Рейс на Катар

Когда Прянику нужны были деньги, он просто звонил отцу, садился в свой сияющий «Фатон» и уже через каких-то жалких пятнадцать-двадцать минут парковал автомобиль у входа в семидесятиэтажный деловой центр Кламата. Офис «Тропико», компании, которой владел отец, успешный предприниматель, сколотивший состояние на поставке цитрусовых с Эгейских островов, находился на тридцать втором этаже здания. Бесшумный скоростной лифт без остановок преодолевал эту высоту за 34 секунды. Пряник несколько раз засекал время ради любопытства, и каждый раз платиновый циферблат «Сайко» показывал один и тот же результат. Какая бы погода ни стояла за огромными панорамными окнами кабинета отца, внутри всегда было настолько прохладно, что казалось, вот-вот застучат зубы. Пряников-старший выставлял на кондиционере едва ли не самую низкую температуру, объясняя недоумевающим посетителям, что это необходимо для здоровой работы его организма. «Ну не могу я иначе! Душит, душит меня этот город!» – хватался он за горло и закатывал глаза, желая наглядно продемонстрировать своим гостям, как это происходит.

Когда сын появлялся в его кабинете, Пряникову-старшему часто приходилось хвататься за сердце. Он безмолвно поднимался из-за стола, подходил к сейфу, отпирал его крохотным ключиком, после чего извлекал на свет божий солидную пачку хрустящих нежно-розовых купюр. С минуту он мял ее в пальцах и вопросительно смотрел на сына из-под мохнатых черных бровей, ждал объяснений. Следовали объяснения или нет, пачка нежно-розовых хрустящих купюр неизменно к концу встречи переходила в руки безупречно одетого молодого человека двухметрового роста, обладателя ослепительной киноактерской улыбки.

Вот и во вторник, четвертого июля, в одиннадцать часов тридцать четыре минуты утра солидная пачка денег перекочевала в карман брюк молодого человека. Теперь не было никаких препятствий на пути к его цели: посетить Катар. Оставалось выкупить билеты на самолет и забронировать люкс в одной из пятизвездочных гостиниц Катара.

Отцу Пряник солгал: сказал, что проигрался и должен приличную сумму денег. Он обожал рулетку, обожал хороший виски, обожал часами валяться на городском пляже, потягивая коктейль, наблюдать за рельефными телами светловолосых спасателей, которые большую часть своего рабочего времени бесцельно бродили по пляжу. Прянику было двадцать семь. Городской экономический университет Кламата он окончил в двадцать два. Закончил с отличием – красной корочкой. Не обошлось, конечно, без денег и связей отца. За всю жизнь Пряник проработал ровно неделю – и то на побегушках у папаши. На большее не хватило энтузиазма. Да и инициатива эта была не его, а Пряникова-старшего, который хотел занять сына хоть чем-нибудь.

– Альберт, сынок, неужели тебе не надоело без дела слоняться вот так, из стороны в сторону? Ну пойми ты, Альберт, ничем хорошим прожигатели жизни не заканчивают. Наркотики, алкоголь… ты… ты ведь далеко не глупый парень… у тебя красный диплом. Ну хотя бы попробуй. Я не то чтобы настаиваю, жизнь твоя, заставлять я не могу, – эти слова Пряников-старший произнес, кажется, через два или три года после окончания сыном университета. А еще через полгода Пряник познакомился с Пьером.

Пьер был старше Пряника на девять с половиной лет и больше походил на героя классического любовного романа, нежели на учителя французского языка, – высокий (немногим ниже Пряника) и худощавый, широкоскулый брюнет с печальными карими глазами и аристократическими манерами. Они познакомились в одном из ночных клубов Катара в то время, когда его жителей еще не начали преследовать за цвет кожи или за сексуальные предпочтения. Июльский зной плавил асфальт катарских проспектов.

Пьер просто подсел за столик и предложил познакомиться. Пряник не в силах был отказать привлекательному молодому человеку. Они разговорились. Болтали обо всем на свете, хохотали, пили. Пьер непрерывно курил. Сигареты одна за другой истлевали в его слегка подрагивающих изящных пальцах. Он рассказал, что живет в Катаре уже много лет, четыре года работает учителем французского в старших классах государственной школы и мечтает преподавать в университете. Пряник рассказал ему кое-что о себе, сказал, что приехал в Катар посмотреть океан, поваляться на изумительных пляжах, ну и конечно же, завести новые знакомства. Пьер улыбнулся и сказал, что завидует такому количеству свободного времени. Они проболтали еще пару часов, после чего, изрядно охмелевшие, отправились вместе встречать рассвет в просторный люкс роскошного «Гранд Катара», в котором остановился Пряник.

Они провели вместе три восхитительные недели, по истечении которых Пряник покинул Катар, чтобы вернуться обратно. Их расставание в аэропорту сопровождалось обоюдными нежными признаниями, клятвами и слезами. Влюбленные пообещали, что будут писать друг другу, звонить – любым способом поддерживать связь. У Пьера был запланирован отпуск на ноябрь, совсем короткий – жалкие две недели, он надеялся, что удастся перенести отпуск на конец августа, в худшем случае – на сентябрь. Ну и что, что билеты обойдутся в целое состояние, если быть точным – в два месячных оклада, а лететь придется два с половиной дня? Пьера это не пугало, к тому же у скромного учителя имелись кое-какие сбережения… в конце концов, можно и занять. Они обнялись на прощанье, и белоснежный трансатлантический авиалайнер с одним из опечаленных любовников на борту, разогнавшись, взмыл под голубые небеса.

В первые дни своего возвращения Пряник, будто заключенный в огромный мыльный пузырь, бродил по пыльным улицам Кламата. Казалось, он потерял интерес ко всему, даже рулетка перестала его волновать. Первое письмо от Пьера он получил спустя четыре или пять дней после возвращения. Письмо не содержало в себе ничего особенного – в нем Пьер рассказывал о том, как невыносимо медленно тянутся для него катарские будни, как осточертело преподавание в школе, общество жестоких подростков. Он жаловался на скудный оклад и условия труда. Лишь в самом конце письма Пьер аккуратно вывел несколько обнадеживающих строчек на французском, которые заставили Пряника улыбнуться и в очередной раз достать из портмоне измятую фотокарточку, сделанную случайным фотографом в «Гранд Катаре». На фото они были запечатлены сидящими за столиком ресторана гостиницы: Пряник, как обычно, демонстрировал в объектив фотоаппарата свою ослепительную улыбку, немного смущенный Пьер застенчиво улыбался, косясь на своего спутника.

Пряник не замедлил с ответом: спустя сутки он вложил в конверт тираду, на сочинение которой ушла вся ночь, и отправил ее заказным письмом в Катар. Трудно было найти себе развлечение в скучные августовские деньки. Пряник посетил несколько художественных выставок свое давнего знакомого Фарлея Томпсона, с которым они когда-то сидели за одной партой в школе, и наконец-то сводил свою двоюродную сестренку Люси, которой недавно стукнуло семнадцать, в мюзик-холл на выступление знаменитого Бокова. С Люси они не виделись много лет, но она совсем не изменилась с того времени, когда он видел ее в последний раз: такая же озорная, такая же жизнерадостная, как и прежде. Жизнь била из нее неутомимым потоком. Сидя после представления за столиком пляжного «Англетера» и потягивая первую в жизни «маргариту», она поведала Прянику, что состоит в любовной связи с одним успешным южным кинопродюсером и в скором времени рассчитывает получить роль в его новой работе. «Кинофильм будет называться «Ночь нежна», он по книге, автор, кажется, Фицджеральд…» – с трепетом выдохнула сестренка. Пряник поинтересовался, известна ли ей уже предстоящая роль, но Люси отрицательно покачала головой – для нее это не важно, она с радостью возьмется за любую.

Во второй половине августа Пряник получил еще одно письмо от Пьера, совсем небольшое и сдержанное. Чувствовалось, что возникли проблемы, о которых Пьеру не хотелось распространяться. Расстроенный Пряник в тот же вечер нацарапал такой же лаконичный и сдержанный ответ и отправил обычным письмом на следующее утро. Неделю он пил, не просыхая. К нему вернулось состояние «мыльного пузыря», раздражительность и апатия. Пряник резко отказался от алкоголя, но тревожное состояние не спешило проходить. «Значит, проблема гораздо глубже, чем я предполагал», – решил Пряник. Недолго думая, он записался на прием к доктору Уотерпруфу, психотерапевту, который специализировался на тревожных расстройствах и прочих неврозах.

Под врачебный кабинет Уотерпруф приспособил одну из комнат старого особняка Зелинских, небольшого и немного обветшалого деревянного строения розового цвета, тонувшего в зелени Липового бульвара. Окрестности особняка, богатые разнообразной флорой, были овеяны дымкой некой безмятежности, потусторонним спокойствием, окутывающим забредшего сюда путника. Сам Уотерпруф, хихикая в окладистую белоснежную бороду, объяснял этот «феномен» банальной игрой света и тени, а также воспаленным, слишком чувствительным воображением пациентов психотерапевтического кабинета. Уотерпруф был старым другом семейства Пряниковых. Время от времени он консультировал Пряникова-старшего в вопросах ведения бизнеса, помогал ему с подбором персонала, когда требовалось – оказывал психологическую поддержку. Пряник познакомился со стариком, когда тот был приглашен к обеду по случаю празднования пятидесятипятилетия отца. Уотерпруф показался ему весьма занятным чудаком, который вместо зубочистки использует канцелярскую скрепку, потешно хихикает в бороду и к каждой своей фразе прибавляет дурацкое «так сказать»: «Один мой хороший, так сказать, знакомый, так сказать, утверждает, что собаки, так сказать, в силу неких своих физиологических особенностей не могут, так сказать, глядеть вверх… знаете ли, – тут он выдерживал паузу и начинал хихикать: – Абсурд, господа, какой абсурд…»

За два с лишним года, что минули с тех пор, Уотерпруф почти не изменился. Он сидел за небольшим деревянным столиком белого цвета, не изменяя старым традициям, ковырял скрепкой в ухе и лениво зевал. Справа на тумбочке аккуратно в ряд были расставлены канцелярские папки, плотно набитые историями болезней и бухгалтерскими отчетами. Уотерпруф, не перебивая, слушал Пряника, время от времени рисовал непонятные закорючки в блокноте перед собой и по истечении получаса – именно столько длилась исповедь пациента – выписал ему прозак и посоветовал больше времени проводить на открытом воздухе:

– Я бы на вашем месте, так сказать, больше времени проводил в парке, пляж тоже подходит… ну и конечно же, бег трусцой – для поддержания физической формы, так сказать. В здоровом теле – здоровый дух! Передавайте привет батюшке…

Спустя неделю тревога начала отступать, но состояние общей подавленности не отпускало. 27 августа пришло новое письмо от Пьера, в котором тот сообщал, что перенести отпуск не удалось, он прилетит в Кламат третьего ноября, билеты у него на руках. Несказанно обрадованный этим известием, Пряник откупорил бутылку Beaujolais nouveau, расправившись с которой принялся за Ballantine’s Gold Seal. Празднование растянулось на неделю. Незаметно для Пряника наступила календарная осень. Голова раскалывалась, вернулись чувство тревоги и апатия. Пряник вспомнил про прозак и седобородого доктора «Так сказать». Захотелось сменить обстановку. Пряник запрыгнул в «Фатон», включил на полную катушку Эрика Стрипа и под аккомпанемент его душераздирающих завываний покинул центр Кламата, для того чтобы на некоторое время уединиться в пригороде. За пентхаусом он попросил «присмотреть» Люси. Та охотно согласилась выполнить его просьбу.

Великолепный «Блу Берд» приземлился в аэропорту Кламата ровно в полдень. Они с Пьером встретились в зале ожидания. Пряник едва не прыгал от переполняющих его эмоций, Пьер, казалось, был чем-то встревожен. Оба изысканно одетые и молчаливые, они направились к выходу из здания аэропорта. Позади, таща за собой увесистый черный чемодан, семенил служка. Пьер намеревался занять номер в скромном «Паласе», но Пряник настоял на том, чтобы он остановился в его пентхаусе. Кроме того, Прянику очень хотелось, чтобы Пьер познакомился с Крошкой Люси.

Но Крошки Люси не оказалось на месте (Пьер познакомился с ней на следующее утро). Очевидно, убежала на очередное свидание с кинорежиссером. По огромной кровати было раскидано ее нижнее белье, на полу валялся измятый красный сарафан. Похоже, Люси собиралась впопыхах. Пьер разложил чемодан и отправился в душ. Ближе к вечеру, придя в себя от длительного перелета, он рассказал о причинах своего беспокойства.

Волнения в Катаре начались через несколько дней после того, как либеральный и слишком мягкий Роден покинул пост главы государства, уступив место молодому и амбициозному Шейду, известному своей жестокостью, религиозным фанатизмом и, как следствие, крайне радикальными политическими взглядами. Первым указом Шейда на новом посту был запрет на межэтнические браки. В скором времени последовали и другие запреты: гомосексуализм был объявлен вне закона и карался смертной казнью, любая критика в адрес работы членов нового правительства могла расцениваться как подстрекательство к мятежу и влекла за собой уголовную ответственность, за применение физической силы по отношению к сотруднику министерства внутренних дел полагался расстрел. Кроме того, обязательным стало соблюдение религиозных постов. После введения ограничения на продажу алкоголя большинство мелких кафешек и ресторанчиков обанкротились. Ходили слухи, что границы могут быть вот-вот закрыты. Многие в спешке начали собирать вещи и покидать Катар. Несмотря на аресты, светская часть общества продолжала открыто выражать свое недовольство, митингуя перед зданием правительства.

Пряник слушал и чувствовал, как шевелятся волосы на голове от этого жуткого рассказа. Кто бы мог предположить здесь, в благополучном демократическом Кламате, что где-то к власти все еще приходят тираны вроде Шейда. Разве такое возможно в наши дни? Он и Пьер сидели в джакузи, окруженные приятным клокотанием, неспешно потягивали «Кристалл». Пряник предложил Пьеру остаться: они могут жить здесь вдвоем. Слегка опьяневший Пьер тяжело вздохнул и отрицательно покачал головой:

– К сожалению, не все так просто, мой друг. Мне придется вернуться в любом случае. Я не могу бросить мать.

– Но ты можешь вернуться за ней и привезти сюда! Здесь поселится вся твоя родня, если это потребуется! Места хватит на всех! – воскликнул Пряник.

– Кроме матери, у меня никого нет. Благодарю за столь великодушное предложение, мой друг, – Пьер скромно улыбнулся.

– Ты должен попробовать! Ради своей же безопасности! Ради нас! – не унимался Пряник.

– Клянусь, сделаю все, что в моих силах, – прошептал Пьер и придвинулся ближе к любовнику, – ну а сейчас я помогу тебе расслабиться.

12 ноября 7:40 вечера Двое молодых людей покидают роскошные апартаменты. Один из них небрежно волочит за собой большой черный чемодан, другой – тот, что повыше ростом, – идет рядом, засунув руки в карманы плаща. На лицах обоих волнение. Они заходят в лифт и опускаются на первый этаж. Преклонного возраста консьерж учтиво кланяется господам. Господа тем временем выходят на улицу, продуваемую тревожным осенним ветром. Молодой человек с чемоданом на мгновение останавливается, для того чтобы поднять ворот короткого черного пальто. Его ухоженные тонкие брови сходятся на переносице. Он что-то говорит своему спутнику, о чем-то спрашивает его. В ответ тот вскидывает руку в направлении газетного киоска, рядом с которым стоит роскошный автомобиль. Молодой человек, тот, который остановился, чтобы поднять ворот пальто, вновь хватается за ручку чемодана. Оба изящной неторопливой походкой плывут по направлению к роскошному автомобилю.Час спустя в стеклянной коробке аэропорта, заполненной разноцветными сувенирными лавчонками, закусочными и банкоматами, среди натыкающихся друг на друга взволнованных пассажиров и встречающих, молодые люди сливаются в объятии, что-то шепчут… Через мгновение они будут вынуждены расстаться.За полтора года переписки, последовавшей за расставанием в аэропорту, они обменялись в общей сложности полусотней писем. Последнюю весточку из Катара Пряник получил второго мая – короткое послание на измятом листке, нацарапанное дрожащей рукой:

...

