Кельтская Шотландия

Мак-Кензи Агнес

Что мы знаем о Шотландии? Пожалуй немного. Кое-что из романов Вальтера Скотта да яркий кинематографический образ шотландского «Горца» — Дункана Мак-Лауда… Эта книга представит вам древнюю страну на севере Британии в исчерпывающей исторической конкретности: как хранительницу ныне почти забытых традиций еще докельтской (!) культуры полулегендарной Кельтиды, как непримиримую соперницу Англии со своими, исконно шотландскими основами государственного устройства. Драматичные перипетии взлетов и падений королевских династий вроде бы далекого от России горного края интересны не только сами по себе: ведь Россия и Шотландия связаны какими-то незримыми, тайными узами, недаром многие шотландцы стали поистине русскими, — достаточно вспомнить род Лермонтовых, восходящий к шотландскому барду Томасу Лермонту, ушедшему, по преданию, в конце жизни в страну Королевы фей…

 

Агнес Мак-Кензи

КЕЛЬТСКАЯ ШОТЛАНДИЯ

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

к русскому изданию

Пожалуй, Шотландия, как никакая другая страна, знакома со странными парадоксами и зигзагами истории, то возносящими на вершину успеха, славы и благоденствия, то низвергающими в пучину бедствий и невзгод. Судьба распорядилась так, что сейчас она воспринимается как неотъемлемая часть Британии, в каком-то смысле даже как некий довесок или придаток к Англии, хотя, обладай история хоть малой толикой справедливости, все было бы наоборот. Ведь эти государства объединились под короной именно шотландских королей из славной династии Стюартов. Но уже вскоре после этого триумфа Шотландия превратилась в отсталую северную окраину острова Британии, склонившуюся перед экономической мощью южного соседа. Мятежи, один за другим поднимавшиеся шотландцами в поддержку различных претендентов на английскую корону, заканчивались, как и подобает мятежам, неудачами и провалами. Так бесславно завершилось многовековое противостояние Шотландии и Англии — полной победой последней. Впрочем, несмотря на прошедшие века жизни в едином государстве, у шотландцев еще очень силен дух независимости. Как всегда, индикатором, лакмусовой бумажкой национального самосознания служит отношение к собственному языку. В XX веке здесь, как и у многих других «малых» народов Европы, началось настоящее возрождение гэльского языка (правда, никогда и не доходившего до грани языковой смерти, как это чуть не случилось с родственным гэльским языком Ирландии), местных традиций, культуры. Так что на будущее шотландцев как нации можно смотреть если и без излишнего оптимизма, то и без особой опаски.

История Шотландии известна отечественному читателю в основном по романам Вальтера Скотта, посвященным бурной переломной эпохе Английской революции и падения Стюартов. (Кстати говоря, в книге фигурирует один из «предков» главного героя «Квентина Дорварда» — Алан Дорвард.) В остальном Шотландия появляется на страницах книг и журналов только в роли непримиримой противницы Англии. Можно сказать, что в общем случае историки вспоминают о существовании этой страны лишь для того, например, чтобы объяснить некоторые неудачи, постигшие англичан в ходе Столетней войны и в ряде других случаев, когда андреевский крест представляется досадной помехой на пути английского льва. Самым известным эпизодом этой долгой борьбы является освобождение шотландского народа от английского ига под знаменами Вильяма Уоллеса и Роберта Брюса. Совсем мало внимания уделяется тому периоду, когда оба государства мирно сосуществовали на протяжении почти всего XIII века, а седые времена основания шотландской государственности совершенно ускользают из поля зрения исследователей.

Именно об этой эпохе и повествует книга Агнес Мак-Кензи «Рождение Шотландии». Шаг за шагом прослеживает автор процесс формирования шотландской нации: собирания шотландских земель от самых древних времен, когда этим краем владели неизвестные и таинственные племена пиктов, и до той поры, когда шотландская территория приобрела современные очертания. Несомненным достоинством книги следует признать искусное сочетание широкой панорамы общеевропейских событий и процессов, в контекст которых вписывается шотландская история, и умелого подчеркивания самобытности и своеобразия, с которыми эти процессы преломлялись в ходе собственно шотландского развития. Но, пожалуй, самое важное заключается в том, что она освещает именно тот исторический период, который, как мы уже упоминали, остается практически неизвестным широкому читателю. «Рождение Шотландии», несмотря на доступность и популярность изложения, отличается вдумчивым, взвешенным и серьезным подходом к описанию исторических событий. Автор предпочитает опираться на наиболее близкие к описываемой эпохе источники, а не полагаться на пропагандистские измышления позднесредневековых или даже современных «историков». Тем не менее ее интерпретацию источников также нельзя назвать некритичной. В общем и целом с течением времени, прошедшего с момента ее первого издания, эта книга не устарела (за исключением некоторых частностей, касающихся, в основном, ранней церковной истории), что может служить прекрасной рекомендацией для любого научного, а уж тем более научно-популярного, произведения.

Не может не импонировать и страстный патриотизм, который наложил характерный отпечаток на многие страницы этой книги. При этом нельзя не отметить то чувство меры, которое позволило Агнес Мак-Кензи удачно балансировать на тонкой грани, лежащей между патриотизмом и национализмом, особенно размытой, если речь идет о небольшой стране, находящейся в общем-то на обочине мировой истории и уже долгое время пребывающей под властью своего давнего противника. Не стоит сбрасывать со счетов и время создания книги — середину 1930-х годов, — когда поддержка расизма и национализма превратилась в государственную политику некоторых европейских стран. Автор не поддалась всем этим соблазнам, зачастую чрезвычайно облегчающим жизнь и труд историка. Единственным ее желанием оставалось стремление дать объективную и всестороннюю картину ранней истории Шотландии… а если этот объективный взгляд в каких-то моментах не препятствует восхвалению родной страны и служит укреплению национального самосознания, что ж — тем лучше.

Ранняя шотландская история не в меньшей степени богата драматическими сюжетами, парадоксами, взлетами и падениями, чем история любой другой страны, и книга «Рождение Шотландии», как нам кажется, поможет читателю не только заглянуть в глубь веков и познакомиться с доселе малоизвестными землями, людьми и событиями, но и, предоставив возможность побывать, так сказать, у колыбели шотландского народа и шотландского государства, глубже понять природу и характер Шотландии и шотландцев.

И сказал я им: вы видите бедствие, в каком мы находимся; Иерусалим пуст, и ворота его сожжены огнем; пойдем, построим стену Иерусалима и не будем впредь в уничижении. И я рассказал им о благодеявшей мне руке Бога моего, а также и слова царя, которые он говорил мне. И сказали они: «Будем строить», — и укрепили руки свои на благое. Услышав это, Санаваллат, Хоронит и Товия, Аммонитский раб, и Гешем Аравитянин смеялись над нами и с презрением говорили: что это за дело, которое вы делаете… Я дал им ответ и сказал им: Бог Небесный, Он благопоспешит нам, и мы, рабы Его, станем строить, а вам нет части, и права, и памяти в Иерусалиме.
Неемия 2: 17–20

Εις οίωυός άριστος άμύνεσθαι περί πάτρης.
Илиада, XII

Лучший знак, что кто-то сражается за родину.
(надпись, выгравированная на табакерке Вальтера Скотта)

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

История — это нечто большее, чем изучение прошлого. Это изучение истоков настоящего и корней будущего. Забыв прошлое, нельзя обустроить настоящее и будущее, и одна из важнейших причин сегодняшнего бедственного положения Шотландии заключается в том, что хотя шотландцы до сих пор не утратили живого и яркого чувства истории, они вспоминают ее беспорядочно и лишь частично. Если шотландцы надеются на достойное будущее, они должны помнить и понимать свое прошлое и представлять его не в виде отдельных живописных историй, а в виде последовательного процесса и взаимосвязанных событий.

Эту книгу следует рассматривать как попытку осознать историю Шотландии, изучить ее развитие как неотъемлемой части Европы и становление шотландцев как нации. В особенности подробно я стремилась останавливаться на тех вопросах, которые по наследству перешли к современным людям, ответственным за управление Шотландией, ибо каждый шотландец несет ответственность за управление нашей страной или же будет нести эту обязанность, когда достигнет избирательного возраста. Также я неуклонно старалась рассматривать вещи, людей, действия и желания, а не словесные формулы. Легко думать, пользуясь последними, но нет более убийственной привычки для ума. Уже в наше время мы достаточно часто могли видеть, как люди, сражающиеся за слово «свобода», в конечном итоге становились рабами. Люди должны бороться не за свободу, а за право быть свободными людьми; не за процветание, а за процветающую страну; и чтобы знать, что такое свободный человек, они должны знать, что такое человек вообще — не звук и не изображение на бумаге, а странное трехмерное сложное создание, трудящееся, едящее, страдающее, радующееся, что-то любящее и что-то ненавидящее и способное действовать в соответствии со своими пристрастиями. История никогда не делалась с помощью алфавита, каких-либо перестановок или комбинаций букв. Движущей ее силой всегда оставалось то, каков человек, что он ценит и во что он верит; что он сделал, или что он отказался делать, или что ему сделать не удалось.

Я постаралась снова вставить в историческую картину некоторые детали, которые за последние двести лет часто из практических соображений умалчивались в официальной подаче той или иной тематики, что значительно искажало общее впечатление. Я также попыталась, рассказывая о различных конфликтах, изложить цели противоборствующих партий не с помощью клише, используемых преемниками каждой из них, но представить эти цели так, как их заявляли современники и, по мере возможности, опираясь на подлинные слова непосредственных участников. Так, вместо того чтобы просто превозносить два важнейших документа — два Ковенанта — или осудить их, я взяла и напечатала их тексты, с которыми, как оказалось, большинство шотландцев не были знакомы. Я в изобилии приводила цитаты из множества других документов и вкратце излагала содержание тех из них, которые недопустимо цитировать отрывками — таких, как Нортгемптонский договор, Исповедание 1560 реформаторов, Пертские Статьи или Договор об Унии. В результате читатель может иногда прийти в смущение, натолкнувшись на расхождения с общепринятой точкой зрения, однако в данном случае, когда речь идет о каких-либо междоусобных, и тем более международных, конфликтах, такой метод представляется мне наиболее правильным. Я стремилась быть беспристрастной, но я не хочу оставаться безразличной. Ни один историк не может быть вполне безразличным, если, конечно, он не настолько лишен человеческих чувств, что ему все равно, благоденствует или страдает его родина. А если он достигнет такой «высочайшей» степени непредвзятости, то обнаружит, что утратил понимание своего предмета, ибо история никогда не делалась безразличными людьми. Ее творили те, кто со всей страстью желал того или иного, даже если речь шла всего лишь об их материальных благах. Более того, я бы хотела процитировать прозаический отрывок из «Трагедии души», написанной великим поэтом Робертом Браунингом, незаслуженно забытым в наши дни:

«Мой друг, когда ты, навострив глаза, продолжишь открывать все больше хорошего на худшей стороне, помни, что тот же процесс должен пропорционально увеличивать и показывать тебе гораздо больше хорошего на лучшей стороне… У Бога есть Его архангелы, и Он общается с ними; хотя Он же создал червя и прекрасно видит все, что в нем хорошего».

Предположим, что хорошее есть по обе стороны в любом политическом конфликте, ибо это почти несомненно так. Однако будем помнить и о том, что хорошее может быть врагом лучшего. В этой книге я обратилась к периоду, которому, на мой взгляд, историки не уделяют должного внимания. На самом деле существует много здравых и тщательных работ, посвященных предыстории шотландцев и Темным Векам. Объем и ценность этих научных трудов увеличиваются из года в год. Однако XI, XII и XIII века, роковые столетия в европейской истории, практически игнорируются всеми исследователями, включая и наших отечественных историков. Прошли столетия, прежде чем появилась Шотландия Роберта Брюса, и мы располагаем некоторыми сведениями по крайней мере о двенадцати предшествующих веках; многие составляющие элементы тогдашней истории в той же степени являются частью истории современной Шотландии и могут пролить свет на непреходящие и запутанные проблемы, скрывающиеся за страницами сегодняшних утренних газет.

Я чрезвычайно признательна многим писателям и издателям, имена которых приведены в библиографии, а особенно — господину Алану Орру Андерсону за его монументальное собрание сведений из шотландских, ирландских, английских и скандинавских источников; профессору Галбрейту из Эдинбургского университета за то, что он любезно согласился прочесть рукопись этой книги и сделал множество ценных замечаний; герцогу Роксборо и Национальной библиотеке Шотландии за разрешение воспроизвести знаменитые портреты из Хартии Келсо; сэру Джону Лорну Мак-Леоду, любезно предоставившему мне ценные книги; и господину Джону Мак-Кею за карту и генеалогию.

 

Часть I

80-843 гг

 

ГЛАВА I

ДАЛЕКИЙ ОСТРОВ

До 80 г. н. э

Хотя любой взрослый человек своими глазами видел, как меняет очертания и цвета политическая карта Европы, еще и по сей день мы склонны считать государством некую территорию, границы которой будто бы установлены раз и навсегда. Такие представления, конечно же, удобны для народов, населяющих страны, чьи рубежи сегодня определяются какими-либо естественными географическими чертами, ясными и непреложными: большая часть нашей собственной границы проходит по морю. И тем не менее, на протяжении многих веков с того момента, как начинается наш рассказ, такой страны, как сегодняшняя Шотландия, не существовало. Прошло около пятисот лет — временной промежуток, равный тому, что лежит между нашими днями и смертью Якова II у стен исчезнувшего города Розбурга, — прежде чем маленькое королевство скоттов захватило ничтожную часть той территории, которую мы сегодня называем Шотландией. И понадобилось еще двенадцать столетий — больше, чем отделяет нас от Карла Великого, — прежде чем в состав Шотландии вошли все те земли, на которых она располагается ныне. Еще не прошло и семисот лет со времени битвы при Ларгсе. В действительности, Шотландия приобрела современные очертания только в 1482 г. Что же касается народа, населяющего ее, то единая шотландская нация едва ли сформировалась до сих пор. Менее двух столетий назад Шотландское королевство, обладающее более длительной историей, чем большинство других европейских государств, все еще населяли два совершенно разных народа, конечно, объединенных одной короной, единой центральной системой управления, но, в отличие от населения современной Франции и Англии, сохранявших различия в языке, одежде, административной системе, образе жизни. Различались даже стандарты мер и весов. Если же перенестись в глубь веков еще на 900 лет, мы обнаружим пять народов со своими независимыми правителями; причем каждый из пяти народов обладал собственным языком и культурой, а некоторые из них отличались друг от друга больше, чем население Хайленда и Лоуленда в 1745 г.

Все это следует помнить, чтобы правильно понять то, о чем пойдет речь в этой книге. Стоит также держать в памяти и следующее обстоятельство: если бросить взгляд на Шотландию примерно на полпути между периодом правления Кеннета Мак-Альпина и битвой при Куллоден-Муре, мы обнаружим, что это странное скопление маленьких народностей было все-таки способным на нечто большее, чем формальная уния. В военном лагере, расположившемся к югу от Стерлинга в канун Иванова дня 1314 г., можно было услышать французскую, гэльскую, английскую, возможно даже валлийскую, речь, сдобренную фламандскими и норвежскими выражениями, а также общепонятную вульгарную латынь. И тем не менее воины, которые выходили из леса, преклоняли колени для молитвы, обратившись лицами к восходящему солнцу, и шли воевать за Шотландию, были объединены общей национальной идеей. И нам известен ход исторических событий, приведший к битве. На протяжении дальнейшего изложения мы не раз упомянем о приливах и отливах народной воли к единению, ибо этот фактор всегда играл решающую роль во всех событиях истории Шотландии. Конечно, не он один определял исход той или иной битвы: это единство ощущалось шотландцами даже в битве при Флоддене. И тем не менее, если бы не национальное самосознание и основанная на этом чувстве сплоченность, битва при Баннокберне была бы проиграна, а Шотландия исчезла бы с карты мира.

Нам не нужно возвращаться в те далекие времена, когда Северное море было только долиной, по которой протекала большая река, впоследствии разделившаяся на Темзу и Рейн. Давайте представим себе остров на краю земли, размером примерно в 600 миль из конца в конец, с множеством более мелких островов к западу от него, величиной от одной трети главного острова до скал, выступающих на поверхности океана. Мы увидим, прежде всего, рождение королевства, а затем нации, одноименной с этим королевством, населившей северную треть главного острова и большую часть меньших островов, лежащих к западу.

Прежде чем человек ступил на эту землю, она испытала грандиозные превращения: поднималась и вновь опускалась относительно уровня моря, тропические леса сменялись на ней плотным и толстым слоем льда. Когда здесь появились первые жители (в те времена она еще не была островом), более половины ее северной части покрывал густой лес, в котором обитало множество разнообразных зверей: кабаны, волки, рыси, дикие быки, северные олени и лоси. Однако со временем климат стал более влажным и мягким, и деревья стали исчезать, превращаясь в торф. И все равно это была сложная и чрезвычайно изрезанная местность: огромные территории были заполнены высокими крутыми холмами, а проходы между ними казались совершенно непроходимыми из-за глухих лесов, болот и рек. Тысячу лет эта страна была звериным царством.

Затем южные области острова наконец начали постепенно заселяться первобытными людьми, использовавшими грубые каменные орудия. Впрочем, прошло много времени, прежде чем эти племена достигли северных районов, так как в Шотландии найдено лишь несколько «палеолитических» предметов.

Но вскоре человек рискнул толкнуть впервые от берега свой плот

и тем самым предпринять на первых порах каботажные плавания, так как передвигаться подобным способом, при условии хорошей погоды, было проще, чем путешествовать по суше. На северных берегах начали появляться небольшие поселения охотников и рыболовов. Впрочем, пока они были еще очень немногочисленны, потому что люди почти не могли найти там гальки, которая тогда ценилась столь же высоко, как позднее железо.

Профессор Гордон Чайлд придерживается мнения, что первые поселенцы пришли в эти места древними торговыми путями, по которым драгоценный янтарь доставлялся от берегов Балтийского моря на территории современных Испании и Южной Франции. По крайней мере, археологические раскопки показывают, что культура первых поселенцев была тесно связана с культурой этих стран, а также со следами древней культуры, обнаруживаемыми на территории Южной Англии. Профессор Чайлд считает, что «простолюдины» прибывали именно из Южной Англии, а «высший слой» — из Испании и, вероятно, с Сардинии.

Их тип культуры известен под названием культуры неолитической. Они все еще использовали каменные, но уже тщательно и даже изящно отделанные, орудия; они были искусными охотниками, смелыми мореплавателями, начали разводить скот, у них в зачаточном виде появилось земледелие. Они строили дома, у них было что-то вроде искусства (хотя и находившегося на менее высокой ступени развития, чем некоторые образцы искусства палеолита), и они были способны объединять свои силы не только для обороны, но и для созидания, о чем свидетельствуют такие грандиозные сооружения, как мегалитические постройки в Каллернише или Стеннисе. Своих мертвецов они хоронили в могилах, над которыми насыпали большие груды камней — каирны. Ясно, что эти каменные глыбы служили каким-то культовым целям. Короче говоря, они были не животными, использующими орудия, а людьми, которые обладали культурой, превосходившей культуру некоторых ныне живущих народов. Эти племена расселились и вдоль морского побережья, и в наиболее доступных долинах в северной части все еще безымянного острова, дойдя до небольших западных островов, так как похоже, что янтарный торговый путь проходил именно здесь, а не у берегов Дувра, где мореплавателей могли отпугнуть очень высокие приливы.

Этот неизвестный народ и по сей день живет в современной Шотландии, хотя и не создал ни одного из тех пяти небольших государств, объединение которых и привело к возникновению нашей страны. Их называют по-разному — туранами, силурами, иберами. Все три названия вызывают массу очень сложных вопросов, которые исследователи, гораздо более авторитетные, чем автор этой книги, разрешают каждый по-своему и весьма убедительно, высказывая при этом абсолютно противоположные друг другу мнения. Единственное, что мы достоверно знаем об этом народе, — это то, что он во всяком случае не принадлежал к арийской группе племен. Его представителями были люди невысокого роста, коренастые, сильные, возможно темнокожие, с несколько монголоидной формой глаз. Некоторые ученые считают, что часть этой расы дожила до наших дней и носит ныне имя басков, чей сложный язык, не похожий ни на один другой язык Европы, считается непосредственным потомком древнего языка «силуров». Хотя на островах, о которых мы ведем речь, эти племена были покорены завоевателями задолго до начала исторического периода и прекратили свое существование в виде единой нации (если они вообще когда-либо составляли такую общность людей, которую мы сегодня могли бы назвать нацией), они без сомнения не подверглись тотальному истреблению. «Очаги» этой расы, до сего дня сохранились на западе Шотландии и на прилегающих островах. Характерные ее черты составляют весьма примечательный элемент в облике населения Ирландии (особенно Южной Ирландии) и Уэльса, где они выступают даже в более отчетливом виде, чем кельтские. Признаки смешанных рас (а все мы происходим от очень смешанных родов) часто проявляются в отдельных представителях.

К этой первой расе позднее добавилась другая, известная под названием народа культуры колоколовидных кубков (это название она получила благодаря характерной керамике). Эти люди пришли из Нидерландов в северо-восточные районы острова и осели на территории современного Абердиншира. В чертах населения этой провинции до сих пор можно при желании разглядеть характерные признаки древних пришельцев. Весьма вероятно, что их язык и культура наложили заметный отпечаток на формирование народа, известного нам под латинским именем — пикты. Они могли быть кельтами, а могли, что более вероятно, и не быть ими. Они уже использовали бронзовое оружие.

В то время как на нашем острове все еще царила культура неолита, основные исторические события, серьезнейшим образом отразившиеся на истории Британских островов, как это часто бывает, происходили в местах, удаленных на тысячи миль отсюда. Постоянное давление Востока на Запад, проявившееся с первых шагов истории, вынудило народы и племена постоянно перемещаться по территории современной Европы. Арийская ветвь так называемой белой расы постепенно продвигалась на запад со своей родины — азиатской области к северо-западу от Индии. Первую волну арийцев, прокатившуюся по Европе, составляли кельтские племена. За два с половиной тысячелетия до Рождества Христова — плюс-минус несколько веков — они захватили просторы Центральной Европы и двигались на запад, подчиняя или порабощая народы неолитической культуры, каменное оружие которых не могло противостоять их бронзовым орудиям.

Но это было лишь начало; народы продолжали изгонять друг друга с насиженных мест: кельты, использовавшие железо, — кельтов, остановившихся на бронзе; а кельтов — германцы, по мере того как из Азии, из-за пределов территории левантийской и средиземноморской культур, к тому времени уже бывших очень древними цивилизациями, в Европу вторгались все новые орды захватчиков. Ко времени написания великих греческих трагедий, когда Рим только становился господином Италии — то есть к IV в. до н. э., — использовавшие бронзу кельты добрались даже до Оркнейских островов. Они могли прибыть туда с южной части острова или морем с берегов Везера или Рейна. Это были люди высокого роста и, очевидно, со светлой кожей. Этнологи называют их гойделами (наши гэлы), а их язык явился предком современного шотландского и ирландского гэльского, а также мэнкского языков. Сегодня они составляют доминирующий этнический элемент в населении Ирландии и Шотландии к северу от Форта.

Вслед за гэлами пришло другое кельтское племя, уже знакомое с использованием железа. Оно было идентично галлам, причинившим столько неприятностей и унижений молодой Римской республике. К 200 г. до н. э., когда Рим вел смертельную борьбу с Карфагеном за контроль над Западным Средиземноморьем, они продвинулись на север и захватили большую часть нашего острова. Их поселения найдены в устье Тея и на берегах залива Морей. Тем не менее им не удалось проникнуть в Страну Холмов, и их племя так и не добралось до Северной Шотландии (западной части выше Клайда) и Ирландии, хотя местные культуры и испытали влияние их ремесел. Их язык был родственен языку галлов: от него произошли кимрские языки — валлийский, бретонский, корнский. Сам он являлся потомком того же древнего праязыка, от которого произошли гойдельские языки, но с течением времени между ними возникли значительные расхождения. Одно из самых заметных отличий заключается в том, что звук qu- пракельтского языка перешел в q- или твердый звук с- в одной ветви и в р- в другой: гоидельскому mac «сын» соответствует кимрское (т)ар\ гоидельскому сеапп «голова» — кимрское реп. Две эти ветви профессор Рис назвал q-кельтской и р-кельтской соответственно. Ныне этот народ составляет основной элемент населения Юго-Западной Шотландии (между Клайдом и заливом Солуэй), Камберленда, Уэльса (где также силен иберийский элемент), Корнуолла и большей части Франции. Его представителей называют бриттами, что сходно с их самоназванием.

Эти народы никоим образом нельзя считать дикарями. Они обладали племенной или клановой организацией, их культура достигла довольно высокого уровня развития, они умели придавать металлическим и гончарным изделиям прекрасные формы, которые подразумевают стремление к маленьким жизненным удобствам. Они были способными изобретателями, а также энергичными и искусными воинами.

Описание хода доисторических событий, приведенное выше, следует общепринятой схеме. Однако она отвергается некоторыми исследователями. Профессор Куно Майер и его школа, представленная в Шотландии профессором Уотсоном, считает, что гэлы не появлялись в Шотландии до тех самых пор, пока они не прибыли из Ирландии. Впрочем, этот вопрос не имеет большого практического значения. Они пришли, прежде чем началась «история» в современном смысле слова, и заселили перечисленные выше области. Гораздо важнее помнить, что все эти описания ранних переселений народов по необходимости имеют слишком общий характер. Период, которому посвящены последующие семь глав, охватывает промежуток времени от Агриколы до Малькольма III — больше, чем от Малькольма III до наших дней. Эта эпоха отмечена быстрыми политическими переменами, подвижностью границ и постоянными миграциями. Она послужила ареной великого смешения культур и языков. Язык мало что может сказать о расовой принадлежности. Многие шотландцы, говорящие на гэльском или английском языке, на самом деле происходят от норвежцев. Многие валлийцы или ирландцы, говорящие на кельтских языках, ведут свое происхождение от народа, жившего в этих странах задолго до прихода кельтов. А на протяжении столь долгого времени языки менялись, смешивались, заимствовали новые элементы. Если Малькольм читал Отче Наш со своей женой-англичанкой на ее родном языке, то начало этой молитвы звучало примерно так:

Fader ure, fu faet eart on heofenum, sie fin nama gehalgod.

Это первое тысячелетие туманно и далеко. И все же мы должны помнить, что в каждом году из этой тысячи лет было столько же дней, сколько и в этом году, а в каждом из этих дней было столько же часов, сколько в сегодняшнем дне.

В ходе долгого и медленного процесса, который мы только что кратко описали, Британские острова находились за рамками письменной истории. Концом обитаемого мира были Геркулесовы Столпы. И все же время от времени мореплаватели выбирались за эти пределы и приносили домой истории о его туманных окраинах. Еще в 1200 г. до н. э., приблизительно в то же время, когда Израилем правили Судьи, финикийские колонисты Средиземноморья привозили олово из страны, возможно, располагавшейся на нашем острове. К 600 г. до н. э., когда писала свои песни Сапфо, а Иеремия выкрикивал свои пророчества, эту торговлю продолжала вести финикийская колония Массилия (современный Марсель). Сто лет спустя, когда Греция вела войну с Персией, а римляне, согласно легендам, изгоняли своих царей, некий Ги-милько отправился из Карфагена в плавание и добрался до островов Альбионов, которые, возможно, уже тогда звались именем, сходным с Альбой. И наконец, около 350 г. до н. э., когда Рим претендовал на господство над Центральной Италией, а греческая культура пожинала свой последний великий урожай, наши острова выступили из окутывавшего их тумана, но ненадолго. Пифей отправился из Массилии через Гибралтарский пролив и по береговой линии доплыл до Полярного круга. Оттуда он привез рассказы о больших островах с мысом Оркус на севере, и острова эти назывались oci vfjaoi rcpeTocwiKoci, «Претанские острова», известные на валлийском языке как Инис Придайн (Ynys Prydain), а на латыни — Insulae Britannicae.

Мы знаем, что после этого началась торговля с Галлией и странами Средиземноморья: то, что такие острова существуют на самом деле, было признано всеми и уже не считалось послеобеденной моряцкой побасенкой. Но на протяжении еще трехсот лет они пользовались в Европе такой же известностью, как Америка в 1500 г. Первый беспристрастный взгляд на Британию — и то мельком, хотя он принадлежал наблюдательнейшей паре глаз, — бросил в 55 г. до н. э. Цезарь, который привел римские войска на побережье острова и нашел здешние приливы чрезвычайно опасными. Цезарь был светским человеком, превратившимся в прекрасного полководца, но не в профессора этнологии: он не пошел в глубь страны и не задержался здесь надолго. Большинство собранных им сведений основывалось на слухах. Он говорил, что культура южной части острова родственна галльской, но по мере продвижения на север она становится все более примитивной. Однако некоторые его утверждения противоречат археологическим данным.

Цезарь вернулся в Европу и присоединил Галлию к Римской республике, он сделался господином мира и вскоре был убит. Британия выпала из мировой истории еще на столетие. Затем сюда вновь пришли римские солдаты, на сей раз чтобы остаться здесь на 400 лет. Но прошло еще двадцать лет после их высадки в Британии, прежде чем они сумели достичь областей, ныне входящих в состав Шотландии.

 

ГЛАВА II

РИМЛЯНЕ И ПИКТЫ

80-432 гг

В те времена, когда Пифей совершал свое плавание к островам претаннов, Римская республика уже встала на ноги, но еще не играла сколь-нибудь значимой роли в европейской истории. Это был небольшой город-государство, боровшийся с этрусками за территорию, ныне известную под названием Центральная Италия, и отражавший организованные нападения кельтов. Позже, когда сменилось поколение современников Пифея, то есть к 272 г. до н. э., Рим стал господином Италии. Спустя столетие он стал повелителем Западного Средиземноморья. Прошел еще один век, и Средиземное море стало римским, а римская граница проходила по Рейну и Ла-Маншу. И на протяжении последующих четырех столетий история западной цивилизации представляет собой историю Римской империи, единого государства, раскинувшегося на обширной территории, включающей в себя сегодняшние Испанию, Португалию, Англию, Францию, Италию, Бельгию, Швейцарию, земли от Адриатического моря до Дуная, Грецию и балканские страны опять же до Дуная, Малую Азию, Месопотамию, Левант, Египет и северное побережье Африки на 100–300 миль в глубь материка. Та часть этой империи, что находилась к западу от Адриатики, была населена фактически единой нацией, обладавшей централизованной организацией (хотя и с разумной долей местного самоуправления), общей политической жизнью, общим официальным языком, образовательной системой, культурой, единой для всего высшего класса общества, единой (хотя и очень терпимой) государственной религией и самой лучшей структурой коммуникаций, намного превосходившей все прочие аналоги начиная с 400 г. н. э. и до второй половины XIX в. И на протяжении этих четырех столетий (период, равный промежутку времени между нашими днями и правлением Якова V) нормальным состоянием для большей части Западной Европы был мир, как до того — война. Время от времени возобновлялись военные стычки на границах, иногда происходили локальные мятежи или вооруженные государственные перевороты, но в целом мир, строго охраняемый и комфортно обустроенный для свободных людей, был для обычного человека естественным положением вещей, чем-то само собой разумеющимся. Эта мирная эпоха, самая длительная в мировой истории, выносила и вскормила Христианскую Церковь, колыбель которой была надежно защищена щитами пограничных легионов.

Человеком, придавшим устойчивую и прочную форму этой могучей государственной системе, был Август — первый римский император, а примерно через 30 лет после того, как он взял власть в свои руки, «ангел Господень явился Марии» и ее Сын родился в маленьком сирийском городке, который когда-то был городом царя Давида. Родился, чтобы стать Царем Мира и принести меч, чтобы с высоты креста править императорами, чтобы вознести слабых и унизить сильных. Первыми язычниками, принявшими веру в Господа Нашего и признавшими Его распятие, первыми людьми, погибшими на Британских островах за истинную веру, были римские солдаты — и это не удивительно.

Август организовал империю и сплотил ее воедино. Рим осознанно отказался от политики территориальной экспансии, которую он небезуспешно проводил на протяжении примерно четырехсот лет. Тем не менее время от времени он спорадически возвращался к ней, и в один из таких периодов при четвертом императоре, Клавдии, в 43 г. н. э. Авл Плавтий пересек Ла-Манш и высадился в Британии, положив начало римскому завоеванию острова. Он вместе с Осторием Скапулой двинулся на север. Поначалу местные жители оказывали римским войскам ожесточенное сопротивление под руководством Карадога, известного римлянам как Каратак, но в 51 г. бриттский вождь был выдан завоевателям и отослан в Рим, за что Осторий был удостоен триумфа. В течение тех двадцати лет, когда совершал свои путешествия апостол Павел, южная часть острова превратилась в римскую провинцию, а легионы сплошной ощетинившейся копьями стеной продолжали двигаться на север. Земли, оказавшиеся под властью римлян, безжалостно эксплуатировались, а их обитатели беспощадно угнетались: Тацит доносит до нас мрачную картину сложившихся там условий. В 61 г. вспыхнул кровавый мятеж, во главе которого встала королева одного юго-восточного племени; восставшим даже удалось уничтожить целый легион, двигавшийся на юг и попавший по пути в засаду. Восстание было подавлено, и в 78 г. Гней Юлий Агрикола, прекрасный вояка и отличный колониальный администратор, был послан из Рима с целью установить на британской земле нормальную систему управления. Он успешно справился с этой задачей: утвердил римскую власть на юге Британии, на западе до Силурийской границы, границы с Уэльсом, и на севере до пограничного города Эборакума (Каер-еврог, Эорвик, Йорк). Затем он двинулся через земли крупного племени бригантов.

На следующий год (79 г. н. э.) римский полководец подошел к реке Тай (или Танай), протекавшей через земли неизвестных племен (ingnotas gentes), и, возможно, впервые увидел страну, известную ныне под именем Шотландии, так как за названием этой реки, возможно, скрывается современная река Тайн. В 81 г., перед смертью Иоанна Евангелиста, он обустроил пограничную заставу рядом с Твидом, в Тримонтиуме у подножия горного хребта, и двинулся на запад через обширную холмистую страну, раскинувшуюся от Клайда до Тинто и до юго-западных холмов. В том же году он обозначил новую границу, северный рубеж огромной империи, создав и обустроив линию укреплений (praesidia) от Бодерии до Клоты, от Форта до Клайда. Таким образом, Южная Шотландия вошла в состав Римской империи, правда, ненадолго.

После этого для Агриколы было бы вполне естественно продолжить курс последних сорока лет и двинуться дальше на север по этой земле, чтобы всю ее подчинить римской власти, тем более что его моряки только что доказали, что это — всего лишь остров. И все же события не стали развиваться в этом направлении, ибо в этот момент римский полководец столкнулся с новым народом. Корнелий Тацит, его зять, был весьма образованным человеком и написал отчет о походах Агриколы по рассказам очевидцев. Именно в этот момент наша страна впервые появляется на страницах истории. И первые дошедшие до нас известия о Шотландии гласят, что ее народ успешно сопротивлялся могучим захватчикам. Агриколе не удалось сдвинуть границу римских владений дальше на север, и хотя на протяжении более чем трех столетий Рим владел южной частью Британии, северный рубеж всегда менял свое местоположение за счет римской территории.

Агрикола переходил через Форт в 83 и 84 гг.: но в 84 г. северные племена, племена Каледонии, под началом Калгака объединили свои усилия в борьбе с римскими легионами. Тацит вложил в уста вождя каледонцев блестящую речь перед войсками, которую спустя столетия вполне мог бы произнести Уоллес. И хотя историк и был добропорядочным римским гражданином, он сумел проникнуть в чувства, поднимавшие народы против «экспансии Империи»:

Auferre, trudicare, rapere, falsis nominibus imperium: atque ubi solitudinem faciunt,pacem appellant [9] .

С Уоллесом Калгака роднит и присущая обоим вождям удачливость. Агрикола двигался на север, очевидно в страну холмов, и дошел до места, которое Тацит называет горой Гравпий: возможно, он пересек Форт выше Стерлинга (где находился римский мощеный брод) и пошел вверх по Тейту или Ерну или даже Тею. Там его встретил Калгак. Длинный кельтский колющий меч, как пика против алебарды при Флоддене, не смог выстоять против короткого рубящего гладия. Но как и многие другие захватчики, Агрикола выиграл битву, но проиграл кампанию. Он не смог продолжить движение на север, и вскоре после этого Домициан отозвал его в Рим.

Попытки проникнуть на север больше не повторялись, и в 115 г. граница была даже перенесена назад, к новой оборонительной линии, протянувшейся от Сегедунума до Итуны — то есть от Тайна до залива Солуэй. Северные кланы продолжали доставлять неприятности римским властям, а в 119 г. вспыхнуло восстание, в результате которого был полностью уничтожен Девятый легион. На следующий год Британию посетил сам император Адриан, чтобы окончательно уладить северные дела. За истекшие 3 года своего правления он уже успел радикальным образом изменить экспансионистскую политику Траяна на Дунае. Теперь он применил этот опыт в Каледонии, сделав новую отодвинутую линию постоянной границей, обозначенной 80-мильным валом с гарнизоном в 11 000 человек. Теперь вал Адриана проходил по земле бригантов, а в 138 г. Лоллий Урбик, полководец Антонина Пия, изгнал их клан с римской территории. В результате вспыхнуло восстание. Римский военачальник двинулся за вал, ив 142 г. граница вновь была перенесена к старой линии Агриколы — от Форта до Клайда — и укреплена большим торфяным валом и рвом. Во второй раз земли между двумя римскими валами стали частью Империи. Но они оставались под римской властью совсем недолго.

Вскоре после 180 г. северные кланы прорвали вал Антонина, и через несколько лет, незадолго до 190 г., границу вновь отодвинули к валу Адриана. Похоже, к тому моменту каледонцы на собственном опыте познали пользу единства. Они терпели поражения, потому что не спешили объединить свои силы.

Тацит честно признает:

Nee aliud adversus validissimas gentes pro nobis utilius quam quod in commune non consulunt… ita singuli pugnant, universi vincuntur [12] .

Это высказывание можно отнести практически к любому периоду нашей истории, а исключения более чем подверждают правило, ибо объединенная Шотландия побеждала противников, силы которых во много раз превышали ее собственные. Отныне кланы образовали некое подобие конфедераций. Около 200 г. Дион Кассий говорит о том, что северные племена разделяются на две группы: меатов, живущих между валами, и «каледониев» — на север от них. (Здесь в очередной раз четко проявляется давнее разделение: на север от Форта и на юг от Форта.) Эти племена чрезвычайно усилились и стали представлять серьезную угрозу для римской Британии. Римские власти решили положить этому конец, и в 208 г. император Септимий Север собрал войска со всех концов империи и довел их, по-видимому, до залива Морей-Ферт. Он был тяжело болен, этот же поход свел его в могилу. Римские форты к северу от вала вновь заросли лесом, тогда он укрепил южный вал, вал Адриана, и приготовился было к очередному походу на север, но скончался, не успев осуществить свой замысел, и его смерть явилась единственным результатом экспедиции.

После этого на некоторое время Каледония исчезает с исторической сцены. Третье столетие принесло массу неприятностей Империи, которую сотрясали волнения, чехарда солдатских императоров на троне и нападения варваров на границах. Тем не менее в Южной Британии сохранялись мир и спокойствие. Римская цивилизация глубоко пустила здесь свои корни. В Британии было около девяноста городов (тридцать из них достаточно крупных), каждый из которых представлял собой миниатюрную республику средиземноморского типа, пользовавшуюся всеми достижениями цивилизации и во многих отношениях более пригодную для жизни человека, чем многие другие города, и даже современные. Хорошо были развиты сельское хозяйство и рудное дело. Прекрасно был организован транспорт — как пассажирский, так и грузовой. Это была уютная и спокойная страна, настолько романизированная, что даже на маленьких фермах, находившихся у самой северной границы, мы не находим ни малейших признаков кельтского искусства, а случайные надписи ремесленников составлены на латыни. Но в целом ситуация очень напоминала положение американских колоний середины XVIII в., времен Ирокезской лиги. На юге лежала страна, наслаждавшаяся всеми преимуществами городской цивилизации, а на северном валу перекликались часовые, расставленные через равные промежутки на всем его протяжении (80 миль). Сами укрепления находились в постоянном осадном положении и под постоянной угрозой разрушения.

В середине III в. политикой заправляли военачальники. Еще в 37 г. они возвели на трон своего императора, и за 50 лет — начиная с 235 г. — таких императоров сменилась пара десятков. После 284 г. Диоклетиан предпринял попытку изменить положение вещей и реорганизовал административную систему, сделав Британию диоцезом галльской префектуры. А в 287 г. этот диоцез избрал собственного императора, Каравсия (или Карауна), бритта по происхождению, адмирала римского флота в Ла-Манше. Он был убит, власть захватил убийца, который в 296 г. был повержен Констанцием Хлором, в результате чего Британия осталась под римской властью еще на 100 лет. Однако уже тогда, в краткий период самостоятельности, Британия испытала тяжесть пиратских набегов, которые германцы начали совершать на ее восточные берега.

Однако, несмотря на все это, большую часть IV в. Южная Британия наслаждалась миром и спокойствием, что сделало эту провинцию основным поставщиком рекрутов для римской армии. (Мы располагаем сведениями, что в те времена британские войска составляли примерно четверть римской армии: начал свои походы и Дугал Дальгетти, так как на военную службу поступали также каледонцы.) В Британии стало распространяться христианство.

Британские епископы присутствовали на Арльском Соборе 314 г. Несколько британских епископов прибыло также на Никейский Собор 325 г., состоявшийся через год после объявления христианства государственной религией, и в Римини в 359 г. Но побережью острова уже угрожали саксонские пираты, и для борьбы с ними был создан отдельный департамент, во главе которого стоял комит Саксонского берега Британии (Comes Lit oris Saxonici per Britanniam). В этом столетии положение на границах вызывало особую тревогу у мирных жителей. Все выглядело так, как бывает, когда ночной порой волки бродят вокруг теплого запертого дома.

Мы располагаем чрезвычайно скудными сведениями об истории Каледонии между временами Септимия Севера и 360 г., но, по всей видимости, за этот период произошло перераспределение племенных союзов, так как мы знаем, что в 297 г. врагами бриттов были названы гиберны и пикты. Гиберны, конечно же, — это жители Гибернии, Ирландии. Заметка 310 г. отсылает нас ко второму врагу: «каледониям и другим пиктам». На самом деле этот этноним или какие-то его варианты использовались на протяжении нескольких последующих столетий для обозначения большинства (постоянно возрастающего) обитателей Каледонии — народа, населявшего эту страну с самого начала исторического периода, отличного от поздних пришельцев: скоттов, англов, бриттов и норвежцев. Пикты были и остаются предметом длительных споров, возникающих слишком часто по причине того, что спорящие упускают из виду тот факт, что в странах, население которых состоит из достаточно слабо организованных племен с нечеткими границами, в течение нескольких столетий могут рождаться самые разнообразные сплавы рас и культур. Вероятно, большая часть из сказанного до сих пор о пиктах — правда… но лишь частичная, и лишь для определенного момента их долгой истории. (Мы должны помнить, что пиктская нация в том или ином виде существовала на протяжении по меньшей мере шестисот лет.) Некоторые исследователи считали, что пикты — это докельтский народ, ибо королевский престол у них наследовался, как правило, не по мужской, а по женской линии, то есть они следовали матримониальной системе наследования, а это определенно не кельтский обычай. Другие заявляли, что пикты бесспорно были кельтами: из археологических данных вырисовываются очертания культуры, чрезвычайно схожей по своим основным признакам с кельтской.

Эту культуру никак нельзя назвать дикарской или варварской: естественно, римские колонисты, дома которых грабили пикты, были склонны к негативным, часто бранным эпитетам. И все же, если мы примем на веру подобные выражения Диона Кассия, то мы должны поверить и его заявлению, что в холмах Хайленда не было воды. Но мы знаем, что пикты возделывали землю и владели стадами овец и рогатого скота, что они возводили прекрасные форты на холмах и множество башен, хорошо оборудованных для оборонительных целей, демонстрирующих замечательное инженерное искусство и характерных только для этой местности. Они производили ткань, крашеную и с узорами. До нас дошли великолепные образчики пиктской резьбы по кости. Пикты создавали замечательные металлические изделия, до сих пор остающиеся единственными в своем роде произведениями искусства. Общий характер материальных «останков» (в достаточно больших количествах разбросанных по всей Пиктавии) определяется как позднекельтский, но обладающий в высшей степени индивидуальными чертами — такими, как каменные броши и некоторые виды орнамента. Общий вывод, который позволяют сделать этнология и археология, а также здравый смысл, заключается в том, что народ, получивший когда-то название «пикты», состоял просто из жителей Каледонии, которые к III в. представляли собой смешанный этнос, в котором, вероятно, доминирующим был кельтский компонент. Кельтским, скорее всего, был и правящий класс. В этнической, культурной и лингвистической сферах некоторые характерные черты пиктов происходят от двух других древних народов: народа культуры колоколовидных кубков северо-восточной области и потомков иберийцев неолита; возможно, какую-то роль в формировании пиктского этноса сыграли и германцы, прибывшие в Пиктавию с берегов Северного моря. К этому следует добавить, что соотношение различных ингредиентов, без сомнения, различалось (и притом довольно сильно) от района к району по всей территории, когда-то охватывавшей всю Шотландию к северу от Форта, и от периода к периоду на протяжении столетий, равных по числу тем, что отделяют наши дни от эпохи Роберта Брюса.

