— В детстве мы часто сожалеем о том, что в зрелом возрасте считаем счастливым избавлением, — продолжал свой рассказ Артур. — Так и я в тот день направлялся к дому с чувством неблагодарности к случившемуся. Невозможность похвастаться прогулкой на тракторе сводила на нет все удовольствие от нее.

— Вы учились где-нибудь? — спросил я Артура.

— Да. — Он отодвинул тарелку и бросил на стол салфетку. — Изучал архитектуру Испании восемнадцатого века. Но не припомню, чтобы потом это хоть раз пригодилось.

Да, так вот пошло устроена жизнь. Тебя всегда учат тому, что уже через пять лет нельзя применить на практике.

— Вы ищете убийцу, чтобы отомстить? — предположил я, пытаясь вывести наш разговор на финишную прямую.

— Месть и мое желание найти убийцу — разные вещи.

— Разве?

— Я хотел правды.

— А вы уверены, что нашли ее?

Он стиснул зубы и поиграл желваками, потом словно нехотя, выталкивая из себя каждое слово и глядя мне прямо в глаза, заговорил:

— Для вас месть — это что?

Я подумал. Не часто приходится отвечать на такой вопрос.

— Возможно, восстановление нарушенного равновесия.

— А всегда ли нужно его восстанавливать, действуя от противного?

Для меня это был еще более трудный вопрос.

— Вы знаете… — неуверенно заговорил я. — Мне сложно отвечать, потому что, кажется, я никогда не мстил.

Его это устроило.

— Я все чаще думаю о том, что ответ за свои поступки нужно держать только перед собой. Не перед окружающими, изо всех сил пытающимися соответствовать твоему представлению о них, а перед собой. С некоторых пор я перестал разделять людей на плохих и хороших, считать их теми или другими. Дело в том, что люди, окружающие меня, поступают так или иначе, исходя из тех же соображений, что и я. Если ты делаешь кому-то больно, то это не значит, что твой поступок есть проявление зла. Ведь и стоматолог причиняет боль, удаляя гнилой зуб. Потом, если человек поступает невыгодно для тебя, это всегда значит, что он приносит пользу кому-то другому. Например, себе. Никто не сможет доказать, что его поступок плох. Просто он не устраивает тебя. Возможно, что человек даже не понимает, что причинил тебе неудобства. Возможно, догадайся он о последствиях, никогда бы так не поступил. А потому месть всегда несправедлива. Ведь, совершая ее, ты уже исходишь не из своих интересов, а действуешь против конкретного лица, создавшего тебе проблемы. — Артур поднял руку и стал разминать левую кисть.

Пока он делал это, я как следует разглядел его запястья.

— Поэтому мои старания не месть, а поиск ответа на вопрос, зачем сделано то или другое.

Я откинулся на спинку стула. Рассвет еще не развел тьму над городом, и ночь холодила. Но мне нравилось сидеть вот так, с расстегнутым воротником и ощущать кожей свежесть приближающегося утра.

— Правда есть причина мести, — заметил я.

— А кто сказал, что правда не является причиной возмездия? Иначе будет расправа.

— А зачем вам эта правда? Разве имеет значение, на чем основывался человек, убивавший мальчиков?

— Когда я ее узнаю, вооружу ею своего сына. Разве не для этого я живу?

— У вас есть сын? — удивленно спросил я.

Мне казалось, что у этого человека не должно быть ни родных, ни знакомых.

— Будет, — выдержав паузу, пообещал он. — Когда-нибудь обязательно. Разве не для этого я живу?

Я допил рюмку и поставил на стол. Официант принес фляжку, я опустил ее в карман плаща, тут же вспомнил о времени, откинул рукав, глянул на циферблат. Время летело быстро, но его оставалось еще много.

— Меня задела ваша влюбленность в девочку старше себя. — Получив исчерпывающий ответ, я решил сменить тему и разрешить, наконец, Артуру рассказывать то, что он хочет. — Никогда не слышал о любви в таком возрасте.