Сработал датчик движения, и громоздкие стеклянные двери бесшумно расползлись в стороны. Пряник сделал шаг и очутился на улице. Приятный летний ветерок тут же подхватил его волосы и заиграл ими. Оставленный позади трехсотсемидесятишестиметровый бетонный фаллос невозмутимо упирался в небо. Пряник начал спускаться по ступеням, но внезапно ощутил сильное головокружение. К горлу подступил ком. Пряник подумал, что сейчас вот-вот потеряет сознание, скатится вниз и разобьет голову об асфальт – на этом для него все и закончится. Но, к счастью, этого не произошло. Он сделал три глубоких вдоха и опустился на одну из ступеней. Стало легче. В поисках лекарства Пряник машинально сунул руку в карман брюк. Сегодня ему предстояло принять важное решение. А все важные решения должны приниматься исключительно на свежую голову. По крайней мере, так утверждал его старик. Желто-зеленые капсулы запрыгали по ступеням вниз.

Я решил немного сократить свой путь и сошел с пыльной грунтовой дороги. Теперь мой маршрут пролегал через поле. Мне снова было восемь. Несмотря на то что стояло раннее утро, солнце уже заметно припекало макушку. В воздухе пахло свежими коровьими лепешками, ноги вязли во влажной траве. Легкие парусиновые брюки, что были на мне, моментально промокли и отяжелели. Но я совсем не переживал по этому поводу. В данный момент мне было совершенно наплевать, сохранят ли брюки в ближайшее время свою девственную утреннюю белизну или же до того измараются, что их невозможно будет отстирать. Даже если бы сейчас я вляпался в одну из этих бесчисленных коровьих лепешек, которыми было усеяно поле, или же поскользнулся и упал в лужу, я бы просто поднялся на ноги и продолжил свой путь. Да, я даже не стал бы пытаться оттереть налипшую грязь. Пускай бы впитывалась себе на здоровье. Грязь, подумаешь – грязь. Ну и что с того? Тем более я вообще больше никогда не собирался носить брюки, трусы, носки или гольфы. Ну и, конечно же, обувь. Ее я никогда не любил, потому что от любой пары туфель, неважно, моей ли собственной или чьей-то чужой, непременно воняло. Боже! Еще как воняло! Может быть, все дело было в моих огромных ноздрях или в физиологической особенности строения моего носа? Он, кстати, тоже был немаленьким. Этого я точно не знал, но то, что вся обувь во вселенной непременно воняла, не вызывало никаких сомнений. Впрочем, я был рад, что в скором времени избавлюсь от этого бремени.

Продвигаясь вперед, я вспомнил о маме, и мне захотелось плакать. Только теперь я понял, насколько она одинока была все это время, а я, я – это та тоненькая соломинка, за которую она держалась последние годы. Она всегда была очень доверчивой, а я всегда оставался неисправимым лжецом. Я соврал ей и в этот раз: сказал, что встану с первыми петухами, потому что хочу сходить по грибы. Для пущей убедительности даже взял с собой старую плетеную корзинку. Бабушкину корзинку. Вот, мне снова восемь. А она лишь кротко улыбнулась, кивнула и отправилась спать на второй этаж. Неужели ее материнское сердце не екнуло в тот момент? В момент моего вранья. Но что мне еще оставалось делать? Не мог же я, в конце-то концов, выложить ей все как есть! И вот я подумал, что лучше соврать, чем не сказать ничего вообще. Подумал, что так будет лучше для нее, потому что был твердо уверен, что мне не придется терзаться по этому поводу. Она запомнит это вранье, и, может быть даже, однажды ее согреют эти слова, пускай фальшивые, но сказанные из лучших побуждений. Ведь так? Ведь так? Слышишь ты меня? Слышишь? Скажи, что слышишь меня и что уши твои не забиты овсяной кашей!

Мы приехали в деревню неделей ранее, и мама планировала пробыть здесь до конца лета. Она, конечно, была городским жителем, но, как любого городского жителя, деревня прельщала ее свежим воздухом, а кроме того, мама безумно любила ухаживать за своим цветником, который был разбит ею прямо напротив крыльца нашего дома. Старенького двухэтажного дома. Не дома, нет… Домика! Всего лишь три крохотные комнатушки: гостиная, спальня и веранда. На веранде всегда было солнечно и очень душно. Там мы любили завтракать втроем. Когда-то. Давно. Мне тяжело вспоминать ту, нашу последнюю совместную трапезу там. Кажется, что это было так давно, так давно… Ведь отца нет с нами вот уже целых десять лет! Подумать только! Я часто размышлял, что было бы, если той теплой осенью он не сорвался бы со скалы и не полетел в ущелье. Думаю, эти утренние завтраки на веранде продолжались бы и по сей день. И мама была бы совершенно другой. Она была бы счастливой. Счастливым был бы и я.

Когда два месяца тому назад у мамы диагностировали рак, она не сказала мне об этом ни слова. Ей не хотелось расстраивать меня! Расстраивать! Боже мой! Представьте себе: человеку сообщают смертельный диагноз, а он в первую очередь думает о том, как бы не расстроить своих близких. Господи, я клянусь, это АПОФЕОЗ ГУМАНИЗМА!

Помню, что когда она все же решилась и сказала мне правду, я закрыл лицо руками и зарыдал. Я рыдал стоя. Потом склонился перед кроватью, ее кроватью, и уронил голову на подушку и зарыдал в нее. От подушки пахло ее волосами. Великолепный запах, просто божественный. Я бы хотел, чтобы так пахли волосы моей жены, которой у меня никогда не будет. Она просто стояла надо мной и гладила меня по голове. Она шептала мне. Шептала, что любит. Шептала, что, что бы ни случилось, она всегда будет со мной. Будет приглядывать за мной с пушистого облака и помогать, когда увидит, что я буду нуждаться в этом. Когда же я спросил ее, как может она оставаться такой спокойной, зная о своем смертельном диагнозе, она ответила мне, что не боится смерти. Она сказала, что прожила долгую счастливую жизнь. СЧАСТЛИВУЮ! Я спросил, действительно ли она так считает, ведь ей еще только пятьдесят пять! И она ответила мне «да», но единственное о чем она сожалеет, так это о том, что ей придется оставить меня (несмотря на ее же собственные слова про пушистое облако и все такое) и что она так и не увидит своих внуков, не подержит их на руках, не понянчит. Я так разозлился, что бросил дерзновенно «Ну и черт с ними! С этими внуками! Я бы без сожаления оскопил себя!» В ответ на эти слова она закинула голову назад и рассмеялась, после чего проникновенно посмотрела на меня и сказала: «Ты еще так молод, так глуп!» Мое сердце продолжало бешено колотиться, руки тряслись так сильно, что из стакана с водой, который она принесла, чтобы я запил какое-то успокоительное, выплескивалась вода. Но я справился и сделал несколько глотков. Когда же мой мотор начал понемногу успокаиваться, сбрасывать обороты, я собрал в кулак всю свою храбрость и почти шепотом задал ей вопрос: «Что говорит доктор Зальцман? Есть ли хоть осколочек надежды?» – «Нет, никакой. Опухоль не операбельна», – констатировала мама. Она разглядывала меня своими печальными голубыми глазами. С тех пор мы больше не касались темы ее здоровья. У меня же начала развиваться бессонница. Сначала я часами ворочался на измятой простыне, а когда уже начинало светать, оставлял всякие попытки заснуть, подкладывал руки под голову и, таращась на потолок, представлял себе день ее смерти. Я пытался предугадать, когда это случится: утром, днем, вечером, а может быть, ночью, и уже далее, отплясывая от этого, составлял алгоритм своих действий. Первое время мысль о том, что вскоре я уже не услышу ее храпа из-за стенки, казалась мне просто сумасшедшей. Ну разве такое могло случиться с нами? После всего того, что мы пережили? Однажды мне довелось проходить мимо крематория, и я случайно подсмотрел, как две молоденькие девушки ставили в багажник автомобиля урну с прахом родственника. Но как ставили! Видели бы вы! Сначала они опустили ее в пакет, точно такой же, какой уже стоял в багажнике, но забитый доверху ПРОДУКТАМИ! Вдумайтесь! Продуктами! Они поставили прах своего родственника в один ряд с помидорами, сырами, колбасами, копченостями и лимонадами. И я подумал тогда, что, возможно, по приезде домой они спустят этот прах в унитаз. А почему бы и нет? Разве нельзя ожидать такого дикого поступка от подобных безнравственных людей? Но больше всего меня заставила содрогнуться следующая мысль: ведь вполне допустимо, что совсем недавно за рулем того самого автомобиля сидел человек, который теперь превратился в пепел и занимает место в багажнике, в коробочке, а не водительское кресло, на котором в настоящий момент вальяжно, не краснея, пыхтит сигаретой раскрашенная болонка. Пусть даже это его дочь, любовница или сестра.

Я почувствовал, как моя правая нога свободно загуляла в старом отцовском башмаке, и припал на одно колено, чтобы затянуть шнурки. Я нашел обувь отца вчера вечером на антресоли. Там же обнаружил и две его измятые рубашки, от которых несло затхлостью. Не знаю, почему с утра я напялил его ботинки, но сейчас ничуть не сожалел об этом. Ботинки были действительно очень удобными и пришлись мне в самую пору.

Когда утром я вышел на крыльцо, меня сразу же приметил Палыч, который ни свет ни заря уже ковырялся в грядках. Он привстал с низенького табурета, улыбнулся и в знак приветствия махнул мне рукой. Я ответил ему тем же. Палыч наверняка не ожидал от городского «барчонка» столь раннего подъема. Он был уже глубоким стариком, ноги еле держали его, но все равно продолжал заниматься своим огородом. Как-то он сказал моей матери, что видит в этом человеческое предназначение – возделывать землю, которой наградил человека Господь, и потому он твердо намерен заниматься этим до конца своих дней. Палыч был в дружеских отношениях с моим отцом, и за это я уважал старика, несмотря на то что не разделял его взглядов. Мне они казались абсурдными. Разве может быть так, что человечество создано кем-то только для того, чтобы пропалывать клубничные грядки, обрезать усики, копать лунки и совать в них семена?

Я пересек поле и подошел к окраине леса, сквозь который пролегала старая железная дорога. До моего слуха донесся душераздирающий гудок электрички. Она подъезжала к Шапкам. Следующей остановкой значились наши Голубые Ели, после которых электричка должна будет прибыть в конечный пункт следования – Темное Озеро, а затем двинуться в обратном направлении – в сторону города. Тогда-то я и собирался осуществить задуманное. Я знал, что обратно электричка пойдет совершенно пустой, первые пассажиры зайдут в вагоны не раньше того, как она доползет до Ручьев. А мне вовсе не хотелось омрачать это прекрасное солнечное утро случайным пассажирам. Значит, времени у меня около получаса. Этого вполне должно хватить для того, чтобы добраться до рельсов и собраться с духом. Тем не менее я ускорил шаг.

Ветки осин царапали руки и то и дело хлестали по лицу. Но я почти не замечал этого, потому что все мои мысли были о маме. Я ломился вперед через заросли к железной дороге и думал, что же будет с ней. Неожиданно зацепился ногой за какой-то корень, пролетел несколько метров и растянулся на земле. Прямо перед моими глазами один муравей тащил на спине своего собрата. Вскоре они оба скрылись под листом подорожника, из-под которого больше не вылезали. Я поднялся на ноги и продолжил свой путь. Осиновые заросли остались позади и теперь меня окружали молодые березки. Они были еще настолько слабыми, что легкий летний ветерок раскачивал их из стороны в сторону. Как же они покорно гнулись под его натиском! Перед моими глазами опять возник образ матери. Ее глаза, ее кроткая улыбка. Интересно, чем она сейчас занимается? Может быть, все еще спит? Хотя вряд ли, ведь последнее время ей приходилось вставать очень рано, чтобы выпить лекарство, после которого она уже не могла заснуть, даже если и возвращалась в кровать. Скорее всего, она прибирается в доме или готовит завтрак. Что-нибудь вкусненькое. Наверняка! Она очень хорошо готовила. Кулинарию можно было назвать ее коньком. Мы с отцом всегда с удовольствием лопали ее стряпню, будь то овощной салат или же жирный стейк с ароматной подливой. Наверняка на ней старенький плюшевый халат, который уже давно начал расходиться по швам и с которым, несмотря на это, она все никак не хотела расставаться. Чем-то он был ей очень дорог. Я всегда был уверен, что теплыми воспоминаниями. Ну не торчащими же в разные стороны нитками? По дому она всегда передвигалась босиком. К глазам подступили слезы. Они так и норовили хлынуть потоком, но я держался. Держался, потому что знал: если дам слабину, то не смогу осуществить задуманное. Мне вдруг стало очень жарко. Я снял рубаху и повесил ее на первый попавшийся сучок. Теперь из одежды на мне были только измазанные грязью парусиновые брюки да отцовские башмаки. Они, кстати, опять расшнуровались. На этот раз – оба. Ну и пусть себе болтаются на здоровье. Подумаешь тоже! Велика беда! Снова послышался гудок электрички, но теперь, откуда-то издалека. Я остановился и прикрыл глаза. Простоял так, наверное, около минуты. Просто стоял, втягивал ноздрями чистый лесной воздух и слушал кукушку. Где-то надо мной пролетал самолет. Он монотонно гудел, и я помолился про себя, чтобы он благополучно долетел до того места, куда направлялся. Открыл глаза и вновь двинулся дальше. Впереди, между стволами деревьев, уже проглядывалась гравийная насыпь. Оставалось пройти совсем чуть-чуть.

Я встал на четвереньки и прикоснулся щекой к холодной рельсе, повернул голову и прикоснулся другой. Ощущения были схожими. Но я решил, что мое лицо будет обращено в сторону города, а глаза широко открыты. Я хотел до последнего мгновения любоваться восхитительным пейзажем, который открывался из такого положения. Не хотелось наблюдать за приближающимся поездом, знал, что меня это только напугает и я могу струсить, отказаться от своей затеи. Закрывать глаза тоже не хотел. В любом случае от этого было бы мало толку. Вообще-то – совсем никакого. Думать я намеревался о чем-то хорошем, но, оказавшись на месте, понял, что заставить думать себя о чем-то еще кроме того, что должно было со мной произойти, просто невозможно. Можно было думать о маме, но эти две мысли взаимосвязаны, вытекают одна из другой. Мама сейчас, наверное, занимается цветами. Сидит на низенькой табуретке, такой же как у Палыча, перед нашим цветником, в руке держит совочек, справа стоит ведерко для сорняков. Она вытирает рукою пот со лба и тяжело вздыхает. Чувствует она себя неважно: кружится голова и опять начинаются боли. Лекарство, которое она пьет, лишь притупляет боль на короткий промежуток времени, но никогда не избавляет от боли целиком.

Я покрутил головой, отгоняя дурные мысли. Нет, нужно постараться вообще ни о чем не думать. Выкинуть все из головы, тогда и сердце перестанет колотиться как сумасшедшее.

Я приложил ухо к холодному металлу. Электричка уже шла в моем направлении. Было слышно, как стучат ее колеса. Пора. Я глубоко вздохнул и опустил шею на прохладный металл рельсы. По телу пробежали мурашки. Мое лицо было обращено в ту же сторону, что и лицо машиниста. Гул все нарастал и нарастал. Электричка стремительно приближалась. Рот наполнился слюной, и я попытался проглотить ее, но кадык отказался двигаться. Я просто разомкнул сжатые в тонкую полоску губы и выдавил из себя слюну. Она стекла по щеке и скопилась возле уха. Сердце было готово вот-вот выпрыгнуть из груди, все мое тело содрогалось, я взмок, как свинья, – холодный пот заливал лицо, в подмышечных впадинах образовались болота, между ног все сопрело и скукожилось. И тут раздался оглушительный гудок электрички, к которому секундой позже присоединился стальной лязг тормозов. Я вздрогнул, не смог совладать с собой и изо всех сил зажмурился. В одно мгновение мой разум целиком очистился. Но тут все поглотила тьма…

Я с трудом приоткрыл тяжелые веки. Глаза все никак не могли привыкнуть к свету люминесцентных ламп, которые висели под потолком. Рядом кто-то чем-то звенел, но я не мог повернуть голову, чтобы посмотреть. Перед глазами все плыло, голова раскалывалась от боли, во рту совсем пересохло. Я попробовал пошевелиться, но из этого ничего не вышло. Ни один из моих членов не дрогнул, хотя все они жутко чесались. И тут я наконец осознал: я остался жив! Не знаю, что за чудо произошло, но я ОСТАЛСЯ ЖИВ! Как такое могло произойти? Разве это возможно? Нет, это просто уму непостижимо! Но может быть, все это сон? И все, что было до этого, тоже? Нет. Это не сон. Вот он – я. Лежу на мягкой подушке, накрыт, должно быть, одеялом. Вот только где? Ну конечно – в больнице! Где же еще? Это ведь ясно как божий день, достаточно только взглянуть на потолок и увидеть эти жуткие люминесцентные лампы. Туман в голове понемногу начинал рассеиваться, глаза окончательно привыкли к свету. Я подумал, что каким-то образом повредил позвоночник и меня парализовало. Господи! Парализовало! Что же теперь будет с мамой? Теперь она превратится в сиделку! Да ведь ей самой нужна сиделка! Что же я натворил?! Я решил позвать кого-нибудь, попросить, чтобы принесли попить. Как же мне хотелось пить! Больше всего я мечтал о спасительном глотке самой обыкновенной прохладной воды. Попытался крикнуть, но с губ слетел лишь едва слышимый шепот: «Воды! Воды! Пожалуйста, я хочу пить!» Меня никто не услышал. Никто не подошел. Тогда я собрал все свои силы и предпринял еще одну попытку. Но и она не увенчалась успехом. На этот раз не получилось даже шепота, только заклокотало в горле. Я понял, что еще совсем слаб и лучшее, что можно сейчас сделать, так это поспать.