На самом деле загадка, как это часто бывает, заключается не столько в самом предмете, сколько в его имени. Простейшее объяснение состоит в том, что пикты раскрашивали себя, по крайней мере во время войны, и поэтому римляне называли их Раскрашенным Народом, Picti. В действительности это название может быть всего лишь переводом слова Breatann, ибо brith (гэльское Ьгеас) означает «разноцветный» или «пестрый». У гэлов слово «пикт» выглядело как Cruthen. Возможно, оно родственно слову cruth «форма, образ», — и это просто ранняя q-кельтская форма, равнозначная р-кельтскому Prydein «бритт», которая была позднее заимствована во второй раз, перейдя в Breatann или Britt. С другой стороны, слово Picti могло возникнуть в результате основанной на обычае раскрашивания рационализации названия какого-либо туземного племени. Аналогии можно видеть в позднейшем использовании корабельными командами имени Angry Cat вместо Henri IV или Billy Ruffian вместо Bellerophon. Существовали пиктоны в Галлии, а также область Пиктавия (Ричард Львиное Сердце подписал Фалезский договор в качестве Comes Pictaviae, графа Пуатье), а норвежцы, не владевшие латынью, называли пикта Pettr. Валлийцы называли их Ffichti, а у саксов было слово Peohtas, затем перешедшее в шотландский диалект в форме Pecht.

Следует отметить, что Тацит, первым упомянувший жителей областей к северу от Форта, называет их просто Britanni, хотя он упоминает одно из населявших эти земли племен, Boresti, о котором мы больше ничего не знаем, и предполагает существование там других народов.

Кажется вероятным, что слово, превратившееся позднее в этноним пикт, изначально было названием какого-то племени и впоследствии использовалось — как спустя несколько веков слово скотт — для обозначения всего племенного союза, конфедерации, частью которого являлось это племя и которому оно дало правящую династию… ибо если ранняя Каледония представляла собой мозаику из, по-видимому, независимых племен, то Пиктавия в исторический период обычно появляется на страницах источников в виде единого королевства, лишь иногда делившегося на две части.

В середине IV в. Римской империи стала угрожать серьезная опасность. Ее государственная структура ослабла из-за постоянных беспорядков и внутренних раздоров, из-за чрезмерной урбанизации, из-за невыносимого налогового бремени. И эту слабость быстро почувствовали враги. В 355 г. германские племена, жившие за Рейном (франки и алеманны), напали на Галлию и взяли не менее сорока городов. Юлиан, бывший тогда цезарем (титул объявленного наследника императорского престола, как гэльский танист), отбил эту атаку, но вскоре такая же беда постигла Британию. Пикты прорвались через вал Адриана, а с ними пришли их союзники, уже тогда печально знаменитые саксы, германское племя из Южной и Юго-Восточной Ютландии, и скотты, то есть ирландские гэлы. К 368 г. их грабительские набеги доходили до Лондиниума, крупнейшего торгового центра во всей Британии, обогатившегося благодаря более чем трехсотлетним коммерческим связям с Римом; ни один британский доминион не оставался под властью Великобритании столь долгое время.

Тогдашний император Валентиниан I послал заняться британскими делами способного испанского полководца Феодосия. Феодосии справился с возложенной на него задачей, причем настолько успешно, что заявил претензии на утраченные Империей земли между двумя валами и в третий раз вернул их под власть Рима. Это был последний римский поход на север. Прежде чем люди, участвовавшие в нем, успели оставить службу, вся Римская империя к западу от Греции развалилась на куски, а ее культура потонула в варварских волнах.

Далеко в глубине Азии огромная орда гуннов двигалась на запад, уничтожая все на своем пути, как саранча. Они пересекли Волгу и перешли через Дон. От них в испуге бежали готы, которые хлынули в район между Днепром и Дунаем. В 376 г. вестготы переправились через Дунай, по которому проходила римская граница. На первых порах они пришли с миром и просто просили предоставить им убежище на территории Империи. Затем они взяли в руки оружие и в 378 г. под Адрианополем нанесли римлянам сокрушительное поражение, убив принявшего их императора. Адрианополь находится на расстоянии примерно 1800 миль от Эдинбурга, но эта битва явилась поворотным пунктом в британской истории.

Затем на западе Империи началась гражданская война. В 383 г. Максим, губернатор Британии (Vicarius Britanniarum), сам бритт по происхождению, заявил о своих притязаниях на императорский трон. Он почти достиг желаемого, но в 388 г. потерпел поражение и был убит сыном Феодосия, также Феодосием. Этот Феодосий-младший стал императором Феодосием I. Он объединил под своей властью империю, которую разделил на две части еще Домициан, и последним из римских правителей управлял одновременно Восточной и Западной империями.

Феодосии I умер в 395 г., оставив империю двум недееспособным сыновьям. При Максиме пикты вновь прорвались за вал, но тот сумел отбросить их назад. В 396 г. пикты повторили свое нападение. В том же году вестготы под руководством Алариха I прошли по Македонии и Фессалии, разграбили Аргос, Коринф, Спарту и заставили Афины выплатить им тяжелую дань. Затем они ненадолго успокоились, но в 401 г. снова взялись за оружие и двинулись в Италию. Чтобы противостоять этому нападению, были вызваны войска из Британии. Аларих был отбит, и британские войска возвратились на родину, чтобы сражаться с пиктами. Но в 405 г. через Апеннины перевалил Радагайс с ордой вандалов, свевов и бургун-дов общей численностью в 200 000 человек, а в 406 г. варвары хлынули в Галлию. В следующем году римские гарнизоны были выведены с Британских островов. Пикты заняли северные области и проломили вал. Несчастные жители провинции Британия, на глазах которых рушилась их благоустроенная жизнь, просили у Рима помощи, и Рим даровал им — свободу.

В 410 г. готы разграбили Вечный город. Хотя Западная Римская империя сохраняла свое название на протяжении жизни еще одного поколения, по сути к западу от Греции сохранялись лишь отдельные ее лоскутки — омываемые бурным варварским морем островки, на которых, в Северной Галлии и Африке, продолжали героическую оборону Аэций и Бонифаций. Между тем гунны неуклонно усиливали давление. К 445 г. Аттила, Бич Божий, царствовал на территории, раскинувшейся от Волги до Рейна и Балтийского моря, и продолжал двигаться на запад. Оказавшись в чрезвычайном положении, в 451 г. Империя, а точнее то, что от нее осталось, заключила союз со своими бывшими врагами. Союзные войска под началом Аэция встретили гуннов на Каталаунских полях их победили их в одной из крупнейших битв в мировой истории. Но в награду за все свои труды Аэций был убит. Четыре года спустя Рим был вторично разграблен, на сей раз вандалами, а в 476 г. Одоакр сместил императора-марионетку и воцарился в Италии. Развалилась вся империя к западу от Далмации, кроме Северной Галлии и части Испании, но и их час должен был скоро пробить.

Британия была оставлена на растерзание пиктам, скоттам и саксам. Время от времени предпринимались попытки организовать сопротивление, и на историческую сцену в это мрачное время выходят туманные фигуры: Кунедд (или Кеннет), сын Коэля Хена, правитель области, приблизительно соответствующей современному Эрширу; Оуэн ап Максим, сын Максима Великого; Эмрис Вледиг — Аврелий Амбросиан; Утер; и Артур, образ которого впоследствии перешел в легенду, к созданию которой приложила свою руку вся Западная Европа. Тем не менее мы очень мало знаем об истории этой долгой беспросветной войны, хотя она продолжалась без надежды на победу поколение за поколением, на глазах каждого из которых фронт перемещался чуть дальше в глубь страны. Солдаты ушли, спокойный мир, который они охраняли, тоже исчез без следа — и на много столетий, но после себя (римские устои сохранялись в Британии еще много лет после ошеломляющей новости о разграблении Рима) они оставили Церковь. На берегу залива Солуэй поселился римский епископ, которому удалось сделать в Каледонии то, чего не смогли добиться римские легионы, и трудам которого суждено было выдержать испытание временем.

Этот человек был сыном вождя племени новантов, страна которых располагалась на территории современного Голуэя. Его звали Ненн или, с ласкательно-уменьшительным суффиксом, Неннан, и это имя перешло в латынь в форме Ненний (или Ниниан). В римской Британии уже существовала хорошо обустроенная церковная организация. Во времена религиозных преследований 304 г. здесь появились свои мученики, а начиная с 324 г. христианство стало государственной религией на всей территории Империи. Очевидно, еще задолго до этого христианство до какой-то степени было распространено за пределами римской цивилизации. В начале III в. Тертуллиан сообщает о том, что «области бриттов, недоступные для римлян, покорились истинному Христу» (Britannorum inaccessa Romanis loca, Christo vero subdita). Мы никогда не узнаем, кто был апостолом этих отдаленных земель, но отец Ниниана, по всей видимости, принял христианское крещение.

Ниниан родился около 362 г. в области, пользовавшейся тогда полной независимостью. Прежде чем будущему святому исполнилось десять лет, Феодосии вернул под власть империи земли между двумя римскими валами, и, вполне вероятно, в качестве заложника мальчик был отослан в Рим для обучения. Там он стал духовным лицом и в конце концов — епископом. После этого он принял решение возвратиться к своему народу.

Три великих Учителя Церкви: св. Амвросий, св. Иеро-ним и св. Августин — тогда были людьми средних лет.

В Галлии недавно скончался св. Иларий, и главенствующее положение в галльской Церкви перешло к св. Мартину, аббату-епископу Цезародунума (ныне Тура). Связи между Туренью и Шотландией восходят еще к тем временам, когда не существовало ни Шотландии, ни Франции, ибо аббатство св. Мартина, по сей день находящееся на Луаре близ Тура, стало колыбелью организационной системы шотландского христианства. Галльская Церковь своими корнями уходила в христианство скорее восточного, чем итальянского образца. Потин, апостол Галлии, был учеником св. Поликарпа из Смирны, а св. Иларий долгое время жил во Фригии. И теперь Мартин, бывший солдат, прекрасный администратор, святой, ученый и основатель первой христианской больницы на Западе, принес в Галлию установление/ новое для западной Церкви. Задолго до возникновения христианства люди удалялись в пустыни, чтобы в одиночестве постигать Бога. В христианские времена появились и христианские отшельники. В начале IV в. св. Пахомий привлек на свою сторону множество людей и установил тип общежития, при котором люди жили вместе, следуя обету бедности, воздержания и послушания, сочетая общие молитвы с обучением и физическим трудом. Этому новому явлению суждено было спасти цивилизацию, а вместе с ней и христианство.

Св. Мартин принес монашеские правила в западную Церковь, в страну пиктонов, Пуату, Пуакту, или Пикта-вию. Его община приобрела широкую известность. Он был вынужден покинуть свой первый маленький монастырь в Лигюже и основать другой, Большой Монастырь (Magnum Monasterium, Мог Muinntir), Мармутье, недалеко от Цезародунума; одновременно он стал епископом этого города. Ниниан отправился туда изучать систему св. Мартина и в скором времени оказался в числе при-лежнейших его учеников. Названия основанных им монастырей хранят благодарную память о галльском святом. Первый его монастырь стал известен под именем Muinntir Мог, но сам он назвал его в честь первой общины св. Мартина в Лигюже. Латинское название Лигюже — Логотегиакум — происходит от сложения кельтских слов: leuk (гэльское geal, «ослепительно белый») и tigh «дом». Монастырь Ниниана назывался Candida Casa («Белый дом»), а его дочернее ответвление в Уэльсе получило аналогичное название, но только по-валлийски — Ту Gwynn.

Около 397 г. Ниниан вернулся на родину. Империя, хотя положение ее оставалось сложным и опасным, а варварские нашествия не только не прекращались, но с каждым годом усиливались, все еще казалась несокрушимой, а само ее существование — непреложным условием общего миропорядка. Ниниан поселился в Уитхорне, на римской территории, и построил там аббатство по образцу монастырей св. Мартина. В то время, когда монастырская жизнь текла своим чередом, готы вторглись в Италию; когда же в 432 г. Ниниан скончался, империя потеряла Испанию, Галлию и Британию, а сам Рим подвергся разграблению. И тем не менее, храбрые люди продолжали трудиться среди воцарившегося хаоса, и Ниниан был одним из них. Он основал в Уитхорне крупную монастырскую школу, которая на протяжении жизни нескольких поколений была центром учености и миссионерской деятельности, а также, вероятно, убежищем для ученых, бежавших из разоренной Галлии. Ее влияние ощущалось далеко за пределами Каледонии. Здесь учились многие великие ирландские святые: св. Тигернах и св. Киеран, основатель большой школы Клонмакнойса; св. Финиан и св. Кевин; св. Финн-барр из Мовилля, учитель св. Колумбы и основатель Дорнохского собора; а также Каранок, крестивший бритта, которому суждено было впоследствии стать св. Патриком. Следует отметить, что в этой школе обучались и женщины.

Св. Ниниан не оставался на одном месте в ожидании учеников. Он сам совершал путешествия в дикую страну язычников-пиктов. Обычно считается, что он не переваливал через Грампианские горы. Однако Блэк-Скотт указал на то, что Беда, на свидетельстве которого основывается это утверждение, пользовался картой Птолемея, а на этой карте изображение Шотландии смещено вправо от своей действительной оси. Ее самой северной точкой на этой карте является остров Малл, а «крутые и обрывистые горы» из описания Беды, длинный горный кряж водораздела, идет с востока на запад, вместо того чтобы располагаться с севера на юг. Южные пикты из «Церковной истории» Беды, которых обратил в христианство св. Ниниан, на самом деле жили к востоку от Грампианских гор. В действительности Ниниан шел по естественному маршруту, мимо Катуреса (ныне Глазго), Стерлинга, и таким образом через Стратмор и Северо-Восточный Лоуленд, где следы его пребывания были обнаружены современными археологами. В ранней кельтской Церкви церковные сооружения носили имена своих основателей: церкви, построенные в доисторический период и посвященные св. Ниниану, обнаруживаются даже на Шетлендских островах — некоторые из них были заложены в столь давние времена, что перестали использоваться еще в VI в. В действительности Ниниан стал одним из главных основоположников той кельтской Церкви, монахи которой (ибо все кельтские клирики были монахами: белого духовенства у них не существовало) со временем распространились на территории от Исландии до Дуная.

Св. Ниниан умер в 432 г., еще до окончательного распада Римской империи: а его труды по крещению пиктов продолжались не только его учениками, но и св. Палладием, епископом из Рима, посланным, согласно традиции, сначала к ирландцам, которые не пожелали прислушаться к его учению. Поэтому он двинулся в Каледонию и умер в Форду не в Ангусе, передав свою паству на попечение учеников — св. Серфа и св. Тернана. Банхори-Тернан — это bangor, монастырская школа св. Тернана. Св. Серф в Кулроссе был учителем св. Кентигерна, возродившего работу св. Ниниана на юго-западе, но уже не при королях пиктов, а при других правителях.

 

ГЛАВА III

БРИТТЫ

432-613 гг

На протяжении нескольких веков подряд после смерти св. Ниниана общий ход истории на наших островах в миниатюре отражает историю Европы эпохи Великого переселения народов. Перед нашими глазами мелькает хаотическая череда небольших возникающих и исчезающих, завоевывающих друг друга государств и новых народов, прибывающих из-за моря. Нелегко прояснить эту туманную картину, и, с методологической точки зрения, правильнее всего будет проследить развитие тех маленьких независимых королевств и народов, которые образовались на территории нынешней Шотландии в столетия, последовавшие за уходом римлян. Через 400 лет после смерти Ниниана таких королевств было пять. Каледония, или Пиктавия, римских времен разделилась на три части: норвежскую, пиктскую и ирландскую. Древняя область, располагавшаяся между двумя римскими валами и включавшая в себя современную Южную Шотландию, распалась на две части, одна из которых, западная, вошла в состав валлийской державы, а другая, восточная, попала под власть англов.

Каждый из этих пяти народов внес свой вклад в образование Шотландии. Позднее к ним добавились французские норманны (сам по себе достаточно смешанный этнос) и даже фламандцы; а процесс слияния этих народов в единую нацию осуществился путем смешанных браков, естественных в условиях маленькой страны, где у всех этих народов был один государь, была единая судебная система и где национальным различиям не сопутствовали различия социальные, в отличие от соседней Англии. Отчасти именно благодаря этому сложному составу элементов, заложивших основы шотландской нации, в нашем характере появилось то сочетание упрямства и приспособляемости, которое делает шотландца превосходным колонизатором, великолепным администратором во всех странах, кроме его родной. Вполне возможно, по этой же причине возникли и некоторые странные противоречия в нашем сознании. Я имею в виду необычное сочетание, проявляющееся не только в национальном характере, но и в отдельных индивидуумах: суровой скрытности и страстной откровенности, сдержанного юмора в момент душевного порыва и — в зависимости от личных качеств — силы с глубокой нежностью или насилия с сентиментальностью. Несомненно также и то, что такая противоречивость способствует подсознательному конфликту, который может затормозить или парализовать человека, даже свести его с ума (процент безумных в нашей стране довольно высок), или, будучи преодоленным, привести к осознанию полноты и единства бытия, способности связывать воедино на первый взгляд разрозненные вещи. Я вижу признак здоровья нации в том, что шотландцы никогда не доверяли узкой специализации. Сложно сказать, откуда пришла к нам характерная способность к дедуктивной логике, к проведению в жизнь абстрактных принципов. Как и многое другое, эта черта роднит нас с французами, и, как французы, мы время от времени жестоко расплачиваемся за нее.

Другие черты следует, скорее всего, отнести на счет многовекового осадного положения, в котором находились наша страна и наш народ. К таким особенностям нужно отнести чрезвычайную застенчивость и чувствительность к внешним контактам, что может проявляться как в форме деликатной учтивости, так и в виде грубой и угловатой неловкости. И возможно, самая характерная особенность шотландцев обязана своим возникновением именно этому сложному фактору — долгой осаде, которую выдержала вся наша нация в целом, и конфликту составляющих элементов внутри самой нации. Шотландцы — один из самых склонных к междоусобицам народов в мировой истории в пределах своей страны и одновременно один из самых сплоченных за ее пределами. Если бы Общество св. Георга возникло в Париже или Эдинбурге, это было бы удивительно. Но еще более удивительным было бы, если бы в Сюзанвилле, штат Оклахома (где живут два шотландца и один человек, тетка которого была шотландкой), не появился Клуб св. Андрея. Кажется, что сознание чужеродного окружения порождает в умах скорее единение, чем разрозненность… что и является еще одной причиной того, почему для шотландцев островной склад мышления несет в себе особенную опасность.

В течение всего V в. по всей Европе бродили германские и готские народы. Во второй половине этого столетия образовались: королевство вандалов в Африке, королевство вестготов в Испании (оно продержалось там два с половиной века, пока не пало под ударами наступающих арабов), королевство свевов к западу от вестготов и франкское королевство в Галлии, которое, в отличие от остальных небольших северных германских государств, официально приняло христианство почти с момента своего рождения. Другие германские племена хлынули в Британию. За море отправились юты, англы и саксы, жившие на «ножке» Дании и к западу от нее. Еще два предшествующих поколения жителей острова видели, как германцы совершали набеги в качестве союзников пиктов или же в качестве бриттских наемников сражались против них. Теперь они пришли в качестве колонистов и начали заселять Британию, поначалу выкраивая для себя на ее территории небольшие государства. К 500 г. юты основали свое королевство в Кенте, саксам удалось образовать четыре государства южнее и в верховьях Темзы — Уэссекс, Суссекс, Миддлсекс и Эссекс; англы же осели по обе стороны залива Уош и по прибрежной линии продвигались на север за Хумбер; все три племени, постоянно получавшие подкрепления из-за моря, врывались в глубь страны, опустошая ее, грабя и угоняя в рабство местное население. Несчастные бритто-римляне, как мы уже говорили выше, пытались оказать захватчикам организованный отпор и преуспели в этом намного больше, чем принято считать, ибо их сопротивление длилось несколько веков — гораздо дольше, чем борьба англосаксов со скандинавами, которые, в свою очередь вторгшись в Британию, дважды покоряли своих родичей-германцев.

Традиции римской цивилизации продолжали свое существование; некоторое время организация имперской Церкви, пережившей болезненную смену двух эпох, связывала бриттскую Церковь с континентом. Приблизительно в середине V в. св. Герман Оксерский и св. Луп Труаский прибыли на остров для борьбы с пелагиан-ской ересью, появившейся в Британии во времена миссионерских путешествий св. Ниниана. Даже в середине VI в. бриттский высший круг в повседневной жизни пользовался латынью, а латинские имена обнаруживаются, наряду с кельтскими, в генеалогиях одних и тех же семей. Но в течение V и VI вв. отголоски когда-то мощной римской цивилизации затухали одновременно с сужением ее границ.

Мы располагаем чрезвычайно скудными сведениями об этом периоде, а то, что нам известно, по большей части относится к захватчикам. Мы знаем, что они продвигались на север и на запад. Истории Шотландии их передвижения коснулись в тот момент, когда около 547 г. вождь англов Ида основал крепость Бамбург (ныне Бамборо), в семнадцати милях к югу от устья Твида и даже за пределами области, лежавшей между двумя римскими валами, — примерно в сорока милях севернее вала Адриана. Он распространил свою власть на территорию от Тиса до Форта, образовав небольшое государство под названием «страна Беорников», Берникия, со столицей Беорникавик в устье Твида. Берникия, в период своего наивысшего расцвета, включала в себя современные графства Дарем, Нортумберленд, Берик, Роксборо, Селкирк, Пиблз и три Лотиана. Со временем оно объединилось с соседним королевством Дейрой, охватывавшим примерно территорию современного Йоркшира, в результате чего появилось королевство Нортумбрия. Ниже мы остановимся на этом подробнее.

Что касается бриттов, то во времена Иды они все еще удерживали приблизительно две трети территории римской Британии. К концу VI в. под их властью оставалось немногим меньше половины. По-видимому, бритты образовали нечто вроде конфедерации небольших княжеств, иногда объединявшихся под руководством одного военачальника и сознававших перед лицом захватчиков свое национальное единство, так как они называли себя Сутги, соотечественники. (Враги называли их Wealhas, «иноземцы», или Wcelisces, «чужеземцы».) Они все еще владели землями от Клайда до Ла-Манша, но их страна постепенно становилась все меньше и меньше, a V–VII вв. были эпохой непрестанной и безнадежной борьбы за сохранение не столько свободы, сколько цивилизации, слабевшей на их глазах.

Это было обычным явлением для Европы тех времен. И все-таки даже в эту эпоху всеобщего отчаяния появлялись святые люди. В 500 г. в Италии жил двадцатилетний юноша, ставший впоследствии св. Бенедиктом, придавшим форму и отчетливые очертания монашеству, которому суждено было спасти семена цивилизации. Григорий Турский, сохранивший от разрушения остатки гибнущей культуры, прожил долгую жизнь, а между датами его рождения и смерти прошла большая часть VI в. И именно в худшие времена правления Меровингов — во времена яростной, ужасной, эпической борьбы Брунхильды и Фредегунды — добрый и образованный Венанций Фортунат написал один из самых прекрасных латинских гимнов, до сих пор исполняемых на древние мотивы, — великолепный гимн Salve festa dies для Пасхи и Троицына дня, наполненный весенним радостным чувством. Его же перу принадлежат превосходные батальные картины Страстей Господних — Pange lingua, Fidelis Crux и Vexilla Regis. Далеко на западе, в сравнительно спокойной и мирной Ирландии, таких людей было множество. Жили они и среди бриттов, например, св. Давид, трудившийся на территории современного Уэльса. Еще один святой распространял христианство в самом северном бриттском княжестве, в современном Клайдсдейле. Это был Киндирн, прозванный Мвинги, «учтивый» или «любезный»; нам же он известен под именем Кентигерн или Мунго. Согласно одному преданию, его отцом был Оуэн, сын Уриена, а матерью — Теног (Тенеу или Енох), дочь Лота, князька бриттского Лотиана. По-видимому, Кентигерна воспитал св. Серф в Кулроссе, а затем он принял духовный чин и стал епископом Катуреса (ныне Глазго), где основал монастырь. Затем оттуда его изгнал Маркен, король той области. Некоторое время Кентигерн проповедовал в окрестностях Каерлеола (ныне Карлайла), где девять церквей до сих пор носят его имя, но враги продолжали его преследовать, и он нашел убежище со св. Давидом в Манью или Меневии. Он не оставил свои миссионерские труды и основал Лланелви на территории, ныне входящей в Северный Уэльс. Затем преемник Маркена, Риддерх Хаэл (Родрик Благородный), призвал его обратно, и в 573 г. он вернулся в долину Клайда, оставив своего ученика Асафа во главе валлийского монастыря. Позднее эта обитель стала известна под названием Сент-Асаф. Больше о жизни Кентигерна почти ничего не известно. Мы знаем лишь, что он вновь водворился в своей старой епархии в Катуресе и жил там, любимый королем и народом. Около 584 г. другой святой, Колумба, из небольшой ирландской колонии, которую основали ирландцы из Дал Риады к северу от Клайда, посетил его близ Молендинар Берна, где они вели дружеские беседы и обменялись посохами. По-видимому, Кентигерн прожил примерно до 612 г., и все это время северные бритты удерживали свои позиции.

И все же вскоре наступила пора поражений. В более южных районах острова захватчики неуклонно продвигались на запад, и еще при жизни Кентигерна, в 577 г., они достигли западного побережья Южной Британии, ибо в том году король западных саксов Кевлин нанес бриттам поражение при Деорхэме, между Батом и Бристолем, расширил пределы своего государства до эстуария Северна, отрезав «Западный Уэльс» (то есть юго-западный полуостров Англии) от бриттских областей, располагавшихся северней. Сразу же после смерти Кентигер-на сходные события надолго раскололи на две части и северные бриттские земли. Король Берникии Этельфрит женился на сестре короля Дейры, а около 590 г. изгнал своего шурина и объединил под своей властью оба королевства, отныне получившие единое название — Нор-тумбрия. Территория Нортумбрии простиралась от Хум-бера до Форта, а в глубь страны — до Пеннинских гор и верховий Твида. В 613 г. или, может быть, в 616 г. он нанес бриттам сокрушительное поражение под Честером и создал проход к Ирландскому морю, отделив тем самым Камбрию (приблизительно современный Уэльс) от Кумбрии (также называемой Стратклайдом).

Последнее название, хотя и кажется более привычным уху, на самом деле обманчиво. Оно совмещает в себе два значения, одновременно обозначая как довольно ограниченную географическую область, так и часть существующего Шотландского королевства. Мы же должны понимать под этим скорее отдельное королевство, располагавшееся выше современных рубежей Шотландии и простиравшееся от устья Клайда до самых его южных истоков — до зыбкой и подвижной границы где-то между реками Риббл и Мерси. Заглядывая в будущее на 200 лет вперед, мы все еще обнаруживаем границу примерно на том же месте, идущую на восток с юга от самой вершины залива Моркам. Таким образом, еще в 800 г. Кумбрия, со временем ставшая частью Шотландии, включала в себя территории современных графств Ренфрью, Эр, Ланарк, Дамфрис, оба Голуэя, Камберленд, Уэстморленд и часть Ланкашира. Хотя и постепенно сокращаясь, она продолжала свое существование в качестве отдельной политической единицы еще два столетия после этого, до начала XI в. Естественно, у Кумбрии, буферного государства между молотом и наковальней — между набирающими силу ирландцами и англами — и соседа воинственных пиктов, была бурная история, и почти всегда это королевство находилось под чьим-то сюзеренитетом. И тем не менее только в 1018 г. большая часть земель, на тот момент остававшихся у Кумбрии, окончательно перешла во владение шотландской короны и со временем стала современным Юго-Западным Лоулендом.

 

ГЛАВА IV

ИРЛАНДЦЫ

500-603 гг

В первых трех главах мы рассказали о формировании государств пиктов, бриттов и англов. Мы упоминали также маленькое ирландское государство Дал Риаду, появление которого ознаменовало собой начало формирования королевства скоттов. Когда бритты, обитавшие в области между двумя римскими валами, вытеснялись оттуда германскими завоевателями с востока, сходный процесс, хотя и не столь масштабный по своему размаху, происходил выше вала Антонина — на западе, где усиливалось маленькое ирландское королевство. В действительности оно было немногим древнее Берникии: когда, как мы только что видели, после битвы при Честере Камбрия была отделена от Кумбрии, Скотия существовала чуть больше ста лет. Возможно, «англичане были в Шотландии прежде шотландцев», как выразился недавно один популярный историк: ведь мы вряд ли когда-нибудь сможем установить точную дату первой высадки ирландцев на нашу землю. И все-таки, конечно же, должно было пройти некоторое время с момента основания Бамборо вождем англов Идой в 547 г., прежде чем образовалось англское государство, включавшее в свой состав какие-то районы, ныне принадлежащие Шотландии. А небольшое шотландское (то есть ирландское) государство на противоположном берегу было основано около 500 г., когда три брата: Фергус, Эрк и Лоарн, князья из Даларайде, или Дал Риады, «Нагорной Страны» (ныне горы Антрима), — образовали независимое княжество на территории современного Аргайлшира. По всей видимости, ирландские поселенцы находились там с незапамятных времен. Возможно, их поселения располагались также в Голуэе. По крайней мере, мы можем с уверенностью утверждать, что гэльский (или, возможно, ирландско-пиктский) элемент присутствовал там позднее. Напомним, что Антрим занимает северо-восточную оконечность Ирландии, а его берег находится в пятнадцати милях от мыса Кинтайр.

Эти шотландцы были кельтами-гэлами, которые также составляли основное население Ирландии, и их прибытие стало поворотным пунктом в нашей истории. Они уже давно поддерживали связи с Пиктавией. В IV в. они объединились с пиктами для совместных набегов на Британию: а со времен св. Ниниана между ирландской, пиктской и бриттской Церквями происходило постоянное и непрерывное общение. Св. Патрик, апостол Ирландии и младший современник св. Ниниана (он умер в 461 г.), был бриттом и родился, возможно, близ Дамбартона. Его отец его был римским чиновником и христианином. Св. Патрик был похищен в результате набега ирландцев под началом Ниалла Девяти Заложников, попал в рабство, бежал, стал священником (какое-то время он учился в Мармутье), и как раз к моменту смерти св. Ниниана, примерно в 430 г., вернулся в Ирландию. Его миссия протекала чрезвычайно успешно, ибо ирландцы очень высоко ценили своих ученых, а ему удалось быстро привлечь их на свою сторону. Его другом был знаменитейший поэт того времени. В Ирландию прибывали и другие миссионеры из Галлии и Британии. Мы уже упоминали влияние монастыря Кандида Каса. Все более и более бедственное положение дел в Европе приводило к тому, что все возрастающее число ученых бежало в Ирландию, где они находили почетный прием.

В VI в. Ирландия начала возвращать свои долги. Ее монастырские школы стали интеллектуальными центрами всей христианской Европы. Снова и снова мы слышим о том, что тот или иной знаменитый человек «жил в Ирландии из любви к Богу и учению». И Ирландия служила не только местом жительства и убежищем для таких людей. Из нее выходили миссионеры, проповедовавшие Слово Божие среди всеобщего хаоса, воцарившегося во всей Европе, привлекавшие в лоно Церкви все большее число язычников и возрождавшие таящиеся под спудом остатки учености в монастырях, переживших распад Римской империи. Ирландские рукописи обнаруживаются по всей Европе до Каринтии. В VI в. только св. Колумбан и его ученики основали свыше сотни монашеских общин, включая такие отдаленные и такие знаменитые монастыри, как Жюмьеж во Франции, Санкт-Галлен в Швейцарии и Боббио в Ломбардии. Рукопись с «Житием св. Колумбы», написанная в монастыре на острове Ионе преемником этого святого Адамнаном, была найдена в Рейхенау на берегах Баденского озера. Духовное первенство Ирландия удерживала на протяжении четырех веков. Еще в 825 г., когда остров стали тревожить набеги викингов, один ирландский ученый оказался в числе основателей будущего университета в Павии. И, как и следовало ожидать, ирландская колония, расположившаяся всего в пятнадцати милях от ирландского берега, также участвовала в этой духовной и интеллектуальной экспансии ирландской культуры в Британию и на континент.

В действительности самым значительным персонажем шотландской истории VI в. был св. Колумба, хотя и до него в Каледонии и прилегающих к ней областях трудились ирландские миссионеры. Так, св. Дарерка или, как чаще ее называют, св. Модвенна, умершая около 517 г., основала несколько церквей в Северной Кумбрии, среди них и два Керкмейдена в Голуэе. Около 545 г. св. Брендан Клонфертский отправил миссию к своим сородичам в каледонскую Дал Риаду и сам некоторое время жил на островах Гарвеллох. Среди его учеников наибольшую известность приобрел св. Махут, или Мало, один из величайших миссионеров Франции. Св. Оран, который умер в 548 г., основал неподалеку от острова Малл церковь на маленьком острове Хи, или Иове, который сегодня известен нам под названием Иона. Спустя несколько лет после его смерти аббатом монастыря на этом острове стал св. Колумба, труды которого вдохнули новую жизнь в христианство Британских островов.

Он родился около 521 г. и происходил из северной ветви ирландского королевского дома Уи Нейллов: его отец был внуком Ниалла Девяти Заложников, его дядя — первым христианским королем Ирландии, мать — принцессой из Лейнстера. Всю свою жизнь он продолжал носить княжеский титул и от родителей унаследовал способности к делам государственным. В священники его рукоположил св. Финнбарр из Мовилля, который сам учился в Кандиде Касе. Св. Колумба вырос ученым, пылким и привлекающим всеобщую любовь, человеком порывистой силы и яркого благородства, пламенной смелости и мягкой обходительности, которой столь часто были наделены великие миссионеры. Мы знаем, что он был человеком благородной наружности с очень красивым голосом, обладавшим необыкновенной «дальнобойностью».

Некоторое время после своего рукоположения он трудился в Ирландии, где основал различные общины, в том числе и знаменитый монастырь Дарроу. Затем по каким-то не совсем понятным причинам (согласно традиции, из-за переписывания Псалтыря св. Финнбарра без разрешения) он поссорился с Дермотом (Диармайдом), ьерховным королем Ирландии. Дермот происходил из другой ветви той же династии. Оба рода стали на сторону своих представителей, раздор усиливался, что и привело к битве при Кул Древне. Св. Колумба, изгнанный или добровольно отправившийся в изгнание, около 563 г. прибыл в Дал Риаду.

Он застал эту ирландскую колонию в бедственном положении. Ее король Комгалл, двоюродный брат его отца, потерпел поражение и был убит Бруиде, королем пиктов, а сын Комгалла, Коналл, был вынужден стать чем-то вроде вассала Бруиде. Коналл приветливо принял своего родича и его спутников и отдал ему остров св. Орана, Иону. Там святой основал или возродил аббатство, которое на столетия стало религиозным центром территории современных Шотландии, Северной и Средней Англии. Монастырь в Ионе, как и все ирландские монастыри, своим устройством повторял изначальную модель Кандиды Касы и ее прототипа — Мар-мутье: он был одновременно школой учености и центром миссионерской деятельности, которая началась практически с момента его основания. Колумба едва ли пробыл там больше двух лет и сразу же отправился проповедовать Крест ко двору сюзерена Коналла, короля Бруиде, до сих пор остававшегося язычником. Резиденция короля пиктов находилась на реке Несс, и туда направился Колумба в сопровождении двух пиктских аббатов: св. Комгалла — аббата монастыря Бангор (в графстве Даун) — и св. Кайрнеха (Кеннета), аббата Килкенни. Похоже, они исполняли роль переводчиков, что подразумевает существование определенных различий между пиктским языком и гэльским наречием Колумбы. Кельтские народы, похоже, никогда не преследовали христиан, но, естественно, Колумбе пришлось столкнуться с оппозицией пиктских жрецов. Тем не менее он преуспел в обращении в христианство самого короля, и христианство стало государственной религией всей Пиктавии — как и бриттских, и ирландских королевств. Англосаксы, как на севере, так и на юге, оставались язычниками и после смерти Колумбы.

Колумба, как св. Ниниан и св. Патрик — впрочем, как и все святые кельтской Церкви, — был не только миссионером, но и учителем миссионеров. Его ученики вдохнули новую жизнь в древние общины св. Ниниана в Каледонии и основали свои монастыри. Св. Махар принес христианство в Абердин, св. Кормак Мореплаватель — на Оркнейские острова, св. Молуаг — на Острова. К этому же поколению принадлежали и св. Доннан, и св. Девеник. Все они трудились по образцу, преподанному св. Нинианом, то есть основывали монастыри и использовали их в качестве баз для дальнейшей миссионерской деятельности.

Репутация Колумбы необыкновенно возросла и вышла за пределы тех областей, где он вел свою деятельность. С ним советовался Риддерх, король Стратклайда, а около 584 г. он посетил в Катуресе св. Кентигерна, который принял его как почетного гостя. Папа Григорий I послал ему в монастырь Иону драгоценный подарок — крест под названием «Великое Сокровище», а Колумба ответил ему стихотворением на латыни. На протяжении последних двадцати лет жизни Колумба был признан главой местной Церкви повсеместно на территории к северу от Форта. И еще какое-то время монастырь в Ионе оставался духовной столицей не только ирландцев и западных пиктов, но также восточных пиктов, кумбрий-цев, и двух-трех королевств англов.

Как и следовало ожидать, благодаря своему характеру, происхождению и положению в Церкви, Колумба обладал необыкновенным политическим влиянием по обе стороны моря. Когда в 571 г. умер король Коналл, святой уже был достаточно силен для того, чтобы возвести на престол двоюродного брата короля — Аэдана, который оттеснил королевского сына Коналла. А Аэдан сделал многое для консолидации своего королевства, причем Колумба играл при нем роль епископа Кеннеди при Якове II или епископа Эльфинстоуна при Якове VI. В 575 г. святой, свита которого, по преданию, состояла из 20 епископов, 50 священников, 50 дьяконов и 30 послушников, принял участие в грандиозном собрании в Друим-Кете в Ирландии, на котором был определен статус двух Дал Риад; современные источники сообщают, что на нем обсуждались следующие вопросы: освобождение князя Оссори из заключения, «охранение поэтов в Ирландии» и «установление мира между мужами Ирландии и Шотландии в отношении Дал Риады».

Обычно считается, что предметом споров была независимость каледонской Дал Риады. В действительности, как следует из сообщений источников того времени, спор между Аэданом и королем Ирландии велся об ирландской Дал Риаде, на власть над которой притязали оба правителя. Решение (вынесенное св. Колманом, ибо Колумба в определенном смысле входил в число сторонников одной из партий и не мог сохранять беспристрастность), согласно одному источнику, гласило, что ирландская Дал Риада должна платить налоги шотландскому королю, но военной службой была обязана королю Ирландии, «ибо военная служба едина с землей». Согласно другому (гораздо более позднему) источнику, обе Дал Риады переходили под верховную власть короля Ирландии, но мужи ирландской Дал Риады были обязаны предоставлять жилье и транспорт любому выходцу из шотландской Дал Риады, посетившему их страну.

Таким образом, политические связи Альбы, каледонской Дал Риады, с «метрополией» ослабли, и колония повернулась лицом к своим ближайшим соседям, пиктам, хотя отношения с ними складывались не всегда мирно.

В свое время потомкам ее правящей династии суждено будет управлять всей страной, ныне известной под названием Шотландия, которое произошло из латинского наименования этой земли. До середины IX в. «Скотия» всегда, а до конца X в. как правило, означала Ирландию, а «скотт» — ирландца. И даже в XII веке консервативный епископ Кейтнесса жаловался, что «Альба ныне неправильно зовется Шотландией» (Albania… nunc corrupte Scotia appellatur).

Труды Колумбы на Ионе и за ее пределами продолжались на протяжении жизни целого поколения: он скончался перед алтарем своей церкви, собираясь служить полночную службу в воскресенье 9 июня 597 г. В том же году в Кентербери прибыл Августин… а Мухаммеду исполнилось 28 лет.

Вскоре после смерти святого король Аэдан столкнулся с захватчиками-англами на восточных рубежах своей страны. Войска Этельфрита, короля Нортумбрии, сильно потеснили северных бриттов, тяжелого положения которых мы уже касались. Мать Аэдана была бриттской принцессой: он заключил союз с королем Кумбрии против англов, но ничего хорошего из этого не вышло. В 603 г., когда правитель Дал Риады был уже стариком семидесяти лет, скотты и бритты под его началом сошлись в битве с англами при Дегсастане (вероятно, Доустейн близ Джедборо) и потерпели сокрушительное поражение. Тем не менее продвижение Этельфрита вперед было приостановлено, и король Нортумбрии обратил свои взоры на юг, где, как мы видели, ему суждено было достичь больших успехов, ибо благодаря его победе при Честере в 613 г. Камбрия навсегда была отрезана от Кумбрии. Аэдан в относительном спокойствии правил еще 6 лет и оставил трон своему сыну Эс1хайду Буиде; и прежде чем закончилось правление последнего, Церковь его шотландского королевства была духовно «захвачена» Нортумбрией.

 

ГЛАВА V

АНГЛЫ

603-685 гг

Обратимся теперь еще к одной составляющей того сложного политического образования, которому суждено будет стать Шотландией, — к усиливающемуся государству англов, северная часть которого, хотя и лишь спустя 400 лет, войдет в состав Шотландского королевства. К моменту смерти Аэдана восточное побережье бывшей римской Британии от залива Уош на север до реки Твид уже находилось под властью англов, и завоеватели продолжали продвигаться на запад к Стране Холмов. Естественно, история англов тесно переплетается с историей неудачливых бриттских государств. Мы уже видели, как англы прибыли из-за моря и основали группу небольших независимых княжеств, включая Дейру и Берникию. Также мы уже говорили о том, как Этельфрит, внук Иды, объединил эти два королевства, в результате чего образовалась Нортумбрия, и чрезвычайно расширил пределы своей страны, победив скоттов и бриттов при Дегсаста-не, а затем бриттов при Честере.

В дальнейшем он вел войны на другой границе и в 617 г., проиграв очередное сражение, был убит королем Восточной Англии. Престол Нортумбрии перешел к Эдвину, его шурину, которого он когда-то изгнал из Дейры. Эдвин оказался чрезвычайно удачливым военачальником и раздвинул пределы своего государства до Форта с одной стороны, до Хумбера и Трента с другой, в глубь страны его владения простирались до устья реки Риббл и далее на север до верховьев реки Твид.

Англосаксонские государства уже давно вели между собой борьбу за верховенство, однако их объединение было неизбежным, так как населявшие их народы почти не отличались друг от друга, а различия между их языками были менее заметными, чем различия между современными диалектами английского от Абердина до Девона. Практически идентичной была и их культура. Уже король Суссекса, король Уэссекса и король Кента каждый в свое время успешно достигали той степени могущества, которая позволила каждому из них именоваться Bretwalda. Этот титул может означать как «Верховный правитель», так и «Правитель Британии». Теперь гегемония перешла к Эдвину, и почти до конца VII в. Нортумбрия занимала доминирующее положение в той группе государственных образований, которая со временем объединится под общим названием «Англия». К IX в., хотя к тому моменту роль лидера взял на себя саксонский Уэссекс, как саксы, так и англы, даже в саксонских источниках, называют себя Angelpeod, «народ англов», а свою страну — «Землей англов», «Англией», Englaland, England.

При Эдвине Нортумбрия познакомилась с христианским учением. Сначала оно проникло с юга. Древняя бриттская Церковь пыталась вести миссионерскую деятельность среди захватчиков, но в год смерти св. Колумбы (597 г.) Папа Григорий I послал в Кент Августина.

Юты, населявшие Кент, благодаря своим тесным связям с Галлией были наиболее цивилизованным германским народом в Британии, а Этельберт Кентский, носивший тогда титул Bretwalda, был женат на франкской принцессе-христианке Берте. Кент быстро христианизировался, а кентская Церковь с епископской резиденцией в Кентербери была родной дочерью Церкви римской. Она не только поддерживала, как ирландская и пиктская Церкви, контакты с древней имперской церковной организацией, но и являлась ее неотъемлемой частью.

Влияние Кентербери постепенно распространялось на север. В 625 г. оттуда в Нортумбрию к Эдвину прибыл Паулин. Сам Эдвин был не только зятем Этельберта, но и провел часть времени своего изгнания при христианском дворе Северного Уэльса. Он с охотой прислушивался к наставлениям Паулина и принял крещение. Впрочем, в Нортумбрии новая вера распространялась довольно медленно, а вскоре встретила на своем пути серьезные препятствия. Пенда, король Мерсии и язычник, в 633 г. заключил союз с Кадваллоном, королем Северного Уэльса, и убил Эдвина в битве под Хэтфельтом (ныне, вероятно, Хэтфилд близ Донкастера). Паулин бежал, и в результате того, что верховная власть в Англии перешла в руки Пенды, новая вера вновь была оттеснена в южные области.

