, — решил я.

И Артур снова заговорил с экрана:

«Тринадцатого апреля две тысячи двенадцатого года Николай Рехтин вышел к почтовому ящику за газетами. Пользуясь паузой, Маргарита Алексеевна быстро поставила на стол кофе, гренки и джем. Сегодня они уезжали вечерним поездом в Тоцк. А оттуда самолетом в Самару. Старые друзья приглашали их на свадьбу сына, а в Тоцке намечался день рождения ее сестры. Поездка обязательно должна была состояться, хотя причиной было, конечно, не бракосочетание и не юбилей родственницы. Просто теперь ей хотелось сбежать и от этого дома, и от озера, не приносящего рыбы.

Своих детей у Рехтиных не было, жена следователя не могла выносить ребенка — так иногда случается. Даря что-то людям, Бог непременно их должен чего-то лишить. Так случается всегда.

Но поездка, которая виделась ей как кратковременное облегчение, не состоялась. Как и завтрак. Николай Ильич вошел в дом, бросил на кресло у камина кипу газет и, не останавливаясь, начал подниматься наверх.

Он сказал супруге, что позавтракает в городе и вернется поздно. Сорокалетний стаж жены следователя прокуратуры не позволял ничему удивляться даже теперь, когда остались позади все бессонные ночи и боязнь одиночества. Она подошла к газетам, брошенным мужем на кресло. Верхняя из них была переломлена на изгибе. Женщина подняла ее и, нащупывая в кармане очки, поднесла к глазам.

Ее взгляд мгновенно уперся в жирный заголовок: «Зверь на Юго-Западе столицы».

Она читала и чувствовала, как дрожат ее руки…

«Что-то из мира криминала?» — услышал я свой голос.

«Не помню дословно, но в заметке говорилось о том, что убийца выпотрошил свою жертву, оставив ее сходить с ума от боли. Но вы понимаете, какое впечатление на жену Рехтина произвела эта статья».

Она обреченно повернулась к мужу, спускающемуся по ступеням, и разглядела его ревниво, как в прошлые годы. Когда еще не было этой седины, затянувшей всю голову, мешков под глазами и морщин на щеках и лбу. Будь жена стократ уверена в верности суженого, она всегда подумает о том, как на него будут глядеть другие женщины.

Но только любящая жена отправит на работу мужа, одетого с иголочки. Он — следователь. Он лучше всех.

На нем был новый костюм — серый, с оливковым отливом, пиджак, черные брюки, кожаная куртка того же цвета. Не китайский ширпотреб, а тонкая, мнущаяся в движении как рубашка, испанская кожа. Туфли, купленные сразу после увольнения, — Рехтин всегда мечтал о них — дорогие, тонконосые, их хватит теперь до конца если не жизни, то того ее отрезка, когда модельная обувь ему будет нужна.

Руки Николая Ильича копошились под подбородком. За шестьдесят лет жизни он так и не научился повязывать галстук. Рехтин спустился и подошел к жене. Такой старый и такой молодой.

«Ты никуда не…» — решительно начала она и осеклась, встретив взгляд мужа.

Перед ней стоял тот тридцатилетний следователь прокуратуры. Только осунувшийся и немного сутулый. Лишь глаза оставались прежними — живыми, бездонными, с хитринкой.

«Не трать понапрасну деньги. — Это было лучшее, что можно выжать из сказанного в начале. — Тут тебе хватит на три дня».

Кто бы сомневался, что раньше он не приедет.

Жена поцеловала мужа и положила ему деньги в карман пиджака точно так же, как делала это на протяжении долгих сорока лет.

Она видела его последний раз в жизни.

В то утро, когда бывший следователь прокуратуры Юго-Западного округа столицы Рехтин вышел из дома, в свой кабинет в генеральной прокуратуре вошел ныне действующий следователь по особо важным делам…

«И кто же это был?» — донесся до меня мой голос из камеры.

«Я».

«То есть вы — следователь генпрокуратуры?»

«Совершенно верно. И в свой город я еду, как вы уже догадываетесь, не в отпуск…»

Я дотянулся и отключил видео.

— Артур, далее в течение семи часов вы рассказываете о том, как искали убийцу, и в конце концов ваши поиски увенчались успехом. Могу поклясться, что этот рассказ не позволит даже усомниться в вашей искренности.

— Кто вы? — Этот вопрос в который уже раз прозвучал под крышей кафе.

— Я ваш лечащий врач. А вы — мой пациент.

— А… — Артур повернулся к мужчинам. — А — они?

— Мужчина слева — мой ассистент. С ним вы знакомы пять последних лет. А этот человек, как я вам уже говорил, — ваш дядя. Раз в год он имеет право обратиться в клинику, где вы проходите лечение, с просьбой о вашей выписке. Однако в соответствие с положением вы должны доказать, что здоровы.