Мне снились мать и отец. Мы завтракали втроем на веранде нашего деревенского домика. В наших тарелках пузырилась яичница с беконом. Отец что-то рассказывал, а мама то и дело запрокидывала назад голову и от души хохотала. Хохотал и я вместе с ней, правда, совсем не понимал над чем. Отец, как мне казалось, рассказывал об одном из своих путешествий. Его глазунья оставалось почти нетронутой – он лишь ковырял ее вилкой. На нем была свободная рубаха цвета хаки с коротким рукавом, а на ногах, я специально обратил на это внимание, – те самые коричневые башмаки, которые пришлись мне в самую пору. Он все продолжал рассказывать, а мама тем временем встала из-за стола и куда-то ушла, не сказав при этом ни слова. Она только игриво посмотрела на отца. Меня немного взволновал ее уход, но через некоторое время мама вернулась к нам на веранду, держа в руках глиняный заварочный чайник. Он был таким смешным, таким пузатым. Но он же давно разбился! Мама разлила чай по кружкам, и моих ноздрей коснулся приятный аромат настоящего цейлонского чая. Прямиком оттуда его привез папа. Я пригляделся к маме. На ее лице не было ни тени печали. В глазах горел огонек задора, а с уст не сходила широкая улыбка. Такой я видел ее в последний раз много лет тому назад, когда с нами был папа. Она была счастлива. Счастлива и здорова. Мы допили наш чай и бросили посуду как есть на столе. Яичница в тарелке отца покрылась твердой пленочкой и выглядела теперь совсем не привлекательно. Мы вышли на крыльцо и постояли там втроем некоторое время. Отец обнял меня за плечи и сказал, что скоро ему вновь придется покинуть нас. Я спросил, куда он собирается в этот раз. Но отец ничего не ответил. Он лишь посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел грусть. Ко мне повернулась мама и ответила за него, что теперь отцу придется очень часто уезжать и в этих разъездах будет проходить большая часть его времени. Я спросил маму, как часто мы будем видеть его, на что она ответила, что лишь пару раз в год и не больше чем на день. Отец никак не реагировал на наш разговор. Он просто стоял и всматривался вдаль. А потом вдруг улыбнулся и взял маму за руку. Все вместе, втроем мы спустились с крыльца и встали напротив цветника. Мать с отцом любовались цветами. Отец кивнул головой на какой-то оранжевый цветок и что-то спросил у мамы. Она в ответ что-то шепнула ему, и они оба обернулись чтобы посмотреть на меня.

Когда я проснулся и открыл глаза, то увидел прямо над собой лицо, большая часть которого была скрыта больничной маской. Глаза незнакомца пытливо рассматривали меня. Мне показалось, что я увидел сквозь маску, как он улыбается. Незнакомец прищурился, помотал головой и куда-то исчез. Меня охватила паника: как? Опять? Опять меня оставили одного? Неужели они не догадываются о том, что я хочу пить? Или же просто издеваются надо мной, пользуются тем, что я не могу говорить? Я пролежал несколько часов, рассматривая потолок. Все тело ужасно чесалось, но я не мог пошевелить даже пальцем. Получалось только вращать глазами, так что поле зрения было сильно ограничено. Незнакомца в маске я больше не видел, но это не исключало факта, что он где-то поблизости, потому что время от времени до меня доносилось чье-то сопение. Хотя, может быть, рядом со мной работал какой-нибудь медицинский аппарат. При таком моем состоянии вообще нельзя быть в чем-то уверенным. Мне даже с трудом удавалось иной раз провести грань между бодрствованием и сном. Черта, которая разделяла собой эти состояния, до того истончилась, что приходилось прикладывать немало усилий, чтобы разглядеть ее среди густого тумана полуобморочного состояния. Наверняка это следствие того, что мне вкололи какие-нибудь лекарства. И в этом нет ничего удивительного – ведь я в больнице. Да-да! Это единственное, в чем я был полностью уверен, потому что вся та немногая информация, с которой я успел столкнуться, подтверждала это. Я не заметил, как вновь задремал.

Надо мной кто-то шушукался, и мне это определенно не нравилось. Я с трудом разлепил веки, но перед глазами все плавало. Зрение никак не хотело фокусироваться на трех слабо различимых пятнах, что танцевали передо мной. Но слух, наоборот, обострился, и я различил три голоса: один – приятный женский и два зычных мужских баса.

Женский голос сообщил остальным, что в глаза мне закапан соленый раствор и потребуется некоторое время, чтобы понаблюдать за реакцией. Реакцией моих глаз? Или реакцией всего моего организма? Этого я не понял. Два зычных баса одобрительно загудели, защелками языками и опять зашушукались. Наконец-то кто-то из них заметил мои иссохшие губы и попросил принести воды. Я хотел было радостно потрясти головой, но из этого ничего не вышло, лишь промычал что-то. Значит, шею тоже парализовало. Я ожидал, что к моему рту поднесут стакан с прохладной родниковой водой и помогут напиться, но вместо этого какой-то шутник принес пульверизатор и опрыскал мое лицо. Если бы я мог закричать, то обязательно сделал бы это сейчас. Встал бы и сказал им в лицо все, что о них думаю. Да как они смеют вести себя со мной подобным образом! Издеваться! Я не овощ, не какое-нибудь растение, чтобы меня поливали из пульверизатора! Но вместо этого я разжал зубы и приоткрыл рот в надежде, что немного жидкости попадет и туда. Мне бы хватило самой малости, только чтобы увлажнить пересохшее горло, нёбо, язык, который почти сросся со слизистой моего рта. Повезло, вода оросила ссохшийся язык. Во рту появился металлический привкус. Я почувствовал себя намного лучше. Танцующие перед глазами пятна приняли очертания человеческих лиц. Они были скрыты под масками и пластиковыми очками. Я попытался как можно лучше рассмотреть три пары глаз, которые изучали мое лицо. Мужской голос констатировал, что на меня было израсходовано слишком много воды и прыскать нужно только на лицо. Я недоумевал. Неужели им жаль для меня самой обыкновенной воды? Ведь она же текла из каждого крана! К тому же я находился в больничной палате, а не в бедуинском шатре. Приятный женский голос поинтересовался у своих более опытных старших коллег: «Возможно ли, что ему захочется пить?» Один из них отрывисто хохотнул и ответил, что захочется непременно, вот только необходимость в этом совсем отсутствует и вполне будет хватать опрыскиваний. Второй мужской голос глухо кашлянул и дополнил, что опрыскивания нужно проводить не чаще трех раз в день и увлекаться ими не стоит. Он указал на то, что подушка уже и так сырая, а в этом нет ничего полезного для моего здоровья. Я подумал, что, возможно, он беспокоится о пролежнях. Женский голос сказал, что подушку обязательно сменят, как только я засну. И женский голос сказал правду.

Не знаю, сколько времени прошло с того момента – час, два, а может быть, целые сутки. Мои биологические часы пришли в полную негодность, как и мой позвоночник. Каждый раз, когда я открывал глаза, передо мной неизменно возникал потолок и слепили люминесцентные лампы. Из-за них у меня даже не было возможности определить, светит ли за окном солнце или же на дворе стоит ночь. Несколько раз я слышал раскаты грома. Но от этого не стало легче. Передо мной появилось лицо в маске и поинтересовалось о самочувствии. Мне не хотелось отвечать, во-первых, потому что я был обижен, а во-вторых – сомневался, что с губ сорвется что-то, кроме нечленораздельных звуков. Но не удержался и решил попробовать. И тогда мои уста разродились. Я ответил, что меня мучает сильная головная боль. Лицо под маской улыбнулось и ответило, что, учитывая все обстоятельства, в этом нет ничего удивительного. Я не понял ответа и попросил пояснить, но человек в маске лишь покачал головой. Я спросил, что со мной произошло и верны ли мои догадки насчет того, что меня парализовало. Мой немногословный собеседник ответил, что это можно назвать и так, хотя он не уверен, грамотно ли будет звучать этот ответ с точки зрения медицины. Я дерзко бросил ему, что мне совершенно наплевать на это и я просто хочу узнать, что со мной. Лицо под маской повернулось ко мне левой щекой и кому-то кивнуло. Затем на меня вновь уставились глаза из-за защитных пластиковых очков. Голос сообщил мне, что совсем скоро меня сможет навестить мама.

Я проснулся оттого, что чьи-то руки гладили мое лицо, запускали пальцы в мои непослушные густые волосы. Не хотелось открывать глаза, потому что подумал, что если открою их, то этот волшебный сон испарится. Испарится точно так же, как и все остальные, которые видел в последнее время. Иначе как волшебными их нельзя было назвать. Никогда в жизни не снились мне такие яркие, красочные сны, как теперь. Нежные руки продолжали поглаживать меня, ласкать, а я просто лежал с закрытыми глазами и наслаждался. Я мог пролежать так целую вечность. Не хотелось в этот момент видеть перед собой беленый потолок, моргающие люминесцентные лампы или же странные лица, которые прятались за масками и пластиковыми очками. Одна лишь мысль о них заставила меня содрогнуться. Я не хотел ни о чем вспоминать: ни о прошлом, ни тем более о настоящем. Я знал, что наслаждение рано или поздно кончится, ведь все хорошее когда-то заканчивается. Эти слова часто повторял отец. И ведь как в воду глядел. А потом знакомый голос чуть слышно прошептал на ухо мое имя. Он позвал меня. Я открыл глаза и опять увидел эти проклятые лампы. Сморгнул, но ничего не изменилось. Мне хотелось кричать! Значит, это действительно был сон. Меня не ласкали ничьи руки, никто не звал по имени. Не знаю почему, но я снова закрыл глаза и сосчитал до десяти, а когда открыл их, то увидел ее. Так, значит, это она ласкала меня, это она шептала. Мне хотелось закричать от радости, но вместо этого с трудом удалось промолвить: «Мама». Она приложила палец к губам в знак того, чтобы я приберег силы для чего-то более важного. Но что же могло быть важнее? Мое выздоровление? Неужели кто-то в это верил? Неужели это возможно? На мамином лице появилась кроткая улыбка, та самая, в которую я был влюблен с ранних лет. Но в глазах не было ничего, кроме тоски. Черной тоски и боли. Я подумал, что, наверное, таблетки теперь совсем перестали ей помогать, а этот шарлатан, Зальцман, наверняка отказался выписать другие. Мама наклонилась ко мне и поцеловала в губы. Я не сдержался и зарыдал. Она замотала головой и попросила меня успокоиться, потому что если этого не произойдет, то она разрыдается вместе со мной. Она еле держалась. Я постарался взять себя в руки, сохранить самообладание, и, кажется, получилось. По крайней мере, кровь отхлынула от лица. Щеки перестали пылать, но я чувствовал, как по ним стекают слезы. Я спросил маму, как она себя чувствует. Она ответила, что с ней все хорошо и чтобы я не волновался. Но я прекрасно видел, что ничего хорошего нет. Теперь она лгала мне, точно так же как и я ей некоторое время назад. Теперь я не имел ни малейшего представления о том, что творилось у нее в голове. И это пугало меня. Очень-очень сильно. Я попытался выведать у нее еще что-нибудь насчет ее самочувствия, но она ясно дала понять, что не желает развивать эту тему. И я не посмел перечить. Я ждал от нее подобных же вопросов, но, к моему недоумению, тему моего здоровья она обходила стороной. Все рассказывала о своем цветнике, о Палыче и болезни его ног. Сказала, что хочет вернуться в город, но все не может решиться на это, потому что в наш летний домик мы приехали вместе и покидать его ей бы хотелось точно в таком же составе. Я ответил, что все это чепуха и если ее там ничто не держит, то пускай возвращается в город. Сейчас в городе, конечно, душновато и это может повредить ее здоровью, но тем не менее она сможет разнообразить распорядок своими любимыми делами, к тому же на нее перестанут давить деревянные стены нашего загородного домика. Она кивнула и сказала: «Я подумаю, для меня это непростое решение, не знаю, как поступить лучше». По-моему она придавала слишком много значения неодушевленным предметам. Я относился к подобным вещам значительно проще. Мама еще раз поцеловала меня в губы. Потом мы какое-то время провели в молчании. Она возобновила свои ласки. Ее теплые ладони касались моего лба, щек, подбородка. Чуткие пальцы снова ворошили мои волосы. При этом она все рассматривала меня, немного склонив голову вправо. Она любовалась мной. Я же прикрыл глаза, потому что веки стали наливаться свинцом. Наш коротенький разговор отнял у меня много сил. Требовалась небольшая передышка, чтобы хотя бы немного восстановить их. Я хотел задать ей один важный вопрос – выяснить наконец, что же произошло, почему я не могу пошевелиться. Все мое тело чесалось, но особенно ноги, немного повыше колен. Я попросил маму помочь мне с этим. Сказал ей, что тем самым она облегчит мои страдания. Сказал, что если в ближайшее время эта чесотка не прекратится, то она просто сведет меня с ума. Мама как-то странно улыбнулась и, кажется, я услышал, как ее ногти неуверенно поскребли больничное одеяло или что-то еще, какую-то хрустящую ткань. Странно, но это не принесло мне никакого облегчения. Я вообще ничего не почувствовал. А немного погодя задался вопросом: раз я чувствую, как все тело чешется, значит, оно не потеряло полностью чувствительность, но почему же тогда я не могу сократить ни одну из мышц своего тела и почему не испытываю никаких ощущений, кроме этого ужасного зуда? Обычное ли это явление при параличе? Может быть, спросить у мамы? Нет, вряд ли она знает, да и вопрос этот ее только расстроит. Но все же что означала та странная улыбка на ее лице? Я никогда не видел такой прежде! Может быть, она мне что-то недоговаривает? Мама продолжала гладить меня. Мне хотелось замурлыкать, как кот. Она тихонечко запела. Это была детская незатейливая песенка, которую она часто пела мне, когда я был еще совсем малышом. Когда же песенка закончилась, остановились и ее руки. Теперь она очень серьезно смотрела меня. Я спросил ее, почему она так странно смотрит, и она ответила, что вовсе не странно, просто она любуется мною. Она сказала, что у меня красивые черты лица и его в самый раз было бы чеканить на монетах. Я улыбнулся этим словам. А еще она добавила, что сильно по мне скучала. Я спросил у нее, разговаривала ли она с врачами и что те говорят о состоянии моего здоровья, какие строят прогнозы. Очень сильно меня терзал вопрос, когда же я смогу вернуться домой. Она пообещала, что это произойдет совсем скоро. Как она выразилась: «Ты даже глазом не успеешь моргнуть». Я сказал, что хотел бы вернуться в наш летний домик, если это, конечно, возможно, и пробыть там до конца теплого сезона. Она кивнула. Значит, вопрос об ее переезде в город отпадал сам собой. Она будет дожидаться меня в деревне. Я повторил свой вопрос относительно состояния моего здоровья, спросил ее, смогу ли я, когда меня выпишут, своими силами доковылять хотя бы до такси? Буду ли ходить вообще? Она тяжело вздохнула и отвела взгляд в сторону. Я содрогнулся. Эта ее реакция сильно пугала меня. Я тихо позвал ее. Она еще раз тяжело вздохнула. Теперь, кажется, я начинал понимать, что было что-то, чего она не хотела говорить мне. Но, судя по ее реакции, знала, что сказать все-таки должна. Я видел, что она силилась. Видел, как подрагивал ее заострившийся от болезни подбородок, видел, как дергались ее веки, видел, как нервно она покусывала губы. На мгновение она выпала из поля моего зрения, но тут же появилась вновь в компании поднесенного к губам стакана воды. Она сделала небольшой глоток, после чего убрала стакан. Я услышал, как его донышко звонко ударилось о какую-то металлическую поверхность. Мама запивала свое лекарство. Я сказал ей: «Мама, я тоже хочу пить, у меня во рту пересохло, так позволь же мне сделать небольшой глоток из твоего стакана». Но она отрицательно покачала головой: «Нет». Я не стал интересоваться почему, подумал, что просто надую губы. Мама в очередной раз тяжело вздохнула, а потом сказала то, от чего я чуть было не лишился чувств. Она сказала, что ходить я больше никогда не буду, только, может быть, в далеком будущем, когда изобретут соответствующие протезы или что-то в этом роде. И дело вовсе не в моем переломанном позвоночнике, а в том, что у меня теперь вообще нет ног. Я возразил ей: «Но как же такое может быть, если я чувствую, как они постоянно чешутся?» Она не обратила на мою реплику никакого внимания. А потом сказала, что рук у меня тоже нет и вообще я лишился всего своего тела. От меня осталась одна голова. Я не поверил и рассмеялся. Но когда поймал на себе ее взгляд, понял, что в ее словах не было ни грамма шутки. Я почувствовал, как у меня на голове зашевелились волосы. Щеки опять запылали. Я не знал, как реагировать. Все это было похоже на какой-то дурной сон. Затянувшийся ночной кошмар. Я все ждал, когда же наконец проснусь. Но этого не происходило. Я спросил у мамы, как же такое возможно. Как же возможно, чтобы голова продолжала существовать отдельно от тела? Она только пожала плечами и сказала, что и сама не знает. Не знают даже врачи. Все называют это чудом. Но что же произошло с моим телом? Неужели и оно сейчас точно так же лежит в соседней палате и находится под пристальным наблюдением врачей? Неужели оно дергает руками и ногами, извивается? Должно быть, оно привязано ремнями к кушетке? Может быть, есть шанс на удачное срастание? Тогда что для этого потребуется? Сшить или просто соединить между собой? Нет. Тело погибло практически моментально после того, как от него отделилась голова. Более того, его уже кремировали. Так что об этом и думать не стоит. Мама сказала, что на меня набрел случайный грибник. Это произошло через несколько часов, к счастью для меня. По маминым словам, этот грибник сначала обнаружил меня, то есть мою голову, а вот тело обнаружили лишь полчаса спустя, потому что после линчевания оно съехало с железнодорожной насыпи вниз и угодило в канавку. Мама добавила, что урну с моим прахом она получила на руки два дня тому назад и поставила на полку над своей кроватью. Она долго не могла определиться с тем, нужно ли устраивать отпевание, ведь, несмотря на то что жизнь покинула большую часть моего тела, моя голова оставалась живой. То есть получалось, что в одном моем теле умещались целых две жизни. А следовательно – и две души. Ведь все тело, за исключением головы, нельзя было приравнивать, например, к фаланге пальца. Моя мама совсем не разбиралась в этих ритуальных тонкостях и в итоге все же решила провести обряд, потому как посчитала, что это не будет лишним. Кроме того, это советовал сделать ей и наш деревенский священник. Не знаю почему, но я вдруг вспомнил об отцовских башмаках и поинтересовался у матери об их судьбе. Она ответила, что их сожгли вместе с моим телом.