Впрочем, в очень скором времени она вернулась с севера. Сыновья Этельфрита после смерти отца бежали из страны, и убежище им предоставили его старые северные враги. Старший сын Энфрит женился на пиктской принцессе, а их сын Талкоран по праву наследования, действовавшему у пиктов и отдававшему предпочтение наследнику по материнской линии, стал их королем. Освальд и Освиу воспитывались в монастырской школе Ионы и выросли убежденными христианами. В 634 г. Освальд вернулся в Нортумбрию и отомстил за своего дядю, который изгнал его, победив Кадваллона в битве при Хэвенфельте. Эту победу он одержал под знаменем Креста. Этот успех на поле брани возвел его на престол, и он сразу же принялся реорганизовывать свое королевство и насаждать христианство. Он призвал из Ионы мудрого и ученого св. Аэдана, рукоположенного перед отъездом в епископы, и отдал ему в качестве резиденции Линдисфарн, «Святой Остров». (Резиденция Паулина размещалась в Йорке, который находился в Дейре.) Там Аэдан основал аббатство: в соответствии с обычной практикой кельтской Церкви, он сначала учредил монастырскую школу, а затем использовал ее как базу для миссионерских поездок, во время которых сам король не только защищал его, но и был для него переводчиком с гэльского, на котором говорил святой. И епископ, и король были святыми и способными людьми: в короткое время Нортумбрия вновь приняла крещение, а миссия Аэдана увенчалась таким успехом, что в последующие 100 лет эта страна стала интеллектуальным центром Англии, соперником Ионы и великих ирландских монастырей, а нортумбрийские ученые несли свет знаний в континентальную Европу, которая на тот момент не могла похвалиться высоким уровнем культуры и учености. В Нортумбрии были записаны лучшие образцы древнеанглийской поэзии, а Линдисфарнские Евангелия показывают, как гэльское влияние способствовало возникновению здесь замечательного декоративного искусства.

У Аэдана было множество знаменитых учеников. Среди основанных им монастырей можно отметить Мелроз, где св. Бойсил (Босуэлл) учил великого св. Кутберта. Ученицей Аэдана была св. Хильда, нортумбрийская Дебора, внучатая племянница Эдвина, ставшая аббатисой Уит-би, а среди ее учеников выделяются Кэдмон, первое великое имя в списке английских поэтов, и св. Иоанн из Беверли, первый человек, обучавший глухих. Св. Эбба, сводная сестра Освальда, стала аббатисой Колдингема. И, наконец, именно из Линдисфарна св. Чад отправился обращать в христианство Мерсию, а на закате власти Нортумбрии всеевропейской славой пользовался великий ученый Беда, умерший в 735 г.

Однако блестящее правление Освальда продолжалось недолго. В 642 г. Пенда вновь пошел войной на Нортум-брию. Освальд потерпел поражение и был убит у Мазер-фельта. Таким образом, Пенда остался самым могущественным государем в «Британии». Берникия и Дейра, объединенные Освальдом, вновь были отделены друг от друга. Пенда захватил власть над Берникией, а Дейрой все еще правил брат Освальда — Освиу. Аэдан до самой своей смерти, случившейся в 651 г., продолжал миссионерские труды, включив в сферу своих интересов языческую Мерсию. Первым епископом Мерсии стал Диу-ма Ирландец, сопровождавший дочь Освиу, которая была отдана в жены сыну Пенды. Сам Пенда так и не обратился в истинную веру, но перестал относиться к ней враждебно. По сообщению Беды, закоренелый старый язычник презирал плохих христиан, «не повиновавшихся Богу, в которого они верили».

В 655 г. равновесие вновь было нарушено. Снова разразилась война, и Освиу убил Пенду в битве на реке Винвед. Этот бой сыграл важную роль в английской истории, так как после него христианство стало в Англии доминирующей религией. Освиу заново объединил оба нортумбрийских королевства и опять сделал Нор-тумбрию главной силой к югу от Форта. Его долгое правление продолжалось до 671 г., и за этот период кельтская Церковь распространила свое влияние на всю Мерсию. Из Ионы в качестве преемника св. Аэдана прибыл Финнан. Там же обучался первый англ-преемник Диумы, и когда в 661 г. Финнан скончался, кельтская Церковь занимала ведущее положение в Англии от Форта до Темзы; выше Темзы только Восточная Англия поддерживала какие-то контакты с Кентербери.

Участившиеся контакты двух церковных организаций привели к возникновению конфликта, на какое-то время разрешенного на знаменитом Соборе в Уитби в 664 г. Эта ситуация зачастую интерпретируется неправильно, так как на Соборе затрагивались некоторые чрезвычайно важные вопросы, в то время как сейчас на передний план исследователями выдвигаются другие, в действительности совершенно второстепенные, проблемы. При данных обстоятельствах нам кажется необходимым подробнее остановиться на описании этого события.

К 660 г. большая часть Англии от Форта до Ла-Манша официально придерживалась христианского вероисповедания. Церковная организация в Восточной Англии, Кенте и в саксонских королевствах к югу от Темзы была основана миссионерами с континента и с самого начала являлась составляющим элементом той организации, которая возникла по образу и подобию гражданского устройства Римской империи и со временем переняла некоторые его функции. Церковь пережила Империю, но по-прежнему считала своим центром Рим; она составляла единую организацию, стоявшую выше всяких сиюминутных и изменчивых политических единиц, непрестанно сменявших друг друга после падения Империи. Впрочем, к северу и к западу от нее располагались две другие организации. Обе они несомненно входили в Кафолическую Церковь, были едины с ней в теологическом отношении и признавали старшинство престола св. Петра. Они не были никоим образом еретическими, и лишь в самом узком смысле слова их можно считать раскольническими. Однако политические и военные события последних трех столетий отрезали кельтские церкви от административной системы, главой которой считал себя Рим.

Из этих двух организаций наиболее значимой была та, что по случайности получила название кельтской Церкви и которую более точно мы определили бы как гэльскую, ибо на самом деле существовали две Кельтские Церкви, очень сильно отличавшиеся друг от друга по своим устоям и происхождению. Их контакты между собой носили чрезвычайно эпизодический и даже случайный характер. Кимрская, или бриттская Церковь была преемником Церкви, основанной во времена римского владычества в Британии. Это была Церковь Камбрии, а также Западного Уэльса, то есть Корнуолла. К тому времени, к которому относится наш рассказ, мы уже почти ничего не слышим о ней: она отстранилась от миссионерской деятельности, свой отпечаток на ее историю наложили и столетия проигранных внешних и частых гражданских войн. Ее значение для средневековой истории было практически ограничено территорией Уэльса. Гэльская Церковь — Церковь Ирландии, Скотий, Пиктавии и большей части Англии — играла гораздо более важную роль, как тогда, так и позднее. Чтобы понять средневековую историю Шотландии, нужно отметить особое положение этой Церкви, тем более что в целях пропаганды часто о ней рассказывают совершеннейшие нелепости. Первоначально это была Церковь Ирландии и Пикта-вии, то есть областей, никогда (или лишь частично и на очень короткое время) не попадавших под власть Римской империи. Она была основана именно тогда, когда рушилась римская система управления. Эти факты чрезвычайно сильно сказались на ее устоях. Но она была основана выходцами из Западной Римской империи, вела грандиозную миссионерскую деятельность на обширных территориях этой империи и привлекла бесчисленное количество ученых из этих земель. В результате ее отношение к Риму было точно таким же, как отношение американской епископальной Церкви к шотландской. Если бы св. Колумба когда-нибудь совершил путешествие в Рим, он получил бы там причастие и принял бы его. Если бы туда отправился св. Аэдан, он вполне мог бы рукоположить в священники какого-нибудь римского жителя. Они и их римские единоверцы придерживались одних и тех же теологических воззрений, а принятая у них практика проведения обрядов различалась не больше, чем обряды в соборе св. Иоанна на Принсес-стрит отличаются от церемоний в древнем соборе св. Павла, и гораздо меньше, чем практика собора св. Джайл-за от практики захудалой приходской церкви в хайленд-ском клахане. Однако несмотря на то, что гэльские священники признавали Папу старейшим епископом христианского мира, они вовсе не считали, что старшинство подразумевает право на верховную юрисдикцию. Различия сохранялись и в некоторых других пунктах, важных, но не фундаментальных. Это объясняется прежде всего тем, что гэльская Церковь выросла в таком отдалении от Империи, что внутри нее возникли свои особенные обычаи. Впрочем, конечно, она вовсе не была такой уж отдаленной, как могло бы показаться: между Церквями поддерживалось постоянное общение благодаря поездкам и деятельности миссионеров и ученых. Внешние формы тоже не были столь различными, как можно было бы предположить, прочитав труды некоторых популярных историков. Например, мы читаем, что «они совершали святое таинство причастия способом, абсолютно отличным от римского ритуала — не на алтаре, а в углу церкви», и этот абсурд с важным видом воспроизводится другими учеными, почерпнувшими подобные сведения из книги выдающегося господина-«первооткрывателя». Источником, на который он опирается, является утверждение, что калди (монахи, соблюдавшие Устав св. Колумбы) проводят suum officium in angulo ecclesiae, «свою службу в углу церкви». Но монашеская служба — это не обедня, а краткие «часы», которые сегодня зачастую произносятся в поезде; они вовсе не требуют присутствия алтаря, и хотя обычным местом их проведения в церкви являются хоры, в грубо построенных маленьких часовнях на островах они вполне могли иногда читаться в стороне от дверного проема, что вполне объяснимо суровостью местного климата и обычной человеческой слабостью. В житиях кельтских святых постоянно встречаются упоминания об алтаре и о причастии на алтаре. Впрочем, были в гэльских церквях и свои особенности в проведении мессы: ее служили только по воскресеньям и в дни церковных праздников; в освящении мог участвовать не один священник; и, как в современных реформированных епископальных церквях, производились оба вида причастия; впрочем, например, в ранних испанских или в современных греческих церквях преломленный хлеб выкладывался в символические узоры: однако фундаментальные принципы, доктрина, вероучение полностью совпадали с римскими образцами, и различия, таким образом, касались только обрядовой стороны.

Главное и самое важное различие лежало в административной сфере и заключалось в особом положении епископа. Фигура епископа играла значимую роль в шотландской истории, как в реальной, так и в писаной, и достаточно большая путаница проистекала из игнорирования того факта, что в должности епископа совмещались два аспекта — церковный и административный. Первое означает, что он может исполнять все, что находится в ведении священника, и кроме того: только он один может воцерковлять и рукополагать в священники. Это сакраментальное право, предоставляемое ему посвящением в епископы, составляет саму суть его служения, и совершенно очевидно, что в этом пункте гэльская Церковь следовала универсальному православному образцу. Другая сторона его служения принадлежит административной сфере: и хотя, как явствует из слов Игнатия (ум. в ПО г.), церковная сторона не менялась со времен самых истоков христианства, административная составляющая варьировала, и даже очень сильно, в зависимости от времени и даже места действия. В этом аспекте положение гэльского епископа существенно отличалось от общей римской модели, хотя кое-где еще и встречаются некоторые параллели. Причина этого довольно любопытна. Континентальная Церковь возникла в империи, в центре организации которой стояли города, и потому она была организована по такому же принципу. Епикоп был церковным главой области вокруг города. Однако в гэльском обществе социальная единица носила не территориальный, а племенной характер, то есть представляла собой не область, а общину или группу. Соответственно организовывалась и Церковь, отчасти из-за того, что характерный способ социальной организации наложил неизгладимый отпечаток на образ мышления местных жителей, но по большей части благодаря тому, что центром церковной структуры монастырь делали и другие, более общие условия. В римской Церкви белое духовенство появилось задолго до монашества. В гэльских странах белого духовенства не было вовсе, не существовало приходских священников, подчинявшихся епископу своего диоцеза и исполнявших свои обязанности на определенной территории: все духовные лица были монахами, входившими в монашескую общину под началом аббата. Кроме того, сначала аббат мог быть священником или епископом, как св. Ниниан и св. Патрик. Позднее в Церкви шотландской Дал Риады и ее дочерних ответвлениях — пиктской, нортумбрийской и мерсийской — привилось правило, согласно которому аббат должен был носить священнический сан, ибо местное монашество хранило память о св. Колумбе, который в своем святом смирении отказался от епископства, считая себя недостойным столь высокого сана. Таким образом, исполнял административные функции и был главой отдельных общин священник-аббат (или аббатиса), а не епископ. У епископа не было административных функций как таковых. Однако фигура епископа была необходима, ибо только он один мог рукоположить священника-аббата, бывшего его начальником в административной сфере. Таким образом, епископ-монах был, так сказать, частью «личного состава» крупных монастырей и в основном подчинялся аббату, но он обладал правом посвящения, которого у аббата не было. Конечно, такая ситуация была довольно необычной, но и здесь мы можем вспомнить некоторые континентальные параллели. Правило, по которому монах, но не аббат, должен был быть епископом, существовало: во Франции в великом королевском аббатстве Сен-Дени и в Туре, колыбели западного монашества; в Италии в Монте-Кассино, доме самого св. Бенедикта, придавшего монашеству законченные и определенные формы; в Германии в великом монастыре Фульда, где оно действовало вплоть до 1752 г.

Различия между гэльской и континентальной Церквями не могли не привести к разногласиям, коль скоро эти Церкви вошли в непосредственное соприкосновение. И тем не менее первый серьезный конфликт возник по совершенно второстепенному поводу. Гэльская Церковь соблюдала все общепринятые посты и праздники церковного календаря, но до сих пор вычисляла время наступления Пасхи, зависящее от фаз луны, по астрономической формуле, от которой в 463 г. Рим отказался из-за ее неточности. За 200 лет эта неточность увеличилась еще больше, и римская Пасха стала расходиться с гэльской уже на несколько дней. Это приводило к неприятным явлениям при нортумбрийском дворе, ибо в то время как король-англ Освиу праздновал Пасху, его королева-саксонка все еще блюла Великий Пост. Чтобы разрешить этот вопрос, в Уитби был созван Собор. Гэльскую сторону представлял Колман, епископ Линдисфарна, недавно прибывший с Ионы и страдавший от незнания английского языка, вместе со св. Чадом из Эссекса и св. Хильдой, в аббатстве которой и проходили заседания Собора. Со стороны континентальной Церкви ведущие роли играли св. Вилфрид, уроженец Берникии благородного происхождения, получивший блестящее образование в Линдисфарне и Риме; ирландец Ронан и обучавшийся в Ирландии Агильберт, позднее ставший епископом Парижским. Все они имели над гэльскими представителями то преимущество, что были не понаслышке знакомы с обычаями обеих Церквей. Заседания отличались чрезвычайной резкостью, еще более возросшей из-за того, что кто-то затронул новую спорную тему. Дело в том, что гэльские монахи носили тонзуру, выбривая волосы надо лбом, а континентальные выстригали макушку. Это различие породило столь яростные протесты, какие можно было бы услышать, если бы современный нонконформистский священник произнес проповедь, препоясавшись белой льняной, а не черной веревкой.

В конце концов Освиу принял римские установления. Его примеру последовала св. Хильда. В Линдисфар-не произошел раскол. Св. Колман с частью своих монахов вернулся на Иону, а на его место пришел аббат Мелроза. Со временем новые обычаи были приняты повсеместно. Южная Ирландия, поддерживавшая самые тесные контакты с континентальными учеными, на самом деле уже приняла римскую Пасху, а затем, когда сменилось всего лишь одно или два поколения церковников, это сделала вся гэльская Церковь. Кимрская Церковь воздерживалась от этого шага до 768 г., а ее корнская ветвь продержалась еще дольше.

Предметами обсуждения на Соборе в Уитби были совершенно незначительные вопросы, даже не касавшиеся настоящих и действительно фундаментальных различий. И все-таки этот Собор имел огромное значение, так как на нем впервые были поставлены вопросы, которым суждено было сыграть ключевую роль в истории тогда еще даже не существовавшего королевства. Должна ли Шотландия стать частью Европы или же оставаться придатком Ирландии? По какому пути должна развиваться ее культура — континентальному или островному? Эти вопросы вызвали ожесточенные споры, по их поводу было пролито много чернил: однако та Шотландия, что отразила нападения Эдуарда II, Эдуарда III и Генриха VIII, была без сомнения частью Европы, но, с другой стороны, в 1707 г. она была не чем иным, как островным государством.

Освиу умер в 671 г., оставив Нортумбрию сильнейшей державой Англии. Некоторое время его сын Эгфрит успешно продолжал дело своего отца и сумел расширить пределы страны в результате удачных войн с Пикта-вией и Мерсией, и даже с Ирландией. Похоже, он также захватил часть Кумбрии по обе стороны залива Солуэй. Тем не менее в 685 г. Эгфрит совершил роковую ошибку, и Нортумбрия утратила свое главенствующее положение. Не вняв совету великого св. Кутберта, он попытался отодвинуть границы Нортумбрии за Форт. Бруиде, король пиктов, путем стратегических маневров завлек его за Тей и 20 марта 685 г. у Нектансмера (ныне, вероятно, Дуннихен в Ангусе) напал на нортумбрийскую армию и нанес ей сокрушительное поражение. В битве погиб и сам Эгфрит.

Это событие положило конец главенствующему положению Нортумбрии. На севере вернули себе независимость кумбрийские бритты. Пикты получили обратно области, захваченные Эгфритом, и вполне вероятно, что они заявляли свои претензии на некоторые нортумбрий-ские земли, и уж абсолютно точно то, что они совершали набеги на Берникию, в результате которых нортумбрий-ский епископ был вынужден бежать из Аберкорна. На юге продолжалось соперничество Мерсии и Уэссекса. Каждое из этих государств поочередно достигало верховенства в Англии. Нортумбрия так никогда и не вернула утраченных позиций, и через некоторое время, когда на карте Европы появились Шотландия и Англия в современном понимании, она была разделена между этими двумя государствами.

 

ГЛАВА VI

НОРВЕЖЦЫ

685-843 гг

Название этой главы содержит в некотором роде анахронизм. В ней рассматривается период в 158 лет, но прошло целых две трети этого отрезка времени, прежде чем в Шотландии появились норвежцы и основали пятое и последнее из тех маленьких государств, союз которых послужил основой современного королевства. Их государство образовалось последним, оно же было последним включено и в состав Шотландии. Свою независимость это государство сохраняло более 400 лет, то есть дольше, чем существует Великобритания.

Впрочем, на столетие, прошедшее со времени битвы при Нектансмере, нам будет достаточно бросить лишь мимолетный взгляд. Для людей, живших в те времена, оно длилось столь же долго, сколь и любой другой век, и было насыщено важнейшими событиями, но для современного историка это (по крайней мере в том, что касается Шотландии) — темная эпоха. Мы знаем о ней лишь в самых общих чертах. На взгляд человека с высоты истекших двенадцати столетий, этот период времени кажется почти статичным, ибо тогда не происходило никаких значительных или кардинальных политических изменений.

Битва при Нектансмере стала одной из важнейших битв в британской истории, ибо, если бы ее исход был иным, власть Нортумбрии могла бы распространиться до залива Морей-Ферт, а королевство Шотландия могло бы так никогда и не появиться на карте мира. После этого сражения основными силами на острове в течение всего VIII в. были Пиктавия на севере и Мерсия на юге. На протяжении жизни еще одного поколения длились не вполне ясные и спорадически разражавшиеся войны. Однако в историческом ракурсе главными событиями того периода стало усиление контактов и сближение гэльской и континентальной Церквей, со всеми вытекающими отсюда последствиями для нашей культуры. Усилилось влияние континентальной Церкви в Нортумбрии, которая превратилась в удобную базу для дальнейшего продвижения на север. После гибели Эгфрита королевством правил Альдфрит, незаконнорожденный сын Освиу. Он был очень образованным человеком, учился в Ирландии, знал латынь и мог писать стихи на гэльском языке. В то же время значительные изменения претерпевал и Кентербери. В VII в. континентальная Церковь разделила общий упадок континентальной учености, однако в 668 г. Папа Виталиан послал в Кент архиепископом грека Теодора Тарсского, который учился в Афинах и уровень образования которого вполне соответствовал научным достижениям гэльской Церкви, что, в общем, было нехарактерно для общеевропейской ситуации того времени. Он прославил школу Кентербери, а его друг и ученик Бенедикт-Бископ распространил ее влияние на север до Вермута и Ярроу и во многом способствовал дальнейшему сближению Церквей. В то же время сам Теодор и африканец Адриан придали кентерберийской Церкви более четкую организацию в соответствии с территориальным принципом: они инициировали разделение страны на scriftscires, исповедальные округа, достаточно небольшие районы, в которых в качестве исповедника и духовного наставника мог действовать один священник. Тем самым были заложены основы приходской системы, после чего приступило к выполнению своих обязанностей белое духовенство.

Труды Теодора Тарсского не остались без внимания и на севере. В 703 г. на пиктский трон взошел Нехтан Мак-Дериле, и в 710 г. он созвал большой Собор, чтобы обсудить вопросы, затрагивавшиеся в Уитби. По сообщениям Беды (при жизни которого и состоялся этот Собор), «множество ученых людей пиктов» рассматривали эти вопросы с южными миссионерами. Нехтан согласился с последними, принял римское исчисление Пасхи, приказал своему духовенству носить римскую тонзуру и избрал патроном пиктов св. Петра. В 716 г. эти установления приняла Иона («не без борьбы»), а влияние нового направления значительно возросло благодаря трудам св. Бонифация (Куритан, кельт), действовавшего из Рестеннета в Ангусе и основавшего церкви в Инвергоури и еще в некоторых местах на северо-востоке страны.

В этот период продолжались не совсем понятные войны: мы знаем о битве, произошедшей где-то близ Клакманнана в 711 г., в которой саксы (нортумбрий-цы?) одолели пиктов, и еще об одном сражении в неизвестной местности, в котором ирландцы Дал Риады победили бриттов. Пикты и ирландцы вели и гражданские войны. В 723 г. Селбах, король скоттов, постригся в монахи, а на следующий год его примеру последовал Нехтан. Гражданские войны продолжались, но на исходе этого десятилетия Ангус Мак-Фергус, Ангус I, король пиктов, одолел своих соперников и на протяжении жизни целого поколения обладал верховной властью на севере острова в качестве Верховного короля (Ardrigh). Он наложил на Дал Риаду дань, захватив столицу ирландцев Дунадд в 736 г., а в 741 г. после битвы под Друимкатмайлом добился их полного подчинения. Ангус I заключил союз с Нортумбрией и Мерсией, король которой Этельбальд в 736 г. принял титул короля Британии (Rex Britanniae).

Нортумбрия несколько восстановила свои силы и около 720 г. распространила свое влияние на Голуэй, посадив в Кандида Каса епископа-англа. К 756 г. были захвачены Каннингем и Кайл. Ангус I воевал также с бриттами, и в 750 г. они нанесли поражение пиктским войскам и убили его брата Талоркана. В 756 г. Ангус вступил в союз в Нортумбрией, направленный против бриттов, и союзная армия заняла бриттскую столицу Алклуд (Дун-бретанн, ныне Дамбартон, «Крепость бриттов»). Бритт-ская территория была поделена между союзниками, и пикты получили Леннокс. Позднее вследствие упадка Нор-тумбрии Кумбрии удалось на какое-то время вернуть себе номинальную независимость, но большую часть своего существования в качестве отдельной политической единицы это государство находилось под сюзеренитетом пиктской или шотландской короны.

К моменту смерти Ангуса I, в 761 г., Пиктавия прочно закрепила свое верховенство на севере. В то же время на юге сходным образом продолжала усиливаться Мерсия (включившая в свой состав Восточную Англию и Эссекс). Своими успехами это государство было обязано великому Оффе (757–796 гг.), который расширил его территорию до Уэльса и первым стал именовать себя королем англов (Rex Anglorum). Нортумбрию же охватил хаос. В VIII в. там погибли в гражданских войнах пять королей, еще пятеро были свергнуты, а еще четверо отреклись от престола. К концу этого столетия от Нортум-брии откололась Кумбрия, которая, как мы уже говорили, вернула себе недолговечную и сомнительную самостоятельность. По всей видимости, после смерти Ангуса I независимость на короткое время обрела и Дал Риада. Впрочем, наши сведения об этих событиях чрезвычайно скромны. Мы знаем, что в 789 г. Константин Мак-Фергус надел корону Пиктавии, а Дональд, король Дал Риады, был его сыном. Судя по всему, он правил скоттами в качестве вассала своего отца, но даже это не вполне очевидно.

Тем не менее правление Константина оказалось поворотным пунктом не только для Шотландии, но и для всей Европы. Седьмой, а в еще большей степени восьмой века стали эпохой консолидации. Остров Британия уже находился на пути к возникновению трех крупных государств. Этот же процесс, но в гораздо больших масштабах протекал и на континенте. В 732 г. под Туром Карл Мартелл обратил в бегство мусульманских захватчиков, впрочем, удержавшихся в Испании и довольно часто на протяжении последующих столетий угрожавших Италии. Власть франков распространялась на все более обширные территории. Сын Карла Пипин стал королем франков, а его сын Карл, Карл Великий или Шарлемань, к концу VIII в. получил власть над всей Западной Европой, кроме Испании, — от Одера, Карпат и Дуная до Пиренеев и от Балтийского моря до Центральной Италии. Он был одним из величайших воителей в истории человечества, превосходным администратором, глубоко религиозным человеком и ревностным покровителем наук и искусств. Его личные качества не менее, чем его достижения, способствовали возрождению того понятия, память о котором никогда не исчезала из людского сознания, и в 800 г. на его голову была возложена императорская корона, что породило в будущем новую традицию, получившую свое окончательное воплощение в образовании Священной Римской империи при Отгоне I. Казалось, четыре столетия хаоса и разрушений подошли к концу.

Но это было не так. За 2 года до того, как Константин взошел на престол короля пиктов, и за 400 миль от границ Пиктавии произошел локальный и внезапный инцидент, первый предвестник долгой и ужасной бури, тучи которой разошлись лишь спустя 500 лет и отголоски которой на самом деле грохотали на протяжении еще двух столетий. В 787 г. на английском побережье у Уорхема с трех кораблей высадились иноземцы. Королевский чиновник спустился к ним, чтобы выяснить цель их прибытия, и они тут же убили его. Началось движение «датчан», и на всем протяжении IX и X вв. у народов всех приморских областей Европы появились весьма веские основания для частых и пылких молитв об избавлении «от ярости норманнов». Готские народы Скандинавии до сих пор не участвовали в нашествиях, пронесшихся по Европе в V–VII вв. Отныне в течение трех столетий они будут играть самую активную роль в европейской истории. Скандинавия уже установила торговые контакты с югом: в ходе археологических раскопок были обнаружены привозные изделия с берегов Черного моря, а о Царьграде рассказывали такие же легенды, какие ходили среди конкистадоров об ацтеках. Однако в VII и VIII вв. скандинавы благоденствовали и на родине. Затем пришло неумолимое возмездие за благополучие: их численность возросла, наступило перенаселение. Они начали искать себе «места под солнцем» за морями. В истории человечества постоянно повторяется этот процесс, всегда приводящий к самым плачевным последствиям для тех или иных народов. Вооруженные эмигранты, норманны, вышли из Скандинавии на своих судах небольшой осадки, но с прекрасными мореходными качествами, и двинулись по трем основным путям. Шведы отправлялись в Россию. Датчане (хотя это слово обладает слишком расплывчатым значением) плавали вдоль английского побережья, а также через Фризию и устье Рейна доплывали до Нейстрии; норвежцы плыли на запад через северные острова, чтобы грабить богатую и беззащитную Ирландию, полную прекрасных церквей и не обнесенных стенами городов, а по пути захватывали шотландское побережье. Им потребовалось чуть меньше ста лет, чтобы основать колонии в Шотландии, Англии, Ирландии, России, Франции, на Фарерах, в Исландии, Гренландии, в Америке, хотя не все эти страны были колонизированы напрямую из Скандинавии. Позднее, в XI в., использовав в качестве базы свою французскую колонию — Нормандию, викинги основали королевство в Сицилии и Южной Италии. Англию они дважды захватывали целиком, и во второй раз захватили надолго. Позже их потомки основали несколько государств в Леванте, захватили и некоторое время владели Византией и мирным путем проникли в правящие классы всех европейских народов (в том числе и в шотландскую аристократию).

В 793 г. (спустя 5 лет после высадки у Уорхема) «галлы», то есть иноземцы, язычники, разграбили Линдисфарн. На следующий год они пришли в Ярроу, а также опустошили северные острова. В следующем году они разграбили остров Скай и святилище Ионы, а через год высадились в Ирландии. При дворе Карла Великого великий английский ученый Алкуин слышал об этих событиях, как сегодня его коллега мог бы слышать о бомбардировках Оксфорда или Вестминстерского аббатства, и вспоминал, как Гильдас тремя столетиями ранее описывал набеги язычников-саксов. Он с удивлением спрашивал, неужели история повторится. И она повторилась с безжалостной точностью. Датчане обращались с саксами так же, как те когда-то поступали с бриттами, и достигли их результатов за более короткое время. Впрочем, первый удар приняли на себя Шотландия и Ирландия, так как они находились к Скандинавии ближе остальных государств и обладали богатыми монастырями. Иона была сожжена в 802 г., и вновь в 806 г., когда были перебиты все монахи. В 824 г. захватчики разграбили Бангор, в 825 г. — Мовилль, и снова Иону, где принял мученическую смерть св. Блайтмак, отказавшийся отдать мощи св. Колумбы. К 834 г. викинги захватили всю Северную Ирландию. В 839 г. они убили короля Дал Риады Эоганана, а жена их вождя пророчествовала, сидя на высоком алтаре Клонмакнойса.

В то же время датчане опустошали Англию и берега империи Карла Великого. К тому времени в Англии усилилась тенденция к унификации и консолидации, ибо король Уэссекса Эгберт низверг власть Мерсии в 825 г., а к 830 г. установил свою верховную власть, а лучше сказать, гегемонию над всеми английскими государствами от Форта до Ла-Манша, захватив Западный Уэльс и маленькие южные королевства Суссекс и Кент. Такого могущества не достигал еще ни один англосаксонский король. Но датчане не пощадили и его. На какой-то момент наступило временное затишье, но к середине IX в. их набеги возобновились, причем с гораздо большим размахом. В 838 г. викинги вернулись в Южную Англию; в 841 г. они создали поселение на нижней Сене, придя уже не только как пираты, но как вооруженные колонисты; в 850 г. они воспользовались своим удачным французским опытом в Англии, проведя там зиму. С этих пор и до конца IX в. для сохранения независимости постоянно требовалось напряжение всех англосаксонских сил, и только благодаря необыкновенным способностям и храбрости Эгберта, его сына и четверых его внуков эта династия выжила. Но спасти всю Англию они не могли, и их героических усилий, кульминацией которых стало блестящее сопротивление Альфреда, хватило только на компромисс 878 г., когда в руки датчан попала половина Англии.

Маленькие кельтские государства на севере страны оказались в не меньшей опасности. Когда их настиг первый удар, они были все еще разделены и все еще воевали между собой и с Ирландией. (В 819 г. случилось очередное ирландское нападение.) К середине IX в. норвежцы полностью захватили Гебриды и продолжали колонизировать западное и северное побережья. Больше всех пострадала Ирландия, практически аннексированная захватчиками. В конце концов она сумела поглотить их, но викинги успели почти полностью разрушить великую ирландскую культуру, хотя у той и хватило сил, чтобы возродиться из пепла и даже достичь новых высот, чтобы затем вновь испытать все бедствия английского завоевания.

Тем не менее именно в 40-х гг. IX в., на самом пике первого большого нашествия викингов, когда северные области и острова были оторваны от Пиктавии, мы наблюдаем образование первого союза из череды тех, что в конечном итоге приведут к созданию Соединенного Королевства Шотландии. Как мы уже говорили, король пиктов и скоттов Эоганан был убит в 839 г. и после его смерти оба королевства вновь отделились друг от друга. В Пиктавии ему наследовали Врад и Бред, правившие не более трех лет на двоих. В Дал Риаде наследником престола стал сын Эоганана Альпин. Мать Альпина, по всей видимости, была пиктской принцессой, сестрой Константина и Ангуса II. Альпин умер в 841 г. в походе на Голуэй; трон Дал Риады перешел к его сыну Кеннету, а после смерти Бреда Кеннет, по праву рождения своей бабки, заявил о своих притязаниях на пиктский трон. Кажется, ему пришлось сражаться, чтобы подтвердить свои права, но он не отступил, и примерно в 843 г. два народа — пикты и скотты — объединились в одно государство, сначала называвшееся Альбой, а позднее — Скотией или Шотландией. Через некоторое время наименование «пикт» вышло из употребления, и король стал носить титул Righ nan Albannach, «король скоттов». Кеннет Мак-Альпин происходил из династии Фер-гуса, носившей королевскую корону уже более трех столетий. И приблизительно через 11 веков после этого его пятьдесят шестой преемник, в котором все еще текла его кровь, возложил на свою голову корону Шотландии и Англии и был провозглашен императором четверти мира на священном камне, который, по очень древнему преданию, привез с собой из Ирландии Фергус.

 

Часть II

843-1153 гг

 

ГЛАВА VII

СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ ШОТЛАНДИИ

843-1034 гг

Процесс консолидации продолжался еще 200 лет после того, как пикты объединились со скоттами, так что большое Шотландское королевство окончательно сформировалось только к середине XI в. Именно в таком виде оно встречало начало Средневековья и великое Возрождение XII и XIII вв. Кельтские государства были присоединены путем династических браков, хотя иногда дело доходило и до сражений. С помощью оружия была присоединена и Северная Англия, а по прошествии некоторого времени, с наступлением высокого Средневековья, были возвращены земли, захваченные норвежцами. Процессы слияния пиктов и скоттов, проникновения в бриттский Стратклайд, завоевания северной части Нор-тумбрии протекали под аккомпанемент постоянных войн с норвежцами на севере и на западе, постоянной обороны побережья от их разрушительных набегов и вспыхивающих время от времени столкновений на юге с англичанами, а затем и с их победителями — датчанами. И все же, по большей части благодаря личным достоинствам королей того периода, рассказ о последующих четырех столетиях, о которых пойдет ниже речь в этой книге, будет рассказом о возрастающей силе, благосостоянии и укреплении единства Шотландии.

Кеннет I, Кеннет Мак-Альпин, Кеннет Смелый, правил Шотландией до самой своей смерти, укрепив свою власть брачными союзами с соседями: одна его дочь вышла замуж за Аэда, короля Ирландии, другая — за Руна, короля Стратклайда. И все же время его правления было неспокойным. Бритты сожгли Данблейн, а норманны опустошали страну, доходя до Данкелда, который в 849 г. Кеннет I сделал церковной столицей Альбы, перенеся сюда мощи св. Колумбы. Сам он разорял Нортумбрию, шесть раз совершал набеги на Англию и сжег Данбар, тогда еще принадлежавший англосаксам. Его преемником стал его брат Дональд I, но тот вскоре скончался, и в 863 г. на престол взошел сын Кеннета Константин I, четырнадцатилетнее правление которого было отмечено новыми и более жестокими вторжениями викингов.

Попытки Горма, Эйрика и Харальда Прекрасноволо-сого сплотить маленькие скандинавские государства в большие королевства Данию, Швецию и Норвегию привели к тому, что недовольные во множестве бежали за море, образовав новую грозную волну захватчиков. От них тяжело пострадали жители Франции и Британских островов, включая норвежцев, уже осевших в Ирландии. На севере Ирландии королем стал Олаф Белый, разделивший власть с датчанином Иваром, потомки которого впоследствии чрезвычайно прославились. К середине IX в. мощная колония норманнов образовалась во Франции на Сене близ Руана, а в середине 70-х гг. того же столетия (то есть к концу пра[вления Константина I) там высадился Рольф (Рауль, Роллон), сын Регнвальда, ярла Мера, и захватил Амьен, Суассон и Лаон. В Англии на протяжении 60-х и 70-х гг. IX в. англосаксы были вынуждены постоянно отступать — точно так же, как когда-то перед ними отступали бритты. До самой победы Альфреда под Этнадуном в 878 г. героическое сопротивление внуков Эгберта не могло сдержать захватчиков, и даже после этой битвы остановить норманнов удалось, только позволив им колонизировать пол-Англии: Дейру, Восточную Англию и северную часть Мер-сии. Закрепиться в Альбе было не так легко по причине ее географического положения и сложного ландшафта, однако викинги напали на Стратклайд, а в 870 г. Олаф и Ивар, отправившись из Ирландии, после четырехмесячной осады захватили Дамбартон. Также они чрезвычайно сильно потеснили своих предшественников на Северных Островах, которые к тому времени уже смешались с местным населением, образовав народ галл-гэлов. Их сопротивление возглавил Кетиль Утконосый, дочь которого Ауд Многомудрая стала одним из величайших персонажей скандинавских саг и вдохновительницей колонизации Исландии. На Оркнейские и Шетлендские острова, которые бежавшие из Норвегии мятежники использовали в качестве баз, с которых они отправлялись грабить родную Норвегию, нападения совершал сам Харальд Прекрасноволосый. Он завоевал их и назначил ярлом этих островов своего сподвижника Регнвальда, ярла Мера (отца Рольфа), который, однако, отказался от своего нового титула в пользу своего брата Сигурда. Через некоторое время ярл Сигурд, заключив союз с Торстейном, сыном Ауд Многомудрой и Олафа Белого, завоевал самые северные провинции Аль-бы, Кейтнесс и Сазерленд до реки Ойкелл. Сигурд умер в разгар трудов от мести мертвеца. Он подвесил к седлу голову военачальника короля Константина Маел-бригде; зуб его оцарапал колено ярла, и рана загноилась. Торстейн двинулся на юг и нанес поражение самому Константину I в битве при Долларе. После этого король Шотландии был вынужден формально отказаться от северных областей своей страны. Вскоре Торстейн был убит, и давление норманнов несколько снизилось, однако через два года, в 877 г., Константин I погиб при отражении набега на побережье Файфа. Говорят, он был схвачен и замучен до смерти в какой-то пещере.

Престол унаследовал его брат Аэд (Гуго), младший сын Кеннета I Мак-Альпина. (Начиная с этого места мы просим читателя, желающего понять сложный порядок престолонаследования, ознакомиться с помещенной ниже генеалогией.) Однако, спустя всего лишь год Кирик, вождь Гариоха, пошел на Аэда войной, убил его и захватил власть над страной. И хотя ему удалось удерживать ее на протяжении 18 лет, мы можем говорить о твердом положении королевской династии (даже при том, что на самом деле при назначении короля действовало полувыборное право), исходя из того, что Кирик вынужден был возвести на трон в качестве номинального короля сначала Эоху, внука Кеннета I и сына короля Стратклайда, а затем Дональда II, еще одного внука Кеннета I и сына Константина I. В этот период основные события вновь развиваются вокруг викингских набегов, так как относительная стабилизация обстановки в Англии вынудила норманнов сосредоточить свои усилия на завоевании берегов Альбы и Ирландии. Был сожжен Фортевиот, древняя столица южных пиктов. Кирик нанес захватчикам поражение при Коллине на реке Тей и перенес главную резиденцию правительства в Скон, где короли Шотландии, за очень немногими исключениями, короновались о 1651 г. В это же время важное значение начал приобретать Сент-Эндрюс, так как согласно нескольким достаточно туманным указам он получил в то время определенные привилегии, также довольно расплывчатые, на которых позднее основывал свои притязания на первенствующее положение в шотландской Церкви.

После смерти Кирика, последовавшей в 896 г., его соправитель Дональд II единолично управлял Шотландией еще 4 года, но был убит близ Форреса в междоусобице. Корону унаследовал не молодой сын Дональда II, Малькольм, а его двоюродный брат — Константин II, сын короля Аэда и внук Кеннета Мак-Альпина. Константин II был отважным воином, и в начале своего долгого 43-летнего правления, в 904 г., ему удалось одержать крупную победу над норманнами в Фортренне. В 908 г. под власть младшей ветви его династии перешел Стратклайд. Король Стратклайда Дональд умер, не оставив наследников, и Константин II обеспечил избрание королем этой страны своего младшего брата, также носившего имя Дональд. Потомки Дональда правили Стратклайдом до самого 1018 г.

Вскоре яростные нападения викингов возобновились. Альфред объединил под своей властью все то, что осталось от Англии, и благодаря своим личным качествам — благородству, мудрости и отваге — ему удалось вдохнуть в страну новые силы. Его дети, Эдуард Старший и Этельфледа, королева (Южной) Мерсии, продолжили труды отца и потеснили датчан. Однако в других странах викинги добились больших успехов. В 911 г. король Франции Карл Простоватый заключил с Рольфом мирный договор в Сен-Клер-сюр-Эпте, по которому, при условии крещения Рольфа, вождю викингов отходили все земли между Эптом и Бретонской Маркой. Отныне эта область превратилась в герцогство норманнов — Нор-маннию, Нормандию, — которое стало играть значительную роль в истории Европы, в том числе и в истории Шотландии. С появлением нового норманнского герцогства Англии и Альбе начала угрожать новая опасность, так как эти страны фактически были взяты в норманнское кольцо. Этельфледа в 915 г. попыталась образовать лигу для отражения этой угрозы, вступила в союз с Константином II и бриттами, и в 918 г. ожидаемое нападение состоялось. Регнвальд, потомок Ивара (не ярл Оркнейских островов, а король Северной Ирландии), высадился в Нортумбрии и захватил Йорк. Нортумбрия обратилась за помощью к Константину II, тот прибыл и недалеко от Корбриджа на реке Тайн сразился с завоевателями. В бою был убит Эдред, ярл (датской) Нортумбрии; викинги все еще были в состоянии удержать завоеванные ими земли, но их продвижение за Тайн было остановлено. Регнвальд умер вскоре после этих событий, и королем стал его брат Сигтрюгг. Вероятно, Константин II возобновил с Эдуардом Старшим союзный договор, заключенный с его сестрой. В двух рукописях Англо-Саксонской Хроники (одна из которых, очевидно, является очень поздним списком с другой) содержится упоминание о том, что в 924 г. Константин II «назвал Эдуарда отцом и господином». Поздние английские хронисты, вплоть до сегодняшнего дня, выжимали из этого сообщения все, что только можно; в особенности отличился Фримен, основывающий на этом высказывании свои грандиозные исторические построения и заявивший, что «с этих времен до XIV в. вассальное отношение Шотландии к Англии было частью государственного права Великобритании». Оставляя в стороне общее свидетельство последующих событий, мы напоминаем, что многочисленные другие рукописи Хроники не содержат никаких упоминаний о столь значимом обстоятельстве, а Этель-вард, принадлежавший к следующему поколению писателей и написавший панегирик английскому королевскому дому, посвященный его родственнице, внучатой племяннице Эдуарда императрице Матильде, уделил большое внимание войнам Эдуарда, но ни словом не намекнул на такое его достижение. И сам этот рассказ не соответствует известным событиям того времени. Вероятно, хронист, первым занесший на страницы летописи это известие, спутал Эдуарда Старшего с его братом Атель-станом, который унаследовал от него престол вскоре после этого, а короля Шотландии — с другим северным государем, Сигтрюггом, братом и преемником Регнваль-да. Этот Сигтрюгг действительно вступил в какие-то союзные отношения с Ательстаном. В любом случае данный вопрос достаточно второстепенен, ведь даже если бы мнимое подчинение Шотландии столь же соответствовало действительности, как впоследствии признание королями Англии сюзеренитета Папы Римского, оно утратило бы свою силу в 1097 г.