Влюбленность требует времени. Любовь — вечности, а восхищение всегда внезапно.

Парк за домом стал местом наших встреч. Он давно перестал пользоваться известным спросом у тех мальчиков, кому уже нет нужды хвалиться россказнями о поездках на больших тракторах. Почти каждый из них имел мопед. Моя несбыточная мечта!.. «Рига-16» синего или малинового цвета, пахнущая скоростью, бензином и, говорят, девичьими волосами. При чем здесь волосы, тем более девичьи, понять не могу.

Ребятам с мопедами нечего делать в парке. Здесь высокая трава, а асфальтовые дорожки коротки для демонстрации скоростных качеств. Есть и много других обстоятельств, превращающих преимущества мопедов в их недостатки.

Когда досиживаются дома последние дни лютых морозов, время в томительном ожидании свободы течет издевательски медленно. Но вот — прорвало! Температура — плюс, солнце. Ноги сами бегут в прихожую. Мама уже не возражает, сама вынимает из шкафа куртку, шарф, шапочку и заветные сапоги.

Ты выходишь на улицу, пронзенный светом, делаешь глоток еще прохладного, но уже не обжигающего воздуха. Тепло пронимает тебя изнутри, и ты понимаешь: это то время, которое люди называют весной. Тебя окутывает чувство безудержного счастья, кажущегося немного глупым, потому что оно необъяснимо. Ты чувствуешь себя другим, новым.

То же самое я испытывал сейчас при каждой встрече с Галкой. Она была всегда разная: то смеялась, то приходила в парк с тяжелыми от непросохших слез ресницами. Но чаще молчала и лишь изредка улыбалась, кладя свою руку на мою.

В такие минуты я не знал, что нужно делать, а потому сидел, пока не затекала рука. Можно было перевернуть ладошку и взять Галку за руку, но я чувствовал в этом какой-то вызов, после которого она почему-нибудь рассердится и уйдет. Я был беспечно счастлив, когда ее рука просто касалась моей. Я думал, что это было знаком нашей вечности, нерушимой печатью, подтверждающей наше единство.

Ее настроение менялось как стрекотание кузнечика. Только что от нее исходила грустная, медленная мелодия, и вдруг стремительный вальс увлекал Галку, тянул меня за собой. Грустная от неведомых мне дум, она словно отряхивалась и превращалась в ту девчонку, к которой я спешил с таким нетерпением.

Она роняла меня на траву, вскакивала и убегала. Это был сигнал: «Я изменилась, я — снова я». Тогда мы до одури хохотали, ловя друг друга в хитросплетениях парка.

Меня волновало ее присутствие, то, что она другого пола, старше. Меня словно пропитывало ее дыхание, я старался оттянуть время расставания. Сколько раз я смотрел на ее твердые небольшие бугорки под майкой, на ноги, голые до середины бедер ноги. Это проскальзывало мимо, без интереса, как необходимость, с которой приходится мириться. Я рассматривал Галку как единое целое, не искал изъянов в ее безупречности и не заставлял себя восхищаться невозможным. Так я думал в ту пору.

Это был странный, нелепый союз двух существ, стремящихся отдаться друг другу без остатка, но не знавших как. Я засыпал и поднимался с мыслью о Галке. Меня тревожило лишь то, как мы будем общаться в школе. Я, второклассник, вечный обитатель первого этажа, и она, уже взрослая девушка, меняющая вместе с классом кабинеты наверху. Я был слабоумен в своей любви к ней. Мне даже и в голову не приходило, что рядом с Галкой ежедневно, ежеминутно находятся другие мальчики. Ревность, навязанная самому себе в восемь лет, — весьма недоразвитое чувство.

Но пока мы лежали на животах, в траве, рядом, и я с удовольствием чувствовал, что ей нравятся наши прикосновения. Они содержали в себе нечто важное, соединяющее нас в единое целое, делающее отношения наши более искристыми, чем просто дружба.

Мы приходили в парк каждый день, чтобы быть вместе. Так было и в этот раз.