Мама посидела со мной еще. Оставшуюся часть времени нашего свидания мы больше молчали. Я очень устал, был слишком вымотан, для того чтобы шевелить языком. Думаю, мама прекрасно видела это. Она вновь положила в рот одну из своих таблеток и запила ее глотком из стакана, после чего приподнялась и сказала, что ей пора. Я попросил ее посидеть со мной еще немного, но она ответила, что это невозможно, потому что отведенное нам время почти закончилось. Она сказала, что меня ждут процедуры, которые пойдут только на пользу, и попросила меня быть хорошим мальчиком и не противиться им. Она попросила делать все, о чем попросят врачи. Я прошептал, что вряд ли они будут меня о чем-то просить, потому что в моем нынешнем положении я ни что не способен. Она чмокнула меня в лоб и сказала, что любит. Спустя полчаса после ее ухода меня вновь стали опрыскивать из пульверизатора.

Мои веки были опущены, но я не спал, хотя дрема и одолевала время от времени. Я лежал и пытался свыкнуться с тем, что теперь я – это только моя голова. Пока что у меня это получалось плохо. Я по-прежнему ощущал фантомные покалывания своих отсутствующих конечностей. Мои ноги продолжали чесаться, мышцы рук сводило судорогами, живот, которого у меня теперь не было, крутило от дурных мыслей. Я не мог встать, сесть, даже просто перевернуться на бок, но теперь на то и не было никакой необходимости – вместе с моим телом кремировались и все его естественные физиологические потребности. Хотя нет, меня нужно было опрыскивать из пульверизатора, как комнатное растение. Но в таковое по сути я и превратился. Я проклинал судьбу за то, что она так со мной обошлась. Обошлась подло! А ведь я и сам намеревался поступить с ней так же, когда опускал свою шею на холодную рельсу. Думал ли я тогда я об этом? Нет, конечно нет.

К моему опрыскиванию прибавилось еще несколько процедур. Например, ежедневно мне что-то закапывали в глаза. Иногда эту процедуру повторяли дважды в день. От раствора очень щипало глаза, да так сильно, что из них начинали течь слезы. Один раз мою голову, то есть меня, перевязали бинтами и окунули в емкость с ужасно воняющей теплой жидкостью. По запаху она напоминала рыбный бульон. Я принимал эту ванну около часа, после чего меня вернули на прежнее место, но бинты, которые впитали в себя рыбную вонь, сняли только на следующее утро. Но даже несмотря на это, аромат рыбной требухи окутывал меня еще долгое время. Были и приятные процедуры, например теплые компрессы на затылок. Они так расслабляли меня, что я сам не замечал, как проваливался в забытье, выныривал из него, погружался вновь.

Мама приехала за мной очень скоро, как и обещала. Но перед этим ко мне заглянула одна из белых масок. Зычный мужской бас поприветствовал меня и осведомился о самочувствии. Я поблагодарил его за заботу и ответил, что чувствую себя хорошо, несмотря на то что моя голова по-прежнему все еще немного побаливает. Он ответил, что в этом нет ничего страшного, вскоре эти боли исчезнут совсем, и чтобы я не волновался по этому поводу, поскольку, как он выразился, «все идет своим чередом». Доктор также отметил мой крепкий иммунитет, именно благодаря которому, как он считает, я стремительно иду на поправку. Он откашлялся в кулак, после чего посмотрел на свои наручные часы. В воздухе повисла неловкая пауза. Маска явно пришла сказать мне что-то важное, но, как мне показалось, запамятовала. Я поинтересовался у маски на этот счет. Доктор с досадой хлопнул себя ладонью по лбу. Конечно же, сегодня ведь день моей выписки, и он пришел сообщить, что в холле меня ожидает мама. У него совсем вылетело это из головы, потому что по пути ко мне он заглянул еще к двоим пациентам. Я иронично пошутил, спросив у него, что это за пациенты: никак тоже раздельные части тела, как и я? Он шумно засопел в свою маску и заметил, что мой юмор только подтверждает его слова насчет стремительного выздоровления. Но на самом деле моя шутка говорила не о хорошем расположении духа, а о презрении к положению, на которое обрек меня случай. Случай. Вот точное слово! Доктор пожелал мне всего самого наилучшего и как бы между прочим спросил, не хочу ли я, чтобы он поставил меня на какую-нибудь твердую поверхность, например на тумбочку рядом с настольной лампой. «Но для чего это нужно?» – спросил я его. На что он ответил мне: «Это порадовало бы вашу маму, когда она войдет к вам в палату, поскольку вертикальное положение свойственно здоровому человеку, а горизонтальное все же ассоциируется у людей со слабостью или болезнью». Мне хотелось послать его ко всем чертям, но вместо этого я лишь холодно процедил, что не хочу, чтобы меня перетаскивали и куда-то ставили. Эти слова немного расстроили его, как мне показалось. Свое «ну что же, это уж как вам заблагорассудится» он произнес с напускным безразличием в голосе. Я улыбнулся про себя. Доктор фыркнул, как морж, и откланялся. Несколькими минутами позже в поле моего зрения появилось лицо мамочки. Мне показалось, будто бы она похудела еще сильнее. Она застенчиво улыбнулась мне, после чего наклонилась и поцеловала в лоб. Мне хотелось протянуть к ней руки, которых у меня больше не было, для того чтобы обнять ее и прижать к себе. Если бы в моей груди сейчас билось сердце, то билось бы оно как сумасшедшее. Я был рад видеть ее. Я был рад, что наконец-то покидаю это место. Больше мне не придется терпеть перед своими глазами этот скучный потолок вместе с его верными спутниками – нервно подмигивающими мне люминесцентными лампами. Я сказал маме, что очень скучал по ней, и она ответила мне, что это чувство взаимное. Все эти дни она готовила наш летний домик к моему приезду. Я сказал ей: «Все это пустяки, не стоило из-за меня возиться с этим! Уж лучше бы ты отдыхала или сходила к доктору, ведь это сейчас тебе так необходимо!». Она лишь отмахнулась и заявила, что для нее это не составило никакого труда. Но выглядела она действительно неважно, будто не спала несколько ночей подряд. Темные круги под глазами, как мне показалось, увеличились чуть ли не вдвое. Я спросил маму о таблетках, которые она принимает: действительно ли они перестали на нее действовать, как мне показалось, или же я ошибаюсь. Она грустно посмотрела на меня и ответила, что не хочет говорить на эту тему, по крайней мере не сейчас, ведь на улице вот уже полчаса как дожидается такси, которое должно довезти нас прямо до деревни. Я воскликнул: «Ты сошла с ума! Это обошлось тебе, должно быть, в целое состояние! А мы ведь могли бы самостоятельно добраться до вокзала, а там сесть на электричку!» Она помотала головой и попросила меня не переживать по этому поводу. Но как было не переживать, ведь эти деньги она могла бы потратить на лекарства или же на визит к врачу! Ее губ вновь коснулась столь обожаемая мною кроткая улыбка. Мама прошептала мне, что все это сейчас неважно и что если я так хочу обсудить ее «сумасшедший» поступок, то это можно будет сделать сегодня вечером за ужином, а сейчас нам нужно выдвигаться в сторону выхода, потому как такси вряд ли будет ожидать нас бесконечно долго. Ужин. Она упомянула про ужин. Похоже, она совсем забыла про то, что ужины мне больше не требуются, как и обеды с завтраками. Хотя, конечно, я могу набить чем-нибудь свой рот и делать вид, что пережевываю содержимое. Но я не был уверен в том, что мамины слова предполагали именно это. Да, определенно сей факт просто вылетел у нее из головы! А ведь она наверняка приготовила что-нибудь. Старалась, провозилась на кухне не один час. Мне не хотелось сейчас ее расстраивать, и поэтому ее слова я оставил без комментариев, а лишь моргнул ей в знак призыва к действию. Она натянула на меня вязаную шерстяную шапочку, после чего ловко подхватила меня правой рукой себе под грудь. Таким образом я миновал темный больничный коридор и очутился на улице. Солнце тут же едва не ослепило меня. Мне пришлось сощуриться. Ветер подхватил мои отросшие черные волосы и заиграл ими. Мама полезла в сумочку за солнцезащитными очками. Невдалеке я заметил ожидающий нас автомобиль. Я хотел было вскинуть правую руку в его сторону, чтобы указать на него маме. Но вспомнил, что у меня больше нет рук.

Наш маленький загородный домик ничуть не изменился с того момента когда я видел его в последний раз. Тем утром он нежился в лучах утреннего солнца, а теперь сверху на него давило пульсирующее грозовое небо. Как резко переменилась погода! Подумать только! Мама расплатилась с водителем. Мы вылезли из автомобиля. Она все так же прижимала меня к своей груди. Мы подошли к калитке, и мама отворила ее свободной рукой. Я слышал, как учащенно бьется ее сердце. Я спросил, как она себя чувствует, и мама ответила: «Все хорошо, не переживай, просто дорога немного утомила меня». Мы добрались до крыльца. Мама аккуратно опустила меня на деревянную лавку и принялась возиться с входной дверью. Замок не желал отворяться. Мне хотелось осмотреться по сторонам, но сделать это было проблематично. Единственное, что я мог делать, так это вращать глазами. От обрубка шеи теперь не было никакого проку. Слева от меня находилась поленница, и краем глаза я уловил возле нее какое-то движение. Я подумал, что мне просто показалось. Но нет, там действительно кто-то был. Из-за поленницы показалось перепуганное лицо. Сначала я его даже не признал. Ну конечно же! Палыч! Наверное, он еще издалека заприметил приближающийся автомобиль. Интересно, говорила ли ему мама что-нибудь насчет нашего сегодняшнего приезда? Палыч снова скрылся за поленницей, и больше я его не видел, однако чувствовал, что меня продолжают с любопытством разглядывать. Странно, но я не испытывал по этому поводу никакого дискомфорта. Хотя раньше очень смущался, когда видел, как на меня кто-то таращится. Мне всегда хотелось закрыть лицо обеими руками и отвернуться. И, может быть, даже что-нибудь выкрикнуть в адрес нахального наблюдателя. Мама наконец-то справилась с замком. Я услышал, как скрипнули дверные петли. Они всегда так скрипели, а у меня все не доходили руки до того, чтобы их смазать, хотя бытовка со всем для этого необходимым стояла в какой-то паре метров от крыльца. Я вспомнил про отца. Он никогда не откладывал домашних дел. Он вообще с радостью брался за любую работу. Мне даже стало немного стыдно, но я вовремя одернул себя. Мама подняла меня на руки, и мы вошли в дом. Внутри было прохладно. Мама спросила, не холодно ли мне, на что я ответил, что в самый раз. Она опустила меня рядом с рукомойником и сказала, что сбегает за дровами, печку все-таки стоит немного протопить, потому что, как ей кажется, внутри пахнет сыростью. Она пропала из моего поля зрения – вышла на улицу. А я вновь закрутил глазами – решил по возможности осмотреться. В нашем крохотном коридорчике точно ничего не поменялось за время моего отсутствия. Все те же желтые обои в цветочек, старый шумный рукомойник у меня над головой. С кухни доносился восхитительный запах жареного мяса с подливой. Мама готовила это блюдо превосходно. Слюнные железы в моем пересохшем рту активно заработали. В какой-то момент мне показалось, я мог в этом даже поклясться, что у меня заурчало в животе. Да, сейчас бы я с удовольствием стащил из кухонного буфета что-нибудь вкусненькое. Раньше, когда еще был жив отец, мама экспериментировала на кухне чуть ли не каждый вечер. После его смерти она крутилась у плиты разве что в выходные, только потому, что хотела порадовать меня. Ну а последний год открывала свою поваренную книгу лишь по какому-нибудь случаю или к празднику. И делала это с явной неохотой. В кухонном столе она хранила небольшой потрепанный блокнотик, куда раньше время от времени выписывала рецепты, которыми поделилась с ней соседка или услышанные по радио. Давно мама не открывала блокнот. Наверное, даже позабыла о нем. Но он продолжать находиться там, пускай и забытый своей хозяйкой, но только не мною.

Вернулась мама с охапкой дров. Правда, охапка была совсем небольшой – в ней уместилось от силы пять-шесть небольших полешек. Но этого вполне должно хватить, чтобы слегка протопить небольшую комнатку, в которой находилась старая кирпичная печка, да просушить нашу гостиную. Она бросила дрова на пол и метнулась ко мне. Мама спросила, не приключилось ли со мной чего дурного. Я ответил, что нет, все хорошо, пока ее не было, я осматривал нашу прихожую. Она улыбнулась и заметила, что не такая уж она большая, чтобы ее можно было осматривать, да и из мебели здесь почти ничего нет. Она подхватила меня на руки и отнесла в гостиную. Небольшой квадратный столик в центре, четыре стула, старый диван, привезенный когда-то из нашей городской квартиры, тумбочка с телевизором на ней. Это все, чем она была обставлена. Пожалуй, слишком бедно, для того чтобы называться гостиной, но нам здесь всегда нравилось. Раньше рядом с диваном стояло еще и кресло от какого-то совсем древнего комплекта мебели. Это было отцовское кресло. В нем он обычно читал свою газету или дремал после обеда. Совсем редко – курил. Мама не выносила запах табачного дыма. Она всегда начинала демонстративно кашлять и задыхаться, когда рядом кто-то курил. В общем, делала все, чтобы находящийся рядом курильщик в полной мере осознал ужас совершаемого им преступления и искренне устыдился этого. Мама опустила меня на диван. Она сказала, что пойдет быстренько растопить печку, и посоветовала мне не скучать в ее отсутствие. Мы улыбнулись друг другу. Минутой позже я уже слышал из-за стенки потрескивание разгорающихся полешек. А потом мы «приступили» к ужину, для которого, как я и думал, мама приготовила жареное мясо с восхитительно пахнущей подливой. Но за тот небольшой отрезок времени, что длился наш «праздничный ужин», она так и не отправила в рот ни единого кусочка. Она просто сидела и ковыряла вилкой у себя в тарелке. Я молча наблюдал за ней. В какой-то момент она не выдержала и в слезах выбежала из комнаты.