Возвращаясь к изложению достоверных фактов, мы можем сказать, что Эдуард умер в 925 г. и ему наследовал Ательстан, величайший после Альфреда представитель этой династии и самый могущественный король из его преемников. Тем не менее Ательстан был вынужден начать свое царствование с того, что признал права Сиг-трюгга на захваченные им земли и отдал ему в жены свою сестру. Сигтрюгг умер в 926 г., Ательстан напал на его владения и вернул их под власть Англии, изгнав Олафа (сына Сигтрюгга), бежавшего в Ирландию, в то время как брат Сигтрюгга, Годфред, пытался привлечь на свою сторону Константина П. Фримен много говорит о втором подчинении Шотландии, которое якобы произошло в это время. Единственным источником для его измышлений служит одна рукопись Винчестерской Хроники, в которой, кстати говоря, ничего не говорится о первом подчинении, которое Фримен также преподносит как достоверный факт. Из этой рукописи мы узнаём, что на этот раз Константин II, Эдред из английской Нортум-брии и два валлийских князя заключили с Ательстаном «вечный мир» и согласились выплачивать «дьявольскую дань» (deofol-geld), а сын Константина II должен был принять крещение. Чуть выше мы привели данные, говорящие о том, что Константин II не только был христианином, но с самого начала своего долгого правления выказывал неподдельный интерес к церковным делам. Он определенно выражал свои дружеские чувства к Олафу, отправленному в изгнание сыну Сигтрюгга, которому и отдал в жены свою дочь. Он не нарушил мира с Атель-станом, но этот брак, должно быть, вызвал у последнего серьезные подозрения. Вероятно, Ательстан решил, что Константин стремится установить с Нортумбрией те же династические связи, которые до того он завязал с правителями Стратклайда, и проложить тем самым дорогу к последующему мирному присоединению этих земель. В 934 г. Ательстан напал на Альбу и опустошил все восточное побережье, хотя в ирландских анналах (занимавших по крайней мере нейтральную позицию и потому достаточно объективных) отмечается, что эти набеги принесли очень незначительные результаты. Тем не менее они вынуждали Константина II предпринять ответные действия. В 937 г. он объявил Ательстану войну и вместе со своим зятем, королем Ирландии Олафом Сиг-трюггсоном, и своим племянником, королем Стратклайда Эоганом, высадился в устье Хумбера. Ательстан двинулся навстречу с английским войском, усиленным наемниками викингами. Армии сошлись у местечка под названием Брунанбург. После долгого и ожесточенного боя Ательстан одержал победу. За этим последовала новая война. Эйрик Кровавая Секира, сын и преемник Харальда Прекрасноволосого, был изгнан из Норвегии собственными подданными. Он прибыл в Нортумбрию, и Ательстан, не сумевший восстановить силы после тяжелой победы под Брунанбургом, откупился от него, отдав провинцию во владение норвежцу при условии, что тот должен держать ее против потомков Ивара — двух Олафов. Эйрик не смог выполнить это условие: они напали на него и к 940 г. захватили не только Нортумбрию, но и Данелаг, датскую половину Англии. Ательстан умер, не успев выступить против них, а побежденный Эйрик отправился на Острова, где и сделался королем, но вскоре после этого был изгнан в третий раз: ему явно так и не удалось завоевать народное признание. В 943 г. Константин II, которому было уже около семидесяти лет и который оплакивал сына, погибшего под Брунанбургом, отрекся от престола и постригся в монахи в Сент-Эндрюсе. Но на шотландский престол сел не его сын Индульф, а сын его двоюродного брата и непосредственного предшественника Малькольм I, правивший до 954 г.

Ательстану наследовал его молодой, но очень способный брат Эдмунд Старший, короткое правление которого ознаменовалось большими успехами и тяжелыми сражениями. К 944 г. он очистил от захватчиков Нортумбрию и примерно в то же время установил контроль над Южной Кумбрией, или Камберлендом. В 945 г. он заключил союз с Малькольмом I, передав ему эту провинцию (возможно, только на срок его жизни) on paet gerade «на том условии», что Малькольм станет его midwyrhta, то есть, в точном и буквальном переводе, «сотрудником». (Поздние английские хронисты, столь же плохо знавшие англосаксонский язык, как впоследствии лорд Хейлз норманно-французский, ошибочно переводили это слово как fidelis, a еще позже историки перевели его словом «вассал»; однако наши самые ранние и достоверные источники не содержат никаких упоминаний о принесении клятвы верности.) Эдмунд Старший умер в 946 г., оставив трон своему столь же способному и деятельному брату Эдре-ду. А Малькольм I продолжал владеть Камберлендом.

В 949 г. Олаф Сигтрюггсон потребовал у Малькольма помощи в новой атаке на Нортумбрию. Поведение Малькольма можно назвать скорее дипломатичным, чем честным. Он успокоил свою совесть тем, что сохранил нейтралитет, но позволил бывшему королю Константину II, тестю Олафа и ныне аббату Сент-Эндрюса, выйти из своего монастыря и возглавить войско, разграбившее несчастную провинцию до самого Тиса. После этого

Константин II вернулся в свою обитель, где и умер в 952 г., а Малькольм I в том же году вступил в активный союз с Эдредом и бриттами против викингов, что позволило Эдреду вновь вернуть Нортумбрию под свою власть. Олаф отказался от возобновления военных действий и вернулся в Ирландию, где укрепил господство норвежцев, пока битвы при Таре в 980 г. и при Клон-тарфе в 1014 г. не вернули страну под власть местных королей. Малькольм I был убит в 954 г. под Форресом, вероятно, в результате какой-то местной междоусобицы. Он оставил двух сыновей. Оба со временем стали королями Шотландии, но в соответствии с новым порядком Малькольму I наследовал Индульф, сын его предшественника Константина П.

Имя Индульф — это англизированная форма имени Индульфус, давшая в гэльском формы Иллуйб, Айлульб и Иллульфе. Вероятно, происходит оно от датского имени Хильдульф, так что женой Константина II, скорее всего, была датчанка. О восьмилетнем правлении Индульфа нам решительно ничего неизвестно. И тем не менее, похоже, что именно в этот период состоялось очень важное событие: завоевание города, ставшего впоследствии столицей Шотландии, который при восшествии Индульфа на престол еще оставался английским городом. Причина и ход войны с Англией также не известны. Шотландский король определенно вел военные действия на границе и присоединил к своим владениям плодородные земли к северу от Пентлендса. Ему достался также и некий «Оппидум Эден». Это может быть Каер-ейденн, Карриден или Блэкнесс, важная прибрежная крепость. Но это словосочетание можно перевести и иначе: Дунейденн, Дун-един, Эдинбург. По крайней мере, эта важнейшая цитадель точно перешла в руки шотландцев примерно в этот период, а вследствие ее потери северные рубежи Нортумбрии остались без прикрытия. Индульф также отразил крупный набег викингов на Бухан и в 962 г. был убит при отражении нового набега у Инверкуллена.

Следующие пять лет прошли под знаком борьбы его сына Колина с сыном Малькольма I Дуффом, который должен был унаследовать престол согласно уже четко сложившейся к тому моменту практике. В 967 г. Колину удалось убить (очевидно, с помощью наемных убийц), Дуффа под Форресом, городом, игравшим поистине роковую роль в судьбе этой династии, но 4 года спустя он сам погиб в горящем доме в Стратклайде, и корона досталась брату Дуффа Кеннету П.

Кеннет II правил с 971 по 995 г., однако этот период остается для историков чрезвычайно туманным, так как сохранившиеся шотландские хроники X века крайне немногословны. Историки обычно относят ко второму году его правления одно колоритное событие — знаменитую историю об английском короле Эдгаре, в лодке которого гребли восемь вассальных королей на реке Ди. Одним из гребцов был Кеннет И. Конечно, жалко расставаться с такой яркой картиной, но проследить ее эволюцию также представляется довольно любопытной задачей для исследователя исторических легенд. Первое упоминание о событиях, которые можно как-то связать с этим рассказом, появляется в проповеди Эльфрика, датируемой временем не намного позднее этого, где при описании замечательных чудес св. Свитина, современника Эдгара, он отмечает, что восемь королей gebugon to Eadgares wissunge. Это может означать как «склонились перед властью Эдгара», так и равным образом «приняли его совет». И поскольку Эдгар, советником которого был великий Дунстан, был человеком необыкновенного ума, вполне возможно, что многие его союзники привыкли высоко ценить его мнение. Если бы современник Эдгара Этельвард, отчет которого о славных делах Дома Кердика прерывается на повествовании 6 событиях следующего, 973 года, когда-нибудь слышал рассказ о «восьми гребцах», следовало бы ожидать, что он с радостью ухватился бы за эту историю. Однако, хотя он преуспел в возвеличивании Эдгара, похоже, о подобном происшествии ему ничего не было известно. В рукописи Англо-Саксонской Хроники, написанной в XI в., говорится, что Эдгар произвел смотр своему флоту в Лестере (вероятно, Честере — мы располагаем сведениями, что смотр состоялся именно там):

Это же известие повторяется в рукописи XII в. без каких-либо изменений. Но в том же XII в. Флоренс Вустерский, человек, знаменитый своим пылким воображением в той же степени, что и наш Эктор Бойс, повторил этот рассказ с собственными дополнениями, назвав королей subreguli, то есть вассалами, и увеличив их число до восьми. Он же в первый раз рассказывает сказку о восьми гребцах. Наряду с этим он упоминает о том, что флот Эдгара состоял из 3600 кораблей. Флоренс приводит список различных гребцов, который ярко свидетельствует о том, что ему было совершенно неизвестно, кто и где царствовал в те времена. Мы можем принять как единственно разумную интерпретацию всех этих рассказов то, что различные правители, среди которых, весьма возможно, был и Кеннет И, действительно нанесли визит Эдгару в Честере, чтобы договориться о совместных действиях против общего врага, и что они согласились с политическим курсом, предложенным английским королем. Смотр флота, предпринятый с целью оказать давление на союзников, возможно, включал в себя и нечто вроде морской прогулки, приукрашенной впоследствии народной молвой. Однако даже в таком изложении все это не больше чем предположение.

Еще один рассказ, также достаточно некритично принятый на веру историками, содержится в Хронике Сент-Олбэнса, в которой говорится, что Кеннет II выдвинул свои притязания на Лотиан, считая его наследственным фьефом шотландских королей, и в этом качестве получил его от Эдгара. Лотиан был английской территорией задолго до того, как объединение пиктов и скоттов в единое государство приблизило границы Шотландии к этой области. Индульф примерно за 10 лет до того, как якобы состоялась эта сделка, несомненно захватил северную часть Лотиана, однако на шотландском престоле сменятся еще три короля, прежде чем шотландцы появятся в Южном Лотиане и сын Кеннета II присоединит оставшиеся части провинции, передвинув шотландскую границу к Твиду.

Что касается менее мифических «подвигов и деяний» Кеннета, то на этот счет мы располагаем лишь самыми общими данными. Конечно же, он вел привычную войну с викингами, которая приблизительно за двести лет их походов стала совершенно естественным занятием. Примерно в конце предыдущего столетия Эйнар, сводный брат герцога Нормандии Рольфа, изгнал оркнейских викингов и стал ярлом этих островов. Его преемником стал его брат Торфинн Раскалыватель Черепов, который умер в начале царствования Кеннета, оставив пятерых сыновей. Их домашние дела были осложнены действиями прекрасной и беспринципной Рагнхильды, дочери Эйрика I Кровавой Секиры, выходившей замуж поочередно за трех из пяти братьев. Двум из них она принесла смерть. В конце концов ее третий муж, Льот, отвоевал ярлство у своего брата Скули и попытался расширить его границы на юг. Вследствие этого на крайнем севере произошла большая смута, окончившаяся победой норвежцев, но смертью самого Льота. Его племянник Лодвар разгромил войско Кеннета II, но был вынужден отступить. И в 995 г., последнем году правления Кеннета, Оркнейские острова были силой усмирены и крещены св. Олафом.

При короле Кеннете II в Ангусе произошли серьезные беспорядки, которые и свели его в могилу. Однако проследить причины и ход событий не представляется возможным. Фордун рассказывает длинную и сложную историю о том, как Кеннет II вызвал гражданскую войну, попытавшись изменить принцип престолонаследия в сторону первородства и передать престол своему сыну, позднее ставшему королем Малькольмом II, права которого, согласно действующему обычаю, уступали правам Константина, сына Колина, и Кеннета, сына Дуффа и родного племянника Кеннета И. Константин устроил заговор против короля при поддержке Финеллы (дочери мормаора Ангуса), сына которой казнил Кеннет И. И Финелла убила шотландского короля неким способом, подходившим скорее для фантастического мира позднесредневекового рыцарского романа. Местная легенда превратила эту женщину в ведьму, которая могла ходить по верхушкам деревьев, но у рассказа Фордуна есть и реальные основания. В Хронике шотландских королей говорится, что Кеннет II был убит своими же людьми в Феттер-кайрне из-за предательства Финуэлы (дочери Кунтара или Коннахара, ярла Ангуса), сына которой король осудил на смерть. Есть ли какая-то связь между этими событиями и попытками изменить порядок наследования, не вполне ясно. Определенно можно сказать только то, что именно с этого времени начались длительные споры о правах на королевский трон, иногда приобретавшие чрезвычайно острый и опасный характер, а неопределенность в принципах наследия продолжалась еще 200 лет и в конце концов послужила одной из причин начала Трехсотлетней войны.

Теперь же престол унаследовал Константин III, но ему пришлось заплатить за это дорогой ценой. Он был убит через 18 месяцев в Гленалмонде своим соперником — сыном Дуффа Кеннетом, который сел на престол под именем Кеннета III и, в свою очередь, был убит восемь лет спустя (в 1005 г.) третьим претендентом, сыном Кеннета II Малькольмом. Ситуация с порядком наследования престола стала настолько спорной, что зачастую дело доходило до парадоксов. Корона побывала на головах всех потомков Константина I и Аэда. Ветвь Аэда прервалась на Константине III, но на престоле продолжалось чередование представителей рода Малькольма I, только теперь это были линии Дуффа и Кеннета П. Согласно этому принципу, наследником последнего короля, Кеннета III, должен был стать Малькольм. Однако если сам Малькольм II выступал за принцип первородства (и пытался назначить себе преемника в соответствии с этим принципом), то законным наследником был вовсе не он, а сын Кеннета III — Боеде. Создалось положение, грозившее разразиться бурей. И на самом деле, оно положило начало долгому конфликту.

Первые годы правления Малькольма II были отмечены неудачной внешней войной. Финдлаек Морейский, брат и преемник мормаора Маелбригде, потерпевшего поражение от Льота Оркнейского, вызвал на бой Сигурда Лодварсона, племянника и преемника Льота. Сигурд согласился и, сражаясь под волшебным знаменем с черным вороном, которое вышила его мать, одержал победу. Малькольм II заключил с Сигурдом мир и отдал ему в жены младшую из трех своих дочерей. От этого союза родился Торфинн Сигурдсон, Торфинн «Круга Земного», унаследовавший от своего отца власть над Оркнейскими островами после гибели Сигурда в битве при Клонтар-фе в 1014 г. и тем самым предоставивший своему деду, королю Шотландии, определенный контроль над утерянными северными провинциями.

Впрочем, основные военные действия Малькольм II вел с Англией. И хотя за время этой войны произошла одна из трех важнейших побед в шотландской истории, началась она с катастрофы. Как мы уже говорили, Индульф захватил часть Нортумбрии, богатую земледельческую область к северу от Пентлендса. Малькольм же захотел присоединить и земли, лежавшие южнее и восточнее, не менее плодородную область Мерс. Вскоре для этого представилась благоприятная возможность. При Этельреде II, младшем сыне Эдгара, известном также по горькому каламбуру как Этельред Унред, Мерсия, которую Эдгар полностью контролировал, предприняла попытку вернуть себе былую независимость. Возникшими в результате этого раздорами воспользовались датчане, хлынувшие в страну. От них пришлось откупиться, выплатив дань, получившую название «Данегельд». Однако, естественно, эта дань еще больше раздразнила викингов, и в 90-х гг. X в. они во главе с Олафом Норвежским и Свендом Вилобородым, королем Дании, вновь напали на Англию. Этельред II снова откупился от них. Затем в 1002 г. он предпринял всеобщее избиение, вероломно напав на датских поселенцев. Это средство оказалось еще менее действенным. В числе прочих была убита Гуннхйльда, сестра Свенда, и в течение следующих четырех лет (в этот же период на шотландский престол взошел Малькольм II) ее брат в отмщение заливал кровью всю Южную Англию. Малькольм II решил поудить рыбку в мутной воде, в 1006 г. напал на Нортумбрию, но не дойдя до Дарема, потерпел поражение от Ухтреда, сына Вальтеофа, ярла этой провинции, принявшегося украшать город фризом из голов шотландцев, чисто вымытых, опрятно причесанных и насаженных на частокол. (Четыре женщины, заботившиеся об их внешнем виде, получили по корове за свою «славную» работу.) Датские нападения не прекращались, и в 1013 г. Этельред бежал за море ко двору своего шурина Ричарда Нормандского, правнука Рольфа. Свенд был провозглашен королем Англии, но почти сразу же скончался. Этельред II вернулся на престол и, так и не вынеся никаких уроков из своего прежнего опыта, устроил новую резню датчан. Вскоре после этого он скончался, тем самым избежав более страшной участи — мести Кнута, сына Свенда, который высадился в Англии в 1015 г. и вынудил сына Этельреда И, Эдмунда Отважного, разделить с ним королевскую власть.

Затем Эдмунд скончался, его маленький сын был для безопасности отправлен за море, к венгерскому двору, что впоследствии нашло свое отражение в шотландской истории. Кнут женился на вдове Этельреда Эмме Нормандской и был формально провозглашен королем Англии. Младшие сыновья Этельреда, Альфред и Эдуард, бежали к своему дяде в Нормандию, что позднее также сыграло ключевую роль в истории Англии и сказалось на развитии событий в Шотландии.

Кнут достиг положения могущественнейшего государя Европы, уступая лишь императору Генриху И. Он присоединил к Дании Швецию и Норвегию, а затем и Англию, вновь сплотив под своей властью все ее многочисленные княжества, и на сей раз навсегда. Он притязал на сюзеренитет над Ирландией и Уэльсом, хотя в действительности притязания эти были совершенно беспочвенны: в Ирландии он потерпел крупное поражение. Несмотря на ряд политических убийств, с помощью которых Кнут укреплял свои позиции, он оказался справедливым и способным правителем, восстановившим в Англии гражданский мир.

В 1018 г. Малькольм II бросил новой власти вызов. Он вновь напал на Англию и под Каремом на Твиде нанес Эдульфу Куделю, брату Ухтреда, поражение столь сокрушительное, что «погибло почти все население от Тиса до Твида, со всеми благородными людьми» (a flumine Tesa usque Tweedam populus … репе totus cum natu maioribus suis interiit), а Северная Англия очутилась в таком хаосе, что когда от удара скончался епископ Да-ремский, его преемник был назначен лишь по прошествии 3 лет. Эта битва была одним из важнейших сражений в шотландской истории. Северная Нортумбрия, от установленной Индульфом границы по Пентлендсу до Твида, попала под власть шотландских королей и осталась частью Шотландии. Кнуту так и не удалось вернуть эти земли английской короне.

Судя по всему, со времени этих событий прошло 13 лет, прежде чем Кнут предпринял первую попытку отвоевать утраченные территории. В 1031 г. он напал на владения Малькольма II, но, к сожалению, нам почти ничего не известно о том, как развивались события. Определенно нам известно только одно: между королями был заключен мир. Поздние английские историки заявляют, что Кнут стал верховным сюзереном Шотландии, но они не могут предложить никакого объяснения, почему в таком случае большая провинция Лотиан, богатейшая часть Нортумбрии, осталась в руках шотландцев, а мы знаем, что так оно и было. Франк Ро-дульф Глабер, современник этих событий и совершенно нейтральное лицо, сообщает, что Кнут предпринимал энергичные попытки присоединить Шотландию к своим громадным владениям, но все они потерпели провал. Чтобы дополнить картину, скажем, что Глабер приписывал неудачи Кнута ревностному христианству Малькольма, но хотя он, вероятно, и ошибался в определении причин, скорее всего, он совершенно точно передавал факты. Ирландские хронисты, сообщая о смерти Малькольма, случившейся через 3 года после этой войны, называют его «господином и отцом запада»; а в Хрониках шотландских королей, завершенных на протяжении жизни следующего поколения, он именуется «самым победоносным королем». Такой эпитет вряд ли был бы включен даже в самый одиозный некролог, если бы почивший совсем недавно дал клятву верности другому королю. В Хронике Мелроза ничего не говорится о подчинении, ни словом об этом не упоминает и Флоренс Вустерский, который сделал бы это с большой радостью. Впрочем, в любом случае все это не более чем второстепенные детали. Важен тот факт, во многом определивший будущую судьбу Шотландии, что долина Твида, Тевиотдейл, Эттрик и Мерс, а также еще не присоединенная часть Лотиана были включены при Малькольме II в состав Шотландского королевства. Юго-Восточный Лоуленд попал под власть шотландской короны, даже если на тот момент еще и не полностью влился в состав Шотландии.

На самом деле Малькольм II подчинил своей власти и Юго-Западный Лоуленд. Эоган, его союзник в битве при Кареме, был убит в 1018 г., вскоре после сражения. С его смертью прервалась линия Дональда, сына Аэда и внука Кеннета I Мак-Альпина. Малькольм, очевидно мирным путем, принудил бриттов признать своим королем другого князя из династии Кеннета Мак-Альпина — своего собственного внука Дункана, сына своей старшей дочери Веток от Кринана, аббата Данкелда. Дункан I стал королем Стратклайда, и Малькольм II, у которого не было своих сыновей, решил, что тот должен объединить под своей властью оба королевства, назначив Дункана своим наследником. Впрочем, выполнить это решение было не так-то просто. По обычаю, после смерти Малькольма II престол должен был перейти к роду его двоюродного брата и предшественника Кеннета III. Когда Малькольм решил передать престол Дункану, сына Кеннета III, Боеде, уже не было в живых, но он оставил сына, имя которого нам неизвестно, и дочь Груох. Малькольм приказал убить претендента, но у Кеннета были потомки мужского пола, так как Груох вышла замуж за Гиллекомгана, мормаора Морея, от которого родила сына Лулаха. И все-таки Лулах был маленьким ребенком, а его отец погиб в какой-то внутрисемейной распре, так что ни у него, ни у его матери не было могущественного защитника, который мог бы возвести Лулаха на престол. Поэтому желание Малькольма I исполнилось. После его смерти в 1034 г. королем Шотландии стал его внук Дункан I, уже носивший корону Стратклайда. Его королевство, южная граница которого еще только 30 лет назад проходила по Форту и Пентлендским холмам, теперь раскинулось до залива Солуэй и реки Твид. Так возникла современная Шотландия, хотя ее очертания еще не полностью совпадали с нашими представлениями, так как Стратклайд все еще включал в себя земли южнее Сарка, а норвежцы владели самыми северными провинциями и обширными территориями на западе — Кейтнессом, Сазерлендом и Островами, а также большей частью Аргайла, первоначальной области поселения основателей Шотландского государства. И несмотря на все это, отныне, начиная с правления Дункана I, мы имеем полное основание отождествлять его королевство с современной Шотландией. И если Кеннет Мак-Альпин первым объединил под своей властью два королевства из числа пяти государств, заложивших основы современной Шотландии, а Индульф внес свой вклад, перенеся столицу туда, где она находится по сей день, то Малькольм II присоединил земли к югу от Форта. И все-таки потребовалось еще чуть более двух столетий, прежде чем шотландская корона вернула себе утраченные северные и западные области.

 

ГЛАВА VIII

СЕВЕР И ЗАПАД МАИ ЮГ И ВОСТОК

1034–1093 гг

В следующие 50 лет существенное влияние на историю Шотландии оказали два фактора. Первым можно назвать династические распри, повторявшиеся трижды за последующие три царствования, которые в конечном итоге привели к установлению принципа первородства при наследовании престола среди потомков Малькольма П. Впрочем, еще очень долгое время этот принцип служил причиной ожесточенных споров. Вторым важнейшим фактором явилась постановка вопроса, которому суждено было повлиять на всю будущую историю Шотландии: будет ли страна в своей культурной и политической жизни, в период подъема духовной и интеллектуальной деятельности, ориентироваться, как прежде, на Ирландию и Скандинавию, или на Францию и в целом на континентальную Европу? Оба этих фактора в действительности тесно связаны друг с другом, ибо если бы династический вопрос был разрешен каким-либо иным образом, то же случилось бы и с вопросом о внешних ориентирах.

Малькольм II был последним королем, унаследовавшим трон по прямой мужской линии от Кеннета Мак-Альпина. Из потомков Малькольма I линия Дуффа (старшего сына) закончилась на его правнучке Груох. Род Кеннета II прервался на трех его внучках, дочерях Малькольма П. У каждой из них был сын. Груох, как мы уже говорили, вышла замуж за Гиллекомгана, мормаора Морея, а отпрыском этого союза стал их сын Лулах. Беток, старшая дочь Малькольма II, стала женой Кринана, аббата Данкелда, и родила от него Дункана, короля Стратклайда, затем севшего на шотландский престол под именем Дункана I. На ее сестре Донаде женился Финдлаек, мормаор Морея и дядя Гиллекомгана. Их сыном был Маелбета, которого, благодаря Шекспиру, все мы знаем под именем Макбет. Даже принимая во внимание тот факт, что Тор-финн Сигурдсон, ярл Оркнеев, сын третьей дочери Малькольма II, не имел никаких шансов на шотландскую корону, в королевском роду все равно были посеяны семена конфликта, ибо Груох находилась в кровной вражде с королем Малькольмом из-за убийства ее брата. Когда же Малькольм умер, а убийство еще не было отмщено, вражда перешла на его наследника Дункана I. Даже если оставить в стороне кровную месть, все равно существовала еще одна предпосылка для смуты, ибо по принципу первородства, провозглашенному самим Малькольмом, а также по привычной практике чередования на престоле представителей двух ветвей королевского рода, самыми законными правами на корону обладал сын Груох — Лулах.

Однако, по-видимому, Лулах еще не вышел из детского возраста и при этом никогда не отличался большим умом, за что позднее и получил прозвище Лулах Дурак. Поэтому Дункан I вступил в свои права наследования, не встретив каких-либо препятствий. Но овдовевшая Груох во второй раз сочеталась браком с двоюродным братом своего первого мужа Маелбетой, который был также двоюродным братом Дункана I по материнской линии и по праву должен был стать его наследником. Маелбета, пользуясь современной терминологией, теперь «вел» вражду своей жены и пасынка. Он был человеком энергичным и смелым. Поэтому правление Дункана началось со зловещих предзнаменований, тем более что он лишился возможного союзника в лице своего двоюродного брата Торфинна Оркнейского, предательски напав на его земли и развязав войну, которая, впрочем, не принесла ему никаких успехов. Одновременно Дункан попытался воевать с Англией. Кнут умер в 1035 г., а его убогие сыновья воевали друг с другом и со старшим сыном Этельреда Альфредом. И Дункан, и Альфред потерпели неудачи. В 1040 г., на шестой год царствования Дункана, Маелбета отомстил за брата своей жены наследнику его убийцы. Дункан, по-видимому, не был убит в Глэмисе или Инвернессе, а погиб в битве при Ботгованане. И Маелбета надел на себя шотландскую корону, выступив в роли гаранта мира и защитника своего молодого пасынка, и был принят знатью и народом, так как единственным другим взрослым претендентом на престол был Торфинн Оркнейский.

Впрочем, Дункан I оставил двух маленьких сыновей, Малькольма и Дональда. Их матерью, судя по всему, была англичанка из благородного дома ярлов Нортум-брии — внучка сестры Кнута Астрид и племянница короля Дании Свенда. Поэтому дети, вероятно, были увезены на родину своей матери, которой правил тогда младший сын Кнута Гартакнут. На долгое время они исчезают из нашего поля зрения. В 1042 г. Гартакнут умер от пьянства. Англичанам надоела эта странная династия. Сын Эдмунда Отважного — то есть законный наследник из Дома Кердика — находился слишком далеко: при венгерском дворе, но зато под рукой, при дворе нормандском, оказался его дядя Эдуард. Эдуард был наполовину норманном по крови и полностью норманном по воспитанию и наклонностям, а характер его больше подходил священнику, чем мирянину: этот английский принц был гораздо более набожным, чем большинство священников, но он был рассудителен, справедлив, отличался праведной жизнью, и англичане с радостью призвали его на престол. Вполне возможно, что именно он предоставил убежище двум маленьким шотландским принцам, ибо когда-то сам испытал тяготы изгнания, и если они на самом деле воспитывались при его дворе, то у них была прекрасная возможность познакомиться с норманнской культурой, которая к тому моменту была уже гораздо ближе к французской, чем к скандинавской.

Конечно же, Маелбета должен был опасаться ответной мести со стороны детей своей жертвы, но они были еще очень молоды. Их дед Кринан попытался свергнуть Маелбету и потерпел неудачу: узурпатор правил целых 17 лет. Мы располагаем крайне скудными сведениями о его царствовании, но, похоже, он был хорошим королем. По-видимому, он совершил паломничество в Рим: мы знаем, что в Вечном Городе он раздавал беднякам богатые дары. Кажется, он поддерживал дружественные отношения с Нормандией: когда в 1054 г. в результате антинорманнского дворцового переворота норманны, фавориты Эдуарда, были изгнаны из страны, Маелбета приютил их у себя, в результате чего Сивард, шурин покойного короля Дункана, напал на его королевство и разгромил его войска. Тем не менее Бирнамский лес не двинулся на Дунсинан, ибо Маелбета правил после этого еще 3 года. В 1057 г. сын Дункана Малькольм, воспользовавшись поддержкой шотландцев, имена и положение которых сейчас невозможно установить, напал на Маелбету и убил его у Лумфанана в долине реки Ди. Лулах заявил о своих притязаниях на трон и номинально правил страной одну зиму. Затем он также был убит у Эсси в Стратбоги, оставив маленького сына Маелс-нехтайна и дочь, которой суждено было стать родоначальницей очень беспокойного потомства.

Больше права Малькольма никто не оспаривал, и его 36-летнее правление явилось одним из важнейших периодов в истории Шотландии, ибо именно тогда начался процесс, в результате которого на протяжении правления четырех его сыновей Шотландия стала европейской страной.

Этому процессу переориентации часто дается неправильная оценка, потому что он не получил адекватного понимания со стороны исследователей. Согласно общепринятой формулировке, это был просто конфликт местных идей и местной культуры с английскими. Рассматривать события с такой точки зрения — значит увидеть их в ложной перспективе и к тому же странным образом игнорировать саму английскую историю. Не подлежит сомнению, что множество новых идей проникло в Шотландию через Англию, так как Англия в эпоху раннего Средневековья служила естественным мостом между Шотландией и континентальной Европой. Однако культура Англии в эпоху развитого Средневековья вовсе не была английской. И в политическом, и в культурном отношении Англия была тогда французской. Тот слой населения, что дал Англии ее законы и обычаи, говорил по-французски, думал по-французски, принес с собой из Франции свою ученость, свою письменность, свое искусство, всю свою политическую и социальную систему и образ мышления. Конечно, английская Англия сохранилась, но она была лишена права политического или художественного голоса. Она сохранила свой язык и — по большей части благодаря именно этому — значительную долю национального самосознания. Со временем, когда разрушатся тесные связи с Францией, Англия ассимилирует своих завоевателей. Но это произойдет гораздо позже. На протяжении еще приблизительно 100 лет после даты, на которой заканчивается наша книга, языками английских школ были французский и латинский. Остатки же английской культуры выжили только за пределами Англии — в Шотландии, в тех провинциях, которые прадед Малькольма III отвоевал у Англии и сделал нашим Юго-Восточным Лоулендом. Влияние этих провинций было довольно заметным, но пока еще непродолжительным. Английский не получил статуса официального языка в Шотландии, пока не добился его в своей родной стране. Если шотландские государственные бумаги XIII в., даже направлявшиеся в Норвегию, иногда писались на французском, то древнейший дошедший до нас документ на английском языке датируется 1318 г. и является всего лишь переводом с латыни. На коронации в 1249 г. королевская клятва переводилась с латыни на французский. Французский был языком повседневного общения при дворе, отчасти благодаря тому, что он обладал почти таким же статусом языка межнационального общения, как и латынь, а отчасти, может быть, из-за того, что с 1100 по 1363 г. французский был родным языком всех шотландских королев — Сибиллы, Мод, Эрменгарды, Жанны, Марии, Маргариты, Йолетты, Елизаветы и вновь Жанны. Три последние, хотя и происходили из шотландских семейств, также пользовались французским наряду с гэльским языком своих родных мест.

Чтобы понять ту эпоху, мы должны увидеть в Шотландии взаимодействие и столкновение тенденций, общих для всей Европы: консолидации, централизации, создания строгой социальной структуры, а в этих рамках — новый расцвет учености и духовности. Мы видели, что к концу VIII в. уже появились первые ростки культурного возрождения. Но их уничтожили набеги викингов, а в Южной Европе — сарацин, добравшихся в 732 г. до самой Луары и прочно закрепившихся в Испании. Мусульмане оставались непрестанной угрозой, которая через несколько лет после смерти Карла Великого нависла и над Римом, и над Константинополем. Германию опустошали славяне, венгры угрожали и Германии, и Италии. Рассыпалась созданная Карлом Великим структура, а Ирландия, светоч Запада, к 900 г. лежала в руинах.

Но и в этой труднейшей ситуации нашлись люди, продолжавшие бороться, как Сиагрий, или Бонифаций, или король Артур четыре столетия назад. Среди этих людей мы можем назвать и нескольких королей из династии Мак-Альпинов. Люди, сражавшиеся против значительно превосходящих сил, могли потерпеть поражение, и часто так оно и происходило. Но именно они заронили искру надежды в сердца тех, кто последовал за ними. К X в. по всему западному христианскому миру началась организация сопротивления. (Восточная Римская империя, лишенная многих владений, но никогда не сваливавшаяся в пучину хаоса, была достаточно спокойной и самой цивилизованной частью Европы.) Начала принимать определенные очертания феодальная система, система общественной и военной организации (в ту эпоху это были синонимы), основанная на единственном сохранившемся от прежней организации элементе — семье. Следует отметить, что на латыни X в. слово patria вовсе не означает обширную территорию вроде страны или даже области, оно означает семью или род. Семьи владели своими землями, небольшие семьи требовали у более крупных предоставлять им защиту в своей крепости, служившей укрытием от грабителей, а за защиту они платили, неся гарнизонную службу, хотя владелец замка нанимал и постоянный гарнизон, наделяя его членов земельными участками из своих владений. Социальными единицами на континенте были (в отличие от привычного нам клана родичей, происходящих от общего предка) сам замок и окрестное население, семья владельца замка и его сторонники, расселенные на его землях. Впрочем, этот социум был наследником римской традиции paterfamilias. В данном случае под familia понималась социальная еде-ница, которая включала как родичей, так и клиентов. Эти отдельные маленькие patriae разрастались. Когда владелец замка становился могущественным, все большее число людей вступало с ним в вассальные отношения, принося ему «оммаж». Сфера его влияния расширялась, и одного замка было уже мало. Его «люди» строили другие замки, но они все еще находились на земле их господина и были обязаны служить ему, так же как гарнизоны из их собственных «людей» служили им самим. Таким образом, система развивалась и вглубь и вширь, пока процесс субфеодализации не охватил все формы: от крупных фьефов, провинций империи, до маленьких городков-крепостей с одной деревней. Сеть феодальных владений ширилась, а феодальные отношения были закреплены сначала обычаем, а затем и законами. Со временем все люди, живущие на земле, оказались связаными этими отношениями, а выражение «человек без господина» стало синонимом разбойника. Господин А держал X за службу другому господину В, который держал X, Y и Z за службу своему господину С, и так далее. В свою очередь, господин был обязан защищать своих вассалов. То есть обязательства были взаимными, и это следует помнить, ибо об этом очень часто забывают историки, хотя сами вассалы очень хорошо помнили об этом, и когда они считали, что их права нарушены, то незамедлительно переходили на службу к другому господину, имея на это полное моральное право.

Нужно запомнить одну вещь. Сеть взаимных обязательств, теоретически связывавших всех мирян, начиная с самого императора, основывалась на владении землей и защите земельных владений. Клан создавался из поселенцев-захватчиков; в сущности, это была связь по общности происхождения. Фьеф возник из гарнизонов, созданных для защиты от захватчиков. А после того как была выполнена эта первичная цель, фьеф со своей четкой и ясной стуктурой показался чрезвычайно удобным устройством для той в высшей степени логической точки зрения, которая доминировала в средневековом мышлении, а тесная связь социальной единицы с владением четко очерченным участком земли во многом подготовила человеческое воображение к восприятию того понятия, которое мы называем национальностью.

И эта военная система работала. Она держала на расстоянии викингов и сарацин или, как произошло в главной континентальной колонии норманнов, ассимилировала их, хотя норманны и наложили на нее свой характерный отпечаток. Благодаря своей потрясающей адаптивной способности они переняли эту систему в тот же период, когда Нормандия приняла французскую культуру, но переняли ее как уже нечто данное. Поэтому, тогда как во Франции и в Германии феодальные отношения зарождались в нижних слоях общества, в Нормандии, как позднее в норманнской Англии, они были насаждены сверху и с самого начала разом охватили все государственное устройство.

К середине XI в. эта система стабилизировала социальную структуру в большей части континентальной Европы, и хотя эта стабилизация носила характер скорее относительный, чем абсолютный, она дала возможность возродиться Церкви. К тому моменту Церковь оказалась в очень тяжелом положении: в хаосе нашествий ее духовные функции секуляризировались, ее владения передавались тем людям, которые могли обеспечить им наиболее эффективную защиту, а не тем, кто мог наилучшим образом их использовать, пока они не стали восприниматься как наследуемая собственность. И все же уже в 910 г. положение стало меняться: в этом году, Вильгельм, герцог Аквитанский, основал во французской Бургундии аббатство Клюни. Там во всей своей строгости и с новыми существенными дополнениями возродилось Правило св. Бенедикта. До того монастырь был одинокой изолированной единицей, зависимой (если он вообще был с кем-либо связан отношениями зависимости) только от местного епископа. Теперь же новые клю-нийские монастыри, которых вскоре стало очень много, связывались с первичным монастырем и образовывали сильную и обширную межнациональную организацию, подчинявшуюся только Папе и достаточно мощную, чтобы успешно противостоять любым, попыткам навязать им светский контроль. Клюни и его грандиозная сеть дочерних монастырей привлекали к себе лучшие умы эпохи. Они боролись с секуляризацией, слабостью и деградацией Церкви и вдохнули новую жизнь в представления о Божьем Граде — общине, живущей в мире, но не являющейся его частью, главой которой был не светский князь, а преемник апостола Петра. Тем не менее князья охотно оказывали им поддержку, ибо клюний-цы приносили с собой духовное возрождение и, как следствие, возрождение интеллектуальное. Император Генрих III (1039–1056 гг.) проявил себя ревностным сторонником этого движения, а в 1049 г. его двоюродный брат Бруно стал первым Папой-клюнийцем, приняв имя Льва IX. Он недолго восседал на папском престоле, но этот краткий период был очень важен. Лев IX считал (и имел для этого все основания), что светский контроль над духовными силами является корнем зла своего времени. Он боролся с глубоко проникшим в церковное тело ядом симонии, то есть покупкой и продажей церковных должностей; запретив духовным лицам вступать в брак (что вновь вошло между ними в обычай, несмотря на прежние запреты), он положил конец передаче должностей по наследству, а освободив священника от семейных уз, дал ему ту независимость, которую восхвалял апостол Павел.

Церковные реформы привели к великому возрождению учености. Снова ожили философия, законоведение, теология. Герберт, в 999 г. ставший первым французским Папой под именем Сильвестра II, прежде изучал в Испании мусульманскую науку, математику и астрономию. Арабская культура унаследовала греческие традиции, особенно традиции Аристотеля, книги которого были принесены в Сирию и Персию некоторыми ересиархами, изгнанными из Константинополя. К середине XI в. ломбардец Ланфранк и бургундец Ансельм принесли новую ученость в монастырь Бек в Нормандии, основанный в 1040 г., а от свечи Бека зажглись очаги в Кане, Руане, Жюмьеже, Фекампе, Авранше и Сен-Мишеле. В результате Нормандское герцогство стало научным светочем Севера. За возрождением наук последовало возрождение искусств, начавшееся с архитектуры. В Центральной Франции вскоре после 1100 г. зародился стиль, который мы называем норманнским или французским романским, стиль, характеризующийся использованием больших округлых сводов, округлой арки, поддерживаемой массивными колоннами, как в нефе аббатства Керк в Данфермлайне. В сущности, этот стиль своими истоками уходит в римскую и византийскую архитектуру, но и название «норманнский» не лишено оснований, так как норманны не только в совершенстве овладели этим стилем, но и добавили некоторые детали, демонстрирующие сильнейшее скандинавское влияние: переплетающийся орнамент, чрезвычайно сходный с кельтскими образцами, гротескные птичьи головы и зигзагообразные формы, напоминающие следы легкого бриза на спокойной поверхности моря. Возрождение переживали и ремесла, например, вышивка и металлообработка. Еще до 1000 г. во Франции появляются первые прекрасные образцы изделий из цветного стекла.

Широкомасштабное интеллектуальное и духовное возрождение, возрастающее чувство собственного достоинства и личной ответственности людей, занимающих четко определенное положение в организованном обществе, наложили свой отпечаток на все сферы светской жизни. Хотя это все еще была военная эпоха. Типичным свободным мирянином был солдат, а военное дело было не профессией, а насущной необходимостью. Церковь нуждалась в солдатах для своей собственной защиты, поэтому она гуманизировала и христианизировала военное призвание, поставив его себе на службу и прочно увязав его со своей структурой. Она сделала воина своим героем, защитником тех, кому она покровительствовала. Начало принимать четкие очертания понятие «рыцарство», а слово, изначально означавшее всего лишь «всадник», приобрело духовные коннотации: слово caballarius «всадник» перешло в chevalier «рыцарь» и стало означать воина, в идеале выполняющего функции «божественной полиции». Теперь мужчине недостаточно было храбро встречать опасность, которая в ту эпоху постоянно сопутствовала его жизни, или хранить верность своему господину и товарищам. Отныне он должен был верно служить тем, кто нуждался в его силе из-за своей слабости. Идеал благородного и почтительного поведения по отношению к женщине был запечатлен в скандинавских сагах, в кельтском эпосе, а в христианской литературе сходные требования были перенесены в сферу отношений человека и Церкви. С самого начала учтивость и лежащая в ее основе самодисциплина занимают высокое место в иерархии христианских добродетелей. Теперь они принимают новую окраску. Рыцарь был человеком, рожденным для особого призвания, к исполнению которого, впрочем, он мог приступить только после формального посвящения и после тяжелого периода послушания. От всех прочих людей его отделяли особые обряды, как были отделены от остальных людей священники или коронованные правители. Рыцарь наделялся определенными правами, которые, однако, подразумевали выполнение некоторых строгих обязательств, пренебрежение которыми налагало на рыцаря несмываемый позор. Кодекс, управлявший этими правами и обязанностями, со временем принял исключительно внешний и поверхностный характер, но даже после завершения этого процесса подлинный дух рыцарства был увековечен в лучших творениях нашей цивилизации. В эпоху своего расцвета рыцарство было могучей и великой идеей. Мы можем допустить, что его идеалы очень редко полностью проводились в жизнь, но их постоянное присутствие в устоях и символизме жизни непрестанно напоминало порядочному человеку о его обязанностях и ответственности, о достоинстве, которое он не должен был уронить.

Среди рыцарских идеалов заметное место занимали представления об отношениях между мужчинами и женщинами, а в особенности между мужчиной и одной женщиной, женщиной и одним мужчиной — о куртуазной любви [53]Куртуазная любовь обычно считается вежливой любовью. Однако слово «куртуазная», подразумевающее высочайшую степень учтивости, гораздо точнее передает истинный дух этого понятия, хотя словом «вежливая» можно было бы охарактеризовать его поздние искажения.
, превозносившей благородство, самоконтроль и верность и превращавшей даму в главного вдохновителя рыцарских подвигов и хранительницу его чести. Правда, в классе, браки внутри которого часто совершались в детском возрасте для ратификации передачи земельных владений, этот идеал выродился в искусственную условность, которая могла быть лишь украшением разврата; но ее сутью были реальные и истинные чувства, ставшие новой ступенью в человеческой эволюции. Из них возникло новое искусство. Примерно к 1100 г. в Южной Франции появилась поэтическая школа, выражавшая эти идеалы и распространившая их по всей Европе. Присущая ей сложность форм, тонкий анализ чувств родились не в среде профессиональных поэтов, а среди настоящих солдат и политиков, причем влияние этой школы можно проследить на протяжении нескольких столетий.

Во всем обществе, по мере того как стабилизировалась его структура и возрождалась цивилизация, реакция на предшествовавший хаос выразилась в стремлении к порядку, определенности, четкости. Мы склонны считать Средневековье эпохой неясной и пестрой вычурности, скорее чувственной, чем рациональной. Действительно, в ней присутствовали яркие краски, люди тогда любили изящество, красоту и торжественные поступки. Но ни одна другая эпоха не демонстрирует такого стремления к системе. Вовсе не случайно, что ранние готические сооружения чрезвычайно прагматичны. Отсюда идет тенденция разумно организовывать все, включая общество. Человек занимал строго определенное место в социальной группе, занимавшей свое определенное место в социальном порядке. Монастыри, торговые гильдии, привилегированные замки, университеты, рыцарские ордена — все они являются образцами таких групп. Отныне двумя основными системами, подчинившими себе все остальные, стали церковная структура и феодальная военно-политическая организация. Первая стремилась охватить целиком всю духовную жизнь человека, вторая — по крайней мере очертить материальную сферу. Однако, как показала история Шотландии, на практике очень сложно отделить Богово от кесарева, и столкновение двух этих организаций стало неизбежным с того самого момента, как они определили свои границы. Так оно и случилось, и этот конфликт, распространившийся во всей Европе, не только определил историческое развитие европейских стран в конце XI в., но и оставался на переднем плане в течение двух последующих столетий. Sacerdotium, духовная власть, притязала на верховенство над regnum, властью мирской и преходящей. Из аббатства Клюни вышел монах Хильдебранд, для которого император, как Яков VI для Мелвилла, был «простым вассалом Господа». И действительно, его теория взаимоотношений между духовной и светской властью полностью соответствовала представлениям, которые последовательно защищали в Шотландии Мелвилл, Хендерсон, Кант, Ричард Камерон и Ренвик. Совершенно точное выражение она нашла в словах Мелвилла, обращенных к Якову VI в 1596 г.:

«В Шотландии два короля и два королевства; есть Иисус Христос и его королевство Церкви, подданным которого является король Яков VI, и этого королевства он не король, не лорд, а слуга. И те, кого Христос призвал и поставил надзирать над Церковью и управлять Своим духовным царством, получили от Него в достатке сил и власти для этого… над которыми не стоит ни один христианский король или принц».