У меня никогда не получалось набрать охапку опавшей листвы, подбросить ее и перемешать ароматы. Я лишь взметал с земли остатки былой роскоши, стараясь повторить каждое Галкино движение. Моя листва падала на нас как прошлогодний снег. А сотни отошедших листиков, подброшенных Галкиными руками, обносили все пространство вокруг запахами клубники, смородины и позабытым вкусом березового сока.

Это у нас называлось «бросить комок вселенной».

— Подрастай скорее, Артур, — сказала Галка и вдруг заплакала.

Это был очень щекотливый момент. Никогда ранее она не позволяла себе ничего подобного. Я имею в виду не ее слезы. Плакала она часто, впрочем, быстро прекращала и начинала улыбаться. Я о другом. Ей известно, что я на треть младше, но зачем просить о том, что случится и так? Я не знал, что ответить, но не успел почувствовать себя уязвленным. На мои губы снова лег лавровый поцелуй.

Не обманывал ли я себя, предполагая, что мы оба не знаем, что делают люди в таких случаях дальше? К чему это ее всхлипывание?

— Хочешь, я еще раз брошу комок вселенной?

— Брось, — прошептали ее губы, еще не отошедшие от моих восторгов, чуть распухшие. — Но у тебя все равно не получится.

Я упал на колени и стал сгребать листья, подернутые дымкой запахов. Красные, желтые, бордовые, они взлетели майским салютом. Но сколько ни пытался я уловить носом хотя бы шепоток отошедшего мятного листа, все было тщетно. Листья не пахли.

Готовый рвать и метать, я вскричал:

— Они не пахнут! Послушай, они все равно не пахнут!

Я повернулся и вдруг не обнаружил Галки рядом. Медленно вальсируя, обрывки комка вселенной открывали спину девчонки, уходящей из парка.

— Галя?..

Я видел ее стройную, по-девичьи крепкую фигуру, юбку, мятую от долгого сидения на траве, загорелые ноги со шрамиками от только что отвалившихся травинок. Изо всех своих восьмилетних сил я пытался понять, что же происходит.

— Галя!

На этот раз она остановилась. Я подошел к ней и, как было уже много раз, взял за руки.

Она, как не случалось еще ни разу, их убрала и прошептала:

— Так и будет.

— Что так и будет? — Я был ошеломлен, вдруг впервые в ее обществе вспомнил, что мал ростом и узок в плечах.

— Твой комок вселенной не будет пахнуть. Не пришло время.

Происходило что-то непонятное, странное, чему я при всем желании не мог найти ответа. Поэтому молчал, ведь Галкины слова не требовали ни возражения, ни поддержки.

— Артурчик, мой дорогой!.. — Ее ресницы, только что высохшие от слез, снова потяжелели. — Тебе нужно подрасти. Хотя бы немного. Вместе с тобой буду расти и я. Ждать совсем недолго, поверь. Мы даже не заметим этого, потому что будем расти вместе.

Если она считала, что и ей необходимо подрасти, то как же, наверное, смешон и безлик был я в этот момент. От стыда и полного отсутствия мужественности я отчаялся и окончательно растерялся.

Она взяла мою голову ладонями так же нежно, как берут хрупкую вазу или до отказа надутый воздушный шарик. Губы Галки прильнули к моим, и я ощутил холодную, приятную сырость ее зубов.

— Подрасти… — прошептала она, на мгновение оторвавшись. — Не стань выше, а подрасти.

У меня слегка кружилась голова от поцелуев и ее непонятных слов. Я чувствовал приближение чего-то нехорошего. Я всегда это улавливаю.

Она впилась лавровыми губами в мою переносицу, лоб, нос и только потом — снова в губы. Тоненький, нежный Галкин язычок скользнул в мой рот и на мгновение задержался там. Надо сказать, не все во мне протестовало против этого.

Пропитанный запахом лавра, я стоял посреди разлетевшегося лета. А она уходила прочь.

На этот раз навсегда. Я знал.

— А как же наши перепела?

— Вчера я видела, как последний птенец стал на крыло. Гнездо пусто, Артур.