Той ночью я спал плохо. Мне снились тревожные сны, и я то и дело просыпался в холодном поту. Один из этих снов мне запомнился очень хорошо: мы с отцом стояли у подножья высоченного зеленого холма, покрытого буйной растительностью. Да-да! Именно стояли, потому что при мне были все мои недавно кремированные конечности. Мы решили устроить что-то вроде небольшого привала, для того чтобы передохнуть, прежде чем двинуться дальше. Отец что-то внимательно рассматривал через бинокль, который был направлен на верхушку холма. Я посмотрел в том же направлении и прищурился. Как мне показалось, там что-то двигалось. Но я не мог быть в этом уверен и поэтому подергал отца за рукав его свободной рубахи и поинтересовался, что он там высматривает. Сначала отец не ответил мне, а лишь отдернул руку и продолжил свое занятие. Но я все не отставал от него, и наконец он сдался – опустил бинокль и посмотрел на меня. Он выглядел очень плохо: под глазами огромные синяки, лицо осунувшееся и заросшее щетиной. Его голова немного подрагивала. Он выглядел почти так же, как выглядела мама с момента ее болезни. У меня екнуло сердце, я посмотрел на него в испуге. Неужели и он тяжело болен? Он мрачно ответил, что пока что ничего не видит, но что-то там определенно есть и в этом он уверен. Отец сказал, что ему потребуется еще какое-то время для наблюдения и чтобы я пока не мешал ему. Он предложил мне собрать сухие ветки, которые были разбросаны кругом в достаточном количестве, и развести огонь. Отец кивнул на два большущих мешка, которые были прислонены к толстому стволу дерева слева от меня. В них хранился весь наш провиант. Я понял, что он хочет, чтобы я приготовил что-нибудь поесть, пока он несет свою вахту. Я кивнул в ответ и спросил у него, неужели в этом есть такая необходимость – стоять столько времени и что-то там высматривать. Он все тем же мрачным тоном ответил, что я даже не представляю себе, насколько это необходимо, ведь если он увидит там то, что предполагает, то мы не сможем продолжить наш путь. Опасность? Нам что-то угрожало? Он снова кивнул. Но что, что же он там высматривал? Может быть, какое-то дикое животное? Нет, тогда бы он сказал мне об этом. Я сделал все, о чем он просил, после чего уселся у костра, поджав ноги. Просто сидел и смотрел на огонь. Пламя завораживало меня, гипнотизировало… В какой-то момент я начал осознавать абсурдность положения, в котором мы с отцом оказались. Абсурдность и всю его иллюзорность. Мне хотелось засмеяться, но я сдержался и только прыснул себе под нос. Я поднял голову и посмотрел на отца. Он все так же наблюдал в свой бинокль за вершиной холма. Я подумал, что, вероятно, он простоит так всю ночь. Отец всегда отличался выдержкой характера и упорством. Если ему что-то взбредало в голову, он никогда не бросал своей цели. Ему стоило бы отвлечься ненадолго от своего занятия и перекусить. Я поджарил на огне немного фасоли. Поджарил только для него, потому что сам ее терпеть не мог. У меня в руках откуда-то появились галеты. Недолго думая, я отломил от одной из них небольшой кусок и отправил себе в рот. Неожиданно отец опустил свой бинокль и бросился тормошить меня. На его лице читался неподдельный испуг. Нет, это был не просто испуг, им овладела самая настоящее паника. Он что-то увидел там, наверху. Я попробовал встать, но из этого ничего не вышло – ноги стали ватными, а голова все тяжелела и тяжелела. Отец продолжал тормошить меня, несколько раз подхватывал меня под руки и пытался поставить на ноги. Но у него ничего не получалось – я снова и снова оседал наземь. Отец что-то выкрикивал мне прямо в ухо, но я его не слышал. В какой-то момент происходящее вокруг перестало иметь для меня какое бы то ни было значение. Меня словно накрыл непроницаемый стеклянный колпак. Я сидел на земле, припав спиной к дереву, и с улыбкой наблюдал за танцующим пламенем разведенного мною костра.

Последующие дни моего пребывания в деревне тянулись медленно и имели один и тот же сценарий. Я просыпался рано утром, примерно час спустя после пробуждения мамы. Я слышал, как она напевает что-то за стенкой или же сидит рядом со мной за столом перед зеркалом и расчесывает волосы. За последний год они заметно поредели, на висках стала пробиваться седина, которую ей приходилось подкрашивать. А ведь еще не так давно ее волосы были до того густыми и упругими, что у нее уходило не меньше часа на то, чтобы расчесать их и уложить. Она всегда гордилась волосами, и свою шевелюру я унаследовал именно от нее. Отец мой облысел к своим двадцати годам. И вот теперь она сидела перед маленьким круглым зеркальцем, которое было заляпано какими-то жирными следами, и расчесывала то, что осталось от былой красоты. Она увядала у меня на глазах с каждым днем. Новый день не приносил ей ничего, кроме новой порции боли и тоски. Ближе к полудню боли становились такими невыносимыми, что она выпивала целую пригоршню своих пилюль, после которых боль немного притуплялась. Тогда она забиралась обратно в постель, куталась в старое ватное одеяло и сообщала мне, что собирается немного поспать. Сон был ее единственным временным спасением. Но заснуть ей удавалось далеко не всегда. Часто она просто ворочалась и все стонала. Стонала и стонала. И господи, что же это были за стоны! Я был рядом с ней и ничем не мог ей помочь. Я даже не мог обнять ее, прижать к себе и принести стакан воды. Не мог сделать ничего, чтобы облегчить эти ее страдания. Как-то я спросил у нее, когда она в последний раз была на приеме у Зальцмана, и она призналась, что с тех пор прошло уже более двух недель. Я немного опешил от такого признания и поинтересовался о причинах, побудивших ее отказаться от услуг врача. Она сказала, что от проводимых им процедур не видит никакого эффекта. Он просто выкачивает из нее деньги, вот и все. Единственным, что приносило ей реальное облегчение, были его пилюли, но теперь они почти совсем перестали оказывать действие, а выписывать ей что-то другое Зальцман наотрез отказывался. Мама сказала: «Он считает, что эти чертовы пилюли прямо-таки панацея». На самом же деле ему принадлежал патент на их производство, поэтому и дураку было понятно, что он просто пытается нажиться на своих пациентах. Но почему, почему нельзя было обратиться к кому-нибудь другому за помощью? Ведь в городе не так уж мало практикующих врачей, и возможно, кто-то из них вполне сумел бы помочь маме. Тем более у нас оставались еще кое-какие сбережения и было полным-полно всякой антикварной рухляди, которую можно было бы продать за хорошие деньги. Я озвучил этот вопрос, на что она просто махнула рукой и отрицательно замотала головой. Сказала мне, что слишком устала от всех этих врачей, их обследований и бесполезных процедур. Устала от серых больничных стен (это я прекрасно понимал), от неудобных поездок до города, которые стали даваться ей с таким трудом. Мама сказала, что боли пока терпимые, хотя ужасно выматывают ее, потому что не дают спать. Но когда станет совсем невмоготу, тогда она что-нибудь обязательно придумает. Она слышала, что через Пашку – нашего деревенского провизора – можно достать некие сильные болеутоляющие, которые не встретишь на прилавках аптек. Я возразил ей, что это весьма сомнительно, а кроме того – небезопасно для ее здоровья. Она улыбнулась моим словам и сказала: «Безопасность – это то, о чем люди в моем положении думают меньше всего». По вечерам мы устраивались на диване перед телевизором или читали вместе какую-нибудь книгу. Мама обожала изящные повести Арханова, я же всегда увлекался несколько поверхностной литературой. Часто мы читали вслух друг для друга. Но мамы не хватало надолго, она быстро уставала от чтения, и тогда ставила книгу передо мной, подпирая ее чем-нибудь у основания. Я читал, а она перелистывала для меня страницы. Перед сном она умывала меня теплой водой и чистила мне зубы. После этого оставляла меня ненадолго на диване в компании телевизора или книги, а сама шла на кухню за своим лекарством. Она возвращалась для того, чтобы выключить телевизор, поцеловать меня в лоб или щеку и пожелать спокойной ночи. Затем удалялась. И долго еще из соседней комнаты до меня доносился скрежет старой пружинной кровати и ее стоны.

В один из серых дождливых дней, когда теплый сезон подходил к концу, мама спросила, как я смотрю на то, чтобы пригласить кого-нибудь к нам в гости. Я поинтересовался, с чего вдруг эта мысль пришла ей в голову? Зачем нам кого-то приглашать? Она ответила, что видит, как я скучаю, видит, как мне надоели все эти глупые телевизионные передачи, да и книги которые были у нас в доме, мы почти все уже перечитали. По ее мнению, мне нужно общение еще с кем-то, кроме как с такой древней развалиной, как она. Я возразил ей, что никакая она не развалина и что видеть кого-либо у меня нет совершенно никакого желания. Мне достаточно книг и вечерних развлекательных программ, да и вообще я всегда предпочитал одиночество каким бы то ни было компаниям. Она махнула рукой, что, мол, глупости все это, человек по своей природе не может без общения. Я ответил, что если она так хочет, то пускай кого-нибудь пригласит, но я в самом деле не хотел никого видеть и прямо об этом ей и заявил еще раз. Она нахмурила брови, и между ними образовалась пара очаровательных складочек, присела за стол и серьезно посмотрела на меня. Мама о чем-то думала, но все не решалась сказать мне, о чем именно. Она откинула со лба прядь волос, которая выбилась из пучка на затылке, и спросила, как я отнесусь к тому, если меня навестит Олежка? Я удивился ее выбору: «Олежка? Но почему именно он?» Мама ответила, что встретила его несколько дней тому назад недалеко от бетонки. Он подъехал к ней на своем ржавом скрипучем велосипеде с целью поинтересоваться о моем здоровье и узнать, выписался ли я из больницы. И мама рассказала ему все как есть. В конце их недолгой беседы спросила, почему бы ему самому не проведать меня. Олежка радостно закивал головой в ответ. Он как раз таки и дожидался этого приглашения. Мама сказала, что мы будем ждать его в гости в любой из будних дней после обеда. Кроме того, она выразила ему свою уверенность в том, что его компания пойдет мне на пользу, ведь она знает, сколь важную роль играет общение в таком нежном возрасте, как мой. Она сама через все это прошла когда-то. Олежка сказал, что спросит разрешения у отца, и счастливый укатил прочь. Они вдвоем с отцом круглогодично проживали в деревне. Их небольшой, но основательно сложенный сруб позволял переносить зимние морозы. Кажется, они всего несколько раз выбирались в город и ничуть не жалели о том, что не имеют городской прописки. Отец Олежки Ванька-Столб был деревенским плотником, но кроме этого неплохо разбирался в электрике, что позволяло ему частенько подзаработать дополнительно. Вообще мужик он был с руками, но уж больно часто прикладывался к бутылке, после которой – к физиономии своего сынка. Мать бросила их, едва Олежке исполнилось одиннадцать. Одни говорили, что ей осточертели постоянные побои своего муженька, другие – будто бы она нашла молодого любовника-цыгана, ради которого и бросила семью. Никто точно не знал, но слухи продолжали плодиться. Как бы то ни было, одной теплой весенней ночью она надела любимое платье, накинула поверх него котиковую шубку, подаренную мужем, и, прихватив с собой украшения и часть сбережений, которые откладывались на Олежкино обучение, была такова. Как только Ванька-Столб узнал о том, что произошло, он тут же крепко надрался, после чего поработал над сыном. Пил он подряд несколько месяцев, на протяжении которых не было ни дня, когда бы Олежка появился в школе без нового синяка, порванной губы или же опухшего носа. Олежка рос слабым и болезненным ребенком. Со стороны своих сверстников терпел частые насмешки, которые иной раз переходили в самые настоящие издевательства. После того как из дома сбежала мать, в его голове все перемешалось. Но несмотря на это, отец продолжал регулярно лупить его. Это длилось до тех пор, пока однажды Олежка не стащил из отцовской мастерской разводной гаечный ключ, который той же ночью обрушил на голову своему спящему папаше. В ту ночь своими воплями Ванька-Столб разбудил полдеревни. С окровавленным лицом он выбежал из дому и стал носиться вокруг него, держась за разбитую голову. На крики сбежались соседи. Кто-то вызвал Зальцмана. Олежка же в это время с неподдельным любопытством наблюдал за «вакханалией» из окна второго этажа. Впоследствии он говорил, что ничего не помнит, что вроде бы он спал, но его разбудили непонятные крики. Тогда он спрыгнул с кровати и подошел к окну, чтобы посмотреть что происходит. Отца увезли в местную больницу, из которой он возвратился два дня спустя с перевязанной головой. Как оказалось, нанесенная травма оказалась несерьезной. Однако же гаечный ключ рассек ему левое ухо, так что из привычной розоватой ракушки с фиолетовыми прожилками ухо превратилось в рваные лоскуты кожи, налипшие к черепу. После того случая побои прекратились. По крайней мере, в школу Олежка стал приходить без новых синяков, а старые потихоньку начали рассасываться. Было очевидно, что отец начал Олежку побаиваться, как, впрочем, и школьные обидчики. Среди них Олежка прослыл «двинутым» и теперь одноклассники и даже старшеклассники лишь искоса поглядывали на него с безопасного для себя расстояния. В Олежке же ничего не изменилось, он оставался таким же тихим и застенчивым, таким же хилым и болезненным ребенком. Но некоторые действительно полагали, что мальчик носит в своем рюкзаке гвоздодер. И такую вероятность нельзя было исключать. То, что он отчасти лишился рассудка, ни у кого не вызывало сомнений.

Олежка постучал в дверь нашего дома около четырех. Кажется, это был вторник. Капризный вторник, как было принято называть его в нашей семье, хотя никто уже и не помнил почему. На улице было прохладно и ветрено, так ветрено, что завывания непогоды были слышны в доме. Накрапывал мелкий дождик. Температура снаружи, как сказала мне после обеда мама, опустилась до двенадцати градусов. Значит, вечером нужно обязательно протопить.

Олежка подкатил к самому крыльцу на своем дребезжащем велосипеде, слез с него, да так и бросил прямо у ступенек. Высунуться в такую погоду из дому да еще оседлать велосипед, для того чтобы навестить в принципе незнакомого тебе человека, мог только умалишенный. Со своим же велосипедом Олежка не расставался никогда. Он передвигался на нем даже зимой там, где это было возможно. Старый велосипед он нашел на одной из местных свалок, подобрал его и притащил домой. В то время их семья еле сводила концы с концами, отец не работал – только пил, мать появлялась дома все реже и реже. Так что о двухколесном стальном друге Олежке приходилось только мечтать. Мечтать и, конечно же, завидовать счастливым обладателям сего восхитительного аппарата, которые беззаботно рассекали на нем по пыльным деревенским дорогам. Сначала отец, как и полагается, отругал Олежку за то, что тот притащил в дом рухлядь с помойки. Но когда ближе к вечеру отец поднабрался, сердце его дрогнуло и пьяная мужская слеза скатилась по его колючей щеке. Он приварил раму, сменил шестерню, подкрутил кое-что, смазал цепь… в общем, Олежка, по его же собственным словам, разрыдался тогда вместе с отцом. Пожалуй, это был единственный эпизод в жизни обоих, когда налетевший вдруг порыв нежных чувств заставил их заключить друг друга в объятия.