Мы уже видели, что император Генрих III поддержал клюнийскую реформу. Он был одним из величайших императоров за всю историю Священной Римской империи, подчинил себе Польшу, Чехию и Венгрию и участвовал в реформировании папства, взяв за основу (под влиянием своей жены-француженки) новые — клюнийские — идеалы. Он умер в 1056 г., незадолго до того, как Малькольм III отвоевал королевство своего отца, а папскую тиару продолжал носить двоюродный брат Генриха III — Лев IX. Лев был клюнийцем и привез с собой из Клюни монаха по имени Хильдебранд, сына плотника. В 1073 г. этот Хильдебранд стал Папой Григорием VII, и через три года при поддержке клюнийско-го ордена он бросил вызов императорской власти, принудив императора преклонить колени на снегу у стен Каноссы.

Предметом спора было право инвеституры. Церковные владения, принадлежавшие тому или иному церковному институту, превратились во фьефы, зачастую очень богатые и могущественные. Управляли этими фьефами, как правило, миряне, стремившиеся установить над своим вассалом привычные права — среди прочего право передавать фьеф своему кандидату, который поддерживал бы их в любой распре с соседями. Итогом стало грандиозное распространение симонии: самые высокие церковные чины со всеми их владениями переходили в руки кандидата, не отмеченного высокими личными достоинствами, а предложившего наивысшую цену. Григорий VII, вслед за Львом IX, видел Церковь в свете имперских традиций как единую транснациональную организацию, руководящую духовной жизнью всего христианского мира. В Римской империи дело обстояло именно так, но в процессе объединения социальных групп и земель в рамках феодальной системы начали формироваться отдельные нации, которые к этому моменту развивались уже не как сообщества внутри более крупных государственных образований, а как автономные единицы. В христианском Риме, даже при Карле Великом, Церковь представляла собой духовный аспект Государства. Теперь же существовало определенное количество отдельных государств, часто враждовавших между собой, и Церковь служила для них единственным связующим началом и единственной нейтральной силой и третейской инстанцией. Церковь, взятая в своей целостности, обладала хорошими теоретическими предпосылками для того, чтобы установить свой верховный контроль над всеми осколками Римской империи.

Однако существовали предпосылки и к иному развитию событий. Церковь была крупнейшим землевладельцем христианского мира. Если королевства были составляющими частями Церкви, то церковные фьефы были частью этих королевств, и зачастую могущественной и влиятельной частью. Назначение глав огромных фье-фов силой, стоящей вне государственных рамок, нарушало всю систему феодальных отношений, препятствовало, так сказать, круговороту власти в природе. В 1075 г. Папа Григорий VII запретил всем лицам, имеющим духовный сан, принимать инвеституру из рук светских властей. Генрих IV оказал Папе открытое сопротивление и, как мы знаем, потерпел поражение, однако споры и распри не утихали до Вормсского конкордата, подписанного в 1122 г., когда император отказался от притязаний самолично назначать епископов и наделять их кольцом и посохом, а Папа признал, что они не имеют права вступать во свои владения, пока светские господа не согласятся принять их. Хотя сам спор об инвеституре был уже разрешен, вражда между Папами и императорами продолжалась до смерти Фридриха II в 1250 г., когда умерла давнишняя мечта о транснациональной империи.

Все эти факторы: феодализм, рыцарство, клюнийская реформа, спор об инвеституре, возрастающее национальное самосознание, интеллектуальное и духовное возрождение — отчетливо проявились в своей совокупности и наиболее ясно и определенно сформировались в конце XI в., во времена правления Малькольма III. И все они по мере своего развития тем или иным образом отразились на судьбах Шотландии. Мы проследим их влияние в следующих главах.

Когда Малькольм III вступил на шотландский престол, он был еще молодым и очень деятельным человеком — вероятно, ему не было и тридцати. Мы очень мало знаем о его личных достоинствах за исключением того, что он был прекрасным воином и преданным любовником, заботился о благополучии своего королевства и был прирожденным лидером. Это его качество проявилось в истории, которую его младший сын рассказал Айлреду. Малкольм узнал, что один из шотландских вельмож замыслил его убить, и, сохранив это в тайне, пригласил убийцу на охоту. Там, отведя его в сторону, так что никто не мог их видеть, он обратился к вельможе: «Так ты, значит, желаешь моей смерти? Рыцарь едва ли воспользуется ножом или ядом. Теперь мы одни. Давай сразимся». Убийца пал к его ногам, поклялся в верности и в дальнейшем сдержал свое слово. Малькольм никому об этом не рассказывал, пока в старости не открыл эту историю своему сыну.

Нам ничего не известно о первых годах правления Малькольма III. Мы можем предположить, что молодой король направлял все усилия на укрепление своих позиций, как прибегая к насилию, так и используя личное обаяние. Первые события, о которых мы имеем точные сведения, явились отголосками процессов, происходивших в Англии, в бурные дела которой Малькольму суждено было вмешиваться всю свою жизнь. Сложная ситуация, сложившаяся в Англии, была настолько переплетена с внешней политикой и даже семейными проблемами следующего поколения правителей обеих стран, что нам кажется разумным чуть подробнее остановиться на ее описании. В то время начинали происходить события, в результате которых за три столетия Англия стала французским королевством или, заимствуя современное индийское выражение, королевством под французским владычеством, местное население которого было гораздо менее сплоченным и принимало участие в государственном управлении в гораздо меньшей степени, чем местное население Индии в наше время. Корни этого процесса лежали в возникновении Нормандии. Ко времени вступления Малькольма III на шотландский престол это герцогство обрело фактическую независимость. Оно обладало небольшой территорией, но огромным военным потенциалом, и располагалось между Францией, разделенной на враждующие фьефы и управляемой королем, практически неспособным их контролировать, и Англией, мучительно оправляющейся от последствий датского завоевания. К тому же Нормандия была уже франкоязычной областью и интеллектуальным центром Севера, ибо смешанное франко-норманнское население продемонстрировало необычайную способность к усвоению не только материальной культуры, но и к впитыванию политических и культурных представлений своего окружения. Не менее замечательным было их умение приспосабливать вещи и идеи для своих целей и самим приспосабливаться к данной обстановке и данному месту. Подобно своим предкам, которые вышли из Скандинавии, они, в свою очередь, покинули Нормандию в поисках богатства. К началу XI в. норманнские искатели приключений основывали города даже в Италии. В 1030-е гг. один из двенадцати сыновей бедного рыцаря из Кутанса отправился в поход с отрядом в тринадцать человек и основал государство, которое стало герцогством Капуи и Апулии, а к 1127 г. превратилось в Королевство Обеих Сицилии. Норманнские авантюристы имели такую же сомнительную славу по всей Европе, как и шотландцы в эпоху позднего Средневековья или в период религиозных войн. Если столь активными были подданные нормандского герцога, то было бы очень странно, если бы менее амбициозным оказался сам герцог, отец которого вынудил подчиниться Бретань и расширил территорию герцогства до Парижа. И безусловно, он вынашивал грандиозные замыслы, тем более что уже был самым могущественным человеком Франции.

Герцог Вильгельм поддерживал очень тесные отношения с Англией. Его двоюродная бабка Эмма была женой двух английских королей: сакса Этельреда и его победителя — датчанина Кнута. Сестра Кнута Астрид была женой его отца, что, вполне возможно, способствовало привлечению сына ее соперницы на сторону саксов. Эдуард, сын Эммы от Этельреда, в 1042 г. стал королем Англии — путем выборов, а не по праву наследования, ибо был еще жив сын его старшего брата, находившийся при венгерском дворе, женившийся и уже имевший трех детей, в том числе мальчика. А Эдуард не просто воспитывался в Нормандии — он был наполовину норманном по крови и пристрастиям. Он был ученым и покровителем искусств и намного лучше чувствовал себя в великих аббатствах Нормандии, пробудившихся к новой жизни с клюнийской реформой, чем в Англии, культура которой пребывала в состоянии разрухи. При этом он был человеком хрупкого телосложения и ревностной набожности и, хотя номинально и вступил в брак, возложил на себя обет целомудрия.

Это предвещало множество неприятностей после его смерти. Его законным наследником был племянник, живущий на другом конце Европы и ни разу не побывавший в Англии с детских лет. Гораздо более естественным кандидатом на престол представлялся молодой норманнский кузен, воспитанный в той же культуре, что и Эдуард, и славившийся своей добротой. Еще ближе к английской короне был могущественнейший ярл Уэссекса Годвин, дочь которого стала женой Эдуарда. Годвин возглавлял при английском дворе группировку, подозрительно относившуюся к норманнскому влиянию и норманнским обычаям. В 1051 г. он поднял вооруженное восстание, закончившееся провалом, и в результате был вынужден признать наследником Вильгельма. В 1053 г. Годвин умер, и руководство его партией перешло к его сыновьям Гарольду и Тостигу; последний был близким другом Малькольма, молодого шотландского принца в изгнании, симпатии которого, таким образом, всецело принадлежали английской стороне. Влияние сыновей Годвина все возрастало. После смерти Сиварда в 1055 г. Тостиг был назначен ярлом Нортумберленда, а в 1057 году, в котором Малькольм отвоевал отцовский трон, Эдуарда вынудили вызвать на родину из Венгрии племянника. Принц прибыл, но практически сразу же скончался, оставив при дворе Эдуарда трех маленьких детей, последних представителей Дома Кердика. А Гарольд, потерпевший кораблекрушение у берегов Нормандии, был захвачен в плен Вильгельмом и был вынужден поклясться поддерживать кандидатуру норманнского герцога на английский престол. К концу 1050-х гг. положение настолько осложнилось, что было очевидно: как только Эдуард умрет, в Англии разразится буря.

Подробности отношений между Шотландией и Англией в первые годы правления Малькольма не совсем ясны. Несомненно, поначалу они сохраняли дружественный характер, но в 1061 г. шотландский король совершил набег на Нортумберленд, то ли поссорившись со своим старым другом Тостигом, то ли по той причине, что, по мнению Малькольма, после смерти Сиварда его несправедливо лишили этой провинции, которую он должен был получить, будучи родным племянником последнего. Как бы то ни было, точная причина нам неизвестна. Мы знаем только то, что после разграбления провинции шотландские войска вернулись домой. Кроме того, если у Малькольма и вышла с Тостигом какая-то ссора, то вскоре она была улажена, так как через 4 года они выступили в роли верных союзников.

Примерно в это же время умер двоюродный брат отца Малькольма, великий ярл Торфинн, о котором в «Круге Земном» говорится: «Благороднейший ярл Островов, он владел Шетлендскими, Оркнейскими и Гебридскими островами, и большими владениями в Шотландии и Ирландии». Его владения в Шотландии охватывали большую часть северных провинций. Он оставил двух молодых сыновей, унаследовавших его земли, и вдову Ингеборгу из знатного норвежского рода. Малькольм взял ее в жены, и она родила ему трех сыновей, но умерла через несколько лет, до 1067 г.

В 1065 г. напряжение в Англии привело к взрыву. Нортумбрия подняла мятеж против Тостига, который бежал к своему свекру, графу Фландрии, а на его место сел потомок соперника его отца Леофрик Мерсийский. Тостиг напал на нового ярла, но нападение было отбито, и тогда он бежал в Шотландию, где его принял Малькольм. В марте 1066 г. скончался король-Эдуард. Законным наследником был Эдгар, его молодой внучатый племянник, но трон захватил Гарольд Годвинсон и прогнал от английского двора всех норманнов. И тут же вступил в войну на два фронта: его ненавидел его брат Тостиг; кроме того, он нарушил клятву, данную герцогу Нормандскому. Тостиг попытался привлечь на свою сторону Малькольма и короля Дании Свенда, но ни тот ни другой не согласились поддержать его. Двоюродный дед королевы Ингеборги, свирепый Харальд Норвежский заключил с Тостигом союз, к которому присоединился ее молодой сын Паль (Павел), ярл Оркнеев. Они высадились в Англии, нанесли поражение Моркеру, ярлу Нортумберленда, но были побеждены Гарольдом у Стем-форд-Бриджа. В этой битве погибли Тостиг и Харальд Суровый. Но прежде чем Гарольд Годвинсон успел вернуться, на южное побережье Англии напал Вильгельм Нормандский. Гарольд бросился ему навстречу, и в октябре потерпел поражение и был убит в битве при Гастингсе в Суссексе. Более четырех столетий после этого сражения — за это время на престоле сменилось семнадцать королей — Англией правили французские принцы, продолжавшие говорить по-французски почти триста лет.

Впрочем, Вильгельм завоевал Англию не без труда. У этой страны была долгая традиция расовой и культурной гомогенности, пошатнувшейся под тяжелыми ударами датчан, но почти до самого конца поддерживавшейся блестящей династией, Домом Кердика, наследником которой был молодой принц Эдгар. Моркер Нортумберлендский, его брат Эдвин Мерсийский и архиепископ Кентерберийский Стиганд провели формальные выборы и избрали Эдгара королем. Если бы на месте этого молодого человека оказалась одна из его сестер, норманнское завоевание могло и не состояться. Однако Эдгар унаследовал характер скорее Этельреда Унреда, чем Эгберта, Ательстана или Альфреда: он почти сразу же сдался на милость победителя и принес клятву верности Вильгельму, который быстро укреплял свою власть, хотя так до конца и не сумел завладеть Северной Англией.

Когда на следующий год Вильгельм Завоеватель вернулся в Нормандию, Эдгар, Эдвин и Моркер отправились вместе с ним. Впрочем, к весне Эдгар бежал и — возможно, после неудачной попытки поднять восстание — сел на корабль со своей матерью, Агатой Венгерской, и двумя сестрами, Маргаритой и Христиной, намереваясь вернуться в Венгрию. Встречный ветер отнес их корабль в Северное море. Они доплыли до Ферт-оф-Форта и высадились в заливе св. Маргариты, близ Данферм-лайна, фактической столицы Малькольма. Там их принял шотландский король и предоставил им убежище. Маргарита была уже взрослой девушкой, отличавшейся необыкновенной красотой, обаянием и умом. Сначала она воспитывалась при дворе св. Стефана, где и познакомилась с византийскими традициями, а затем при дворе св. Эдуарда, все еще поддерживавшем тесные отношения с новым интеллектуальным центром Западной Европы — клюнийской Нормандией. Маргарита выросла мудрой, ученой и святой. Королева Ингеборга умерла, и овдовевший Малькольм тут же влюбился в эту странствующую принцессу. Сначала она отказала ему: она и ее сестра должны были постричься в монахини. Со временем она переменила свое решение, но это произошло только через один или два года.

События того времени носили бурный и не всегда понятный характер. В 1069 г. Вильгельм начал закрепляться на севере Англии, где сильны были легитимистские настроения. Он послал Роберта де Комина (его потомки будут носить в Шотландии имя Коминов) захватить Нортумберленд и Йорк, и из 700 человек, отправившихся с Комином, в живых остался только один. Эдгар присоединился к восставшим, но мятеж был подавлен, а Йорк в наказание был разграблен норманнами. Эдгар предпринял новую попытку, заручившись поддержкой датского флота, и приступом взял Йорк. Однако Вильгельм откупился от датского адмирала и принялся опустошать всю Северную Англию. По всей видимости, Малькольм действовал на стороне Эдгара: он вступил на английскую территорию, обнаружил, что английские легитимисты уже разгромлены, и дошел до Вермута только для того, чтобы убедиться, что сам Эдгар со своей семьей и вождем своих сторонников уже сели на корабль. Согласно Симеону Дюргемскому, Эдгар принес Малькольму вассальную клятву в качестве короля Англии в обмен на предоставленное убежище… А Малькольм получил известие, что Вильгельм передал Нортумберленд, на который он претендовал по праву племянника Сиварда, его кузену Коспатрику, сыну Мальдреда, младшего брата Дункана I, от дочери Ухтреда, ярла Нортумберлендского. И Коспатрик, который поддерживал Эдгара и которого в своем королевстве недавно укрывал от короля Вильгельма Малькольм, начал опустошать Камберленд, на который также претендовал Малькольм. Шотландский король выступил против Кос-патрика, разграбил его главную резиденцию в Бамборо и увел в Шотландию так много английских пленников, что, по словам одного английского хрониста, английские рабы появились в каждом шотландском доме. Это был странный способ сватовства к английской принцессе, но в том же 1070 г. Маргарита вышла замуж за Малькольма, и хотя, возможно, она сделала это против своей воли, их брак оказался очень счастливым.

В следующем, 1071 г. Вильгельм двинулся на север, чтобы отомстить шотландцам. Однако Англо-Саксонская Хроника отмечает, что «он не нашел там ничего, над чем он мог бы владеть», ибо из-за постоянных нашествий саксов, датчан, норманнов и шотландцев несчастная Нортумбрия превратилась в выжженную пустыню. Эдгар даже не попытался оказать Вильгельму сопротивление и бежал во Фландрию. Вильгельм дошел до Файфа, но Малькольм, очевидно, больше не видел никаких оснований ввергать свою страну в новую войну ради шурина, позорно отказавшегося от шотландской поддержки. Он встретился с Вильгельмом в Абернети, где они договорились об условиях мирного договора. Вильгельм согласился выплачивать Малькольму ежегодную субсидию и отдать ему двенадцать английских поместий, которые тот должен был, конечно же, держать в качестве фьефов английской короны. Со своей стороны, Малькольм отослал в заложники своего сына Дункана, тем самым гарантируя выполнение условий соглашения. Из этого договора английские историки в очередной раз извлекли различные домыслы о завоевании Шотландии, однако такая ситуация, когда один государь владел землями в другом королевстве и приносил за них оммаж другому королю, была совершенно обычной для феодальной политики. Сам Вильгельм и все английские короли на протяжении столетий были вассалами французской короны в отношении областей, которыми они владели во Франции, но это не означало сюзеренитета Франции над Англией. Если бы Малькольм стал вассалом Вильгельма в отношении Шотландии, он наверняка призывался бы для несения обычной феодальной службы во время различных последующих войн. Положение вассала у Вильгельма вовсе не означало синекуры. Но шотландская армия никогда не сражалась на его стороне.

Мир дал обоим королям возможность успокоить свои страны. В следующем году Эдгар вернулся в Шотландию с известием, что король Франции предложил ему Монтрей на нормандской границе. Малькольм посоветовал ему принять предложение и обосноваться там, очень щедро наделил Эдгара и его свиту золотой и серебряной посудой, королевскими пурпурными мантиями, подбитыми горностаем, и отправил в плавание, но… через некоторое время они снова явились к его двору, потерпев кораблекрушение. Теперь Малькольм хорошо знал Эдгара, он уже встречался с Вильгельмом и свел личную дружбу с его сыном Робертом. Шотландский король отказался нарушить мир ради беспомощного Эдгара и посоветовал тому покориться. Эдгар послушался и принес Вильгельму клятву верности, за что и получил во владение замок в Нормандии.

Затем начались домашние междоусобицы. Маелс-нехтайн, сын Лулаха, вырос и, вероятно, заявил о своих притязаниях либо на шотландский трон, либо на звание мормаора Морея, принадлежавшее его деду Гил-лекомгану. Во всяком случае, в 1077 г. Малькольму пришлось с ним сразиться. Король выиграл кампанию, однако Маелснехтайну была сохранена жизнь и он дожил до 1085 г. В 1079 г. под угрозой оказался шотландско-английский мир. Вильгельм вступил в Нормандии в войну со своим старшим сыном Робертом, другом Малькольма, а в ответ Малькольм вторгся в Англию. Очевидно, его приветствовала Нортумбрия: во всяком случае, в следующем году Вильгельм направил опустошать эту провинцию епископа Байе. Роберта, с которым Вильгельм уже примирился, он послал грабить Шотландию. Однако тому, по-видимому, претило разорять владения своего друга. Он дошел до Фолкерка, а затем развернулся и двинулся обратно. Впрочем, он построил Ньюкасл на реке Тайн в качестве пограничной крепости вместо утерянного Эдинбурга, тем самым достигнув компромисса между дружбой и сыновьими обязанностями. После этого между Англией и Шотландией вновь воцарился мир, длившийся 14 лет и нарушенный только после смерти Вильгельма. Разразившаяся война оказалась роковой для Малкольма и его супруги.

В эту эпоху перманентных войн происходило множество событий иного порядка. В Шотландию проникли новые представления, новые идеалы, а Малькольм и Маргарита всячески их поддерживали. Они были счастливы в браке. Суровая агиография, повествующая о их жизни, полна мелких подробностей, раскрывающих перед нами их взаимоотношения: в юности Малькольм, раздираемый ревностью, вызванной удалениями его жены в лесную пещеру, последовал за ней, нашел ее преклонившей колени в страстной молитве за него и в раскаянии упал к ее ногам. Маргарита, раздав все свои деньги нищим, взяла деньги из кармана мужа, но была замечена за этим проступком; в ответ Малькольм взял ее любимые книги и возвратил их ей в золотых переплетах с драгоценными камнями. Эти рассказы не подразумевают модного сегодня образа суровой и набожной классной дамы, принуждающей бедного Малькольма подчиняться чужеземным обычаям. В действительности, судя по тому, что нам известно об этом короле, плохо пришлось бы той жене, которая попыталась бы вести себя таким образом. А мы знаем, что их союз был прочным. Королева не могла удержать его от войны с Англией, — может быть, живя в то время, она даже не думала об этом, ибо английские короли, против которых воевал ее супруг, узурпировали права ее брата. Но она сумела стать товарищем и соратником мужа в других сферах его деятельности. Оба они во времена своей молодости познакомились с новыми стандартами развивающейся французской цивилизации, которые св. Эдуард перенес из Руана в Вестминстер. Они приняли их. Шотландский двор теперь приобрел не только внешние блеск и лоск, но и новые представления о морали. В ее основе была чистая, достойная и нежная семейная жизнь, основанная на постоянной религиозной практике, и рука об руку с придворным великолепием шла широкая и целенаправленная забота о бедняках. Это сочетание характерно для того времени: король, королева и придворные одевались в прекрасные заморские одеяния, а купцы постоянно привозили новые моды, и всё же все они ревностно соблюдали посты и непрестанно молились, и ни одному нищему не приходилось напрасно умолять о помощи. Не случайно королевство ее мужа канонизировало королеву Маргариту еще до того, как это сделал Папа.

Между прочим, мы хотели бы привести одно наблюдение по поводу распространенного мнения, что все дети Маргариты носили английские имена. Во-первых, это не соответствует действительности в отношении трех из восьми детей. Во-вторых, почему-то никто не обратил внимания на то, что после брака у Маргариты появилось трое пасынков, двое из которых пережили ее, но ни один ее родной сын не считался наследником шотландской короны, хотя в качестве племянников ее бездетного брата они были законными наследниками престола английского. Для принцессы из лишенного состояния рода со славными традициями было вполне естественно обозначить притязания своих детей, дав им имена своих близких родичей, тем более что имена ее мужа, его родичей, его отца и брата уже носили ее пасынки. Так, ее старший сын носил имя ее отца и ее почтенного двоюродного дяди, которому она и ее супруг были многим обязаны. Ее старшая дочь была названа Эдгитой в честь жены Исповедника и канонизированной принцессы из рода Маргариты. Второго сына назвали Этельред по имени последнего сильного короля из Дома Кердика; третьего — в честь ее воинственного деда Эдмунда Отважного; четвертого — по имени ее брата, де-юре короля Англии, трон которого, как, может быть, надеялась Маргарита, мог бы унаследовать один из ее сыновей. Имена трех младших детей свидетельствуют о новых представлениях того времени, проникших в литературу и религию. Мальчики были названы в честь двух из Девяти Героев, знаменитых царей Греции и Израиля (может быть, это случилось по настоянию Малькольма?), а девочка получила имя Богородицы, увеличение роли культа которой стало одновременно причиной и следствием становления нового рыцарского идеала женщины. Имена этих детей были внове для шотландской знати, как и имя самой Маргариты, однако Маргарита, Мария, Александр и Давид с тех пор стали любимыми именами в Шотландии.

Маргарита, без сомнения, была новатором и очень влиятельным государственным деятелем, ибо за ее спиной стоял Малькольм. Однако, если отвлечься от ее естественных династических устремлений, ориентировалась она скорее на Европу, чем на Англию. Особенно волновало ее клюнийское движение, вождем которого в Англии был итальянец Ланфранк Кентербе-рийский. Сначала он был аббатом монастыря Бек в Нормандии, а затем был призван занять место архе-пископа Кентерберийского человеком, узурпировавшим трон ее брата. И все-таки она очень высоко ценила личные качества и ученость Ланфранка и сделала его своим другом и советником. Клюнийские симпатии и собственный характер привели ее к глубоким раздумьям о плачевном состоянии шотландской Церкви, прогнившей изнутри из-за все множившихся злоупотреблений и увеличивающейся секуляризации. С самого начала она стала ее благородной покровительницей. Малькольм уже основал аббатство-епископство Мортлах. Теперь вместе они заново отстроили разрушенный монастырь Иону, принесли множество ценных пожертвований собору св. Андрея и основали аббатство Святой Троицы в Данфермлайне, где и сочетались браком. Оно было богато украшено, а убранство алтаря было из чистого золота (Тюрго, ее биограф, говорит, что именно он надзирал за его украшением), там же находился знаменитый Черный Крест с кусочком Распятия. Королевская чета не забывала наделять дарами и другие храмы: «будуар» Маргариты был цехом по производству прекрасных украшений, а ее служанки были обучены искусству вышивки.

И все же она заботилась не только о внешнем блеске церквей. Ее беспокоило удручающее состояние церковной дисциплины, а с клюнийской межнациональной точки зрения шотландская Церковь, несомненно, показалась Маргарите изолированной и провинциальной, отрезанной от основного русла религиозной жизни. Духовная сила, так способствовавшая миссионерской деятельности в Англии четыреста лет назад, была почти исчерпана в долгом хаосе нашествий. При поддержке Малькольма Маргарита принялась за реформы.

Эти реформы часто получали неправильную оценку. Ясно, что Маргарита не была предубеждена против шотландской Церкви как таковой. Как сообщает ее собственный капеллан, она утверждала, что эта Церковь никоим образом не еретическая по своему исповеданию. Кроме того, шотландская королева всегда выражала свое глубокое уважением тем, кто сохранял благородные древние церковные традиции. В Шотландии было все еще много отшельников, придерживавшихся истинного духа колумбовского монашества, и к этим людям королева относилась с великим почтением, посещала их и просила у них совета в богоугодных делах. Она, Малькольм и их старшие сыновья часто и много жертвовали кельтским монахам некоторых монастырей. По-видимому, Маргарита вовсе не стремилась ввести в шотландских монастырях какой-либо из континентальных уставов, даже клю-нийский. А те реформы, на которых она особенно настаивала, почти все восходят к забытой практике святого Колумбы.

По желанию королевы Малькольм созвал высшее духовенство своей страны. Маргарита обладала широкими познаниями в области теологии, чего никак нельзя сказать о ее супруге, поэтому Малькольм доверил ей руководство столь представительным собранием и удовольствовался ролью переводчика, так как хорошо говорил по-английски, а его жена так и не смогла выучить гэльский. На собрании обсуждались разнообразные нарушения. Субботний день осквернялся мирской работой. Нарушения законов о браке носили вопиющий характер: мужчины женились на вдовах своих отцов и братьев. Срок Великого Поста сократился из-за того, что входящие в него воскресные дни (не относящиеся к Посту) причислялись к сорока дням. Общераспространенным стало пренебрежение обязательным пасхальным причащением верующих. Очевидно, последний вопрос вызвал некоторые споры: шотландские епископы утверждали, что в данном случае это нарушение вызвано смирением, а не пренебрежительным отношением, но Маргарита возразила, что кающийся грешник имеет и необходимость, и право приблизиться к Богу и что таинства открыты для всех, кто приходит в церковь с почтением и раскаянием. Тюрго сообщает, что они также обсуждали некоторые странные обычаи проведения обедни; к сожалению, нам неизвестно, о чем идет речь. Предполагалось, что обедня служилась на гэльском языке, а не на латыни, однако различие в языке вряд ли можно назвать «обычаем»; более того, богослужения на родном языке не были необычным явлением и в некоторых других странах. Мы знаем, что существовали некоторые своеобразные ритуалы — что священник, отправляющий службу, после освящения трижды отступал на три шага назад, каждый раз простираясь перед гостией, и что преломленные куски гостии выкладывались в искусные символические рисунки. Возможно, Маргарите не понравились именно эти обряды. Можно было бы ожидать, учитывая ее клюнийское воспитание, что королева будет протестовать против продажи бенефиций и вступления священников в брак, на который наложил запрет Григорий VII через несколько лет после того, как она приехала в Шотландию. Однако до нас не дошло никаких сведений о подобных протестах с ее стороны.

На протяжении почти всей последней трети долгого правления Малькольма — по крайней мере, в течение 12 лет начиная с 1079 г. — Шотландское королевство не испытывало тягот внешних или внутренних войн. Малькольм установил на родине твердое правление и сохранял мир, который он заключил с Вильгельмом Завоевателем. Тем временем английский государь состарился, и все говорило о том, что после его смерти корона перейдет не к его старшему сыну Роберту, другу Малькольма, а к другому сыну Вильгельма, вспыльчивому и сварливому человеку, который обещал стать очень беспокойным соседом. Скорее всего, предвидя возможность будущих трений, Малькольм начал переговоры, о заключении брака своей старшей дочери с герцогом Аланом Бретонским, чтобы заручиться поддержкой Бретани и Нормандии (герцогом которой должен был стать его друг Роберт) в случае войны с Англией.

В 1087 г. Вильгельм Завоеватель погиб ужасной смертью и оставил трех своих сыновей в пылу жестокой ссоры, которая тут же переросла в войну. Королем Англии стал Вильгельм II, но в 1091 г. братья заключили мир и в рамках этого договора изгнали несчастного Эдгара, уже давно спокойно жившего в Нормандии. Как обычно, он прибыл к своему шурину. Малькольм сам имел повод для недовольства Вильгельмом II, который, по-видимому, отозвал дарованные его отцом английские имения. Он набрал армию и напал на Англию. Роберт и Вильгельм II предприняли ответное нападение, причем их войско несло тяжелые потери из-за плохой погоды. Малькольм двинулся им навстречу, но Роберт и Эдгар начали переговоры и задумали принудить двух королей заключить мир и возобновить договор, заключенный некогда в Абернети. Позднее английские хронисты утверждали, что Малькольм, «охваченный ужасом», принес Вильгельму II оммаж за свое королевство. Хронисты же того времени отмечают лишь то, что Малькольм «стал человеком Вильгельма, подчинившись ему в том же, что прежде дал ему отец Вильгельма» (Williames man weano to eall swilce ge-hyrsumnisse swa he г his fder dyde), то есть ему были возвращены владения в Англии и он принес за них оммаж. Жалобы Эдгара также было обещано удовлетворить, и он поехал на юг в качестве гостя Вильгельма II… а через несколько недель Вильгельм II нарушил столько обещаний, что Эдгар и Роберт в негодовании покинули его двор.

Похоже, договоренности с Малькольмом также не были выполнены. По крайней мере, между двумя дворами вновь возникли напряженные отношения, а Вильгельм II отстроил и укрепил Карлайл, который долгое время представлял собой «разоренную область», и направил туда новых, зачастую вынужденных, переселенцев. И с той поры на протяжении более пяти веков этот город и основанный Робертом Ньюкасл оставались главными твердынями и стражами английской границы. Однако весной 1093 г. Вильгельм II серьезно заболел и, почувствовав дыхание адского пламени, не на шутку встревожился. Он решил, что для обеспечения своего потустороннего будущего было бы лучше сдержать данные обещания, и пригласил Малькольма навестить его в Глостере, выдав в качестве гарантий безопасности заложников и послав Эдгара с королевской свитой встретить шотландского государя. Малькольм поехал в Глостер, но не спеша, так как ему было уже за шестьдесят. В пути он сделал остановку, чтобы заложить Даремский собор. В Глостер он приехал только в августе, но к тому времени Вильгельм уже почти оправился от болезни. Он грубо отказался принять гостя, а что до вопросов, которые они должны были разрешить, то пують

Малькольм «отдаст ему должное» в английском суде, где его дело будет разбираться английскими баронами. Согласиться на это означало бы признать их равными себе — иными словами, шотландский король должен был признать, что он является вассалом Вильгельма. Конечно, Малькольм находился в большой опасности, так как был далеко от своей границы, а «охранное свидетельство» Вильгельма обладало весьма сомнительной ценностью. Он твердо заявил, что в международном вопросе короли Шотландии «в своем праве» рассчитывать на суд в своих границах и при участии пэров обоих королевств — то есть, что он не собирается признавать себя вассалом Вильгельма, но все еще не возражает против мирного разрешения споров, — и уехал.

Вильгельм, у которого определенно отсутствовало чувство юмора, обвинил его в вероломстве и отказался от продолжения переговоров. Война стала неизбежной, и Малькольм решил первым нанести удар. Не послушав совета Маргариты, предвидевшей катастрофу, он собрал войско и в ноябре перешел границу. Маргарита болела и находилась в Эдинбургском замке. 13 ноября она почувствовала, что с ее супругом случилось что-то плохое. И она не ошиблась. На берегах реки Ан Малькольм попал в засаду и погиб от руки своего личного друга Мореля из Бамборо. Эдуард, старший сын Малькольма от второго брака, получил в этом сражении рану, от которой и скончался на острове Эдуарда близ Джедборо. Его брат Эдгар принес весть о случившемся королеве. Когда Маргарита услышала о смерти своего мужа, она взмолилась, чтобы Бог даровал ей кончину, и 16 ноября ее просьба была услышана. Малькольм и Маргарита были похоронены рядом в Данфермлайне, где когда-то поженились. В смерти, как и в жизни, королева обрела славу святой, и в 1250 г. была канонизирована. День ее памяти отмечается чтением отрывков из Ветхого Завета и Евангелия, которые содержат похвалы о добродетельной женщине (в Книге Притчей Соломоновых с исключительной точностью описаны присущие ей черты характера) и Притчу о Жемчужине (margarita). Все это кажется проявлением искреннего почитания.

 

ГЛАВА IX

СЫНОВЬЯ МАЛЬКОЛЬМА III

1093–1153 гг

Смерть Малькольма III ввергла страну в хаос. Шотландия находилась в состоянии войны, она в один миг потеряла сильного и способного короля и его мудрую советчицу королеву. Более того, над страной нависла угроза внутренних распрей из-за наследства. Малькольм, как и большинство королей того времени, и не только шотландских, еще при жизни назвал имя своего преемника. Он избрал принца Эдуарда, но Эдуард погиб, а в живых оставались шестеро других сыновей Малькольма, трое из которых уже были взрослыми мужчинами. Кроме того, на престол могли претендовать и его брат, а также другие потомки Кеннета Мак-Альпина. То, что Малькольм не назначил своим преемником принца Дункана, легко объяснимо. После смерти Вильгельма Завоевателя он был отпущен на свободу и получил рыцарское звание от Роберта Нормандского, но вместо того, чтобы вернуться в Шотландию, предпочел остаться при английском дворе, где, очевидно, добился определенной популярности. Что касается его родных братьев (если они действительно были его родными братьями), то Дональд умер в 1085 г., а Малькольм был отстранен от наследования. Похоже, этот последний был не очень энергичным человеком, в противном случае мы располагали бы большим количеством сведений о его жизни, чем единственное упоминание в качестве свидетеля в хартии от 1094 г. Высказывалось предположение, что эти сыновья Малькольма были рождены вне брака, что подтверждается в Хронике Мелроза. Однако у нас есть некоторые основания считать сведения хрониста ошибочными, основанными на том факте, что их права можно было оспорить, так как королева Ингеборга в первом браке была женой двоюродного брата Малькольма. В таких обстоятельствах хронист из Мелроза, находящегося в шотландской Англии, естественно, стал на сторону сыновей королевы Маргариты.

Так как Эдуард погиб и место преемника было вакантным, шотландская корона должна была достаться либо Дункану, либо Эдмунду, второму сыну Маргариты. Дункан заявил о своих претензиях и столкнулся с сопротивлением Эдмунда, которого поддерживал его дядя Дональд Бан, в действительности сам стремившийся занять шотландский трон. Если беспристрастно взглянуть на факты, то довольно странной кажется распространенная точка зрения, согласно которой Дональд Бан предстает перед нами кельтским принцем, оспаривающим права полуанглийских сыновей Маргариты. На самом деле Дональд Бан вступил в союз с одним из них, а его матерью также была англичанка, и он был воспитан в Англии, в то время как его оппонент Дункан не был сыном Маргариты и, хотя и воспитывался в Англии, был наполовину норвежцем, что могло бы сильно помочь ему в Северной и Западной Шотландии, но вряд ли принесло бы ему пользу в других областях страны. Тем не менее, враждующие принцы нашли политические мотивы для разжигания междоусобицы, которыми и воспользовались. При шотландском дворе находилось множество английских эмигрантов, которым благоволили Маргарита и ее супруг. Дональд Бан, несмотря на свой союз с сыном святой королевы, выступил в роли борца за интересы той части придворных, которая была настроена против английских фаворитов, и завоевал ее поддержку. Дункан играл ему на руку: норманнское воспитание, очевидно, наделило его норманнским кругозором. Чтобы обеспечить себе трон, он согласился присягнуть на верность Вильгельму в обмен на армию, которая и была ему предоставлена. Этот поступок, вероятно, обеспечил избрание королем Дональда, но, даже заняв престол, тот не смог оказать племяннику достойного сопротивления. Дункан нанес ему поражение и надел шотландскую корону.

Однако правил Дункан недолго. Возможно, попытавшись привлечь на свою сторону население шотландской Англии, обширной завоеванной шотландцами и еще не до конца присоединенной юго-восточной провинции, он женился на Этельтрите, дочери родича его отца Коспатрика, которого Малькольм III в свое время простил и который получил власть над Лотианом. Это ему не помогло. Дональд Бан поднял восстание на северо-востоке страны и соединился с Маелпетером Мак-Лоеном, мор-маором Мернса. Дункан отправился на север, чтобы подавить восстание, и через шесть месяцев после вступления на престол был убит у Берви.

Дункан оставил сына Вильгельма, но тот или еще не вышел из младенческого возраста, или вообще родился после гибели своего отца. Дональд Бан практически беспрепятственно надел корону: его племянник Эдмунд все еще поддерживал с ним союзнические отношения. Брат Эдмунда Этельред, ярл Файфа и аббат Данкелда, скончался приблизительно в это же время. Другой его брат, Эдгар, был еще юношей, а два оставшихся брата были еще детьми. Опекуны отослали их с сестрами в Англию. Дональд Бан сохранял власть над страной 3 года, и все это время его соправителем был Эдмунд. Это все, что мы знаем. — Последний, возможно, получил титул принца Южной Шотландии, которая все еще считалась скорее уделом или колонией, чем составной частью Шотландского королевства. А может быть, он правил шотландской Англией, где должны были приветствовать сына английской принцессы. Во всяком случае, именно на такие части Шотландия была разделена несколько позже.

Больше о правлении Дональда Бана нам ничего не известно. Однако в это же время в Европе происходили события, завершившие переход к подлинному Средневековью, — мы имеем в виду великое международное движение Первого крестового похода. Пока Святые Места Палестины находились во владении Римской империи и Византии, паломники не встречали на своем пути никаких помех. Даже мусульманское завоевание не изменило положения дел: арабы считали Иссу бен Юсуфа, Иисуса сына Иосифа, великим пророком. На протяжении четырехсот лет со времени падения Иерусалима число христианских паломников только увеличивалось. Еще в 1064 г., в правление Малькольма III, только одна группа паломников состояла из 7000 человек. Но в это время арабов начали теснить турки-сельджуки. В 1076 г. они взяли Иерусалим, закрыли его для христиан и угрожали Константинополю, бастиону Европы. На протяжении жизни одного лишь поколения они захватили и опустошили Малую Азию и основали на этом полуострове свое государство — Роум, столица которого, Никея, находилась менее чем в 100 милях от Босфора.

Император Алексей обратился за помощью к Западу. Самой влиятельной силой, на помощь которой могла возложить свои надежды Византия, была Католическая Церковь, возглавляемая Папой Григорием VII. Алексей не принадлежал к ней, но мог обратиться с воззванием, ибо осквернение Святых Мест Палестины одинаково касалось и католиков, и православных. Григорий VII умер, не успев ответить на призыв, но его энергичный французский преемник Урбан II взялся за это дело. В 1095 г., когда Дональд III только укреплял свои позиции, Урбан II произнес проповедь перед Клермонским Собором, призвав всех христиан на Священную Войну. Эта проповедь тут же встретила грандиозный отклик. Папа проповедовал крестовый поход, обращаясь к чувствам всех христиан и провозгласив главной целью возвращение Святых Мест под власть Церкви, но в основе народного отклика лежало ощущение, что Европа и христианство вновь оказались перед лицом опасности (так и было на самом деле), что вот-вот вернутся ужасные времена вражеских нашествий, под знаком которых прошли IX и X вв. Тысячи людей приняли крест. Это было народное движение — движение всех народов, но в особенности французского. Короли не играли в нем никакой роли. Император Священной Римской империи и король Франции были отлучены от Церкви и в любом случае не располагали той властью, какая была в руках их крупнейших вассалов. Короли Испании вели свой местный непрерывный крестовый поход. Короли Скандинавии и король Англии не проявляли никакого интереса к этим вопросам, а король Шотландии защищал свой ненадежный трон. Тем не менее, в поход отправились брат короля Филиппа и Роберт Нормандский с маркизом Прованса и Годфридом Бульонским, герцогом Нижней Лотарингии. Европа двинулась на восток.

Это было странное предприятие, ведь его предводителей объединила лишь единая цель, воодушевлявшая их войска. Крестоносцы прибыли в мусульманские земли только в 1097 г., и только в июле 1099 г. после отчаянных боев Иерусалим пал. Королем Иерусалима стал Годфрид, хотя он не использовал этот титул и не носил своей короны там, где терновым венцом был увенчан Господь. Соседние земли (Левант) были разделены на маленькие христианские государства, находившиеся в состоянии перманентной осады. Они образовали барьер, воздвигнутый против мусульман, и хотя не прошло и сорока лет, как они начали разваливаться, оборона Иерусалима продолжала определять всю европейскую политику еще почти 200 лет. Государства крестоносцев служили оплотом против мусульман, но их образование повлекло за собой и другие следствия. Они служили мостом к восточным культуре, науке, литературе, искусствам, а разнообразные попытки продлить их существование придавали христианскому миру чувство общей цели, укрепляя международные, межнациональные связи как раз в то время, когда в результате стабилизации обстановки начало зарождаться чувство национального самосознания. Постоянные путешествия по Европе огромного количества мужчин (а вскоре и женщин) привели к общему и повсеместному смешению культур — что на практике означало по большей части всеобщее знакомство с французским языком — и порождали страсть к другим путешествиям, к далеким и длительным странствиям, лишая их ореола необычности и превращая в неотъемлемую часть обыденной жизни.

В то время как крестоносцы шли на восток, а Дональд III, похоже, утверждался на своем престоле, в Шотландии разразилась еще одна война, носившая наполовину династический, наполовину международный характер. Как мы уже говорили, младшие дети Малькольма III были отправлены в Англию. Девочки прибыли к сестре их матери Христине, аббатисе Ромси, и она воспитала их, правда не без труда, ибо она даже вынуждена была одевать прекрасную Эдгиту в монашеские одежды ради ее же безопасности. Молодые принцы Эдгар, Александр и Давид были приняты при дворе Вильгельма II. Эдгар был уже молодым человеком чуть старше двадцати лет, учтивым, набожным и, по-видимому, несколько вялым, хотя и не был полностью лишен честолюбия. Похоже, он поддерживал дружеские отношения с Дунканом II, так как его имя появляется на одной из королевских хартий того времени. Очевидно, он не одобрял правления своего дяди и своего старшего брата, или же Вильгельм задумал сыграть на его амбициях. По крайней мере, английский король побудил Эдгара последовать примеру Дункана II и пообещать ему свою вассальную верность в обмен на военную поддержку. В октябре 1097 г. молодой претендент Эдгар отправился на север со своим дядей и английским войском. По всей видимости, вспыхнула краткая ожесточенная война, закончившаяся поражением Дональда III и Эдмунда.