— Разве я… не здоров?

— Ваш дядя хочет забрать вас к себе и прилагает к тому максимум усилий. В этом кафе мы с вами встречаемся вот уже пятый раз подряд. Пять последних лет. Я мог бы показать вам записи и ранних наших встреч, проводимых здесь, но это не имеет смысла. Ведь речь идет не о вашем согласии выписаться, а о наших доказательствах того, что вы не можете покидать стены клиники до конца своих дней.

— И вы говорите мне об этом… вот так, спокойно? — прошептал в диком изумлении Артур.

— Я говорю это для вашего дяди.

— Но слушаю-то я!..

— Вы напрасно волнуетесь, Артур. — Я вздохнул и посмотрел на дверь, в которую входили двое санитаров. — Уже завтра утром вы не вспомните этот разговор, меня и это кафе.

Один из санитаров мягко, но властно взял Артура за локоть. Тот поднялся и окинул всех вопросительным взглядом.

— Идите, Артур, — разрешил я. — Мы встретимся с вами вечером.

Бармен сменился. Теперь за стойкой стоял молодой паренек. То и дело он раздирал рот зевотой, а занимался тем, что с хрустом протирал стаканы, которые до него точно так же драил предшественник.

— Хотите выпить? — предложил я. — Коньяк здесь и правда недурен.

— Спасибо, нет, — подумав, сказал дядя Артура. — Мне хотелось пить, когда я его слушал. Сейчас — не хочу.

— Вы можете сколько угодно писать письма в аппарат уполномоченного по правам человека. Вы вправе и дальше заваливать суды исками, а прокуратуру — жалобами. Но все и всегда будет заканчиваться в этом кафе.

— Почему именно это кафе?

— Потому что оно первое встречается ему, когда он сходит с крыльца клиники. Вы садитесь с моим ассистентом за столик, а после открывают дверь перед Артуром. Мне остается только войти через пару минут. — Я скомкал салфетку, вяло бросил ее на стол и пожал плечами. — Он просто не знает, куда ему идти, входит в первые попавшиеся открытые двери, и на этом все заканчивается. Ваш племянник не помнит ничего из того, что случилось с ним на самом деле.

Дядя Артура упрямо замахал руками. Он делал это вот уже в пятый раз за последние пять лет.

— Но он же вспомнил, что ему нельзя спиртное?

— Он помнит только то, что касается его лечения. Разве это не странно? Артур не описывает интерьер своей квартиры в городе, где жил мальчиком, но совершенно понятно расставляет мебель в больничной палате, где якобы лечился после аварии. Его кровать и тумбочка стоят в клинике точно так же. И точно так же каждое утро я подхожу к нему и разговариваю с ним.

Мужчина поморщился.

— Знаете, тот случай в сентябре две тысячи восьмого года… С тех пор многое могло измениться. Он не представляет опасности для общества.

— Хотите еще раз рискнуть? — Я почувствовал, как меня начинало одолевать раздражение. — Тот случай в сентябре восьмого года, который вы упомянули, подтвердил мою уверенность в том, что Артур опасен для общества всегда. Забыли, чем это закончилось? Вы нашли знакомого в прокуратуре, и Артур оказался на свободе. Чем закончилось, я вас спрашиваю? Через три дня он убил старика, заподозрив в нем служащего концлагеря в Дахау, где у Артура был замучен дед. Скажите, ваш папа погиб в Дахау? Нет, он до самой своей смерти в восемьдесят девятом был секретарем райкома партии. Семья старика в шоке, прокурорский вылетел с работы, Артур вернулся в клинику.

— Но прошло четыре года!..

— Артур останется здесь, — заверил я его. — Запись будет приобщена к ответу в прокуратуру и остальные инстанции, куда вы обращались. Прощайте.

— До встречи в следующем году, доктор, — убежденно пообещал дядя Артура.

— Послушайте, вы не понимаете. Артур никогда не приспособится к другой жизни. Смерть отца его подкосила, матери — доконала. Обычно вы присутствуете на встречах, которые длятся не более двух часов. Сегодня я специально растянул для вас доказательство на семь.

— Он уложился в это время!

— Так вышло, потому что я изначально установил рамки. «Семь часов» — помните? Если бы я сказал «двадцать», он сочинял бы, пока без сил не свалился бы под этот стол!

— До встречи, доктор.

Я посмотрел на него с сочувствием. Так, во всяком случае, старался сделать.

— До встречи.

Когда он ушел, я попросил бармена принести чашку чаю.

Чем дольше я общался с Артуром, тем с большим беспокойством вглядывался в свое прошлое. Чьи жизни он переживал раз за разом? Где эти люди? Быть может, отыскав их, я нашел бы и лекарство от его воспоминаний.