Помню, когда раздался стук, я находился перед телевизором, пытался смотреть какую-то познавательную телепередачу про Хаборт. Хотелось спать, но я сопротивлялся. Мама в это время возилась на кухне, гремела посудой, которая в последнее время почти не использовалась в нашем доме. Я подумал, что, наверное, она протирает ее от пыли. Попытался вспомнить, когда последний раз видел, как она что-нибудь ела. Позавчера, горочка клубники с сахаром на чайном блюдце. Позавчера? Боже мой, неужели с тех пор у нее во рту не было ни маковой росинки? В дверях гостиной появилась мама. Она вытирала руки о полотенце. Я поинтересовался у нее, все ли в порядке, не случилось ли чего на кухне. Она кивнула головой: «Все в порядке, ничего такого не произошло». Я сказал, что слышал, как только что в нашу дверь кто-то постучался. Она снова кивнула, но теперь я увидел, что она улыбается. Мама сказала, что, должно быть, это ко мне. Ко мне? Я даже немного опешил. Я совсем позабыл о нашем с ней недавнем разговоре и не был готов к приему гостей. Я чувствовал слабость, хотелось спать. Даже язык с трудом ворочался в пересохшем рту. Я хотел было сказать об этом маме, но подумал, что это сильно опечалит ее. Не мне нужны были гости, гости нужны были ей. И ее можно было понять: одинокая женщина, которая много лет назад потеряла мужа и с тех пор твердо решила хранить ему верность до конца своих дней, обремененная немощным сыном-инвалидом и разрастающейся злокачественной опухолью, – ей хотелось, чтобы ее горе разделил хоть кто-то. Оказывается, для этого подходил даже юродивый Олежка. Мама повесила полотенце на спинку стула и сказала, что пойдет отворит.

На Олежке была зеленая ветровка, доходившая ему до колен, и высокие отцовские резиновые сапоги. В таком виде, даже не сбросив сапог, он протопал в гостиную. Очевидно, он ожидал увидеть нечто совсем другое, поскольку вытаращился на меня так, будто увидел пришельца. Оттопыренная нижняя губа делала его похожим на законченного идиота. Как он умудрился в таком наряде доехать до нас на своем скрипучем велосипеде, я понятия не имел. Вовремя подоспела мама. Она улыбнулась ему и спросила, почему бы ему для начала не раздеться, ведь в этих его высоченных сапогах, должно быть, жутко неудобно. О, мама! Сама деликатность! Он хлопнул себя по лбу и прошлепал обратно. Мама что-то говорила ему, но я не мог разобрать, что именно. Наконец Олежка вошел в гостиную и уселся рядом со мной на диване. В мигающем экране телевизора мужчина средних лет с безупречно уложенными волосами и в таком же безупречном темно-синем пиджаке читал новостную ленту. Олежка смотрел куда-то в сторону и молчал. Я тоже не горел желанием завязать разговор, но мне было любопытно, с чего же он все-таки начнет. Олежка кашлянул в кулак и, все так же не глядя в мою сторону, спросил, что я теперь намерен делать со своим «Астероидом» – велосипедом, который подарила мне мама прошлым летом. Я думал, что он поинтересуется моим здоровьем, задаст какой-нибудь нелепый вопрос, наподобие того, каким образом я теперь хожу в туалет. Но, кажется, его это совсем не интересовало. Кажется, для него не было ничего удивительного в том, что кто-то мог жить вовсе без тела. Сначала я решил, что он сильно напуган моим видом, потому и смотрит куда угодно, но только не на меня. Но в его голосе не звучало панических ноток. Тогда, может быть, я вызывал у него чувство отвращения? Нет, вряд ли. Разве брезгливый человек стал бы засовывать себе в нос мохнатых жирных гусениц, для того чтобы потом вытащить их изо рта, как это любил делать Олежка? Определенно нет. И тут до меня наконец-то стало доходить: он просто стеснялся. Не меня, нет! Он стеснялся своего вопроса про велосипед, потому что ничего, кроме моего «Астероида», его не волновало. Думаю, он и сам понимал всю абсурдность ситуации, но тем не менее ничего не мог с собой поделать. Я ответил ему, что не знаю, потому что пока еще не думал об этом. Скорее всего, попрошу маму сложить его и затащить на чердак, ведь внизу в прихожей, где велосипед находится сейчас, и так слишком тесно. Олежка засунул указательный палец в свою правую ноздрю и стал совершать им внутри вращательные движения. Я подумал, что он пропустил мои слова мимо ушей, так как другой реакции, кроме ковыряния в носу, от него не последовало. Наконец, все так же продолжая смотреть куда-то в сторону, он поинтересовался, почему мы не хотим забрать «Астероид» на зиму в город, ведь, по его мнению, квартирные условия хранения гораздо лучше. От сырости рама может покрыться ржавчиной, как и все шестерни, к тому же покрышки, которые ставят на «Астероид», очень капризны и не любят минусовых температур. Я ответил, что не знал об этом, а велосипед мы оставим скорее всего здесь, потому что в городе в нем не будет теперь совершенно никакой необходимости. Теперь. Олежка кивнул и заметил, что мне следовало бы ознакомиться с инструкцией перед началом эксплуатации «Астероида». Не сомневаюсь, что именно так я и поступил бы, будь я одержим «Астероидом», как Олежка. Но я ни к чему в своей жизни не испытывал особо трепетных чувств. Разве что к воспоминаниям из своего детства. Олежка хотел сказать что-то еще. Он приоткрыл для этого рот, но передумал, или же юркая мысль просто сбежала от него. Так ничего и не сказав, он с приоткрытым ртом и оттопыренной нижней губой уставился в телевизор. Я заметил, что между его бровей появилась складочка. Олежка о чем-то сосредоточенно думал, и видно было, что это стоило ему немалых усилий. Он нервно потирал вспотевшие ладони и часто моргал. Мы просидели с ним в молчании еще какое-то время. Олежка все так же таращился в телевизор, а я таращился на него. Мне хотелось, чтобы он поскорее ушел, но я понимал, что его держит здесь мой «Астероид», только ради него он и пришел. Я думал, сколько он сможет еще просидеть вот так, тупо пялясь на мигающий экран. Еще полчаса? Час? Неужели ему это еще не надоело? Или он может сидеть так хоть круглые сутки? Все-таки с головой у него не в порядке, так что вполне возможно, что для него это обычное дело. В таком случае придется попросить его уйти, потому что я очень устал, мне хотелось подремать немного. К тому же от Олежки жутко несло чесноком. Мама бы точно не смогла попросить его уйти. У нее слишком мягкое сердце. И это часто приводило к возникновению подобных неловких ситуаций. Ну что же, значит, придется брать это дело в свои руки. Свои руки! Я слегка улыбнулся. Решил, что подожду еще немного: минут пятнадцать, может быть, полчаса – не больше, возможно, он уйдет сам, если же нет…

На пороге гостиной появилась мама. В руках она держала глубокую тарелку с арбузом. Мама улыбнулась нам и сказала, что купила арбуз вчера утром, так что надеется, что он дозрел. Она опустила тарелку на стол и вновь исчезла. Вскоре вернулась с двумя небольшими тарелочками «под арбузные корки», которые поставила рядом. После этого, все так же улыбаясь, она пожелала нам не скучать и ретировалась на кухню. Через минуту там вновь загрохотала посуда. Олежка посмотрел на тарелки, потом на меня. Его лицо растянулось в довольной ухмылке. Две тарелки! Олежка крякнул и откашлялся в кулак. Телевизор больше не интересовал его, теперь он уставился в окно, за которым ветер мотал из стороны в сторону развешанное после стрики белье. Он опять нахмурился, и я видел, как шевелятся его губы. Коротко стриженная голова немного подрагивала. Наконец, видимо, переборов свою стеснительность, он выпалил: «Отдай мне свой “Астероид”». Я ответил ему, что это подарок от мамы, так что это вряд ли возможно. Оно косо глянул на меня и заметил, что я сам недавно признался в том, что теперь от этого подарка для меня нет никакого толку. К тому же если оставить его на зиму в доме, то скорее всего к следующей весне «Астероид» уже покроется ржавчиной, чего ни в коем случае нельзя допустить. Он же, Олежка, сможет о нем позаботиться, сможет обеспечить надлежащие условия для его хранения, поскольку много читал именно об этой модели и знает о ней практически все. Я ответил Олежке, что пока что не могу дать ему никакого ответа, но в принципе могу посоветоваться с мамой насчет того, чтобы отдать «Астероид» на хранение на зиму. Это совсем неплохая идея. Олежка радостно закивал. От хмурой складочки между бровей не осталось и следа. Я попросил его дать мне немного времени, для того чтобы подумать. Пожалуй, мне хватит пары дней, так что он может снова прийти послезавтра. Олежка сиял. Он поднялся с дивана, подошел к столу и воткнул нож в арбуз. Я подумал, что он отрежет себе ломтик, но ошибся. Он переместился к окну, уперся руками о подоконник и спросил меня, почему моя мама не сняла белье с веревки. Я ответил, что не знаю, должно быть, просто забыла о нем. Олежка сказал, что лучше бы ей вспомнить, потому как простыни так мотает, что они в любой момент могут сорваться и улететь. На это я ничего не ответил ему, а он больше ничего не сказал, только потер свои влажные ладони друг о друга и вышел из комнаты. На кухне мама спросил его о чем-то, он что-то ответил ей, но разобрать, что именно, опять не представлялось возможным. Через несколько минут я услышал скрип удаляющегося велосипеда. В комнату вошла мама. Она посмотрела на нетронутый арбуз, на чистые фарфоровые тарелочки, после чего спросила, как мы провели время. Я буркнул что-то себе под нос. Она сказала, что не расслышала, и попросила повторить. Я повторил: «Все хорошо, никаких проблем не возникло». Мама села за стол и отрезала себе небольшой ломтик арбуза. Она поинтересовалась, почему мы не притронулись к нему? Почему воткнули в него нож, а резать дальше не стали, ведь на вкус арбуз оказался просто восхитительным. Я отвел взгляд в сторону. Мама поймала меня на этом и тут же поняла свою непростительную оплошность. Она закрыла руками лицо и замотала головой, начала просить у меня прощения и повторять, какая же она дура. Старая больная дура, которая вконец выжила из ума. Я попытался успокоить ее: сказал, что все нормально, в этом нет ничего ужасного и не стоит так переживать по пустяковому поводу. Хотя, конечно, мне было крайне неприятно наблюдать такую невнимательность со стороны родной матери. Но уже в который раз я списал это на ее болезнь. Наконец она убрала руки от лица и полезла в карман передника за носовым платком. По ее лицу размазалась тушь. Интересно, когда она успела подвести глаза? Она вытерла слезы и убрала кружевной платочек обратно в карман. У нее был до того измученный вид, что сердце сжималось. Я спросил, почему бы ей не пойти прилечь, так как выглядит она очень уставшей. Мама отмахнулась и сказала, что хотела бы сперва выпить чаю. Если бы у меня были плечи, обязательно пожал бы ими в ответ. Мама предложила выключить телевизор и что-нибудь почитать. Я поддержал идею. Книга, выбранная мамой, называлась «Сказки Богемского леса».

Олежка вновь постучался к нам в пятницу. Было около семи вечера, и мы с мамой как раз читали в это время. Для нее этот визит оказался неожиданным, как, впрочем, и для меня, потому что я ждал Олежку в четверг. Я не знаю, что его задержало: может быть, он просто перепутал день, может быть, дело было в чем-то другом, например в его отце. Но причины этого меня мало интересовали. Главным было то, что он пришел, ведь без его участия план, который оформился у меня в голове за эти два дня, было бы невозможно реализовать. Наконец-то от этого юродивого недотепы будет польза. Нет, его никто не заставлял, он сам напросился. Напросился в тот день, когда сообщил, что хочет заполучить мой «Астероид». Кто-то называет это судьбой, для меня же это – удачное стечение обстоятельств. Я не верю в судьбу. Что это вообще такое, черт возьми? Словечко из лексикона Палыча, не из моего. Мама округлила глаза, и спросила меня, кто бы это мог быть. Я ответил, что скорее всего это Олежка, поскольку в прошлый раз он выразил желание зайти к нам еще. Мама строго посмотрела на меня и спросила, почему я ничего не сказал ей об этом, не предупредил насчет гостей, ведь она совсем не готова сейчас к их приему. Я ответил, что, должно быть, у меня просто вылетела из головы такая мелочь. Посоветовал не переживать на этот счет, ведь это всего лишь Олежка, так что вряд ли ради него стоит надевать вечернее платье и делать прическу. Маму рассмешили мои слова. Ну а если это не он, а кто-то другой? Но кто? Заплутавший почтальон? Вряд ли. Пятница, вечер. Может быть, пьяный гуляка? Нет, пьяные гуляки не задерживались здесь, они всегда проходили мимо, в этих краях им было нечем поживиться. Развалина Палыч да мы – вот и все достопримечательности этих мест. Мама сказала, как она рада тому, что мы с Олежкой подружились, ведь вместе нам будет намного веселей. Я изобразил что-то наподобие улыбки. Мама улыбнулась в ответ и пошла отворять дверь.

Олежка вошел в гостиную и уселся рядом со мной на диван. Выглядел он хмурым, снова глядел в сторону. Я поинтересовался, все ли с ним в порядке. В ответ он щелкнул языком и демонстративно закатил глаза. Сказал, что поругался с отцом, тот не хотел отпускать его вечером из дома. Оказывается, в тот вечер Ванька-Столб сильно нализался. Пару раз в порыве ярости он хватался за розги, чтобы отстегать ими сына, но вовремя отступал. Олежке пришлось сбежать из дома, ему не хотелось провоцировать отца. Значит, в Олежкиной голове все еще работали некоторые шестеренки. Олежка тяжело вздохнул и утер рукавом сопливый нос. После этого он сразу же перешел к делу и спросил, решил ли я что-то насчет «Астероида». Он сказал, что надеется получить от меня ответ сегодня. Он сказал: «Я с нетерпением ждал сегодняшнего вечера», и эти его слова не вызывали у меня сомнений. Его пальцы мелко дрожали, сам он постоянно ерзал на месте, не знал от волнения, куда деть руки. Я улыбнулся ему и ответил, что решение принято. Он театрально выдохнул так, как это обычно делают тяжелоатлеты перед рывком штанги, и улыбнулся в ответ. Тогда я понизил голос до шепота и стал разъяснять ему условия сделки. Он слушал меня с открытым ртом и только кивал. С оттопыренной нижней губы стекала слюна, и клянусь, выглядело это просто отвратительно. Но я не останавливался. Я продолжал шептать, а он все кивал и кивал мне, кивал и кивал.

Мама умерла рано утром в понедельник. Накануне вечером она, сославшись на плохое самочувствие, отложила в сторону свое чтение и сказала, что сегодня хочет лечь немного пораньше. Она наклонилась и поцеловала меня в лоб, после чего ушла к себе в комнату. Было начало восьмого. Я дочитал до конца раскрытые передо мной страницы «Сибирской повести» после чего решил дать передохнуть глазам. Было слышно, как мама ворочалась с боку на бок в своей кровати за стенкой. Немного погодя она встала, видимо, для того, чтобы выпить лекарство, с минуту походила по комнате и улеглась обратно. Примерно через час ерзанья прекратились, и я подумал, нет, я понадеялся, что ей наконец-то удалось заснуть. Первые стоны раздались в десять вечера. Как же я пожалел в тот момент, что телевизор был выключен, ведь он хотя бы чуть-чуть приглушил ее стоны, да и мне не было бы так жутко, если бы из динамика доносился чей-то голос или лилась какая-нибудь незамысловатая мелодия. Было бы проще отвлечься. Читать в данной ситуации оказалось просто невозможно. Весь наш дом наполнился звуками маминой боли, и хуже всего было то, что я ничем не мог помочь ей. Ближе к полуночи стоны сменились резкими отрывистыми вскрикиваниями, от которых я каждый раз содрогался. Ну почему же, почему же я не лишился слуха?! Все это длилось два или три часа, по истечении которых вскрикивания и стоны перешли в приглушенное клокотание, будто мама решила прополоскать воспаленное горло. К четырем часам утра клокотание резко оборвалось. В доме воцарилась тишина. Я решил, что она заснула. Обессилела от мучений и отключилась. Помню, я еще подумал, что первым делом после того, как она проснется и перекусит, я отправлю ее прямиком к Пашке-провизору за таблетками. Но мама так и не проснулась. Больше она не нуждалась в болеутоляющих.