Эдгар был коронован, но его дядя и старший брат продолжали сражаться против него, а на западе произошло новое вторжение. К тому времени Острова были заселены смешанным народом, называвшимся галл-гэлами или, как сказали бы мы, скандинаво-кельтами. Нам нет необходимости вдаваться в подробности их бурной истории с тех пор, как Эйрик Кровавая Секира был изгнан оттуда примерно в середине предыдущего века. После этого Острова распадались на отдельные княжества или объединялись в одно государство в зависимости от силы и способностей того или иного вождя, а их население постоянно занималось грабежом и представляло угрозу для всех территорий, находившихся в сфере их досягаемости. Ярл Торфинн Оркнейский, внук Малькольма II и первый муж королевы Ингеборги, на некоторое время сплотил их, распространив свою власть на территорию от Северных Островов до Дублина. Когда Торфинн умер (около 1056 г.), в Ирландии началось великое гэльское возрождение, и в 1061 г. Южные Острова были захвачены королем Лейнстера Дермотом (Диармайдом). После смерти ирландского вождя в 1070-х гг. их отвоевал Годфред Крован, сын Харальда Черного из Исландии. В 1095 г. Годфред умер, и примерно в то же самое время, когда состоялся поход Эдгара, король Норвегии Магнус Олафсон по прозвищу Босоногий, решил вернуть власть над Островами норвежской короне.

В 1098 г., когда война Эдгара с его дядей все еще продолжалась, Магнус захватил в плен Оркнейских ярлов, сводных братьев Дункана II, и обошел все Острова с мощным флотом, заняв острова Мэн и Англси. Говорят, что Эдгар уступил ему Гебридские острова, но в действительности он не мог распоряжаться ими, так как они не были под его властью, и вероятно, речь идет о каком-то договоре о разделе территорий. Магнус был убит в 1103 г., и еще в течение приблизительно 150 лет положение на Островах и на большей части северо-западного побережья, включая первоначальную Скотию, сохраняло крайнюю неустойчивость и неопределенность. Эти области то номинально подчинялись власти норвежских королей, то обретали не менее эфемерную независимость. Такая неясная обстановка, естественно, приводила к постоянным волнениям и враждебным действиям по отношению к шотландским соседям.

В то время как Магнус совершал объезд Островов, Эдгар продолжал вести свою войну. О ней нам мало что известно, но мы знаем, что в 1099 г. Дональд III наконец был захвачен в плен, где его постигла общая судьба низложенных правителей Темных Веков. Его ослепили и заточили в замок Рескоби в Ангусе. Принц Эдмунд или был схвачен, или сдался на милость победителя и, очевидно, отрекшись от всяких притязаний на корону, постригся в монахи в клюнийском монастыре Монтегю в самой южной части Англии, где со временем и скончался в ореоле святости и был похоронен, согласно собственному завещанию, в веригах. И так как Дональд III оставил только лишь дочь — Беток, а сын Дункана Вильгельм еще не вышел из детского возраста и находился в Англии, позиции Эдгара выглядели очень прочными.

Произошедшая в том же году смерть Вильгельма Рыжего освободила Шотландию от опасного соседа. Английскую корону унаследовал его брат Генрих, позднее получивший прозвище «Боклерк» («Ученый»), самый способный и уравновешенный из сыновей Вильгельма Завоевателя. Он дружески отнесся к молодым шотландским принцам, кроме того, он влюбился в их прекрасную сестру Эдгиту. В 1100 г. Генрих I сочетался с ней браком, после чегоюна приняла имя Мод (Магольты, Мальды, Матильды) в честь его матери. Этот брак оказался чрезвычайно удачным политическим шагом: добрая королева Мод была истинной дочерью своей матери по красоте, святости и учености, и хотя этот союз определенно не объединил права Дома Кердика с короной Нормандского Дома, сам факт, что матерью английской королевы была внучатая племянница Эдуарда Исповедника, во многом способствовал успокоению саксонских подданных Генриха, хотя по той же причине норманнские бароны были склонны насмехаться над ее происхождением. Королева не нашла счастья в браке: из Нормандского Дома редко выходили хорошие мужья. Однако этот брачный союз внес свой вклад в укрепление дружеских связей между Англией и Шотландией. По-видимому, Генрих не притязал на феодальные права сюзерена по отношению к Эдгару, хотя такие притязания были бы полностью оправданы. Он определенно не получал клятву верности от братьев и преемников Эдгара, но был достаточно мудр, чтобы не требовать ее, и на протяжении всей своей жизни сохранял с Шотландией мир.

Эдгар правил еще 7 лет после пленения Дональда III, но нам почти ничего не известно об этих годах. Он покровительствовал Церкви, даровал земли Сент-Эндрюсу и основанному его родителями аббатству Данфермлайн и сам основал бенедиктинский монастырь в Колдингеме в шотландской Англии. Он приносил пожертвования в Дарем, к которому, по-видимому, всегда питали особенное пристрастие Малькольм III и его сыновья. Тюрго, капеллан и биограф св. Маргариты, был тогда настоятелем Даремского монастыря. Имеются туманные свидетельства о внешнеполитических союзах: в 1102 г. младшая сестра Эдгара Мария вышла замуж за Евстахия, графа Булонско-го, брата Годфрида, короля Иерусалимского, а три года спустя Эдгар послал королю Мунстера Мурхетагу (Муйртер-таху) верблюда (возможно, полученного от Евстахия), что подразумевает какие-то союзные отношения с Ирландией, скорее всего направленные против беспокойных норвежских соседей, закрепившихся на Островах.

В остальном 9-летнее правление Эдгара не было заполнено никакими значимыми событиями. Так и не женившись, он умер в Эдинбургском замке в самом начале 1107 г. На смертном одре он назвал своих преемников, и это было не слишком мудро, так как в соответствии с дурным континентальным обычаем он разделил свое королевство между братьями. Собственно Шотландия — то есть Шотландия к северу от Форта, Альба, — досталась Александру, старшему брату, с добавлением части Лотиана к северу от Ламмермуирса и с пограничными твердынями Эдинбургом и Стерлингом. Обширные уделы (или «колонии») к югу от Форта, Стратклайд на западе (древнее королевство Кумбрия с нечеткой границей по долине реки Идеи) и Лотиан, или шотландская Англия, на востоке, с не более ясными границами, проходившими где-то от Твида до Тайна, перешли к его младшему брату Давиду, чьи мудрые советы, по всей видимости, уже тогда высоко ценились королем.

Смертью Эдгара ознаменовалось окончание переходного периода. С царствованием Александра мы вступаем в эпоху развитого Средневековья… и обнаруживаем, что Шотландия подошла к этому моменту менее единой, чем была столетие назад. Если бы у Александра были сыновья, страна могла навеки остаться в состоянии раздробленности и по частям попасть под власть Англии и Норвегии. В действительности события развивались иначе, хотя в этом и нет заслуги Эдгара. Со временем Давид добился объединения страны. Он и его брат Александр I за последующие полвека заложили основы государственности, на которых Малькольм IV и последующие короли, носившие имя Александр, впоследствии создали Шотландию Роберта Брюса и королей Яковов.

Александра I называют «образованным и благочестивым человеком», и, действительно, важнейшие события за время его 17-летнего правления происходили именно в церковной сфере. Тем не менее он же получил прозвище Александр Свирепый, и некоторые черты характера, за которые ему было дано это прозвище, ярко проявлялись в его решениях по тому или иному церковному вопросу. Возможно, не в последнюю очередь эти вспышки происходили из-за того, что затрагивались вопросы не только церковного свойства, но и напрямую касающиеся независимости Шотландии. Сам он был человеком благородным, глубоко религиозным, скорым и непреклонным в правосудии над злодеями, приветливым и щедрым со всеми остальными. Он любил внешний блеск: мы знаем, что у него были арабский скакун и турецкое оружие, что говорит о проникновении в Шотландию восточной роскоши. В Англии о нем шла слава, что он обладает прекраснейшей коллекцией жемчужин, какой нет ни у одного другого человека на земле. Но он был не только коллекционером: он мог вести за собой людей и править страной, и в отличие от своего старшего брата сразу занял твердую позицию по вопросу о независимости Шотландии. О государственной мудрости Александра и о способностях его зятя Генриха Английского говорит то обстоятельство, что, несмотря на разногласия, шотландский король сумел сохранить самые дружественные отношения с Англией. В 1111 г. он даже оказал Генриху поддержку в войне с Уэльсом, который все еще сохранял независимость. Королей еще более сблизило то, что Генрих был не только зятем, но и тестем Александра: государь Шотландии женился на внебрачной дочери Генриха Сибилле. Этот союз едва ли был достоин короля, но так как Александру было около тридцати на момент восшествия на престол, скорее всего, брак был заключен еще в те времена, когда его приход к власти казался невероятным. Брак не принес счастья супругам, так как хотя королева и отличалась красотой, больше никакими достоинствами она не блистала.

Царствование Александра I началось с угрозы гражданской войны. Население Северо-Восточной Шотландии, древней Северной Пиктавии, никогда не было в восторге от правления потомков Альпина. Теперь восстание против короля подняли Морей и Мерне, а на него самого было совершено нападение в его любимой резиденции Инвергоури. Однако Александр был своевременно предупрежден и, проведя энергичную контратаку, оттеснил противников за границу Росса. Они отошли к заливу Морей и остановились у переправы под названием Стокфорд. Король Александр со своими закованными в броню рыцарями переплыл через нее на лошадях на пике прилива и напал на врагов с такой яростью, что восстание было подавлено. (Его знаменосец заслужил прозвище Скримзеор — Застрельщик, — и ему было даровано наследственное право носить Королевское знамя: при коронации Георга VI знамя, как и полагается, нес потомок легендарного знаменосца Скримджер-Уэддер-берн.) Кажется, выживших противников короля в конечном итоге привлекли к нему его личные качества: когда в 1114 г. он основал аббатство Сконе, Хет, ярл Морея, и другие гэльские князья Севера — ярлы Стра-терна, Атола, Мара и Бухана — приложили к хартии печати в качестве свидетелей рядом с печатями Константина Файфского и Коспатрика Данбарского.

Это восстание многому научило Александра. На протяжении семнадцати лет он твердой рукой управлял Шотландией и сохранял мир со своими соседями. Источники предоставляют мало сведений о его правлении, но мы можем с уверенностью предположить, что Шотландии, как и многих других стран, коснулись общеевропейские процессы того времени и что здесь, как и повсюду, они встретили сопротивление со стороны наиболее консервативной части населения. Как и его мать, Александр стремился реформировать Церковь, которая, вероятно, после смерти его отца погрузилась в пучину еще больших беспорядков. Он приносил огромные пожертвования основанным его родителями монастырям в Данфермлай-не и монастырю, заложенному его братом в Колдингеме. Похоже, к этому моменту кельтский обычай совмещения должностей аббата и епископа, управляющего общиной, а не диоцезом, начал вымирать. По крайней мере отныне в Шотландии существовало только одно епископство, юрисдикция которого охватывала все королевство. Одному человеку невозможно было удовлетворительно отправлять свои обязанности на этом посту. Поэтому Александр в первые же месяцы своего правления основал еще два епископства: одно со сферой юрисдикции от Тея до Спея с резиденцией в Данкелде, а другое — диоцез Морея по ту сторону Тея, кафедральный собор которого позднее был перенесен в Элгин.

Александр также одобрял новые реформы, возрождающие к жизни монашескую жизнь на континенте, а одну из них ставил особенно высоко. При Григории VII св. Петр Дамиан выдвинул пример «служителей епископского дома» св. Августина в качестве образца для соборного духовенства. Это возрожденное правило св. Августина должно было навести мост через пропасть, лежащую между «черным» духовенством, или монахами, отрезанными от мира, и «белым» духовенством, или приходскими священниками, жившими в изоляции. Согласно этому правилу образовывались общины церковнослужителей, живущих по единому уставу и обитающих при каком-либо соборе или церкви, но выполняющих обязанности «белого» священника. Как и следовало ожидать, с самого начала они стали крупным миссионерским орденом. Александр оценил их возможности и поселил этих монахов-каноников, как они назывались, в своем новом монастыре в Сконе. Они пришли из недавно основанной обители Понтефракт в Англии, а имя настоятеля позволяет сделать вывод, что он был норманном. Позднее в 1123 г. король основал для них другой монастырь на Инчколме, в знак благодарности за спасение при кораблекрушении. Можно заключить, что, как и его мать, Александр не испытывал никаких враждебных чувств к гэльской Церкви, коль скоро она оставалась верна своим идеалам, ибо этот монастырь нового ордена был посвящен, что довольно примечательно, св. Колумбе.

Впрочем, самым замечательным явлением в церковной истории того времени была вражда Александра с Кентербери из-за статуса Сент-Эндрюса. Она стала побочным результатом общего спора об инвеституре, все еще бушевавшего на континенте. Вормсский конкордат, разрешивший коренное противоречие, состоялся в 1122 г., всего лишь за два года до смерти Александра. Небольшие местные вспышки этого конфликта были отмечены по всей Европе; еще до своего восшествия на шотландский престол Александр наблюдал подобное весьма примечательное столкновение в Англии между королем Генрихом и Ансельмом Кентерберийским. Стороны пришли к мирному соглашению в тот год, когда Александр надел шотландскую корону.

Вскоре в споры, разразившиеся в Шотландии, был вовлечен вопрос о светской или духовной инвеституре священника, но и он был перекрыт другим кругом проблем. После коронации Александра кафедра Сент-Эндрюса была вакантной. Он пожелал назначить на нее Тюрго — старого капеллана своей матери (к тому же уже написавшего ее биографию), настоятеля Дарема, англичанина из благородного саксонского рода и человека высоких личных достоинств. Собрание духовенства согласилось с этой кандидатурой, и Тюрго был избран. Затем начались неприятности. Тюрго, конечно, еще не был облечен епископским саном, и вполне естественно было просить рукоположить его в епископы митрополита его провинции, то есть архиепископа Йоркского. А архиепископ сам был только что избран и еще не был рукоположен на свою кафедру. Тем не менее он обязался рукоположить Тюрго в епископы, как только он получит такую возможность… и заявил, что в качестве архиепископа Йоркского он обладает правом юрисдикции над шотландскими епископами. Ранульф, епископ Дарема, вмешался в этот спор и предложил сам рукоположить Тюрго «при содействии епископов Шотландии и Оркнейских островов» (associatis sibi episcopis Scotiae et Orcadarum Insularum). (Это предложение демонстрирует интернациональный характер Церкви, так как Оркнейские острова, конечно же, находились в сфере юрисдикции архиепископства Дронтхеймского.) Затем в дело вмешался Ансельм Кентерберийский, утверждая, что подобное рукоположение будет недействительным: его должен совершить архиепископ Йоркский после собственного посвящения в сан. Шотландское духовенство протестовало против притязаний Йорка, и вскоре был достигнут компромисс. Томас Йоркский после собственного рукоположения посвятил в епископы Тюрго в 1109 г., при временном сохранении статус-кво.

Начавшееся таким образом правление нового епископа продолжилось в том же духе. Вскоре Тюрго и Александр рассорились. Причины неизвестны, но, вероятно, Тюрго склонялся к тому, чтобы уступить требованиям архиепископа Йоркского. Мы знаем также, что, хотя вне всяких сомнений он и был приятным и хорошим человеком, его отношение к «иноземцам» было типичным для англичанина. В конечном итоге он решил уйти с епископской кафедры, но в 1115 г. скончался, не успев выполнить свое решение.

Тем не менее споры не утихали. Александр захотел видеть на освободившейся кафедре нового человека, который был бы более сведущим в новых идеях, чем любой представитель шотландского высшего духовенства. Он написал Ранульфу Кентерберийскому и попросил его совета. Очевидно, Александр изучал шотландскую историю в Англии, так как он писал Ранульфу — конечно же, полностью искажая факты, — что когда-то архиепископы Кентербери имели право рукополагать шотландских епископов, но передали его архиепископам Йорка. Очевидно, Ранульф не удосужился просветить шотландского короля по этому вопросу, но не предпринял и никаких других шагов. В 1120 г. кафедра все еще пустовала, и Александр вновь написал Ранульфу, на сей раз обратившись к нему с просьбой направить в Шотландию конкретного священнослужителя, кентерберий-ского монаха Эдмера, хорошего человека и ученика великого Ансельма, который, как и его учитель, принял сторону Папы в споре об инвеституре. При этом Александр потребовал, чтобы Эдмер был освобожден от всех английских связей. Ранульф и Генрих согласились на это. Эдмер (сам рассказавший обо всех этих событиях) прошел подобающую процедуру избрания и отправился в Сент-Эндрюс. Александр не просил его принять светскую (то есть королевскую) инвеституру во владениях кафедры. Но король и новый епископ тут же рассорились по другому поводу. Эдмер заявил, что Кентербери подвластен весь остров Британия, и пожелал принять посвящение от архиепископа Кентерберийско-го. Очевидно, Александр за это время подучил историю, поскольку не захотел и слышать об этом и в гневе выскочил из комнаты, заявив, что Эдмер должен оставить свой пост. Со временем они примирились, но теперь король настаивал на том, чтобы самому наделить Эдмера церковными владениями, вручив ему кольцо. Однако тот все еще не был рукоположен и все еще хотел пройти эту церемонию в Кентербери, но Александр твердо держался своего прежнего мнения, и его поддерживал король Англии Генрих. Тогда Эдмер написал своему другу в Англии, Николасу, вероятно, приору Вустера. Николас знал суть дела и указал на то, что хотя Йорк неоднократно принимал епископов из Шотландии, сам не дал этой стране ни одного, за исключением Тюрго, и что Англия в действительности не обладает никакой юрисдикцией над шотландской Церковью. И пусть Эдмер обойдет все острые углы между Йорком и Кентербери, Шотландией и Англией, обратившись за посвящением к Папе, решение которого не сможет оспорить ни одна из сторон. Это был здравый совет, но Эдмер не последовал ему. Он вернул королю свои посох и кольцо и возвратился в Англию… откуда через некоторое время, внимательнее изучив историю, написал Александру, признаваясь, что был неправ, и предлагая вернуться. Александр отказал. Спор тянулся до 1122 г. Он способствовал прояснению отношений двух Церквей, но английские притязания, несмотря на официальные заявления Папы, возобновлялись вновь и вновь вплоть до XVII в. В 1122 г. королева Сибилла умерла, не принеся мужу детей, и была похоронена на острове на озере Лох-Тей. Александру еще не было и пятидесяти, но он, по-видимому, больше не предпринимал попыток жениться. Он не надолго пережил ее и умер в Стерлинге 23 апреля 1124 г. Его похоронили рядом с родителями в Данфермлайне.

Александр I был популярным королем. После его смерти сложилась ситуация, в которой мог возникнуть спор о наследстве, так как еще был жив сын Дункана II Вильгельм, а кроме того, на корону могли претендовать внуки Лулаха. Тем не менее престол без междоусобиц и столкновений перешел к брату Александра Давиду, девятому сыну Малькольма III, долгое правление которого стало одним из важнейших периодов в истории Шотландии. Давид принял бразды правления в период продолжавшегося процесса интеграции. Он сумел полностью инкорпорировать в свое королевство обширные южные колонии, которые 17 лет процветали под его мудрым руководством. Для самой Шотландии он был наследником своего брата, для шотландской Англии — наследником Дома Кердика, для Стратклайда — внуком его последнего независимого короля и спасителем от разорения, — и для всех он был человеком, известным своими способностями к управлению государством. Ему было тогда чуть больше 40 лет, он был человеком высоких личных достоинств, справедливым, образованным, благочестивым и одаренным, знакомым с новыми идеалами, широко распространившимися по всей Европе. В нем жило глубокое средневековое пристрастие к порядку, системе, четкой структуре, и оно не оставалось для него абстрактным представлением, ибо он обладал врожденными способностями к практической организации и широким видением ее конкретных целей, его помыслы были постоянно устремлены к «более изобильной жизни» для всех подданных. Если эти черты характера обеспечили ему людское уважение, то его такт и обходительность привлекали к нему их сердца и позволили ему внедрить множество новых важных установлений и реформировать множество прогнивших институтов. Короли-реформаторы редко завоевывают популярность, но Шотландское королевство в очень недолгий срок стало чтить Давида как отца: после смерти он именуется в преданиях святым Давидом, хотя никогда и не был формально канонизирован.

Для любителей красочной средневековой романтики его правление никогда не отличалось особой привлекательностью. В частной жизни он придерживался трезвых семейных добродетелей: очевидно, женился он из политических соображений, но стал почтительным и верным супругом. С не меньшей привязанностью он относился и к своему блестящему сыну. Единственным своевольным и нерасчетливым поступком за все время его царствования стала война со Стефаном Английским в отмщение за неуважение, проявленное к принцу Генриху. Что касается внутренних дел королевства, то в хрониках он изображается упорным, спокойным и дальновидным тружеником с глубоким пониманием всех деталей управления. Некоторые считают, что ему не хватало твердости во внешней политике и что на международной арене он преследовал только корыстные цели, однако следует помнить, что он совладал с чрезвычайно сложной ситуацией, определенные подробности которой часто ускользают из поля зрения исследователей. На самом деле в международных отношениях он достиг выдающихся успехов, но им опять-таки недостает красочности и романтики: он выполнил свои обязательства по отношению к своей племяннице, оказывая ей поддержку столь долго, сколь какая-либо часть ее королевства выказывала желание принять ее, но не стал из ложного чувства рыцарства жертвовать жизнями шотландцев, поддерживая ее притязания на отвернувшуюся от нее Англию. Он проиграл одну важнейшую битву из-за ошибок в командовании, ибо хотя он и отличался смелостью, но не был способным полководцем: и все же он выиграл кампанию, в ходе которой и произошло проигранное сражение, ибо он добивался и удерживал то, что желал выиграть, и получив под свою власть желанные провинции, управлял ими так, чтобы они были довольны тем, что он стал их сюзереном.

Из-за создавшегося в ту эпоху международного положения на протяжении всего его правления внешняя политика практически означала отношения с Англией: на тот момент Шотландию перестали тревожить норвежские нападения, а за рамками английских дел политические связи с другими странами сводились по большей части к поощрению торговли и новых культурных веяний. В культурной сфере Давид, как и любой образованный человек того времени, ориентировался на Францию и в особенности на искусство норманнов. В отношениях с Англией присутствовали две группы сложных факторов, взаимодействовавших друг с другом. В основе обеих лежало желание Давида сплотить и организовать Шотландское королевство. Составной и непременной частью в его планы входило окончательное определение все еще нечетких и изменчивых государственных границ. Мы считаем современную черту шотланскои границы чем-то естественным,^само соб^й разумеющимся. Давид жил в то время, когда экспансионистская политика Йндульфа и Малькольма II сравнительно недавно отодвинула границу от Форта и Клайда к линии, примерно пополам делившей древние королевства Стратклайд и Берникию. Северные части этих государств, обладая определенными остатками самостоятельности, входили в состав Шотландии уже примерно 100 лет, отчасти на правах наследия, отчасти на тех же правах, по которым большая часть Англии, за гораздо меньший промежуток времени, попала под власть Нормандского Дома — то есть на правах завоеванных территорий. Для средневекового короля, а в действительности и для множества современных правителей, очевидный политический курс заключался бы в приближении пределов своего государства к древним южным границам этих двух государств: к Тису — на востоке и к водоразделу Идена — на западе. Для проведения такого курса существовали все правовые предпосылки. В качестве прямого наследника Дома Кердика Давид мог выдвинуть неоспоримые притязания не только на Берникию и на английскую Кумбрию, но и на саму Англию, которой к моменту восшествия Давида на престол правил сын узурпатора, сам узурпировавший трон своего старшего брата. Давид полностью осознавал свои наследственные права: на английскую территорию он вступил под знаменем, на котором красовался уэссекский дракон. Не один и не два раза на протяжении его царствования объединенная Шотландия и обезумевшая и едва ли не разрушенная Англия могли сделать его претензии вполне осуществимыми, а учитывая его положение наследника древних английских королей и контраст между мудрым правлением, установившимся в Шотландии, и ужасающим царствованием Стефана в Англии, можно было ожидать, что по крайней мере саксонская Англия с большой вероятностью станет на сторону Давида.

С другой стороны, шотландский король был связан узами благодарности, личной дружбы и тесного семейного родства с Нормандским Домом. Генрих Английский был не только мужем его сестры, но проявил к Давиду отцовское участие, когда тот был молодым и мало что только не беглым принцем. Генрих доверил ему защищать права его дочери, и Давид с готовностью взял на себя обязанности поддерживать и охранять Матильду от нападок ее соперника. И все же, так как Давид был прежде всего реалистом, он не хотел сажать ее на английский престол против воли самих англичан, а ее притязания вскоре натолкнулись на явное недоброжелательство населения. Очутившись в подобном положении, Давид признал ее соперника главой правительства, но воздержался от выдвижения собственных притязаний через голову Матильды и ее сына. В этом отношении он был готов на компромисс. Он хотел, как мы уже говорили, округлить свои границы, включив в состав Шотландии остатки Берникии и Стратклайда: от этой цели он не собирался отступать и в итоге преуспел. Однако Давид никогда не пытался зайти дальше и даже был согласен оставить части двух этих древних королевств, лежавшие за пределами его первоначальных владений, под верховной властью английской короны и держать их, как Генрих или Матильда держали Нормандию, — на правах вассала, а не абсолютного сюзерена.

Он предпринял первую попытку овладеть пограничными территориями мирным путем еще в то время, когда был принцем Южной Шотландии и вполне мог стремиться (не надеясь тогда наследовать престол своего брата) создать нечто вроде Срединного королевства, которое лежало бы между двумя британскими государствами (как позднее Бургундия — между Францией и Священной Римской империей) и, будучи номинально зависимым от обоих, на практике поддерживало бы между ними баланс силы. Около 1114 г. Давид женился на наследнице большей части древней Южной Берникии — то есть Нортумберленда. Это была Матильда, дочь Валь-теофа, сына Сиварда от Юдифи, племянницы Вильгельма Завоевателя. Таким образом, эта девушка приходилась троюродной сестрой ему и двоюродной сестрой — Генриху Английскому: она по праву наследования была графиней Хантингдона и графиней Нортгемптона по первому браку. Скорее всего, этот союз был заключен по политическим соображениям, так как Матильда была гораздо старше своего мужа, однако брак оказался на удивление счастливым и, несомненно, добавил новых красок к безупречному образу Давида как правителя. Однако если брак был удачным шагом в личной жизни, то в политической сфере он не принес Давиду никаких дивидендов. Давид стал защитником своего молодого пасынка и получил огромные владения, которые на самом деле принадлежали его жене: графство Хантин-гдонское и земли в шести английских графствах; большинство этих фьефов некоторое время оставалось под властью шотландского королевского дома и значительно повысило его доходы. Но Давид не получил в личную собственность Нортумберленд, а только укрепил свои моральные права на него, о которых никогда не забывал.

Тем не менее он поддерживал мир со своим зятем. Затем, примерно через шесть лет после заключения брака, когда Давид все еще оставался принцем Стратклайда и Лотиана, над Англией нависла угроза династических междоусобиц. Сын короля Генриха утонул. У короля оставался только один ребенок, дочь Матильда (или Алиса), вышедшая замуж за императора Генриха V. Единственными потомками Вильгельма Завоевателя мужского пола, кроме самого Генриха Английского, были: Роберт, старший брат Генриха; сын Роберта; и сын Адели, сестры Роберта и Генриха, Стефан, граф обширного французского фьефа Блуа. Роберт содержался в заключении с 1106 г.

Некоторое время сохранялось статус-кво. Однако в 1125 г. молодая императрица Матильда овдовела, так и не принеся детей своему мужу. Незамужняя и свободная от каких-либо связей с империей, она сразу же стала значимой персоной в Англии. Генрих решил назначить ее своей наследницей и заставил баронов поклясться ей в верности. Наряду с ними такую же клятву за графство Хантингдонское принес и Давид. В 1127 г. Матильда укрепила свои позиции, выйдя замуж за Годфри План-тагенета, могущественного графа Анжуйского, которому в 1133 г. родила сына. Роберт, ее соперник и главный претендент на престол по праву рождения, и сын Роберта были устранены со сцены, так как последний умер в 1128 г., а сам Роберт — в 1134 г. В итоге сражение за английскую корону разгорелось между Матильдой как старшей наследницей и Стефаном как наследником-мужчиной. Давид был тесно связан с обоими, так как жена Стефана была его племянницей, дочерью его младшей сестры Марии.

Война за английское наследство началась не сразу, а до того Давид вел войны только с внутренними врагами. Около ИЗО г. зять Лулаха Хет, ярл Морея, не нарушавший мира со времен своего поражения от Александра, умер, оставив двух сыновей — Ангуса и Малькольма. Они подняли мятеж. Давид был в Англии, но мятежников встретил в Стракатро коннетабль Эдуард, и в битве Ангус погиб. Войну, угрожавшую разрастись до крупных размеров, продолжил Малькольм, и Давид вернулся, приведя с собой в качестве союзников норманнских рыцарей из Нортумберленда. Восстание было подавлено, Малькольма выдали его же сторонники, и Давид заключил его в тюрьму в Роксборо, конфисковав Морей в собственность короны. Беспокойная провинция, причинявшая столько хлопот династии Давида, была разделена на фьефы между его сторонниками — шотландцами и норманнами.

В 1134 г. произошло новое восстание. Немногим позже монах, ставший епископом Южных Островов, веселый, толстый и совсем не похожий на священнослужителя Вимунд взялся за оружие, провозгласив себя сыном ярла Морея, и с отрядами, набранными среди жителей острова Мэн, начал грабить юго-западные области Шотландии.

Впрочем, вскоре он подчинился Давиду, который отдал ему Фернесс в Камберленде, но Вимунд так восстановил против себя своих подданных, что они схватили его, выкололи ему глаза и заточили на всю жизнь в Биланде.

Авантюра Вимунда была последней гражданской войной в правление Давида. Однако уже близились новые внешнеполитические осложнения. В 1135 г. в Руане умер король Генрих, императрица Матильда находилась за пределами Англии, и, прежде чем она успела переправиться через Ла-Манш, на острове высадился Стефан, склонил на свою сторону лорда Казначейства и могущественного епископа Солсбери и тут же короновался. Все крупнейшие английские бароны в свое время поклялись в верности Матильде. Теперь все они нарушили свою клятву и принесли присягу Стефану. Однако Давид собрал войско и перешел границу. Его приняли Карлайл и Норгем, Уорк и Ньюкасл, жители которых присягнули его племяннице. Впрочем, южнее население не спешило переходить на ее сторону, напротив, здесь поддержкой пользовался Стефан, двинувшийся навстречу армии Давида. Сражаться почти со всей Англией, чтобы посадить на ее престол королеву, явно отвергнутую своей страной, было очевидным безумием. Состоялись переговоры, и короли заключили мир. Стефан вернул шотландскому королю Хантингдон с Карлайлом и Донкастером и почти обещал ему Нортумберленд. Давид не пожелал приносить обязательную клятву верности в качестве ярла Хантингдонского, но пошел на компромисс, позволив сделать это вместо себя своему сыну Генриху, принцу Шотландскому.

Это соглашение не принесло странам мира. На следующее Рождество принц Генрих нанес королю Стефану государственный визит. На рождественском празднике Генрих, в качестве сына и наследника правящего государя (и, кстати говоря, родственника жены Стефана) занимал наивысшее положение после самого Стефана, и тот, естественно, оказал ему наивысшие почести. Это возмутило архиепископа Кентерберийского и ярла Честера, которые сочли, что высокий ранг в чужом королевстве не сохраняется на английской территории, и в негодовании покинули двор, оскорбив принца. Давид, придя в ярость при вести об этом оскорблении, отозвал сына и отказался отпустить его обратно. Он разорвал отношения со Стефаном и угрожал нападением. Архиепископу Йоркскому удалось примирить враждующие стороны, но ненадолго. Давид потребовал в возмещение Нортумберленд, но к тому времени Стефан пришел в агрессивное настроение. Он только что заключил мир со своей соперницей и ее супругом Годфри Анжуйским и твердо держался на ногах. Он отказался выполнить требования шотландского короля, и в канун 1138 г. Давид напал на Англию. Любопытно, что главой шотландских военачальников был назначен племянник Давида Вильгельм Фиц-Дункан, сын его старшего брата Дункана II, и что этот принц с гэльскими отцом и дедом, саксонской матерью и норвежской бабкой, носил французский патроним.

Давид вступил в Нортумберленд в качестве его государя под знаменем с уэссекским драконом, королевским штандартом Дома Кердика. Если бы он сумел удержать свои войска от насилия, возможно, на его сторону перешла бы вся провинция, приветствовав в его лице наследника своих древних королей и отвернувшись от Стефана Блуа, который не был даже наследником королей норманнских. В пользу Давида могла сыграть и его прекрасная репутация правителя, завоеванная им еще в те времена, когда он был князем шотландской Англии, и особенно оттененная выгодным сравнением с королем, который уже проявил себя бездарным правителем. Однако смешанные войска Давида состояли, наряду с шотландцами, из англов и привычного контингента норманнских искателей приключений, неотъемлемого атрибута любой армии того времени, а также норвежцев с островов и дикарей из полунезависимого княжества Голуэй. Эти дикари были скорее союзниками, чем подданными; как и норвежцы, они приняли участие в этой войне для развлечения и грабежей и требовали удовлетворить их нужды. Давиду пришлось применить все свои личные качества, чтобы спасти монастыри, но оградить мирян ему не удалось. Его войска быстро и весьма жестоко опустошили Северную Англию и своими действиями вызвали против Давида хорошо понятную враждебность.

Он напал на Уорк, сильную пограничную крепость на Твиде, которая продержалась несколько недель, пока гарнизон, доев всех лошадей, не сдался на почетных условиях. После сдачи крепости по приказу Давида осажденных вежливо снабдили лошадьми. Стефан двинулся на север, и Давид попытался заманить его в Роксборо, но потерпел неудачу. Тем не менее Стефан отступил, Давид начал преследовать его и уже находился близ Дарема, где его задержал мятеж воинов из Голуэя. Он подавил его и организовал из мятежников отдельный отряд, поставив во главе этого отряда Вильгельма Фиц-Дункана. Йоркширцы и ланкаширцы попытались оказать голуэй-цам сопротивление в Клитеро, но в панике бежали, обеспечив им легкую победу, которая, тем не менее, принесла совершенно неожиданные плоды.

К тому времени в Англии началась гражданская война, ибо Роберт Глостерский, сводный брат Матильды, увидев, что Стефан завяз на севере, поднял знамя своей сестры на юге. Однако население северных провинций, напуганное методами голуэйцев, стало на сторону Стефана, а архиепископ Йоркский выступил с проповедью Священной войны.

Давид с мощной армией двинулся на соединение с Глостером. 22 августа 1138 г. он столкнулся с войсками Стефана у Норталлертона. Норманнские бароны, владевшие фьефами в обоих государствах (их было несколько человек), находились в замешательстве. Они решили поддержать Стефана, но старый друг Давида Роберт де Брюс, лорд Аннандейла и Скелтона в Йоркшире, прибыл в стан шотландского короля вместе с Бернардом де Балиолом и попытался, не удержавшись даже от слез, склонить его к миру. Возможно, Давид согласился бы, но его племянник Вильгельм (по словам Айлреда, который был с ним знаком, «очень горячий человек») отговорил короля. Норманны объявили о том, что они слагают с себя клятву верности, и уехали. Давид подготовился к битве. Сам он отличался несомненной храбростью, но лучше справлялся со своими обязанностями в мирное время, чем на войне. Серьезную ошибку он допустил и на этот раз. Он предполагал выставить против закованной в железо кавалерии Стефана свою конницу, но победа при Клитеро запала в сердце воинам из Голуэя. Их вожди теперь требовали поставить их в авангарде и угрожали поднять мятеж, если не получат согласия, так что Давид разрешил им поступить так, как они хотели.

Английское войско выстроилось под священными знаменами, давшими имя этой битве — стяги с изображениями святых висели на корабельной мачте. Голуэйцы атаковали конных норманнских рыцарей, и ярость этого натиска заставила рыцарей отступить, но они были закованы в броню, а их противники не носили никаких доспехов. За спинами английской кавалерии располагались лучники, они ударили по беззащитной линии шотландского авангарда и прорвали ее. Принц Генрих отправил в контратаку шотландских рыцарей. Им удалось прорвать противоположный фланг английских войск, но они увлеклись преследованием и задержались, а между тем один англичанин поднял чью-то отрубленную голову и крикнул, что погиб король Шотландии. Уловка сработала: голуэйцы, уже понесшие тяжелые потери от лучников, начали в беспорядке отступать, сминая войска, находившиеся позади них. Лотианские англы поддались панике и обратились в бегство. Давид лично пытался остановить их, но был увезен своей же охраной. Началась бойня, но Давиду удалось собрать разбитые войска и в боевом порядке отступить к Карлайлу, где к нему присоединились принц Генрих и рыцари.

Давид принялся переформировывать свою армию. В Карлайл прибыл папский легат, пытавшийся склонить стороны к мирному соглашению, но шотландский король, по всей видимости, еще не отошел от боя, и легату пришлось упасть на колени, чтобы убедить его согласиться хотя бы на перемирие. Затем легат попытался уговорить Стефана предложить шотландцам мир. Английские вельможи отказались, но Стефан дал свое согласие и возложил переговоры на свою жену. У королевы Матильды хватило и обаяния, и способностей, и храбрости для этого поручения. Она встретилась со своим родственником принцем Генрихом в Дареме, где они и составили условия мирного договора. По Ноттингемскому договору, подписанному в следующем году, Нортумберленд даровался принцу Генриху, за исключением Ньюкасла и Бамборо, вместо которых он должен был получить два равноценных города на юге. Со своей стороны, он обязался сохранить их законы в том виде, в каком их найдет, и уважать местные права архиепископа Йоркского и епископа Даремского.

Затем страны некоторое время жили в мире. Несмотря на недавнее разорение северных английских провинций, учиненное голуэйцами, Генрих стал популярен в своих новых владениях. Он был образцом рыцарства, «гордостью юношей, славой рыцарей, радостью стариков», учтивым, любезным, храбрым, набожным и благородным. Англичанин Айлред, его близкий друг, восхваляет дарования Генриха, сочетавшего в себе скромность и врожденный дар управлять людьми, и между прочим рассказывает любопытную историю. Во время бегства к Карлайлу после битвы Штандартов рыцари скинули с себя доспехи, чтобы они их не стесняли. Большинство бросило их где придется, а принц Генрих держал их при себе, пока не нашел бедняка, которому и отдал свои латы, чтобы тот мог выгодно их продать.

После наступления мира, в 1139 г. принц женился на норманнской даме Аде (или Адели), дочери могущественного графа Варренна от внучки Генриха I Французского: братьями ей доводились графы Варренна и Мелуна и ярл Лестера, а вся семья принадлежала к сторонникам Стефана.

К тому времени Англия оказалась в ужасном положении, живо отраженном в Хронике Петерборо. Норманнские бароны вообще отличались качествами, доставившими им славу справедливых правителей и прекрасных администраторов, но слабое правление Стефана предоставило полную свободу действий тем из них, кто использовал свое положение только для того, чтобы выжимать все соки из завоеванной страны. Эти бароны строили большие замки и грабили окружающие земли, доводя их до голода, не щадя даже церкви и захватывая людей, обладавших хотя бы какой-то собственностью, чтобы пытками вынудить их отдать последнее пенни. Люди говорили, что «Христос и его святые заснули» (Crist slep and his halechen). В 1140 г. вновь вспыхнула междоусобная война — на сей раз против Стефана выступил ярл Честера. Хронист очень точно подметил, что это случилось «не из-за того, что он [Стефан] не давал ему всего, что бы тот ни попросил, как он поступал со всеми остальными, но чем больше он им давал, тем хуже они поступали с ним» (noht for)i 6cet he ne iaf him al J)at he cuthe axen, alse he did all othere, oc cefre Ipe mare he iaf heom, Ipe wcerse hi wceron him). Возникшей суматохой воспользовалась императрица Матильда, высадившаяся в Англии и попытавшаяся взять Лондон, но ее войска были отброшены. Тем не менее вскоре после этого ход войны изменился в благоприятную для нее сторону: Стефан был схвачен, и Давид, приведший войско на помощь племяннице, вступил с ней в Лондон. Это была их первая встреча со времен ее детства, и они не поладили. Императрица была тщеславной раздражительной женщиной и не желала слушать советов своего дяди. Несмотря на это, он отправился с ней к Винчестеру, где на них напали войска супруги Стефана и разгромили королевский эскорт. Давид чудом не попал в плен. Освобожденный Стефан победил императрицу и чуть не пленил ее. Она бежала за море и продолжила войну в Нормандии. Давид не простил ей ссоры: он был в прекрасных отношениях с другой своей племянницей — королевой Мод. Он отказался поддерживать права императрицы и, хотя проявлял любезность к ее сыну, заключил мир со Стефаном. С помощью этой войны он уже получил все, что хотел, ибо в то время как Южная Англия в 1140-е гг. находилась в жалком состоянии и раздиралась анархией, Северная Англия под мудрым правлением Давида благоденствовала, а его английские походы были забыты. Границей Шотландии из практических соображений считались реки Тис и Идеи, но сфера влияния простиралась далеко на юг, и когда в 1151 г. возник спор о господстве над Скиптоном, находившимся в Йоркшире, тяжущиеся стороны обратились за разрешением конфликта именно к Давиду.

Несмотря на постоянные всплески военных действий, в целом Шотландия вступила в период расцвета. Давид всю свою жизнь стремился к процветанию королевства и к объединению его разнородных элементов. Как позднее Яков VI и с большими основаниями, чем этот правитель, он желал носить имя «всенародного короля». Эти идеалы он унаследовал от своего брата и обогатил их собственным знанием дел и людей. Эти идеалы Давид передал королям Александру II и Александру III, а затем их возродили величайшие короли из династии Стюартов. Александр I и Давид — наследники Дома Фергуса, Дома Кердика (древней бриттской династии, представители которой с молоком матери впитывали умение сопротивляться чужеземным нашествиям) и древних королей пиктов — сформировали и закалили в тяжелой борьбе тот идеал королевской власти, который поддерживался с разным успехом, в меру своих способностей, всеми королями Шотландии до Унии (странными исключениями из этого списка кажутся только сын Роберта Брюса и английская марионетка Джон Пустой Камзол): на самом деле, мы можем проследить отголоски этой традиции, хотя и искаженные, еще в правлении Якова VII или Якова П. Это были выдающиеся и добрые короли. Были, конечно, недостойные, но, за исключением Джона Балиола и Давида II, ни один король не считал себя просто владельцем своей страны и не рассматривал ее как свою частную собственность. Их отношение к ней носило глубоко личный характер и скорее напоминало отношения отца или супруга. Они не владели землей, но возглавляли народ; они были не королями Шотландии, но королями шотландцев.

Давид изнутри познакомился с норманнской политической и административной системами: он не копировал норманнские методы механически, но оценил их суть и свободно перенимал их, когда они подходили для его целей. Первым делом он стремился выстроить структуру законности и порядка, во главе которой стоял государь, вождь народа, и которая должна была сплотить и объединить королевство в единое целое. Для этого он искал людей, которым мог бы всецело доверять, и, как другие короли-организаторы — Яков I или Людовик XIV, — выбирал соратников из людей, власть и положение которых полностью зависели от него самого и на ответственность которых он мог положиться. Позднее короли, применявшие ту же систему, выбирали помощников из мелкопоместного дворянства или из среднего класса, чуть ранее — из людей Церкви. Давид широко пользовался услугами священнослужителей, как мы увидим в ходе дальнейшего изложения. Однако одни священники вряд ли могли охранять страну — страну с нечеткими границами и смешанным населением — от возможных чужеземных нашествий со всех четырех сторон света. В Шотландии того времени не было достойного упоминания среднего класса (в сущности, он начал набирать силу именно в период правления Давида), а мелкопоместное дворянство по большей части не соприкасалось с двором и новыми идеями. Давид набирал людей там, где находил их, и множество способных помощников вышло из числа тех норманнских искателей приключений, в большинстве своем младших сыновей знатных родов, которые заполнили Европу раннего Средневековья точно так же, как шотландцы Европу позднего Средневековья или как евреи современную коммерческую аристократию. Эти люди были воспитаны на новой рыцарской культуре: они были воинами, а их племя более, чем какое-либо другое, унаследовало римский дар организации и управления. Давид воспитывался среди них ребенком при дворе своей сестры и завел там много друзей. Когда молодым человеком он стал принцем Стратклайда и Лотиана, они помогли ему получить свое княжество (так как Александр поначалу не хотел отдавать Давиду его часть наследства), а затем, когда он сел на королевский трон, проявили себя полезными слугами. Стратклайд был разорен войной, Морей конфискован.

Давид получил возможность наделять своих друзей крупными владениями в этих провинциях. Среди них был младший представитель семейства из Котентина, короткое имя которого поражало разнообразием вариантов написания, но к тому времени обычно писалось как де Брюс: Роберту де Брюсу было даровано пограничное поместье Аннандейл, находившееся в той области, где шотландская Кумбрия теснила своих английских соседей. Младший сын Алана, шерифа Шропшира, сына бретонского рыцаря из войска Вильгельма Завоевателя, получил Ренфрью и Кайл. Также Давид назначил его Главным Сенешалем (Стюардом, Стюартом). От названия этой должности и получили свою фамилию его потомки. Оба они стали родоначальниками семейств, получивших позднее широкую известность. Другой друг короля, де Морвилль, был назначен коннетаблем, то есть главнокомандующим: как 500 лет спустя осознали ковенантеры, назначение на должность начальника смешанных шотландских вооруженных сил человека со стороны устраняет предмет зависти. Де Морвилль владел Каннингемом. Были и многие другие — Сомервилль, Умфравилль, Линдси, Балиол, Комин, Гордон, Синклер. К этому же списку можно отнести первого Фрезера, хоть и не норманна, а фламандца (как первые Стюарты были бретонцами).

Многие из них получали фьефы от самого Давида. Другим они доставались в качестве приданого. Норманнские рыцари были заядлыми охотниками за богатыми наследницами, и случилось так, что на протяжении следующего века некоторые благородные гэльские династии прерывались и наследственные владения переходили в женские руки: некоторые ярлства в начале Трехсотлетней войны оказались под властью отпрысков подобных союзов. В этой системе было заложено зерно будущих неприятностей, так как некоторые из этих людей приобретали или наследовали другие фьефы во Франции или в Англии и таким образом становились вассалами нескольких государей, что создавало очень щекотливое положение во время войны, что довелось узнать и самому Давиду при Норталлертоне. Тем не менее в основном замысел оправдался. Эти новые вассалы и другие их новые товарищи — ибо англы из Лотиана и гэлы также наделялись вакантными или конфискованными угодьями — составили ядро феодальной системы, поставившей знать в прямые и законные отношения к короне, с одной стороны, и к более мелким помещикам — с другой. А так как король был в состоянии сам подбирать себе людей, он мог следить, чтобы новые фьефы доставались тем, кто умел на практике исполнять публичные обязанности, военные и гражданские, которые теоретически были заложены в статусе крупного ленника. Он укреплял связи вассалов с короной, настаивая на подписании письменных хартий. Хартии были нововведением в закреплении светских земельных владений, хотя в данном случае Давид, возможно, всего лишь продолжал практику, введенную Александром I, а в отношении церковных фьефов они применялись еще во времена Дункана II.

Вводя новую организацию в светскую сферу королевства, Давид придал сходные черты церковной структуре. Его брат уже многое сделал для восстановления церковной дисциплины и провел новые континентальные реформы, пригласив в свое, королевство монахов-каноников. Теперь эти реформы энергично проводились и за границей. В конце XI в. (в детские годы Давида) св. Бруно в Гранд-Шартрезе заложил основы нового правила, суровые установления которого были столь хорошо спланированы, что орден, хотя никогда и не добивался широкой популярности, избежал упадка, в то или иное время настигавшего все остальные. Иногда происходили попытки возродить в полной чистоте Устав св. Бенедикта, с его упором на принцип «трудиться и молиться». Замечательным примером может служить деятельность Тирона в Бургундии, но гораздо большего влияния добились цистерцианцы, или белые монахи. Этот орден был основан в 1098 г. в Сито, также в Бургундии, и вскоре из его рядов вышел св. Бернард, один из величайших людей своего времени, в 1115 г. заложивший знаменитый монастырь в Клерво. Цистерцианцы отличались строгим следованием правилам дисциплины, чрезвычайной простотой постройки и отделки своих обителей, вели столь же простую и непритязательную жизнь и придавали большое значение духовной ценности тяжелого труда. В отличие от тиронцев, по большей части обратившихся к ремеслу, они специализировались на сельском хозяйстве. Пустынные места, где они закладывали свои монастыри, в скором времени становились плодородными, а так как их орден, подобно клюнийскому, следовал интернациональному принципу, его идеи быстро распространялись от одного монастыря к другому. Все бенедиктинские ордена высоко ценили также умственный труд, и восстановление Устава св. Бенедикта способствовало великому возрождению учености. Церковные школы были заполнены толпами студентов, общавшихся, естественно, на интернациональной латыни, и они собирались со всех стран вокруг кафедры того или иного знаменитого учителя. Лаон был крупным центром теологии, Шартр — литературы, Париж вобрал в себя цвет новой схоластической философии, а одним из знаменитейших ученых своего времени был шотландец Ричард из аббатства Сен-Виктор. Именно в период правления Давида Абеляр (умерший в 1142 г.) вел интеллектуальную войну со св. Бернардом. Эти великие школы, заложившие основы университетов, на самом деле уже были университетами, правда, еще беспорядочными и неорганизованными, но живыми и жадно стремившимися к учению.

Давид был полностью открыт новым веяниям. Он страстно желал влить в Церковь новую кровь, и когда он реорганизовывал монастырь своих родителей в Дан-фермлайне, он пригласил туда нескольких бенедиктинцев из Кентербери, школа которых под руководством ученого бургундца Ансельма Бекского завоевала себе высокую репутацию. (В 1140 г. коннетабль де Морвилль привез оттуда монахов, чтобы основать Килвиннинг.) Впрочем, он следил и за трудами новообразованных орденов, и большинство новых монастырей передавал именно им, а среди них особо покровительствовал тем, кто больше всего стремился влиять на жизнь мирян не только в духовной, но и в интеллектуальной и материальной сферах. Уже в 1113 г. Давид призвал монахов Тирона из их материнской обители в Селкирк, а 15 лет спустя переместил их в Келсо, поближе к важному городу Роксборо. Цистерцианцы также привлекли его внимание. Монахи из Клерво основали монастырь в Рьево в Йоркшире; в 1136 г. Давид пригласил их на север и отдал им Мелроз, давно находившийся в запустении. Мелроз колонизировал Ньюбаттл в 1140 г. и Кинлосс 10 лет спустя, и именно из Мелроза принц Генрих привез монахов в основанный им монастырь в Холмултраме в Камберленде. Давид основал еще один монастырь в Берике для монахинь этого ордена. Цистерцианцы привлекли к себе внимание и других покровителей, так как в 1142 г. Фергус, принц Голуэя, пригласил монахов из Клерво и поселил их в Дундреннане, чтобы цивилизовать свое дикое княжество, которое испытывало в этом острую нужду.

Давид не забывал и об орденах, уже действовавших в Шотландии. Его брат выделял на общем фоне августинианцев, а сам Давид в 1118 г. поселил их в Джедборо. В 1128 г. он перевез их из Сент-Эндрюса в Эдинбург и построил для них аббатство Святого Распятия за стенами города у подножия Холма Артура. В 1147 г. он основал для них Камбускеннет неподалеку от Стерлинга, хотя в этот монастырь он привлек их собратьев из Арраса в Пикардии. У августинианцев была младшая, реформированная ветвь, основанная в 1120 г. св. Нор-бертом в Премонтре близ Лаона: она быстро разрасталась, основав, наряду со множеством других, монастырь в Анике, на территории обширного английского фьефа принца Генриха, откуда в 1150 г. Давид привез монахов, чтобы поселить их на Твиде в Драйборо. По-видимому, этот орден особенно понравился Фергусу Голуэйскому. Несомненно, он привлек симпатии князя своей активной миссионерской деятельностью, ибо тот привез монахов из самого Премонтре в Соулсит. Монахи из Соулсита основали Тунгленд, Дерконгал и новый Уитхорн. Во времена Давида образовывались новые крестовые военные ордена, ордена воинов-монахов: тамплиеров — в 1128 г. и госпитальеров — в ИЗО г. Хотя они отличались высоким воинским духом, вскоре у них появились и женские ответвления. Оба возникли в завоеванном крестоносцами Иерусалиме. Следовало ожидать, что они станут очень популярны в Шотландии, но этого не произошло. Тем не менее при Давиде в Шотландском королевстве у обоих орденов появились свои дома: у тамплиеров — в Темпле в Среднем Лотиане, а у рыцарей св. Иоанна — в Торфихене, средневековая церковь которой до сих пор привлекает к себе внимание, больше походя на замок, чем на храм Божий. Эти подробности не столь бесполезны, как может показаться на первый взгляд: они раскрывают интернациональное сознание той эпохи и показывают, как новые веяния проникали в шотландскую культуру.

Давид реогранизовал и белое духовенство. Еще управляя своим южным княжеством в 1115 г., он возродил заброшенную епископскую кафедру в Глазго, тяжело пострадавшую от войн и нашествий и долго пустовавшую. Он посадил туда своего учителя, бретонца Иоанна. Однако тот «не хотел епископствовать» (nolebat episcopari) и попытался уклониться от этой чести, отправившись в паломничество в Иерусалим, но был возвращен на место Папой, лично рукоположившим его в епископы. Давид навел справки о прежних владениях епископства и восстановил его в прежних границах. Архиепископ Йоркский заявил, что этот диоцез входит в сферу его юрисдикции. Иоанн отказался признавать требования Йорка и в 1122 г. обратился с апелляцией к Папе. К сожалению, нам неизвестно, чем закончился этот спор.

Главным принципом правления Давида было сохранение автономности национальной Церкви. Вместе с тем он стремился ввести ее в великую интернациональную организацию вселенской Церкви, в то же время развивая и укрепляя ее административную систему по тому образцу, которому он следовал в реформировании светской жизни. Уже в 1126 г. в Роксборо состоялся Общий Собор шотландской Церкви, на котором председательствовал кардинал-легат Апостолического Престола. Мы знаем, что легат был облечен полномочиями для разрешения вопроса о притязаниях архиепископа Йоркского, но мы не знаем, была ли разрешена эта проблема, и если была, то каким образом, хотя в том же году Давид определенно пытался устранить все неясности, требуя от Папы дать Сент-Эндрюсу паллий — знак архиепископского сана. Из Йорка раздались протесты, они были услышаны, и Иннокентий II приказал шотландским епископам подчиняться своему архиепископу. Они ответили отказом, Папа пригрозил отлучением. Они не отступили и поддержали анти-Папу Анаклета. Конфликт разрешился только в 1138 г., сразу же после битвы Штандартов, когда состоялся другой Собор — в Карлайле, также проходивший под председательством папского легата. Склонность дореформистской шотландской Церкви к сепаратизму позднее сыграла важнейшую роль в истории страны.

Процесс церковной реорганизации, протекавший параллельно с реформированием светской системы управления, сопровождался введением в ее ряды новых людей, появлением новых идей и определением национального статуса Церкви. Александр I разделил громоздкий и потому почти неуправляемый диоцез Сент-Эндрюса на несколько частей, но в Шотландии до сих пор насчитывалось всего четыре диоцеза, включая заново основанный Давидом епископат Глазго, находившийся за пределами территории, которой когда-то управлял Александр I. В 1125 г. основанный Малькольмом III Мортлах был переведен в Абердин и созданы диоцезы Росса и Кейтнесса, хотя Кейтнесс находился в особых отношениях с шотландской короной и был практически самостоятельной областью. Вполне вероятно, что именно Давид явился основателем епископских кафедр Брекина (в котором находился монастырь калди) и Данблейна. Он определенно помогал Фергусу Голуэйскому в восстановлении Уитхорна (Кандиды Касы). Незадолго до этого в этом аббатстве прервалась вторая, английская, «династия» епископов, и сюда были привезены новые насельники, набранные из премонтренцев основанного Фергусом аббатства Соулсит. Давид также укреплял уже существующие диоцезы. Епископ Иоанн в 1136 г. построил кафедральный собор в Глазго. Роберт, настоятель Скона (судя по имени, норманн), стал епископом Сент-Эндрюса в 1138 г. (Он был рукоположен архиепископом Йоркским, но с наиболее обтекаемой формулировкой: «сохраняя права обеих Церквей».) Он проявил себя преданным соратником короля, построив в Сконе кафедральный собор и набрав служителей из монахов-каноников, которые в 1147 г. были признаны Папой. Было решено, что эта община должна включить в свой состав общину калди из Сент-Эндрюса, которые согласятся принять Устав св. Августина, а те из них, кто пожелает и далее придерживаться собственного устава, сохранят пожизненно свое имущество. Впоследствии эти раскольники образовали новый орден, но их правила потеряли исконную чистоту, так как поздние калди охотно женились и передавали церковные владения светским наследникам; вернуть эти земли под власть Церкви зачастую оказывалось невероятно сложно.

Таким образом, было практически завершено обустройство церковных диоцезов. Мы наблюдаем также начало их разделения на более мелкие единицы, приходы, в каждом из которых служил по меньшей мере один священник, отвечавший за благосостояние округа, и находилась одна церковь, к которой он был прикреплен. И — это новшество было далеко не популярным — была установлена система взимания десятины для их содержания.

Вливание новой крови, укрепление связей между всеми звеньями структуры управления, коснувшееся как религиозной, так и светской жизни, внесли изменения в действующий механизм обеих систем. Особенно тщательному пересмотру подверглась законодательная система. Были введены новые энергичные законы против насилия и грабежей, проводилась законодательная политика принуждения и закрепления феодальных отношений в соответствии с принципом «каждый человек должен найти себе господина». Кроме того, появились и новые должности, и новый порядок судебного разбирательства. Должностными лицами были шерифы, в обязанности которых (в виде некоей светской аналогии с епископатом) входило охранять королевский закон во вверенных областях. В сущности, шериф был представителем короля, державшим королевский замок в главном городе графства (Caput Comitatus). На него также были возложены обязанности по организации и управлению местными военными силами, включая полицейские функции, содержание в должном порядке замков и укреплений, председательствование на суде, втором по значимости после суда юстициария, разбиравшем как гражданские, так и уголовные дела, и, наконец, исполнение определенных фискальных функций: он собирал налоги и посылал отчеты Главному Сенешалю.

В новом порядке судебного разбирательства проявились фундаментальные революционные перемены в методах отправления правосудия. Прежде сомнительные случаи разрешались с помощью очищения, «Божьего суда» или поединка. Все три вида испытаний апеллировали к высшей справедливости. В процедуре очищения свидетелями выступали несколько друзей обвиняемого, приносивших клятву в его невиновности: перед Небом значение имели только клятвы, а улики, в нашем смысле слова, не принимались во внимание. При «Божьем суде» обвиняемый должен был доказать свою невиновность, подняв например, брусок раскаленного железа или опустив руку в кипящую воду. Считалось, что виновный получит увечье. Поединок был в сущности чем-то вроде двустороннего «Божьего суда»: обвинитель и обвиняемый сражались под надзором судей. Предполагалось, что Небо даст победу невиновному. Возможности для злоупотреблений кажутся очевидными, хотя «Божий суд» в действительности был возрожден после Реформации в делах по подозрению в колдовстве… однако к нему добавились дальнейшие усложнения, ибо, например, при испытании «плаванием» должен был пострадать именно невиновный, а обвиняемый, не тонувший, признавался преступником. Давид, живший в эпоху формальной логики, когда обсуждение природы вещей непременно входило в академический метод, предпочитал вуазинаж. При этой процедуре дело разбиралось местными свободными жителями, выслушивавшими свидетельские показания обеих сторон и выносившими вердикт в отсутствие судьи-председателя, который затем выслушивал их мнение и в соответствии с ним выносил приговор. Тем не менее более древние формы существовали еще долгое время, так как для определенных тяжущихся они несли с собой очевидную выгоду. Четыре иска короны: измена, убийство, изнасилование и поджог — были выведены из-под юрисдикции низших судов, а беднякам предоставлялось особое покровительство, так как их имущество рассматривалось как «имущество короля».

Шериф был не единственным новым должностным лицом. Важные чиновники королевского дома стали не только домашними слугами или декоративными фигурами, облеченными почетными и церемониальными функциями, но и служителями короны с четко определенными и важными обязанностями по управлению государством, уже достигшим высокой ступени организации. В этом Давид также явился продолжателем дела, начатого Александром I. Его брат назначил коннетабля и юстициария главами соответственно военной и судебной систем, а канцлера — хранителем Большой Печати и председателем Великого Совета ярлов, баронов и прелатов. Позднее в обязанности канцлера вошла тщательная регистрация хартий, гарантировавших собственность земелевладельцев и являвшихся основой всей социальной структуры. К этим дoлжностным лицам Давид добавил камергера, маршала и сенешаля. Последний возглавлял все королевское хозяйство, что было не легко в эпоху странствующего двора. Маршал руководил кавалерией на войне и занимал пост верховного судьи на судах чести. Камергер стал верховным казначеем и как таковой должен был надзирать над фискальными делами городов, председательствуя на их собраниях. Некоторые из этих должностей передавались по наследству. Например, должность сенешаля (стюарда) стала собственностью рода Вальтера Фиц-Алана из Ренфрью, которому она дала родовое имя (Стюарт), а пост коннетабля наследовался потомками де Морвилля из Каннингема. Наследственный принцип не мог действовать в отношении канцлера и казначея, должности которых чаще всего доставались духовным лицам. Естественно, Давид назначал на эти посты близких ему людей, имевших склонность к организационной деятельности. В их число, как правило, не попадали гэльские вожди, и единственным гэлом, оказавшимся в ближайшем окружении Давида, стал Константин, ярл Файфа, юстициарий, ярлство которого лежало на крайнем юге королевства и включало в себя любимую королевскую резиденцию Данфермлайн. Примечательна еще одна деталь организационной деятельности Давида. В определенном смысле эта эпоха была переходной: Давид стал истинным основателем городов, образовавших собственную систему (теоретически входившую в систему феодальную, но в действительности все больше выходившую за эти рамки) и давших толчок развитию нового и очень могущественного социального класса. Конечно, города существовали уже несколько столетий, но они представляли собой скорее скопления людей, вынуждаемые географической или военной необходимостью, а не корпоративные сообщества. И тем не менее ничто так не характерно для Средневековья, как страстное стремление к корпоративной жизни. Города усиливались по всей Европе, они способствовали развитию мирных искусств и поддержанию самого мира. Горожане вряд ли стремились воевать для собственной выгоды. У ремесленника было множество забот и дел, не менее интересных, чем война. Он будет яростно защищать свои права, в чем убедились средневековые князья, но не пойдет на войну для развлечения или даже из-за добычи. Более того, эти корпорации стали подлинными производителями богатства; они были, так сказать, желанными арендаторами. Давид поощрял (едва ли ему нужно было закладывать основы этого процесса, который составлял общую тенденцию той эпохи) образование в частях королевства, наиболее удобных для морской торговли, обнесенных высокими стенами городов, устроенных по континентальному образцу, корпоративных замков с королевской цитаделью посередине, населенных организованными сообществами ремесленников и торговцев, имевших четкие функции в общегородской жизни. Каждый горожанин должен был обладать минимальной фиксированной собственностью в городе и поклясться подчиняться магистрату, в выборах которого, с другой стороны, он принимал участие. Городскую администрацию возглавлял мэр, четырьмя городскими районами руководили бейли. Совершившие правонарушение горожане представали перед своими городскими судами, где вердикт выносили их же сограждане, а председательствовали члены магистрата. Разбирательству в таком суде не подлежали только дела, находившиеся в юрисдикции короны. Жители городов имели монополию на торговлю в пределах определенных округов (за исключением времени проведения ярмарок) и были освобождены от налогов на перемещение товаров. Определенными привилегиями обладал коннетабль королевского замка: он мог занимать сорок пенсов на сорок дней у любого горожанина, а на Рождество, Пасху и Троицу требовать дань из свиней, гусей и кур. Однако круг его привилегий был четко очерчен, существовал и механизм разрешения спорных вопросов. Замок не обязательно принадлежал королю, ибо города разрастались также вокруг замков больших вельмож или епископских резиденций. Вскоре города образовали межгородскую организацию. Еще до вступления Давида на престол возникли ганзы — группы городов, организованные для торговли, прежде всего — заморской. Четыре главных города: Берик, Роксборо, Эдинбург и Стерлинг — основали такой союз, которому суждено было превратиться в могущественный Конвент Королевских Городов, существующий до сих пор. В иные времена Конвент достигал такого могущества, что мог оказывать определенное давление даже на правительства других стран.

Города гарантировали повышенную безопасность ремесленникам и купцам, что сказалось на увеличении товарооборота. Спрос и предложение, как обычно, способствовали взаимному росту. Однако так как гэлы никогда не отличались страстью к торговле или склонностью к более механическим ремеслам, они привлекали к этому роду деятельности пришельцев из шотландской Англии, из самой Англии (из которой мирные купцы охотно переселялись в королевство, управляемое мудрым Давидом) и из больших торговых городов Фландрии. Английская и фламандская речь стала, таким образом, проникать за Форт в новые торговые поселения на восточном берегу. Активно вели морскую торговлю и шотландские купцы. Главным предметом экспорта была шерсть: крупные пограничные аббатства выручали от торговли шерстью большие доходы, в одном Келсо было 7000 овец. Вывозились также лосось и сельдь, включая копченую рыбу (aleci rubei). Значительных размеров достиг и импорт. Крестовые походы дали новый толчок обороту товаров, и Шотландия при Давиде ввозила не только железо, краску, ворс, лен, ножи, мыло, лук, мед и вино, но и такие изысканные продукты, как рис, фиги, изюм, миндаль, имбирь и перец. Несомненно, эти товары сопровождались прекрасной фламандской тканью (главный продукт этой страны) и шелком с Востока, ведь если король Александр владел арабским скакуном и турецким оружием, его вельможи вряд ли хотели уступать ему в пышности и блеске.

К концу правления Давида страна процветала и стремилась к еще большему благоденствию. Благодаря в основном цистерцианцам, основная сфера ее экономики, сельское хозяйство, была значительно усовершенствована, а при новой организации и мирной жизни расцвела торговля, аккуратно выплачивались налоги, и человек мог приобрести приличное состояние, не отнимая его у другого. Нам сложно дать полную характеристику интеллектуальной и художественной обстановки, так как единственными свидетельствами этой стороны жизни той эпохи являются церковные сооружения, а большинство крупных соборов позднее подверглись перестройке, ибо каждый из них был в свое время разрушен. В двух или трех приходских церквях, например в Лемингтоне и Леухаре, сохранились черты романского стиля, а два главных памятника Давида — монастырские церкви Келсо и Джедборо — представляют собой великолепные образцы его позднего варианта, когда ощущение бронированного кулака уступило место легкости и изяществу, а в Джедборо — даже веселому и нарядному виду, который столь же обязан изяществу пропорций, сколь и прекрасной теплой окраске камня. Джедборо ознаменовал собой начало нового переходного периода. В первой трети XII столетия в Северной Франции появился новый стиль, основанный на стрельчатой арке, чрезвычайно «функциональный» и поразительно красивый. Эта новая французская архитектура, opus francigenum, стремительно вошла в моду и быстро распространилась на территории от Испании до Венгрии. Крупные храмы, которые не простояли еще и пятидесяти лет, сносились, чтобы подвергнуться перестройке в готическом стиле. На примере Джедборо мы видим первые следы его проникновения в Шотландию, а прекрасные церкви в Драиборо и в Дундреннане были целиком созданы по французским образцам.

Эти великие средневековые церкви были не просто архитектурными сооружениями. Они украшались великолепными образцами других искусств. Говорят, в Шартре стоят 10000 рисованых или скульптурных образов, хотя в это число, вероятно, включены и изображения на витражах. Скульптура и картины шотландских церквей почти не сохранились, за исключением нескольких сильно пострадавших изделий поздней эпохи и немногочисленных образчиков резьбы по дереву, тоже поздних. Ни следа не осталось от стекла — одного из величайших достижений того времени (периодом расцвета стекольного искусства были XII и XIII вв.). В Шотландии производились витражные стекла, не уступавшие по качеству лучшим изделиям из других стран, но от эпохи Давида до Реформации сохранилось не больше витражей, чем могло бы поместиться на обычном каминном коврике, и то эти витражи относятся к XVI в., когда витражное искусство уже пережило свой взлет. И все же эти церкви поражают великолепием каменной кладки, красотой пропорций, так что мы можем не сомневаться, что и внутренняя отделка соответствовала внешнему облику. Мы знаем, что Давид пожертвовал некоторым церквям золотую и серебряную посуду, а также множество драгоценных камней. Светские здания, в этом отношении схожие со зданиями других стран, по большей части строились из дерева, из дерева возводились даже большие замки, сооружавшиеся на земляных укреплениях; это вполне естественно при тогдашнем изобилии леса, так как каледонские леса еще не были вырублены. Эти деревянные здания, конечно, исчезли и не могут помочь нам воссоздать образ жизни своих обитателей. Впрочем, исходя из того, что мы знаем о красоте и богатстве шотландских церквей, мы можем предполагать, что к роскоши стремились и богатые миряне.

Как обстояло дело с искусствами, не имевшими столь явного предметного воплощения, сказать трудно. Во всяком случае, похоже, процветала музыка, так как писавший немного позже Геральд Камбрийский отмечает, что шотландцы заимствовали музыку из Ирландии, но во многом превзошли своих учителей. А Геральд, наполовину валлиец, обладавший подлинно валлийской страстью к музыке, восхищался музыкой Ирландии, хотя и ненавидел эту страну. Он добавляет, что в Ирландии использовали два инструмента: арфу и тимпан (последний термин на классической латыни означает вид ударного инструмента, но здесь, скорее всего, используется для обозначения псалтериона, по струнам которого ударяли молоточком). В Шотландии музыканты играли на обоих инструментах, но прибавили к ним хорей (вероятно, имеется в виду крота или примитивная скрипка, так как из контекста выясняется, что речь идет о музыкальном инструменте). Геральд заявляет, что «по мнению многих ныне живущих, Шотландия не только сравнялась со своими учителями, но и намного превзошла их, так что они стремятся туда, как если бы там находился первоисточник искусства» (ibi quasi fontem artis iam requirunt). Наряду с местной музыкой новые монашеские ордена, скорее всего, обогатили музыку церковную, так как бенедиктинцы славились искусством исполнения ежедневных служб.

Говоря о литературе, мы как будто наталкиваемся на стену. То, что до нас не дошло ни одного литературного труда того времени, еще не означает, что их не существовало. Так, нам известны имена множества уважаемых шотландских писателей позднего Средневековья, хотя их произведения полностью утеряны. И мы не можем заключить, что эти люди не играли никакой роли в литературной жизни на основании того, что большая часть дошедших до нас памятников сохранилась в единственном списке, сделанном для личного удовольствия частным лицом. Судя по тому, что нам известно о предшествующей и последующей эпохах, в это время пользовались популярностью гэльские эпические произведения: до сих пор шотландский и ирландский гэльский почти не различались между собой. В Шотландии находилось слишком много монастырей, принадлежавших славным своей ученостью орденам, чтобы в их скрипториях не создавалась латинская литература, хотя в большинстве случаев речь шла о хрониках, часть которых сохранилась. Английский язык занимал странное положение: пробел в данном случае на самом деле не означает, что английской литературы не было, ибо в Англии, история которой предоставила лучший шанс выжить средневековым памятникам в целом, на протяжении полутора веков не создавалось литературных произведений на английском языке, за исключением заключительных частей двух монастырских хроник: по этому факту можно оценить размеры доминации норманнской культуры. Только в XIII в. английский снова становится литературным языком. Французский, как и латынь, был интернациональным языком той эпохи. Это был родной язык всех «новых людей» эпохи Давида, и, вероятно, именно этим языком предпочитал пользоваться сам король, хотя, судя по обстоятельствам его воспитания, он, должно быть с детства, говорил на трех языках (а позднее выучил еще и латынь): знание языков было для него столь же важным, как позднее для Якова IV. Его правление в общих чертах совпадает с эпохой песен о подвигах (chansons de geste), героического эпоса Северной Франции: «Песнь о Роланде» была создана в младенческие годы короля Давида. В Южной Франции с начала XII столетия расцвела новая школа лирической поэзии — лирической в самом буквальном смысле слова, так как она сочинялась для пения, — которая черпала вдохновение из представлений о куртуазной любви. Вскоре она распространилась по всей Европе. Давид царствовал в эпоху расцвета поэзии трубадуров, и Шотландия, в которой очень высоко ценили музыку, вряд ли могла проигнорировать такую распространенную моду.

Так и прошло долгое царствование Давида, прошло под знаком все возрастающих стабилизации, мира и благоденствия. Шотландский народ любил своего короля как отца, и хотя тот уже одряхлел, его наследником был принц с сильным характером и большим обаянием, в расцвете жизненных сил и обладавший опытом успешного правления в своих владениях. У принца было три сына. Однако последние годы Давида были омрачены печальными событиями. В 1149 г. вновь возникла угроза войны с Англией. У императрицы Матильды был сын от второго брака — уже достигший юношеского возраста принц Генрих, который долгое время провел при шотландском дворе. В 1149 г. он прибыл в Карлайл, чтобы получить рыцарское звание из рук Давида. Ему было уже 16 лет, и он был готов поддержать притязания своей матери. Он договорился с ярлом Честера о совместном нападении на Англию и обещал своему двоюродному деду подтвердить его права на владение Северной Англией. Давид готовился поддержать его, но ярл Честера перекинулся к королю Стефану, поэтому юноша отказался от своих планов и вернулся во Францию. Мир между Давидом и Стефаном так и не был нарушен.

Через три года король и его королевство понесли тяжелую утрату. 12 июня 1152 г. скончался добрый принц Генрих, надежда Шотландии, оставив трех маленьких сыновей. У него не было братьев: шотландская королева Матильда умерла в 1131 г., и Давид, горько оплакивавший ее смерть, больше не женился. Потеря сына подкосила Давида, которому было уже 70 лет, поразительный возраст для того времени. Он никак не проявил своего горя и отобедал в тот день как обычно, но начиная с этого момента стал готовиться к смерти, удвоил раздачу милостыни, сделал новые богатые пожертвования церквям и составил завещание. Он постарался обеспечить переход трона к своим внукам, послав юстициария, ярла Файфа, провезти старшего внука, Малькольма, по всему Шотландскому королевству и принять от населения клятву в верности, а сам отвез второго внука, Вильгельма, в Ньюкасл, где принести ему присягу собрались нортумберлендские лорды из фьефа принца Генриха.

Давид умер через год после смерти сына. Он провел последнюю Пасху в Карлайле и умер там 24 марта 1153 г., встретив кончину с большим спокойствием и преданностью воле Божьей. Он нашел Шотландию изолированным скоплением маленьких наполовину объединенных государств, еще не вышедших из Темных Веков; он оставлял ее королевством преуспевающим, организованным, находящимся на самом гребне средневековой жизни и ставшим полноправной частью Европы, каковой Шотландия и осталась на протяжении всей эпохи Средневековья и некоторое время после ее завершения.

 

Часть III

1153–1286 гг

 

ГЛАВА X

ВНУКИ ДАВИДА I

1153–1214 гг

Развитие Шотландии не было постоянным и однонаправленным: вторая половина XII в., время правления внуков Давида I, ознаменовалась замедлением процессов консолидации, хотя они и продолжались, несмотря на гражданские волнения и на одну серьезную неудачу, в результате которой Шотландское королевство чуть было не утратило свою независимость. Старший сын принца Генриха Малькольм IV унаследовал престол своего деда, и тут же обнаружился главный недостаток новой системы наследования престола, ибо новому правителю не исполнилось еще и 12 лет. Корона Шотландии была возложена на голову несовершеннолетнего короля, а малолетство государей стало на долгое время постоянным проклятием этого королевства.

Смерть сильного короля и восшествие на престол ребенка вскоре привели к тяжелым последствиям. Через несколько месяцев король Норвегии собственной персоной встал во главе нападения на восточное побережье Шотландии и разграбил Абердин. По всей видимости, это был всего лишь пиратский набег, предпринятый ради добычи, но еще до конца 1153 года в Хайленде произошло более серьезное событие. Область Морей, никогда не отличавшаяся любовью к потомкам Малькольма II, отказалась подчиняться ребенку, а под рукой был взрослый представитель королевского дома, так как внук Лулаха Малькольм Мак-Хет, которого Давид захватил в плен в 1135 г., оставил сына Дональда, а у того появился весьма могущественный союзник, поскольку его мать была сестрой Сомерледа, лорда Морвена, Лохабера и Аргайла. Национальность Сомерледа с трудом поддается определению, так как его называют и пиктом, и гэлом, и норвежцем, и галл-гэлом; по-видимому, он стоял во главе гэльского возрождения на Островах. На некоторое время вспыхнула опасная местная война. Впрочем, в 1156 г. Сомерледа отвлекли другие честолюбивые замыслы. Норвежский король Островов, Годред Олафсон, был его племянником. Он стал настолько непопулярным среди своих подданных, что некоторые из них призвали править ими сына Сомерледа — Дугала. Сомерлед поддержал своего сына в борьбе против Годреда. Отчасти военные действия этой партии увенчались успехом, так как Годред, хотя и удержал Мэн и Северные Острова, был вынужден уступить Дугалу Острова Южные. Между тем Дональд Мак-Малькольм лишился своего сильнейшего союзника, и восстание в Морее сошло на нет.

Тем не менее, несмотря на то что опасность со стороны Морея продолжала существовать, на юге Шотландии возникла еще более серьезная угроза. В 1154 г. умер английский король Стефан. Его сын умер еще раньше, и престол, как и было условлено, наследовал внучатый племянник Давида и двоюродный брат Малькольма молодой принц Генрих Анжуйский, Генрих Плантагенет.

Эта перемена оказала существенное влияние на историю Шотландии, хотя бы по той причине, что в результате на всем протяжении Средних Веков ее соседями стали короли из рода Плантагенетов, а почти все они обладали наследственным плантагенетским темпераментом. Зачастую из этого рода выходили люди обширного ума и почти всегда огромного личного обаяния, но их отличали некоторые черты характера, которые их современники объясняли происхождением Плантагенетов от самого дьявола. Для представителей этого рода было в высшей степени характерно какое-то жестокое и безжалостное непостоянство, которое в сочетании со столь же яростной жадностью и зачастую с высокими дарованиями во многом способствовало введению конституции в Англии и делало их опаснейшими соседями для других стран. Их внешняя политика привела к подчинению Уэльса и контролю над Ирландией, но она же ввергла страну в Столетнюю войну с Францией и Трехсотлетнюю с Шотландией, а эти войны, хотя и нанесли жестокий урон противникам, привели в результате столетий кровопролития и трат на военные расходы всего лишь к захвату Берика, острова Мэн и к удержанию островов в Ла-Манше, которые были частью Нормандского герцогства. В 1154 г. Генриху исполнился 21 год, и он занимал совершенно иное положение, чем тот шестнадцатилетний юноша, который пять лет назад обещал отдать Нортумберленд своему двоюродному деду. За эти четыре года он без войны получил не только Англию, но и добрую половину Франции. Его мать принесла ему власть над Нормандией, его отец умер, оставив ему Анжу и Мэн. В 1152 г. королева Франции добилась расторжения своего брака и вышла замуж за Генриха, принеся ему в приданое почти всю Западную Францию от Луары до Пиренеев, а в глубь страны — до Оверни. Со временем она стала называть себя «Элеанора, гневом Божьим королева Англии», но этот союз доставил ее супругу огромное могущество. Отныне он уже был не странствующим принцем, ищущим поддержки у сильного короля Шотландии, а взрослым мужчиной, повелителем огромных владений, простиравшихся от границ Шотландии до испанских рубежей. А шотландский король был мальчиком двенадцати лет, у которого уже был соперник, притязающий на его трон и развязавший гражданскую войну.

Кроме того, над Шотландией нависла реальная угроза войны с норвежцами.

К 1156 г. Генрих подавил все оппозиционные выступления в Англии и потребовал вернуть английские фьефы, которые держал Давид — по словам Генриха — от императрицы Матильды. Малькольм IV был не в состоянии сражаться за владения деда. Короли встретились в Честере. Малькольм вернул Нортумберленд и Карлайл, но получил во владение Хантингдон, ярлство своей бабки, сохранив свое (королевское) достоинство (salvis omnibus dignitatibus suis): иными словами, он был вассалом Генриха в отношении этого ярлства, как Генрих был вассалом Людовика VII по своим французским фьефам.

Отношения между двумя странами развивались вполне мирно, хотя и не отличались былой интенсивностью. В 1158 г. Малькольм навестил Генриха в Карлайле. Ему было уже восемнадцать, и, очевидно, он хотел, чтобы Генрих посвятил его в рыцари, как в свое время на том же месте Генриха посвятил в рыцари Давид. Но Генрих отказал юноше. Возможно, причина лежала в том, что юноша еще ничем не проявил себя. Кажется, Малькольм, несмотря на трения из-за Нортумберленда, испытывал нечто вроде мальчишеского восторга по отношению к своему блестящему родичу, уже закаленному бойцу, и на следующий год, не послушав совета своих лордов, отправился с Генрихом на войну в Южную Францию, принял участие в бесплодной осаде Тулузы и, получив рыцарское звание в Туре, вернулся в свое королевство в 1160 г.

Он сразу же оказался в большой опасности. Его вельможам чрезвычайно претило поведение короля и его симпатии к Генриху, которые они сочли недостойными, и теперь несколько знатных лордов во главе с ярлом Стра-терна попытались захватить его в Перте, намереваясь, по-видимому, возвести на престол его брата. Однако к тому времени Малькольм IV уже стал мужчиной. Он предпринял энергичную контратаку и подавил их выступление, одновременно подавив вспыхнувшее в Голуэе восстание столь эффективно, что старый Фергус (вероятно, входивший в число заговорщиков под началом ярла Стратерна) отдал ему в заложники своего сына, а сам постригся в монахи в аббатстве Святого Распятия. Его беспокойная и полунезависимая провинция была приведена в полное подчинение короне.

Малькольму IV исполнилось 19 лет, и на протяжении того краткого отрезка времени, который ему было суждено прожить, он правил страной очень энергично. Кажется, он стремился идти по стопам своего деда, особенно в отношениях с Церковью, так как к периоду его правления относится основание нескольких важных монастырей, хотя не все они были заложены самим королем. Он привез цистерцианцев в Купар Ангус и основал странноприимный дом на английской дороге через Сутру и женский цистерцианский монастырь в Мануеле. Характерной чертой церковной истории этого царствования является количество основанных тогда женских монастырей. Мать Малькольма построила знаменитый приорат в Хеддингтоне, также для цистерцианских монахинь, а ярл Марча Коспатрик предоставил им жилища в Экклсе и Колдстриме. Возможно, он же основал еще один женский монастырь в Северном Берике. Ухтред Голуэйский, сын и преемник Фергуса, пригласил мона-хинь-бенедиктинок в Линклуден. Цистерцианское влияние вышло за пределы Шотландского королевства, так как сын Сомерледа подарил этому ордену жилье в Сад-делле в Кинтайре. Однако самым примечательным событием в религиозной жизни Шотландии того времени стало основание не цистерцианского, а клюнийского аббатства Пейсли Уолтером Стюартом.

Скорее всего, в продолжение политического курса Давида I, поощрявшего торговлю, Малькольм заключил брачный союз с представительницей фламандского правящего дома. В 1162 г. он выдал свою сестру Аду за Флоренса, графа Голландского, «человека всевозможных достоинств и честности», который привез ее «в великолепных одеждах и украшениях и в сопровождении военных судов». Другая его сестра, Маргарита, в 1160 г. вышла замуж за герцога Бретонского; у нее была одна дочь, несчастная Констанция, впоследствии ставшая женой Годфри (Жоффруа), сына Генриха Английского.

Многообещающему самостоятельному правлению Малькольма IV не суждено было длиться долго. В 1163 г. он тяжело заболел во время визита к королю Генриху Английскому. На некоторое время он оправился от болезни и прибыл в Вудсток, где вассалы Генриха клялись в верности его сыну. Следующий год принес с собой возобновление и устранение старой угрозы. Сомерлед высадился в Ренфрью, на берегу Клайда напротив своих владений, со всеми войсками, которые он смог набрать в Аргайле и на Островах и при поддержке различных ирландских союзников. Он разграбил Глазго. Уолтер Стюарт успешно отразил это нападение, а Сомерлед погиб, скорее всего, от рук своих же подданных, и его войска рассеялись. Его владения распались, и Острова были поделены между собой его сыновьями, а остров Мэн, очевидно, вернулся под власть Годреда.

Эти события на некоторое время устранили западную угрозу, но Малькольм IV не смог воспользоваться победой. Прежде чем успел пройти год, 9 декабря 1165 г. он умер в Джедборо. На тот момент ему не исполнилось еще и 24 лет, и он был неженат.

Престол унаследовал его брат Вильгельм, уже достигший зрелости: ему было 22 года, он был рыжеволос и крепок сложением. Однако хотя новый король обладал значительным личным обаянием и неоспоримой храбростью, он отличался склонностью легко менять свои решения и был похож скорее на странствующего рыцаря, чем на разумного и ответственного короля. Один современник Вильгельма, англо-норманн, назвал его «смелым, высокомерным и дерзким, хорошим рыцарем с прекрасными рыцарскими качествами» (pruz, merveillus e hardi… chevalier bon e de grant vasselage). Очевидно, Вильгельм полностью заслужил эту похвалу, но королю Шотландии пристали совсем другие черты характера. Из-за своей впечатлительности и пылкости он легко увлекался женщинами, и его юность и молодость ознаменовались чередой любовниц. Позднее он успокоился и стал править «с мягкостью и милостью, преданностью религии и щедрыми пожертвованиями, набожный, предусмотрительный и мирный, везде поддерживая справедливость и беспристрастность» (cum lenitate simul et mansuetudine cum religione magna… eleemosynarum largitione, pius, providus, et pacificus, justitia ubique cum aequitate servata). Геральд Камбрийский, капеллан Генриха II, отдавший Вильгельму эту дань уважения на основании личного знакомства, называет его «удачливым правителем и успокоителем» (rector felix et moderator) Шотландии. Тем не менее, хотя с годами (а Вильгельм прожил долгую жизнь) в нем возрастало чувство ответственности за судьбы страны, кажется, что это чувство легло на его плечи слишком тяжким грузом и что у него не доставало силы нести ее с безмятежностью подлинного вождя. Его царствование стоит между правлениями Давида I и поздних Александров, как период серого восточного ветра и пыльных заносов между временами солнечного света и цветения природы.

В наследство ему досталась все та же Шотландия Давида I, хотя внутри- и внешнеполитическая обстановка складывалась далеко не благоприятным образом: однако он не унаследовал от деда обширных фьефов в Северной Англии, и стремление вернуть себе власть над ними в противостоянии с ошеломляющей мощью Анжуйской империи привело к страшной катастрофе. Впрочем, такому исходу борьбы немало способствовал и недостаток стойкости, присущий самому Вильгельму. Он все еще сохранял власть над некоторыми землями в Англии, которые достались его брату, и когда в 1165 г. он отправился приносить за них обычную вассальную клятву, то выдвинул притязания и на другие северные фьефы. Генрих гневно отказал ему: один из советников английского короля высказался в пользу Вильгельма, и (как сообщает очевидец этих событий в личном письме архиепископу Кентерберийскому) Генрих впал в неописуемую ярость, свойственную всем Плантагенетам. Он разорвал на себе одежду, но не остановился на этом и разорвал еще и шелковое покрывало с ложа, на котором сидел, горстями вырывал солому, служившую ковром, и грыз ее посреди учиненного беспорядка.

Вильгельм, скорее всего, воздерживался от таких проявлений своих чувств, но также не был дружелюбно настроен. В то время Генрих втянулся в жестокую вражду с Церковью в лице Беккета, которого сам же и сделал архиепископом Кентерберийским. Напряженные отношения установились у него и с Людовиком VII, его сюзереном в отношении всех французских фьефов, причем их личные отношения — ибо Людовик был первым мужем английской королевы Элеаноры — могли лишь усилить неприязнь. В 1168 г. Вильгельм заключил с Людовиком VII союз, положивший начало той долгой дружбе между двумя странами, которой суждено было в моменты наивысшей опасности в XV в. спасти Францию, в XVI в. Шотландию, и оставить после себя древнюю традицию гостеприимства, до сих пор служащую на благо путешественнику-шотландцу. Тем не менее Генрих и Людовик не стали нарушать мир, и в 1170 г. Вильгельм по приглашению Генриха прибыл в Виндзор на церемонию коронации наследника английского престола, «молодого короля» Генриха, которого его отец в целях безопасности короновал при жизни, заставив английских баронов принести ему клятву в верности.

Этот год завершился в Англии убийством Беккета, потрясшим весь христианский мир и даже, со временем, вызвавшим угрызения совести у самого Генриха. На следующий год англичане начали войну в Ирландии, стремясь присоединить к своим владениям весь остров, только недавно несколько оправившийся от долгого норвежского владычества. Однако в 1156 г. Папа Адриан IV, единственный англичанин, когда-либо носивший тиару, подарил Генриху управление церковными владениями; Папа не имел на это права, но это дало Англии возможность утверждать, что закон — на ее стороне. Сначала события в Ирландии развивались неспешным ходом, но в 1169 и 1170 гг. норманнские бароны, заключив номинальные союзы с ирландскими королями, вторглись на остров и захватили удобные плацдармы для дальнейших действий. В 1171 г. Генрих лично прибыл в Ирландию и довершил завоевание острова, что привело к образованию у Англии незакрывающейся гноящейся раны, а Ирландии принесло столетия горя и страданий.