Олежка пришел в понедельник днем, как мы и договаривались. Он постучал в дверь, и я крикнул ему из гостиной, что он может войти, пускай только посильнее дернет за ручку. Олежка, не раздеваясь, в сапогах, прошел в гостиную и спросил, не передумал ли я. И я ответил ему: «Нет, не передумал, все остается в силе». Он как-то растерянно покрутил головой по сторонам и спросил, где моя мама. «Должно быть, вышла куда-то, – ответил я, – вроде бы поехала к доктору или что-то в этом роде». Олежка безразлично пожал плечами. Он стоял напротив, переминаясь с ноги на ногу, очевидно, ждал от меня дальнейших указаний. Я зажмурился и медленно досчитал до десяти. Олежка посмотрел на меня с некоторым удивлением. Я подмигнул ему и сказал, что все в порядке, просто собирался с мыслями. Он кивнул. Я спросил, ветрено ли на улице. Олежка снова кивнул: «Не то чтобы очень, но шляпу может запросто сорвать с головы и унести куда-нибудь ветром, к тому же вроде бы собирается дождик». Я попросил его сходить на кухню и найти там тарелку, ту самую, глубокую, в которой приносили арбуз. Он спросил, для чего это нужно. Я ответил, что хочу, чтобы он поставил меня в тарелку. Как арбуз? Да, как арбуз. Олежка провозился на кухне минут пять, не меньше, и я уже хотел было крикнуть ему, чтобы он поторапливался, но как раз в этот момент он появился на пороге гостиной. Заветная тарелка была прижата к его груди. Олежка сиял. Я сказал ему, что готов. Он подхватил меня своими лапищами и опустил в тарелку, так что ее кайма оказалась на уровне моего носа. Мне было неудобно, но в целом вполне терпимо. Он поднял меня вместе с тарелкой и прижал к груди. Мы вышли из гостиной, прошли по крохотному коридорчику, по правую сторону которого за приоткрытой дверью располагалась мамина комната, и очутились на кухне. Олежка остановился и спросил меня: «Правильно ли то, что мы собираемся сделать?» Я посоветовал ему не забивать голову ненужными вопросами, а лучше подумать о том, что совсем скоро он будет рассекать по бетонке на скоростном «Астероиде». Мы вышли из дома и очутились на крыльце. Неожиданно Олежка вскинул правую руку и указал пальцем в сторону нашего сарая. Двигаясь мимо сарая, наш участок спешно пересекала женщина в платке. Я не видел ее лица, только спину, но в тот момент мог поклясться, что это была мама. Кто бы это ни была, но она желала поскорее скрыться. Еще мгновение, и фигура затерялась в зарослях высокой травы соседнего участка. Я спросил Олежку, видел ли он то же самое, что и я. Он сказал, что да, видел. Я поинтересовался, что именно, и он ответил, что видел, как моя мама торопилась куда-то. Мы спустились по ступенькам с крыльца и двинулись вперед. Мама совсем запустила свой цветник.

Путь до Дятловой горы не занял много времени. Когда-то, совсем давно, в моей прошлой жизни, я добирался туда спешным шагом минут за пятнадцать-двадцать. Сейчас же у нас ушло максимум полчаса. Не так уж много. Олежка, к моему удивлению, оказался весьма выносливым. Даже подъем по крутому серпантину, да еще и с тарелкой в руках, не заставил его взмокнуть. Но все же он немного запыхался, а к его лицу прилила кровь. Когда мы достигли вершины, Олежка опустил меня на землю, а сам плюхнулся рядом в траву. Склон под нами был сплошь усеян неуклюжими валунами и фрагментами сланцевых пород. Олежка выдернул из земли травинку и зажал ее между зубами. Он уточнил: «Ты действительно хочешь того, о чем просишь меня?» Я сказал, что полностью уверен в своих желаниях, и попросил больше не задавать мне подобных вопросов. Олежка откашлялся, прочищая горло, как выяснилось мгновение спустя – для того чтобы задать мне вопрос, который беспокоил его больше всего. Конечно же, вопрос об «Астероиде»! Он осведомился, уверен ли я, что мама отдаст ему мой велосипед и не станет задавать лишних вопросов. Я ответил, что уже давно с ней обо всем договорился и ему не стоит об этом беспокоиться. Она не против! Конечно, нет! Наоборот, ей пришлась по душе идея избавиться от ненужного хлама. При слове «хлам» Олежка насупился. Определенно, ему не понравилось, что это слово прозвучало применительно к велосипеду, владельцем которого он готовился стать. Я сказал, что скорее всего маму он даже не увидит, по крайней мере, если не будет шастать по дому, а просто вытащит велосипед из кладовки и унесет с собой. Олежка вскочил на ноги и потянулся. Следующее, что я помню, – три его широких скачка и соприкосновение тяжелого башмака с моим левым ухом. Перед глазами замельтешило дождливое тусклое небо, после чего картинка резко сменилась и я увидел мчащиеся прямо на меня серые валуны. А потом все исчезло, оборвалось…

Я открыл глаза и увидел перед собой раскачивающиеся люминесцентные лампы. Как и прежде, они о чем-то перемигивались друг с другом. И в то же мгновение мне открылась истина: я понял, что обрел бессмертие.

1

Вагон поезда сильно тряхнуло. Десятки чемоданов, шляп и прочей житейской утвари сорвались со своих полок и полетели на пол.

Складной металлический столик купе № 4 неожиданно атаковал Нежина и врезался ему своим тупым краем прямо в живот. «П-ф-ф-ф-ф!» – с шипением вырвался воздух из легких.

Нежин откинулся назад и с досадой принялся растирать ушибленное место. Без синяка не обойдется. И все же как хорошо, что большую часть пути посчастливилось провести в одиночестве, ведь в противном случае сейчас кто-нибудь непременно приземлился бы ему на голову с верхней полки. А если бы это был толстяк? Вряд ли тогда удалось бы отделаться одним лишь синяком, который наверняка уже расползался пониже ребер.

Единственный спутник, полноватый седовласый господин, который подсел к Нежину в Перье и большую часть времени своей недолгой поездки провел в вагоне-ресторане, поглощая устриц, сошел рано утром на одной из станций Вале. О, Вале, твои сады прекрасны в любое время года!

Нежин потер виски, снял съехавшую на глаза фетровую шляпу и положил рядом с собой. Где-то под ногами звенел упавший со стола стакан. Судя по звуку, с чайной ложкой он не хотел расставаться ни при каких условиях. Интересно, взаимно ли было это желание?

На верхней полке насупротив, словно молчаливый татарский хан, чинно восседал внушительный чемодан. Этого гиганта не могло сокрушить ничто. Кажется, он даже не сдвинулся с места. Сквозь покрытое густым слоем грязи и пыли стекло внутрь купе с трудом пробирался рассеянный солнечный свет.

Снаружи виднелся чугунный станционный указатель, такой же древний, как и сам город, который когда-то давно ласкали заботливые южные ветра. Теперь в это трудно было поверить.

Нежин неуклюже полез наверх за багажом. Стянув с верхней полки чемодан и прихватив чуть было не забытый головной убор, он в последний раз, прощаясь, пробежал глазами по достопримечательностям купе.

Подумалось о том, что совсем скоро купе займет какая-нибудь престарелая пара, пахнущая фиалками и направляющаяся в неведомые края с целью проведения отпуска или попытки исцеления злокачественной опухоли, а может быть, молодая мать с босоногим ребятенком, поедающим мандарины. А может быть, купе отправится в обратный путь совершенно пустым… Скорее всего так и случится…

Нежин небрежно накинул на плечи легкое осеннее пальто и покрепче ухватился за ручку своего толстобрюхого спутника. С трудом проталкиваясь между готовившихся к выходу пассажиров, он вышел в тесный тамбур.

Сойдя на многолюдный перрон, Нежин еще раз оглянулся на пыхтящий поезд, который в черной копоти вагонов своего состава казался ему теперь совсем одиноким и грустным, таким, что даже как-то жестоко было оставлять его вверенным этим бестолковым усатым проводникам.

Сумерки еще не спешили сгущаться, но Нежин в отличие он незатейливых зевак-туристов (которых выдавали висящие на груди фотоаппараты) давно изучил географические особенности здешних мест (про себя он называл их курьезами), одна из которых заключалась в том, что перевали за девять – и через час-полтора ты уже вряд ли различишь шнурки на собственных ботинках. Вдобавок ко всему его совсем не прельщала перспектива блуждания в потемках под холодным октябрьским ливнем (вечернюю непогоду с уверенностью прогнозировало портативное радио, с которым Нежин не расставался во время своих путешествий) в поисках такси.

Таща за собой чемодан, которым то и дело задевал прохожих, Нежин аккуратно спустился по ступеням перрона. Он держал курс по направлению к главному зданию вокзала, внутри которого находился единственный выход в город. Мимо проплывали цветочные и газетные киоски, сувенирные лавки, кофейни. Нежин благополучно миновал неудобные турникеты и вышел на проспект, очутившись всего в паре шагов от автобусной остановки.

Невдалеке от нее что-то живо обсуждала небольшая группа иностранных туристов. Лысоватый мужчина с усами тряс перед лицом своих трех престарелых спутниц оранжевым путеводителем, при этом активно жестикулируя свободной рукой. На лицах дам читалось снисхождение к эмоциональному говоруну и играла едва заметная улыбка.

Желтый игрушечный автомобильчик не заставил себя долго ждать. Намеренно неспешно он подкатил к остановке. Временно избавившись от своей тяжелой ноши, теперь небрежно закинутой водителем в багажник такси, Нежин уселся в крохотный салон пучеглазого автомобильчика.

– Куда вам? – холодно осведомился неприветливый шофер.

– На Солье Планум, – ответил Нежин. – Это недалеко от Манежа!

Такси плавно тронулось с места и поплыло по замирающему вечернему проспекту. В динамиках грохотал рокабилли.

Нежин вдруг вспомнил о ракушке, которую в прошлый раз привез с Ривьеры, и о прекрасной черноволосой незнакомке, поранившей об нее свою восхитительную бронзовую ножку во время пляжной игры в мяч. Она отрывисто вскрикнула, когда наступила на острую окаменелую грань, скорее от неожиданности, чем от боли. И в этом, по его мнению, было что-то прекрасное. Что-то художественное и изящное. На грубой шероховатой поверхности до сих пор можно было рассмотреть едва заметные пятнышки засохшей крови. Нежин многозначительно улыбнулся нахлынувшему приятному воспоминанию.

Он совсем перестал замечать ход времени, предаваясь воспоминаниям, когда автомобиль притормозил напротив старого семиэтажного жилого дома с эркерами. Начинало смеркаться. Нежин вслед за водителем выскользнул из такси, принял багаж и расплатился. Он рассеянно перебежал дорогу под сопровождение нервных сигналов клаксона проезжающих мимо автомобилей, чуть было не налетел в дверях на симпатичную белокурую немку и, наспех извинившись перед ней, принялся подниматься по лестнице на четвертый этаж.

Людка приметила отца, когда тот еще выползал из такси. Она сразу же бросилась к входным дверям и по пути, споткнувшись обо что-то, чуть было не растянулась во весь рост на полу.

– Папочка! Наконец-то! – зачирикала она, едва отец переступил порог квартиры. – Мама, папа приехал!

– Приехал-приехал, – на лице Нежина заиграла улыбка, – а как же иначе?!

Он наклонился и поцеловал ее в задорный носик, отмеченный россыпью веснушек.

– А мы только что поужинали! Как жалко, ведь ты совсем чуть-чуть опоздал, – Людка обняла отца, прижавшись щекой к его груди.

Под аккомпанемент громыхнувшей в раковине посуды из кухни вышла Тамара. Такая домашняя, в голубом переднике, на секунду она застыла на месте, спешно вытирая руки о передник. Она не сводила выразительных карих глаз с Нежина.

– Боренька! – мгновение спустя она уже висела на нем, покрывая его лицо поцелуями. – Как же ты долго в этот раз! Как доехал?

– Поверь, без каких либо происшествий, заслуживающих твоего внимания! Разве что пришлось задержаться в Вале: какой-то чудак забыл там в уборной свой чемодан. Так что нам пришлось простоять в общей сложности более трех часов вместо положенной пятнадцатиминутной остановки, – улыбнулся Нежин. – Поистине курьезный случай!

– Теперь понятно! – Тамара распустила пучок на затылке, и густые каштановые волосы разлились по ее объемной груди, плечам, спине. – Мы думали, ты успеешь к обеду. Надеялись, что успеешь, – поправилась она.

– Я тоже надеялся, но получилось как всегда! – устало вздохнул Нежин. – ты же сама знаешь…

– Выглядишь не очень… Ты что же, совсем не спал?

– Так, пару часов, незадолго до прибытия.

– Ну а ночью?

– Ночью? Нет… Ночью читал, потому что никак не мог заснуть. Сказать по правде, я вообще не понимаю, как некоторым это удается – забраться наверх, крякнуть и через минуту уже захрапеть. Нет, просто уму непостижимо!

– И никаких взбитых подушек и хрустящих одеял, верно? – она сочувствующе посмотрела на него. – Знаешь что, от ужина мало что осталось, но я могу попробовать что-нибудь быстренько приготовить. Как насчет крепкого горячего черного чая? Или немного подождешь? Минут десять, не больше…

– Не переживай, я плотно пообедал в вагоне-ресторане. Пожалуй, даже слишком плотно. Так что ограничусь одним чаем. Сейчас я больше всего мечтаю просто развалиться на диване, – он попытался улыбнуться, но улыбка получилась вымученной.

– Тогда раздевайся скорее, – подытожила Тамара. – Да оставь ты в покое этот чемодан, успеется с ним еще. Ты ведь только зашел…

Она заварила чай и теперь стояла, разливая его по фарфоровым кружкам. Людка, устроившись рядом на кухонном табурете, время от времени расправляла складки своего нарядного белого сарафана. Она с любопытством рассматривала отцовский чемодан, который представляла, вероятно, соучастником каких-нибудь опасных приключений. «Наверняка что-нибудь в духе Марка Твена», – подумалось Нежину.

Сбросив с себя верхнюю одежду, он подошел к кухонному окошку и теперь смотрел на уже звездное небо, по которому, словно по огромной кухонной столешнице, чьи границы терялись где-то за линией горизонта, неведомые силы нечаянно рассыпали бесчисленные сахарные крупинки.

Крепкий горячий напиток немного приободрил его. Он посмотрел на Людку: та, уже будучи не в силах допить свой совсем остывший чай, клевала носом. Тамара продолжала возиться у раковины.

В ванной комнате, до которой ему наконец-то удалось добраться, Нежин с облегчением сбросил с себя часть остававшейся одежды и с удовольствием залез под тугую струю горячей воды. Не было ничего удивительного в том, что чуть позже, не найдя в себе сил, он так и не добрался до забытого в коридоре чемодана, желающего поскорее избавиться от своего распирающего содержимого. Нежин рухнул на постель поверх белого пухового одеяла и, едва успев скинуть домашние туфли, забылся глубоким сном.