В 1173 г. Вильгельм вмешался в английскую гражданскую войну. Сыновья Генриха выросли, а жгучая ненависть между сыном и отцом была в порядке вещей в роду Плантагенетов. Кроме того, прежняя безрассудная страсть королевы Элеаноры к своему супругу теперь уступила место не менее пылкому отвращению. Объединившись, мать и сын подняли против короля мятеж, который поддержали Людовик Французский, граф Фландрии Филипп и некоторые могущественные английские вельможи. Молодой принц Генрих предложил Вильгельму Нортумберленд, а его младшему брату Давиду Кембриджшир. Вильгельм принял предложение и в конце лета того же года напал на Англию, осадив Уорк и Карлайл. Юстициарий и коннетабль Англии собрали армию, и Вильгельм отступил, чтобы преградить ей путь к границе. Еще до того, как два войска сошлись, английские вожди получили известие, что ярл Лестера высадился на юге, чтобы поддержать мятежников. Вожди спешно заключили перемирие с Вильгельмом, разведка которого оказалась не на высоте, и вернулись на юг, чтобы отразить новую угрозу. Война продолжалась, но Вильгельм, связанный перемирием, не мог участвовать в ней. Перемирие закончилось в январе, и он позволил военачальникам Генриха купить другое, до Пасхи. Его брат между тем стоял во главе английских войск молодого принца, который находился во Франции, и летом Вильгельм напал на Англию, чтобы помочь ему.

Для Генриха наступили тяжелые дни: у него даже проснулась совесть. Он публично покаялся в убийстве Беккета, устроив шествие к его гробнице. Во время шествия король шел босым и стегал себя. В тот день, как не преминули отметить почитатели Беккета, удача вернулась к королю Англии, и произошло это самым эффектным образом. Сначала наступление Вильгельма развивалось весьма успешно, ему удалось взять несколько городов и замков. В июле он послал большую часть своего войска под началом Дункана, ярла Файфа, разграбить Йоркшир, а сам с другой частью армии остался позади него. 13 июля отряд английских рыцарей выступил из Ньюкасла под прикрытием густого тумана и вскоре… совершенно заблудился. Когда туман рассеялся, они обнаружили, что находятся неподалеку от Аника рядом с маленьким отрядом рыцарей и воинов, которые, спешившись и сняв шлемы, готовились отобедать. Английские рыцари поняли по знаменам и доспехам, что это были Вильгельм Шотландский и его охрана. Люди Вильгельма увидели англичан, но, очевидно, приняли их за отряд ярла Файфа и пребывали в этом заблуждении до тех пор, пока те не подошли вплотную. Английский отряд был сильнее, и здравый смысл требовал бежать. Однако Вильгельм, забыв, что он король и глава армии, и помня лишь о том, что он рыцарь и у него есть возможность вступить в схватку, вскочил на коня и бросился в атаку. Английский сержант ударил его коня снизу, король упал, сверху его придавила лошадь. Так он попал в плен. Его рыцари при виде случившегося добровольно сдались, чтобы разделить участь повелителя. С триумфом пленника привезли к Генриху.

На этом и закончился мятеж. Шотландские вожди перессорились и вернулись на родину, а английские вельможи подчинились своему королю. Угрожавший высадкой флот рассыпался, и через три недели Генрих вновь стал повелителем Англии и смог переправиться через Ла-Манш, чтобы вступить в борьбу со своим сыном и королем Людовиком VII, осаждавшими Руан. И через месяц, к концу лета, он одержал в Нормандии полную победу, а молодой Генрих покорился отцу.

Вильгельм в качестве пленника был увезен за море и содержался в Фалезе. Генрих лично явился к нему, требуя в виде выкупа полного феодального подчинения Шотландского королевства, ни больше и ни меньше.

Храбрости Вильгельма вполне хватало на конную атаку, но ее оказалось явно недостаточно для личного состязания с ужасным напором Плантагенета в условиях заточения. В его защиту можно сказать, что дальнейший плен означал для Вильгельма фактическое отречение от престола и, возможно, смерть. В таком случае наследником шотландской короны становился его брат Давид, также находившийся в руках Генриха, причем ни тот ни другой еще не были женаты. Единственными возможными альтернативными наследниками могли считаться только враги их дома: Дональд Мак-Малькольм, потомок Лу-лаха, и Дональд Мак-Вильям, внук Дункана И. Приход к власти любого из этих претендентов означал бы вспышку широкомасштабной гражданской войны, в которую не преминул бы вмешаться Генрих со всеми силами Англии и своих огромных французских владений. Вильгельм сдался, принял все условия Генриха и в декабре подписал в Фалезе мирный договор, по которому на следующие 15 лет Шотландия оказалась под властью Англии. Вильгельм стал ленником Генриха точно так же, как его собственные вассалы были его ленниками. В договор вошло очень важное выражение. Обычная формула вассальной клятвы гласила «против всех». В данном случае она была изменена на «против всех людей Шотландии и других стран» (contra omnem hominem de Scotia et de omnibus aliis terris). Все шотландские прелаты должны были принести оммаж Генриху, как это сделали их английские коллеги, и шотландская Церковь должна была оказывать английской то повиновение, «которое следовало и пристало» (qualem facere debet et solebat). Бароны Шотландии и королевские наследники должны были принести Генриху вассальную клятву. В залог повиновения англичанам передавались Роксборо, Берик, Джедборо, Эдинбург и Стерлинг — главные пограничные твердыни и города, господствующие над границей между Севером и Югом. Принц Давид, четыре ярла и коннетабль отправились к английскому двору в качестве заложников, обеспечивавших передачу этих городов, а после своего освобождения они должны были оставить у Генриха своих наследников. Те, кто принес клятву, должны были принудить к тому же и остальных.

Вильгельм поставил под этим договором свою печать, и 15 последующих лет любопытным образом оттеняют заявления английских историков о мнимых предыдущих периодах феодального подчинения Шотландии. В данном случае в этом нет никаких сомнений: Фалезский договор повлек за собой естественные последствия, которые никогда не случались раньше, какие бы претензии ни выдвигала английская корона. Вильгельм должен был приезжать, когда бы этого ни потребовал Генрих, и привозить с собой своих баронов. Он не мог воевать со своими мятежными вассалами без разрешения Генриха. Он не мог жениться, не испросив согласия английского короля. Когда был усмирен поднявший восстание Голуэй, Вильгельм был вынужден заставить голуэйских вождей принести клятву верности королю Генриху. Ни один папский легат не мог вступать на шотландскую землю, не поклявшись предварительно не делать ничего, что могло бы нанести ущерб английской короне, а его обратный путь должен был пролегать по английской территории. Таковы были логические последствия феодальных отношений, и теперь впервые они проводились в жизнь. Из сообщений Геральда Камбрийского явствует, что при английском дворе все это расценивалось как совершенно неслыханная и беспрецедентная победа. Короля Англии прославляли за то, что он привел «весь остров Британию, как его окружает океан, под власть одного монарха» (totam insulam Britanniae, sicut oceano clauditur, in unam monarchiam), чего не добивался никто со времен императора Клавдия (который, кстати говоря, тоже не смог этого сделать), и завоевал «столь великую и блестящую славу, бесценное и неувядающее отличие» (tantum… tarn magnificum honorem… perpetuum et impretabile decus) над всеми своими предшественниками начиная со времен пиктов и скоттов. Честное и ничем не вынужденное признание Геральдом того, что старые заявления не имели под собой ни малейшего основания, странным образом перекликается с отказом Эдуарда I на суде над Уоллесом от своих прежних притязаний на звание законного господина Шотландии: в тот момент английский король действительно сделался ее повелителем и более не нуждался в юридических фикциях.

Подданные Вильгельма неохотно приняли его капитуляцию. В те времена вряд ли где-либо существовал национализм в современном смысле этого слова. Однако в Шотландии он уже зарождался. Вернувшись в свою проданную чужеземцам страну, король столкнулся с непопулярностью среди своего народа, с общей дезорганизацией и общим ослаблением правительства. В Голуэе вспыхнул серьезный мятеж, обусловленный националистическими настроениями. Не прошло еще и пятнадцати лет с того времени, как Голуэй подчинился шотландской короне, и в упадке власти Вильгельма его вожди увидели хорошую возможность вернуть себе независимое положение. Голуэй восстал и изгнал королевских чиновников… а затем погрузился в пучину внутренних междоусобиц. Этой провинцией совместно управляли Гилберт и Ухтред, сыновья Фергуса; теперь Гилберт послал своего сына Малькольма, чтобы тот захватил Ухтреда, которого ослепили и изувечили так жестоко, что тот с радостью встретил свой смертный час. Генрих поначалу изъявил желание поддержать Гилберта при условии, что тот подчинится ему, но братоубийство оттолкнуло английского короля и он отступил. После освобождения Вильгельма в феврале 1175 г. Генрих позволил ему разрешить голу-эйский вопрос. Гилберта силой принудили подчиниться и уплатить штраф, но, вернувшись в свои владения, он посулил немедленную смерть любому своему вассалу, поклявшемуся в верности королю Шотландии.

Церковь также волновалась, и на сей раз волнения определенно были вызваны националистическими настроениями. Старый спор с архиепископом Йоркским снова возродился в 1155 г. при Малькольме IV, когда Папа Адриан IV, англичанин, тщетно попытался вынудить шотландских епископов подчиниться. Разрешить этот спор был призван Фалезский договор, но при составлении его условий никто не позаботился заручиться согласием шотландских прелатов, и они отказались их выполнять. В 1176 г. Вильгельм собрал епископов в Нортгемптоне и потребовал, чтобы они принесли клятву верности Генриху. Во главе с епископом Глазго и Гилбертом де Мореем, выступавшими в роли представителей, клирики оказали энергичное сопротивление. Епископ, остановившись, очевидно, на выражении из договора qualem facere debet et solebat, заявил, что повиновение, которым шотландская Церковь «была обязана и оказывала» архиепископу Йоркскому, — не более чем вымысел. Архиепископ Йоркский сказал, что повиновение оказывалось в прошлом и должно оказываться и теперь, а Гилберт поднялся, «пылая, как раскаленное железо» (ignitus velut ferrum excandens), и гневно заговорил, напомнив англичанам о тех временах, когда шотландская Католическая Церковь (Ecclesia Scotica Catholica) явилась матерью английской Церкви. Его речь была основана на хорошем знании истории и убедила некоторых англичан. Однако прочие, «естественно» (naturaliter, по выражению Фордуна), назвали его хвастливым и вспыльчивым шотландцем (fumosus Scoticus et impetuosus), а архиепископ Йоркский рассмеялся и постучал себя по голове. Но шотландские епископы полностью согласились с доводами Гилберта, и дело зашло в тупик. Положение попытался спасти архиепископ Кентерберийский, объявив, что именно он должен принять изъявления покорности. Из-за этого заявления он и архиепископ Йоркский рассорились столь жестоко, что, так как Генрих не желал повторения случая с Беккетом, конференция была закрыта и вопрос повис в воздухе, а у шотландцев появилось время обратиться к Папе. В письме Вильгельм просил Его Святейшество обязать шотландских епископов принести английскому королю вассальную клятву. Некоторые исследователи считают письмо подделкой, но оно в любом случае не достигло своей цели. В мае следующего года новый Папа — не англичанин Адриан IV, а итальянец Александр III, энергичный противник Барбароссы, — послал шотландским прелатам копию письма Вильгельма, а в июле вынес свое решение по этому делу, приказав им не подчиняться королевским требованиям. Решение Папы через год подтвердил папский легат. Возможно, этот эпизод имеет какое-то отношение к единственному церковному сооружению, основанному Вильгельмом, ибо на следующий год шотландский король построил аббатство Аброат… и посвятил его св. Фоме Беккету.

Прежде чем были возведены стены этого аббатства, Вильгельм поссорился с самим Папой. Ссора вспыхнула из-за старого вопроса инвеституры. Александр III проводил в жизнь общие принципы Григория VII, что уже привело его к бурному конфликту с императором, которого он отлучил от Церкви. В этот момент обе стороны только начали делать первые робкие шаги к примирению.

В 1178 г., когда последний из череды анти-Пап, поставленных императором, только что отказался от притязаний на тиару, кафедра Сент-Эндрюса опустела. Собор избрал новым епископом Иоанна Скотта. Король хотел посадить на эту кафедру своего исповедника Гуго и приказал епископам рукоположить его. Собор обратился с апелляцией к Папе, который предложил своему легату посвятить в епископы Иоанна. Вильгельм позволил церемонии свершиться, но поклялся своей любимой клятвой, рукой св. Иакова, что Шотландия слишком мала, чтобы вместить и Иоанна, и его. Он очистил место, изгнав из страны Иоанна и его семью. В число изгнанников входил и епископ Абердина, дядя Иоанна.

Этот жест возмутил Папу Александра III. До этого он был настроен в пользу Шотландии, но теперь он ответил на действия короля, назначив легатом в Шотландское королевство не кого иного, как архиепископа Йоркского, и пригрозил наложить интердикт — то есть общий запрет на проведение всех религиозных служб — и отлучить от Церкви самого короля. Тогда Вильгельм предложил Иоанну пост канцлера и пообещал отдать ему первую же свободную кафедру, но Александр III не желал ничего слышать, настаивая на том, что Иоанн должен занять ту кафедру, на которую был избран в соответствии со всеми канонами церковного права, и по всем правилам отлучил Вильгельма, Гуго и всех сторонников Гуго от Церкви. Тем не менее спор был очень быстро разрешен. В 1181 г. и Папа, и его легат скончались, а Вильгельм примирился с новым Папой — Люцием III. Оба соперничающих епископа должны были отречься от своей кафедры и быть восстановленными в правах

Папой, который оставил бы Гуго в Сент-Эндрюсе и разрешил бы Иоанну Скотту стать епископом вакантного Данкелда. Так как одновременно было проявлено уважение к авторитету Папы и удовлетворено желание короля, если не Собора, то отлучение было отменено, и Лю-ций III даже послал Вильгельму Золотую Розу.

Между тем, пока еще продолжалась эта распря, в стране вспыхнула новая междоусобица. В 1181 г. подняли мятеж несколько вельмож, попытавшихся свергнуть короля. Малькольм Мак-Хет был мертв, а его сын заточен в тюрьму, и мятежники обратились к другой ветви рода, провозгласив своим лидером Дональда, сына Вильгельма Фиц-Дункана. К середине лета положение на севере Шотландии серьезно осложнилось, а Вильгельму, кроме того, пришлось задержаться с ответными действиями, так как он должен был предварительно испросить на это разрешения Генриха. Голуэйцы также совершали набеги на Лотиан, и у шотландского короля не хватало сил справиться ни с одним из этих восстаний: он мог только сдерживать, правда весьма успешно, их развитие, и все 80-е гг. XII в. прошли под знаком надвигающейся войны.

В 1184 г. Генрих, по всей видимости, решил, что зубы дракона уже вырваны, и стал обращаться с Вильгельмом более внимательно, вернув Хантингдон, который Вильгельм передал на правах лена своему брату Давиду. К тому времени шотландский король уже достиг зрелого возраста и проявлял больше рассудительности: ему уже исполнилось более сорока лет, а он все еще не был женат, не имел законного потомства, хотя у него было несколько внебрачных детей. Вильгельм решил жениться. Он не мог этого сделать без позволения Генриха и выбрал в невесты племянницу английского короля Матильду Саксонскую.

Генриху не понравилась возможность этого брака, так как благодаря ему Вильгельм приобретал опасных союзников на континенте, но английский король притворился, что поддерживает идею своего вассала. Впрочем, сватовство так и не сдвинулось с мертвой точки.

На следующий год внутренняя междоусобица разгорелась с новой силой. Гилберт Голуэйский вернулся в свои владения, его сын оставался заложником в Англии, а Роланд, сын убитого Гилбертом Ухтреда, находился при шотландском дворе, где он женился на Елене де Морвилль, дочери коннетабля. Роланд собрал шотландскую армию и обрушился на провинцию Голуэй, очень быстро вернув ее под свою власть. Этот успех разгневал Генриха. Сватовство Вильгельма все еще замедлялось различными проволочками, так как Генрих нашел более подходящую — то есть менее опасную для него — невесту, Эрменгарду де Бомон, свою дальнюю родственницу, и предложил ее Вильгельму, пообещав отдать в приданое Эдинбург. Он приказал королю Шотландии принудить Роланда дать отчет в своих действиях. Роланд отказался и преградил проходы в Голуэй поваленными деревьями, что практически лишало королевские войска свободы маневрирования. Генрих собрал все вооруженные силы Англии, и Роланду пришлось выполнить решение английского суда, удовлетворившего требование его кузена Дункана о разделе Голуэя.

Таким образом, юг страны был усмирен. Вильгельм позволил устроить свое бракосочетание (что, естественно, по закону входило в права короля Генриха) и женился на Эрменгарде в Вудстоке, после чего отослал ее в Шотландию. К северу от Форта все еще продолжалось восстание в пользу Дональда Мак-Вильяма, принимавшее все больший размах. В 1187 г., через год после заключения брака, Вильгельм собрал всех, кого только мог, и двинулся на Инвернесс. Его сторонники не хотели, чтобы он вел их. Они потребовали, чтобы он остался позади, пока они будут продолжать движение. Между тем другие приверженцы короны отказывались идти иначе, как под его руководством. Казавшееся безвыходным положение спас Роланд Голуэйский, который, руководя небольшим отрядом, встретился с Дональдом у Мамгарва близ Инвернесса, тут же вступил с ним в бой и убил его, тем самым положив конец восстанию.

Еще до истечения этого года с Востока пришли известия, взбудоражившие весь христианский мир и оказавшие значительное влияние на судьбы Шотландии. В начале столетия мусульманские силы на Востоке объединились, и первыми результатами этого объединения явились падение государства крестоносцев Эдессы и бесславный провал Второго крестового похода, закончившегося в 1148 г. Султан Саладин окружил латинские княжества, и в этом году король Иерусалимский бросил ему вызов. В великой битве, которую иногда называют Хэттинским побоищем, Саладин разбил христианские войска, устроив устрашающую резню. В октябре он взял Иерусалим.

Папа умер от горя. Его преемник выступил с проповедью новой Священной Войны. На призыв первыми откликнулись итальянские норманны, но затем крест приняли император Священной Римской империи и король Франции. Генрих, уже находившийся в преклонном возрасте и вспомнивший о своих грехах, захотел присоединиться к крестоносцам. Ему нужны были деньги, много денег, чтобы набрать армию. Отношения с Вильгельмом стали более дружелюбными, Шотландское королевство уже оправилось от последствий междоусобиц, а Эдинбург в качестве приданого Эрменгарды вернулся под власть шотландской короны. Теперь Вильгельм предложил 4000 мерков за Роксборо и Берик. Генрих отверг предложение, но был согласен уступить их в обмен на передачу ему прав на десятину, взимаемую в королевстве. Ни духовенство, ни знать не пожелали идти на сделку… а затем старший сын Генриха вновь начал войну с отцом, а младший и самый любимый сын Иоанн присоединился с мятежнику брату.

Это убило старого короля. В июле 1189 г. он скончался в мучениях в Шиноне, в замке неподалеку от Вьенна, где позднее крестьянская девочка пришла к королю Франции, чтобы спасти королевство. Старший его сын — Генрих, которого он когда-то короновал, уже лежал в могиле, и королем Англии стал Ричард, граф Пуату. Новый король пожелал отправиться в крестовый поход, а казна была пуста. Кроме того, он состоял в дружеских отношениях с Вильгельмом, а Давид Хантин-гдонский поддерживал его в войне с отцом. Он принялся собирать деньги любыми способами, включая продажу ярлства Нортумберленд епископу Дарема. Вильгельм и стоявшее за ним Шотландское королевство увидели в действиях молодого короля свой шанс. Король предложил 10000 мерков за расторжение Фалезского договора. Движимый то ли жадностью, то ли крестоносным пылом, то ли государственными соображениями, Ричард принял мудрейшее решение в своей жизни — в то время оно чрезвычайно возмутило его подданных, но принесло ему столетний мир с Шотландией и укрепление дружеских связей с этой страной. Он согласился на предложение Вильгельма. На церемонии коронации меч нес принц Давид; а шесть недель спустя, в ноябре 1189 г. Вильгельм с помпой прибыл в Кентербери, где 5 декабря короли заключили договор, полностью аннулировавший Фалезскую сделку и восстановивший независимость Шотландии.

Роксборо и Берик были возвращены шотландской короне на правах вечного наследования. Ярлство Хантингдонское и все остальные английские владения шотландских королей должны были быть восстановлены в тех пределах, которые они занимали при короле Малькольме IV. Вильгельм был объявлен свободным от всех договоренностей, которые Генрих «вынудил по новым хартиям и пленением Вильгельма» (per novas Cartas et per captionem suam extorsit). Были восстановлены вассальные отношения между Вильгельмом и его подданными: все документы, относящиеся к капитуляции, возвращались, а документы, вовремя не обнаруженные и не возвращенные, формально объявлялись недействительными. Этот договор открыл столетний период мира, хотя на первых порах равновесие оставалось чрезвычайно шатким. Шотландские короли в то время вступали в английские войны, но всегда на стороне одной из английских партий, и всегда поддерживая самую популярную из них. Английские короли интриговали против Шотландии, но эти интриги не приводили к войне. Что касается народов обоих государств, между ними надолго установилась подлинная дружба. Шотландцы и англичане свободно перемещались из одной страны в другую к великой обоюдной пользе торговли. Шотландские короли пользовались личной популярностью в Англии — в действительности большей, чем трое из четырех английских королей того периода. И когда, в конце мирной эпохи, выдвигались предложения образовать общую федерацию, шотландцы охотно рассматривали такую возможность.

Конечно, дружественные отношения установились не сразу, но выгоды нового договора вскоре почувствовали обе стороны, тем более что за год до этого, в 1188 г., Папа Климент четко определил взаимное положение двух национальных Церквей: было объявлено, что шотландская Церковь подчиняется непосредственно Апостолическому Престолу, и отлучение на королевство Шотландию могут налагать только сам Папа или папский легат, и только уроженец Шотландии или личный посланник Папы мог быть назначен легатом в эту страну. Междоусобицы прекратились, и несколько лет Шотландия наслаждалась столь желанным покоем.

Третий крестовый поход начался с многообещающих событий. Император Священной Римской империи, король Франции и Ричард Английский вели за собой хорошо вооруженные и дисциплинированные войска. Однако им причиняли множество хлопот собственная подозрительность и враждебность византийского императора. К весне 1190 г. усилия немцев потерпели полный крах, а император Священной Римской империи убит. Ричард задержался из-за частных войн на Сицилии и Кипре, и хотя крестоносцы в конце концов взяли Акру, Ричард и Филипп II Август рассорились до того, что военные действия прекратились, а Ричард отправился на родину. Осенью 1190 г. было заключено перемирие, оставлявшее Иерусалим в руках мусульман, хотя его и было позволено посещать христианским паломникам. Отныне с небольшими промежутками крестовые походы будут повторяться на протяжении почти 100 лет, но провал Третьего крестового похода означал поворотный пункт в войнах с мусульманами.

По пути на родину Ричард был схвачен герцогом Австрийским и передан в качестве заключенного императору. Иоанн, брат Ричарда, и Филипп II Август вели с императором секретные переговоры, чтобы продлить срок его заключения, ибо Иоанн, унаследовавший после смерти отца всего лишь призрачную власть над Ирландией, стремился занять место брата, а Филипп, считая Иоанна не столь опасным вассалом, как Ричарда, поддержал его замыслы. Они попытались привлечь на свою сторону короля Вильгельма, но тот решительно отказался, вместо этого послав в подарок 2000 мерков для выкупа Ричарда, а Давид Хантингдонский и ярл Честера (на сестре которого Давид женился в 1190 г.) выступили в поддержку прав пленника с оружием в руках.

В начале 1194 г. Ричард был выпущен на свободу: его вынудили заплатить грандиозный выкуп и принести императору вассальную клятву за Англию, которую ему вернули в качестве имперского фьефа. В апреле он вернулся в свое королевство. Вильгельм приехал встретиться с ним и выдвинул притязания на северные фьефы, которые держал его отец, — Нортумберленд, Камберленд, Уэстморленд и часть Ланкашира. Ричард дал уклончивый ответ: он сказал, что ему надо посоветоваться с баронами, а сделав это, отказал на основании того, что если бы он отдал эти фьефы Вильгельму, кто-нибудь мог бы подумать, что он испугался Франции, союзницы Вильгельма. Тем не менее английский король заверил Вильгельма в своей искренней привязанности и попытался смягчить отказ, составив тщательно разработанный протокол почестей и привилегий, которыми должны пользоваться шотландские короли, когда бы они ни посетили английский двор. Вильгельм принял отказ достаточно спокойно (кажется, оба короля были связаны узами личной дружбы, и, хотя Ричард был более способным воином, чем Вильгельм, они обладали очень сходными чертами характера). Когда Ричард счел необходимым короноваться во второй раз, шотландский государь прибыл в качестве главного гостя… и вновь попытался получить Нортумберленд. Епископ Даремский отказался от своей покупки, и Вильгельм теперь предлагал купить провинцию за 15 000 мерков. (Эта сумма довольно любопытна, она была в полтора раза больше выкупа Шотландии, и так как Вильгельму пришлось бы собирать ее самому, она проливает свет на доходы короны. Диспропорция объясняется тем, что Нортумберленд прочно удерживался английским королем, чего никогда нельзя было сказать о Шотландии, хотя эта страна и была низведена до положения лена.) Эта огромная сумма соблазнила Ричарда: он предложил за нее фьефы, но без замков. То есть Вильгельм получал бы доходы, но не имел бы политических и военных преимуществ. Вопрос остался открытым, и Вильгельм вернулся на родину.

На следующий год он серьезно заболел и был близок к смерти. Королева принесла ему двух дочерей, но сыновей у них так и не было, и Вильгельм решил, что престол должен перейти не к его брату или племянникам, а к иностранцу, Оттону Саксонскому (наследнику герцогства Саксония, племяннику Ричарда Английского и брату Матильды, руки которой в свое время добивался Вильгельм), при условии, что Оттон женится на его старшей дочери Маргарите. Шотландская знать не желала слышать об этом, ярл Данбара заявил, что корона не может перейти к женской линии, пока у короля есть брат или племянник. В тот момент Вильгельм спас положение, выздоровев от своей болезни, но продолжал попытки осуществить свой брачный проект. По этому поводу он начал переговоры с Ричардом, причем Вильгельм предлагал в приданое невесте Лотиан, а Ричард предложил племяннику Нортумберленд. Если бы это соглашение состоялось, раньше или позже оно привело бы к войне, но, к счастью, дело расстроилось.

В 1196 г. в результате долгой борьбы за наследство на Оркнейских островах между соперничающими ветвями Паля (Павла) I и Эрленда, сыновей Торфинна и королевы Ингеборги, на севере вновь вспыхнула война. Здесь мы не будем вдаваться в исторические подробности этой страшной вражды: начало ей положило убийство св. Магнуса (сына Эрленда I) его двоюродным братом Хаконом, сыном Паля. В память об убийстве был построен Керкуоллский собор. Хакон удержал власть в своих руках, и со временем ему наследовали его сыновья Паль (Павел) II и Харальд I. Харальд1 взял земли на острове Британия, простиравшиеся в то время на юг до Дингуолла. К середине столетия вражда несколько затихла, и Оркнейское ярлство было поделено между внуком Эрленда I Регнвальдом и Харальдом II, племянником Паля II и Харальда I, сыном Мордаха, ярла Атола. Однако на сцене появился двоюродный брат Харальда II, Эрленд III, сын Харальда I, вынудивший Малькольма IV подарить ему Кейтнесс, и потребовал своей доли в наследстве предков. Вновь разгорелась междоусобица, и некоторое время активное участие в ней принимали все три заинтересованные стороны. Харальд II оказался самым стойким, и к 1158 г. стал ярлом и Кейтнесса, и Оркнеев. Он женился на дочери ярла Файфа, а Файф был сильным сторонником короны. Тем не менее в 1196 г. он избавился от жены, а на ее место избрал дочь Малькольма Мак-Хета, ярла Росса, род которого считал себя законным наследником Морея и даже всего Шотландского королевства. Морей лежал к югу от владений ярла Оркнеев, и он без труда захватил эти земли, угрожая сделаться господином большей части Хайленда, так как средневековый Морей простирался на запад до самого Лох-Дуйха.

Вильгельм выступил против мятежников; близ Инвернесса он сразился с войсками Торфинна, сына Харальда II, и одержал полную победу, а затем, продолжив наступление, разграбил Кейтнесс. Харальд II предложил заключить мир, обязавшись отдать в заложники своего сына Торфинна и привезти в королевский лагерь вождей восстания. Вильгельм согласился, но Харальд прибыл со своим племянником вместо сына и честно заявил, что позволил пленникам бежать. После этого Вильгельм взял в заложники самого Харальда до прибытия Торфинна. А между тем Оркнейские острова подверглись нападению Харальда III, представителя другой, старшей ветви династии. При этом половину ярлства ему обещали короли как Шотландии, так и Норвегии. Однако он погиб в битве при Вике. С его смертью прервалась линия Эрленда I. Харальд II отныне остался непререкаемым главой династии и попытался выкупить ярлство у короля Вильгельма, который ответил, что пойдет на это, если тот удалит свою жену (из дома Мак-Хета) и вернет ее предшественницу. После того как Харальд II отказался от этих условий, Вильгельм продал фьеф Регнвальду, королю Мэна, вследствие чего вспыхнула новая война, закончившаяся капитуляцией Харальда, а его фьеф вновь был выкуплен за 2000 фунтов серебром. Шотландский король так или иначе принимал участие в этих распрях от начала и до конца на протяжении всех восьми лет, и, вероятно, именно этот эпизод во многом способствовал переориентации внешней политики, нашедшей свое яркое выражение в следующем веке, когда внешним врагом Шотландии стала не Англия, а Норвегия и Острова.

Еще до конца Северной войны случились некоторые другие события. Положение династии укрепилось благодаря рождению принца Александра (24 августа 1198 г.), и в 1201 г. в Муссельбурге бароны принесли ему присягу, признав его наследником шотландской короны. Вскоре за его рождением последовали новые осложнения в отношениях с Англией, которые чуть не привели к преждевременному окончанию Столетнего мира. В 1199 г. был убит король Ричард I. Законным наследником престола был его племянник Артур, сын его покойного брата Годфри и Констанции, племянницы Вильгельма, герцогини Бретонской. Однако Артуру исполнилось всего 12 лет, а в завещании Ричарда преемником престола назначался Иоанн Безземельный, самый беспутный — хотя и не лишенный способностей — представитель этого рода.

Англия приняла Иоанна, и он был коронован в мае 1199 г., через несколько недель после смерти Ричарда. Вильгельм также признал его королем, но родство шотландского короля с Артуром возбуждало подозрительность Иоанна, и когда Вильгельм вновь предъявил свои права на Нортумберленд, английский государь пообещал удовлетворить его притязания при условии, что тот обязуется воздержаться от военных действий. Иоанн не сдержал своего обещания. Вильгельм снова поднял этот вопрос, но от него отделались приятными речами и приглашением посетить Англию, чтобы обсудить дело. Иоанн действительно отправился было на встречу с королем Шотландии, но к тому времени бароны Анжу, Мена и Турени подняли мятеж в пользу Артура, а Вильгельм решил поддержать своего внучатого племянника.

Он угрожал Иоанну войной; Иоанн заключил перемирие, скрепив его новыми обещаниями, и отбыл во Францию, опять не выполнив ничего из обещанного.

Вильгельм пребывал в нерешительности. Он уже достиг преклонных лет, его здоровье было подорвано, наследником его был ребенок, и трон шатался под ним самим: он не был популярен, и все еще существовали потомки Дункана II и, очевидно, один потомок Лулаха, которые могли занять его место. Война в Англии за чужеземного принца, которого не приняла Англия, или за фьефы, которые беспокоили короля, но не шотландский народ, могла нанести короне опасный удар как в случае провала, так и в случае выигрыша. В сомнениях он совершил паломничество в Данфермлайн, бодрствовал у гробниц деда и прабабки и, когда заснул, увидел сон, предостерегающий его от войны. Он не напал на Иоанна, но все еще колебался, отказавшись приехать на встречу с ним и ведя с Филиппом Французским переговоры о союзе и о заключении брака между молодым наследником шотландского трона и дочерью французского короля.

Как бы то ни было, в 1200 г. Иоанн и Филипп заключили мир, и Вильгельм наконец согласился на личную встречу. Он приехал в Линкольн в ноябре и принес привычную вассальную присягу за Хантингдон, «сохранив свои права» (salve iuro suo). Состоялось очередное обсуждение нортумберлендского вопроса, и Иоанн, без сомнения успешно использовавший свое огромное личное обаяние, которым он обладал, несмотря на все свои пороки, обещал дать точный ответ через 6 месяцев.

Однако теперь он понял, что Вильгельм не собирается вступать в войну. Следующим шагом Иоанна стала постройка нового мощного замка в устье Твида, откуда он угрожал гавани Берика, в те времена главного центра шотландской внешней торговли. Шотландцы дважды разрушали этот замок. Иоанн ничего не мог сделать, так как в 1202 г. его французские бароны вновь подняли восстание и при поддержке Филиппа провозгласили королем Артура. Однако Артур был схвачен и вскоре исчез. Филипп в качестве сюзерена Иоанна потребовал расплаты и объявил французские владения английской короны конфискованными. В 1204 г. Нормандия, Анжу, Мен и Турень были потеряны, а под властью Иоанна остались только земли, унаследованные им от матери, которая была герцогиней Аквитанской. Он не предпринял никаких попыток вернуть себе утраченные владения. Англия отвернулась от него, и хотя в том же году Иоанн встретился с Вильгельмом в Норгеме и рассорился с шотландским королем из-за разрушений замка в устье Твида, он не мог позволить себе развязать войну с Шотландией. В следующем году Иоанн поссорился с Папой из-за архиепископства Кентерберийского, а Иннокентий III был не таким человеком, чтобы простить открытое неповиновение и пренебрежение. Спор продолжался несколько лет (при этом Вильгельм стал на сторону Папы), и в 1208 г. на Англию был наложен шестилетний интердикт, а на следующий год сам Иоанн подвергся отлучению от Церкви.

Между Шотландией и Англией сохранялся непрочный мир. В 1209 г. он оказался под серьезной угрозой. Вильгельм начал переговоры о брачном союзе одного из своих детей; сообщения хронистов, очевидно, не соответствуют действительности, но предположение Роберт-сона, что в брак должны были вступить принц Александр и наследница Фландрии, кажется вполне вероятным и может объяснить тревогу Иоанна, так как шотландско-фламандский союз (а еще более переход Фландрии под власть шотландской короны) был бы чрезвычайно опасен для Англии. Под надуманным предлогом (якобы Вильгельм не имел права женить своего сына без позволения сюзерена его английских фьефов) Иоанн собрал армию из иностранных наемников, ныне составлявших его главную опору, и двинулся к северной границе.

Ни Иоанн, ни Вильгельм не могли позволить себе вступать в войну. Они встретились, чтобы обсудить положение, но не успели разрешить ни одного вопроса, так как Вильгельм вновь тяжело заболел. До его выздоровления было заключено перемирие. Выздоровев, шотландский король созвал Собор в Стерлинге. Его вассалы требовали войны и послали Иоанну ультиматум. Но Вильгельм, которому было уже под семьдесят и здоровье которого было серьезно подорвано, был настроен принять любые приемлемые условия, чтобы избежать войны, которая со всей вероятностью могла привести к потере престола для его сына. Более того, Иоанн начал наступление, а мобилизация шотландских войск сильно задерживалась. Вильгельм вступил в личные переговоры с Иоанном через голову Стерлингского Собора, и короли пришли к соглашению. Иоанн должен был срыть Твидмут, а Вильгельм — выплатить ему 15 000 мерков. Похоже, они заключили и секретное соглашение о браке двух старших дочерей Вильгельма. Мы никогда не узнаем, каковы были в точности условия договора. Кажется достаточно очевидным, что одна из дочерей Вильгельма должна была выйти замуж за старшего сына Иоанна, Генриха, так как впоследствии, поскольку этот брак не состоялся, Александр II получил в возмещение за нарушение договора некоторые английские земли. Обе дочери были отосланы к Иоанну, но тот не сдержал своего слова относительно их замужества. Конечно, принцесса Маргарита была ближайшей наследницей своего брата, который должен был со всей очевидностью вскоре сесть на шотландский престол, и Иоанн, скорее всего, откладывал ее свадьбу до полного прояснения всех обстоятельств.

Это соглашение не принесло шотландскому королю популярности в его стране. Оно спасло Вильгельма от войны с Англией (кроме того, Иоанн списал половину долга), но восстановило против него Шотландию. Население южных областей проявляло общее недовольство, а на севере поднялся открытый мятеж, направленный на свержение короля. Дональд Бан Мак-Вильям, внук Дункана II, находившийся за пределами Шотландии в первые годы царствования Вильгельма, оставил сына Годфри, воспитывавшегося в Ирландии и на Островах. В 1211 г. он получил приглашение приехать в Шотландию и возглавил партизанскую войну в Россе. Если бы мятежники избрали кандидатом на престол какого-либо представителя рода Мак-Хета, они могли рассчитывать на значительную поддержку своим стремлениям свергнуть Вильгельма со стороны жителей Хайленда, но новый вождь был для них практически чужаком. Впрочем, даже при таких обстоятельствах война продолжалась дольше года и подтолкнула старого короля к более тесному союзу с Иоанном. В феврале 1212 г. они встретились в Норгеме и заключили настоящий союзный договор, дав обязательство во всем поддерживать наследников друг друга. Иоанну даже разрешили устроить брак Александра при условии, что род невесты должен соответствовать высокому достоинству шотландской короны.

Обеспечив таким образом до некоторой степени безопасность тылов, Вильгельм двинулся на борьбу с северной угрозой в сопровождении принца Александра, которого только что Иоанн произвел в рыцари, чтобы тот мог проявить себя и завоевать доброе имя. Восстание закончилось, прежде чем королевские войска успели приступить к действиям. Мятежники сдали Годфри Вильяму Комину, ярлу Бухана. Бухан отправился в путь, чтобы доставить пленника королю, но так как Годфри попытался покончить с собой, уморив себя голодом, его спешно обезглавили, прежде чем он успел привести в исполнение свой замысел, и отвезли Вильгельму его голову.

В 1213 г. вновь возникли осложнения в отношениях с Англией. Иоанн был вынужден объявить свою страну непосредственным фьефом Папы, а также вступить в новую войну с Уэльсом. Его бароны задумали устроить против него гражданскую войну, и Вильгельм, узнав об этом, предупредил короля о готовящемся восстании. Однако одним из главарей мятежников был Юстас де Вески, муж внебрачной дочери Вильгельма, и после провала он бежал ко двору своего тестя, который отказался выдать его английским властям. В результате состоялось еще одно гневное объяснение в Норгеме. Переговоры вновь прервались из-за тяжелой болезни Вильгельма, и вновь дело так и не дошло до войны. На следующее лето возникли новые трения с ярлом Оркнеев. Вильгельму удалось подтвердить свою власть, но его здоровье опять серьезно пошатнулось. Он приказал отвезти себя в Стерлинг, где и скончался 4 декабря 1214 г. в возрасте 72 лет после одного из самых долгих царствований в шотландской истории. На трон вступил его 16-летний сын Александр И.

Мы можем вкратце описать гражданскую сторону правления Вильгельма, так сказать, взглянуть на Шотландию изнутри. Постоянно вспыхивающие локальные, но из-за этого не менее опасные, междоусобицы выявляют дезинтеграцию, которая стала неизбежным следствием ослабления морального авторитета королевского дома. Однако Давид I возвел прочное здание государственного управления, и основные принципы созданной им структуры выдержали суровые испытания; более того, даже прогрессировали в намеченном направлении. Новый порядок, при котором владение землей упорядочивалось хартиями, отныне воспринимался как нечто само собой разумеющееся. Суд присяжных стал обычным порядком судебного разбирательства везде, кроме Голуэя, где он собирался только по желанию обвиняемого. Великий Собор в 1180 г. решил, что судебные заседания могут проводиться только в присутствии шерифа или его представителя. Королевские привилегии: право вынесения судебных решений, соответствовавшее в гражданских делах правам шерифа и в уголовных (за исключением государственной измены) правам юстициария, — теперь предоставлялись узкому кругу влиятельнейших баронов и прелатов королевства, и они серьезно посягали на юрисдикцию шерифа. Другой Собор, состоявшийся в 1197 г., запретил крупным баронам поддерживать любого нарушителя закона и взимать деньги за освобождение от наказания после вынесения приговора.

Главным событием в церковной сфере при Вильгельме стала борьба с английской Церковью, основные вехи которой мы привели выше. Вильгельм часто не ладил со своим духовенством, так как старался навязать на важные бенефиции своих ставленников, и похоже, сам не принадлежал к крупным покровителям Церкви. Мы уже упоминали основанный им монастырь Арброат, но все остальные постройки проходили без его участия. Его брат основал монастырь Линдорс в Файфе для бенедиктинцев из Келсо, другой был заложен Роландом Голуэйским в Гленлюсе для цистерцианцев из Мелроза; и еще один возвел ярл Стратерна в Инчаффрее для монахов-каноников из Скона. Впоследствии один из его аббатов благословил войско летним утром 1314 г. и читал «Отче Наш», когда воины преклонили колени перед битвой.

В гражданской сфере самым заметным явлением следует считать развитие городов, количество и значение которых постоянно возрастало. Самые ранние сохранившиеся городские хартии относятся именно к этому периоду, а сам Вильгельм определенно выдавал новые хартии другим городам, в том числе Глазго. До тех пор к северу от Тея городов практически не было, но теперь появились Форфар, Абердин и города на берегах залива Морей, и сам факт их возникновения знаменует перемещение центра тяжести королевства, которое окажет весьма существенное влияние на внешнюю политику двух следующих королей.

 

ГЛАВА XI

КОРОЛИ МИРА

1214–1286 гг

«Исторические периоды» обычно представляют собой довольно туманное и расплывчатое понятие. Границы эпохи, которую мы называем «тринадцатым веком» в Шотландии, отмечены смертью Вильгельма I и смертью его праправнучки Маргариты — то есть эта эпоха ограничена с одной стороны 1214, а с другой — 1290 г. Этот период как для Шотландии, так и для всей Европы в целом, стал временем наивысшего расцвета Средних Веков. Мощные новаторские движения XI и XII вв. превратились в четкие институты. XIII век проходил под знаком стабилизации, определенности, порядка. По крайней мере, мы можем говорить о порядке в интеллектуальной сфере, хотя в остальном он оставался недостижимым идеалом, так как реальная жизнь была заполнена войнами почти на всей территории Европы. Появились великие национальные государства современного мира, причем их границы приближались к современным очертаниям. Возрастало национальное самосознание, выходящее за пределы фьефов и охватывающее население целого государства, а возрождение в XII в. изучения законов и философских основ права способствовало упорядочению и систематизации новых идей. Фридрих Барбаросса установил твердое имперское правление на территориях Германии и Италии, раздробленных на множество маленьких княжеств. Людовик VI и Людовик VII превратили призрачную и почти что номинальную власть французской короны в реальную национальную силу, которая к середине XIII в. сумела создать подлинно национальное королевство, сильнейшую составляющую европейской политики. Генрих II сделал то же самое для Англии, хотя его грандиозные французские владения — предмет постоянных споров между французской и английской короной — уже породили то соперничество, которому суждено было привести к главным и самым страшным событиям в истории позднего Средневековья. Еще до этого в Шотландии Давид I, прекрасно осознавая конечную цель своих усилий, основал национальную монархию, территория которой еще не совпадала с границами современной Шотландии, но тем не менее представляла собой сплоченное и единое Шотландское королевство. Древняя империя, Соединенные Штаты Христианского мира, навсегда ушла в прошлое. Со времен Карла Великого она была не более чем политическим идеалом, но теперь исчез и сам идеал. Идея империи возродилась к концу XII в. благодаря Генриху VI, ставшему господином обширных территорий от Твида до Южной Италии, и породила мечты о государстве, которое включало бы в себя не только Западную Европу, но и Византийскую империю. Однако в 1197 г. Генрих VI умер, и затаившиеся силы вновь вышли на поверхность. Тем не менее всё еще существовало единство, преодолевавшее все границы, власть которого покоилась не на мирском могуществе, а на представлениях о священничестве, — единство общего образа мышления и культуры и, в самом широком смысле слова, общей духовной жизни. Силы, в которых воплощались эти представления, можно разделить на три вида. Во-первых, уже сложилось рыцарство и связанные с ним культура и искусство, особенно литература, так как французский язык оставался языком межнационального общения. Кроме того, существовала международная наука, по мере развития которой возникали университеты — крупные организованные школы, местные и национальные по своей структуре, но интернациональные по языку и личному составу. А над двумя этими силами главенствовала интернациональная Церковь, в первой половине XIII в. достигшая наивысшего могущества при Иннокентии III.

Долгое соперничество императоров и Церкви, казалось, уже за