Воскресное утро выдалось пасмурным. По серому октябрьскому небу не торопясь ползли тяжелые свинцовые тучи, зависали над городом, продолжали неспешно свой путь. За окном срывающиеся с крыши капли – отпрыски только что прошедшей мороси, постоянно ломая нужный ритмический рисунок неуместными паузами, восьмыми долями барабанили по жестяному карнизу. Нежин проснулся свежим и отдохнувшим. Тома спала рядом. С головой укутавшись в одеяло, она умиротворенно посапывала. Нежин набросил на себя потрепанный домашний халат и зашаркал в детскую посмотреть, не проснулась ли Людка. Разноцветное пуховое одеяльце мерно поднималось и опускалось. Кухонные часы показывали 7:30. Конечно, они все еще спали. Раннее пробуждение в выходные, когда большинство предпочитало отсыпаться, он считал дурной привычкой своего организма, с которой никак не мог расстаться.Нежин умылся и заварил себе кофе. Он вспомнил о неразложенном чемодане, который в ожидании хозяина был вынужден заночевать в прихожей под сенью пальто, шубы, пахнувшей апельсиновыми корками, и, кажется, зонта. Втащив чемодан в свой небольшой кабинет, скромно обставленный бюро, парой книжных полок да большим коричневым плюшевым диваном, он аккуратно затворил за собой дверь. На стенах красовались фотографии – семейные, за исключением одной: на ней Нежин был запечатлен пожимающим руку Геннадию Арханову, малоизвестному, но талантливому беллетристу, ныне покойному.Едва щелкнули два бронзовых замочка, как чемодан распался на две части, обнажив свое содержимое. Книги всевозможных форматов, цветастые суперобложки (у Нежина даже закружилась голова от изобилия их пестроты), авторы, все как один мечтавшие быть растиражированными и прилежно расставленными по полкам киосков и книжных магазинов.Почти пять полных лет прошло с тех пор, как он стал представителем «Миллиона», весьма солидного издательского дома. Он начинал здесь простым наборщиком, но вскоре почувствовал, что способен на что-то большее, достоин чего-то большего.Путешествуя где только можно, Нежин пытался заинтересовать этой, по большему счету, макулатурой торговые сети, книжные магазины, снобов. Попутно в круг его обязанностей входил и поиск новых, свежих дарований для издательства.Больше всего на свете утомляли ужасно скучные литературные собрания, которые он вынужден был посещать. Неудачники, читающие друг другу бездарную дребедень, вызывали в лучшем случае зевоту, в худшем – изжогу и тошноту. Но иногда попадались и самородки, такие как Никитин или Василенко.В юношестве, зачитываясь великими классиками, он представлял, как однажды и сам напишет что-то прекрасное, создаст богоподобный образ, от которого бы по спине начали пробегать мурашки восхищения.Но, к счастью для одних и сожалению для других, истинный художник слова – это не тот, кто способен в своем воображении нарисовать бесконечность Вселенной, заполненной бесконечным количеством звезд. А тот, кому помимо этого путем нанесения символов на бумагу по силам изобразить эту самую Вселенную в воображении читателя так, чтобы последний мог представить себя ее частью, в точности рассмотреть любую деталь, подробно изучить каждую звезду. Если бы все дело было только в одном воображении!Еще будучи школьником, Нежин, сидя за партой и скучая над учебником арифметики (неприступной для него и по сей день) или географии (он мог, к примеру, с закрытыми глазами показать на карте расположение любого крохотного малоизвестного арабского королевства), рисовал в своем воображении необычайные миры, раскрашивал их причудливыми метаморфозами, но как только дело доходило до бумаги, на которую требовалось перенести краски со всеми их оттенками, слова начинали прыгать, словно орда воинствующих бесенят, слова ломались, убегали, прятались. Порой ему даже начинало казаться, что это симптомы экзотического недуга, который можно вылечить, побори Нежин свою застенчивость и найди нужного врачевателя. И тогда потоки тасующихся слов хлынули бы из-под руки прямо на бумагу, объединяясь там в нужные союзы предложений, абзацев, глав.Окончательное решение бросить авторские потуги Нежин принял для себя после того, как пару лет тому назад опубликовал небольшой сборник рассказов «Петь соловьем», который в итоге был забракован не только им самим, но и всеми его друзьями и знакомыми.– Вот это – Кононов, – Нежин перебирал разноцветные книжные корешки, – начинающий писатель, экспериментирующий с жанром альтернативной истории, бездарность, по существу, как и Валентинов, с восхищением расписывающий читателю свои фетиши на страницах скучнейшего романа «Подглядывая в замочную скважину». Кому это может быть интересно? – в который раз удивлялся он про себя.– А этот – из новичков: Николай Уланов; неплохая беллетристика, но уж слишком претенциозно, а местами вычурно.Он разложил книги и задвинул их в ящик письменного стола, стоявшего у окна, после чего плюхнулся на диван и, заложив руки за голову, уставился в потолок. Старая пыльная люстра, проросшая из потолка, существовала, определенно, вне времени.У него вдруг возникло непреодолимое желание сбежать куда-нибудь от невыносимой духоты квартирной коробки, насладиться влажным дыханием утра. Нежин, не мешкая, переоделся, втиснулся в спортивные туфли и, накинув старое потертое пальто, покинул квартиру.2 Парк Бо, несомненно, был одним из тех мест, где талант черпал свое вдохновение. Его осенняя палитра благодаря легкому взмаху кисти переносилась на мольберты современных художников и находила свое отражение на холстах прошлого, таких же старинных, как сам Бо. В парке часто искали свою музу поэты. Среди известных – такие как Коваль или Берн. Последний именно здесь создал свое прекрасное «Ждать», вошедшее затем в сборник «Жить прошлым».Бо был одним из самый больших парков Восточной Стороны (он был разбит по проекту легендарного ландшафтного архитектора Андре Ленотра в XVII веке), благодаря чему Древний город стал местом паломничества огромного числа туристов. Одной из достопримечательностей парка был огромный трехметровый античный вазон, установленный в центре Бо. Неизвестно что собою символизирующий вазон пользовался огромной популярностью среди гостей, которые постоянно кружили вокруг него с фотоаппаратами. Считалось, что поглаживание ручек вазона приносит удачу, и потому было обычным делом застать здесь в разгар дня болтающегося в воздухе бедолагу, одной рукой ухватившегося за тупой край горлышка, а второй усердно натирающего облезшую позолоту. Ну и конечно же, белый мраморный гигант был местом назначения деловых встреч и свиданий влюбленных. Никто не оставался равнодушным, гуляя по пыльным песчаным дорожкам парка, вдоль которых по обеим сторонам тянулась череда легендарных кленов, ласкающих глаз посетителя густотой красок своей зелени летом и волшебным калейдоскопом цветов и оттенков осенью. Бо многолюден, но, несмотря на это, страждущая покоя душа всегда могла обрести заветное уединение, для чего нужно всего лишь свернуть с главной аллеи парка и углубиться в центр.Нежин брел по одной из дорожек еще не проснувшегося Бо, разгоняя вокруг себя густой утренний туман. Он напоминал одинокий полярный ледокол, который, эгоистично следуя заданному курсу, обращает идеально сложенную холодную материю в хаос безобразных ледяных глыб. Деревья уже дали старт сезонному листопаду, так что посетители парка, сменившие легкую летнюю обувь на грузные осенние башмаки, теперь вовсю топтали кусочки постепенно разрушающейся осенней мозаики.На мгновение Нежин остановился, опираясь на зонт, пустил изо рта облачко теплого пара и, не успев бесследно раствориться в коварно подступившем тумане, продолжил свой путь. С грустью подумалось, что вот уже менее чем через два месяца ему исполнится тридцать восемь, незаметно пролетят и следующие пара лет, после чего он разменяет пятый десяток. Но трагедия заключалась не в безысходности течения времени или банальном для большинства нежелании быть ему подвластным, а в болезненно остром ощущении собственной никчемности и художественной импотенции. Ускользающий же сквозь пальцы, словно песок, хитрый хронос обрекал на смирение.Что-то подобное, должно быть, испытывает альпинист-любитель, живущий грезами о покорении вершины Эвереста, когда, держа в руках долгожданные билеты на самолет, обещающий вмиг доставить мечтателя к подножью заветной горы, с ужасом понимает, что уже слишком стар для этого запоздалого восхождения к своей мечте. Время навсегда упущено, никаких шансов. На основании какой логики считают свое существование значимым те, кто за все отведенное им время не создал ничего, кроме переработанных продуктов распада и углекислого газа? Этим вопросом с годами он задавался все чаще и чаще.Нет, конечно, судьбу можно благодарить за Людку. Была Тамара, любящая и домашняя, но никогда не задававшаяся подобными вопросами и никогда не понимавшая подобных переживаний. Но от нее, чей кругозор ограничивался оглавлением поваренной книги да сплетнями соседок, не стоило ожидать большего. Несомненно, есть те, в чьих силах отмахнуться от этих мыслей, как от назойливой мухи или дотошного писклявого комара, не дающего заснуть в райскую летнюю ночь, временно заменить в этих целях окружающие серые декорации новыми, цветными, тропическими, после чего вернуться в колею. Но есть и те, кому не по силам совершить это спасительное движение, кто засыпает и просыпается с этим чувством, кого оно в итоге способно свести с ума. И кажется, что все остальное на свете не имеет совершенно никакого значения. Это самая настоящая одержимость. Нет, конечно, случаются и благоприятные периоды. Вот вспомнить, например, Ривьеру…Мимо него просеменил старый, тяжело дышащий таксик, а мгновение спустя пронеслась шумная ватага детворы, преследующая незадачливого беглеца.Нежин пошарил рукой в кармане пальто, затем извлек оттуда маленький красный циферблат наручных часов (он не выносил сдавливающего охвата на запястье), посмотрел на него. Стрелки показывали начало двенадцатого. Он сунул часы обратно в карман, подумал, что пора бы возвращаться, пока домашние не разволновались. Свернув с небольшой тенистой тропки, вышел на другую, перпендикулярную главной аллее парка. Невдалеке назойливо замаячил вазон.– Наверняка идея установить здесь эту безвкусицу принадлежала Кардецкому, – подумал Нежин, касаясь рукой холодного белого мрамора, – этому недалекому вояке, мало что смыслящему в материях прекрасного и постоянно выставляющему себя на посмешище. Весьма распространенное явление – преподнесение собственного невежества под знаменем кустарной добродетели. Для некоторых это диагноз. Кстати, весьма распространенный. А если взять и копнуть глубже? Сколько наберется таких, как он…– Нежин! Вот те на! – тяжелая рука обрушилась на плечо Нежина, вмиг прерывав его размышления относительно уродливого вазона. Он обернулся. Перед ним стоял небольшого роста, полноватый человечек в сером спортивном костюме, уже в летах, утирающий свою блестящую голову с остатками поседевшей растительности на висках и затылке носовым платком. Его довольная красная физиономия с упрятанными в аккуратно подстриженные бачки оспинами расплылась в широкой, совершенно идиотской улыбке. Кириллов не сводил с Нежина своих маленьких, глубоко посаженных поросячьих глазок. В глазках играл огонек. Очевидно было, что толстяк находился в приподнятом настроении.

– Что же заставило такого луженого прагматика, как ты, забрести в это прибежище плаксивых юнцов? Уж никак роман собрался состряпать? Или стишки какие? – насмешливо бросил он, и Нежина тут же обдало едким чесночным зловонием. Кириллов протягивал ему свою пятерню.

Нежин пропустил мимо ушей колкость Кириллова и теперь удивленно смотрел на свою руку, сотрясаемую тяжелым рукопожатием. Чесночное зловоние и не думало испаряться.

– Как раз думал, целесообразно ли тревожить вас сегодня по рабочим вопросам, Юрий Петрович, все-таки воскресенье, – с неохотой выдавил из себя Нежин. Он потупил взгляд и смотрел куда-то в сторону.

– Ну раз тебе представился такой случай – валяй, – ответил ему толстяк, пытаясь прикурить папиросу от трепетавшего на ветру спичечного огонька.

Нежин в общих чертах доложил Кириллову о бесплодной встрече с Гнилорыбовым, зазнавшимся писакой со снобистскими замашками, о переговорах с Мещаниновым, владельцем развивающейся торговой книжной сети. Он всерьез заинтересовался романом Худякова и предлагал за него довольно солидные деньги.

Кириллов молча слушал, попеременно то глубоко затягиваясь сигаретой, то выпуская изо рта тугую струю сизоватого дыма. На его лице можно было прочесть смесь презрения с брезгливостью. Он докурил свою папиросу, не глядя, запустил окурок куда-то в сторону и завершил ритуал тем, что сплюнул под ноги.

– Послушай, – сказал Кириллов крайне серьезным тоном, – завтра обязательно зайди. У меня есть кое-что для тебя. Ты слышал о Нечаеве?

– Нет, а должен был? – немного растерялся Нежин.

– Значит, нет. Ну да ладно, все подробности завтра, не будем торопиться. Кстати, насчет Гнилорыбова: он перезвонил мне сразу же после вашей встречи. Я не знаю, в каком ключе ты вел с ним диалог, но он был в бешенстве, закатил настоящую истерику, кричал в трубку и все такое. И мне пришлось все это выслушивать от какого-то зеленоротого…

– Я не сдержался и заметил, что, будь я его однофамильцем, непременно взял бы себе какой-нибудь псевдоним, в крайнем случае девичью фамилию своей прабабки.

– Мне стоило немалых трудов уговорить его приехать сюда, для того чтобы побеседовать лично со мной, – Кириллов повысил голос, тыча в Нежина коротеньким указательным пальчиком. – Сдается мне, Нежин, что ты совсем дурак, раз так и не понял, что это за рыба.

– Его фамилия как раз дает четкое определение! Какие бы деньги ни был готов заплатить его отец, для которого так важно, чтобы опусами сына заинтересовался хоть кто-то, ни один действительно чего-то стоящий рецензент не согласится марать свое имя ради случайного гонорара, – заметил Нежин. – Ведь это полная бездарность!

– Нежин, да ты никак искренне ратуешь за современную словесность! Ну тогда тебе прямая дорога в литературный кружок! Хотя, помнится, ты это уже проходил, – на лице Кириллова заиграла вызывающая самодовольная усмешка.

– Когда он приезжает? – поинтересовался Нежин.

– Он уже здесь. Выехал незадолго до тебя, сейчас снимает номер в «Арто» по моей рекомендации. Завтра у меня назначена с ним встреча, так что будь любезен, если случайно ваши пути вдруг пересекутся – постарайся ничего не испортить.

Нежин засунул руки в карманы пальто и уставился на Кириллова.

– Эй, да не смотри ты на меня так, а то просверлишь насквозь, – гоготнул Кириллов и дружески хлопнул Нежина по плечу. – Не забудь про то, что сказал. Завтра жду у себя.

Маленький полноватый человечек, подпрыгивая и пританцовывая, засеменил прочь.

Нежин тяжело опустился на первую попавшуюся скамейку. Он вновь посмотрел на выловленные из кармана часы, которые сообщили ему о том, что полдень уже начал законно властвовать. Он оглянулся по сторонам: слева от него пожилая женщина в синей шерстяной накидке торговала жареным миндалем, на соседней скамейке, склонив голову над бережно покоившимся в руках дешевым бульварным романом, клевала носом немолодая дама в нежно-кремовом пальто и такого же цвета элегантной шляпке. Прямо напротив него, на дорожке, вырисовывал прутиком на песке витиеватые узоры ясноглазый смуглый мальчишка на вид лет пяти. Вокруг, обнявшись, неспешно прогуливались влюбленные пары, лавируя между неугомонными туристами. Воскресный день был в разгаре.

Нежин, крякнув, неуклюже поднялся со скамейки. За его спиной трепетали невысокие молодые березы, чья золотая листва, казалось, вот-вот зазвенит в порывах строгого осеннего ветра. Он подумал, что неплохо было бы забежать в какой-нибудь цветочный киоск за букетом для Томы, но, остановившись на кульке соленого миндаля, зашаркал в сторону внушительных чугунных витых ворот, влажно чернеющих на фоне дождливого серого неба.

3

«Миллион» с момента своего основания уютно расположился в одном из старейших районов города, занимая целиком трехэтажное, с виду ветхое здание, богатое своей историей. Дом много раз менял владельцев, среди них были два издателя, директор известного лицея, дочь банкира, всевозможные князья и их потомки, помимо этого здесь размещался военный комиссариат, телеграфная компания и даже министерство печати. Фасад, являющийся ярким примером архитектуры раннего модерна, украшали небольшие витражные окна, придававшие зданию несколько скорбный оттенок. Главной же изюминкой был разноцветный витраж, расположившийся прямиком над центральным входом, созданный в одной из лучших мастерских Вале легендарным Эрнестом Дето.

Третий этаж здания делили между собой приемная Кириллова и его личные апартаменты. За внушительным лакированным бюро, ровесником эпистолярного жанра, сидела уже давно немолодая Елена, секретарь Кириллова. Поправляя постоянно сползающие на нос очки, она пыталась разобраться с входящими письмами. Справа от нее на высоком кожаном табурете в ожидании Кириллова нетерпеливо крутился отталкивающей наружности молодой человек. Его беспокойные близорукие глаза были надежно защищены толстыми линзами в громоздкой черепаховой оправе, а щегольски начесанный кок раздражал идеальностью своей формы. На нем были обтягивающие серые клетчатые брюки модного этим летом фасона, на болтающихся ногах красовались коричневые замшевые мокасины, расстегнутая же на груди пестрая свободная рубаха служила завершающим штрихом в создании праздного и довольно бестолкового образа. Короткое кашемировое пальто отдыхало на вешалке слева. Красный подбородок посетителя кричал о том, через что ему пришлось пройти пару часов назад перед зеркалом в ванной комнате, на шее красовался созревающий фурункул.

Облик молодого человека не вызывал ничего, кроме чувства здоровой брезгливости, его манера поведения – ничего, кроме отвращения.

– Ведь договаривались же на одиннадцать, – гнусаво пожаловался приемной Гнилорыбов, – а уже почти половина двенадцатого.

Он извлек из кармана брюк пачку сигарет, вытащил одну, прикурил.

– Здесь не курят. Будьте так любезны, затушите сигарету, – секретарь строго посмотрела на него поверх очков.

– И кофе здесь тоже не подают, – Гнилорыбов глубоко затянулся, пустил изо рта пару сизых колечек и демонстративно затушил сигарету о никелированную ножку табурета.

– Пожалуйста, пепельницу!

– Здесь нет никакой пепельницы, потому что в приемной курить запрещено, – констатировала секретарь, – пожалуйста, воспользуйтесь урной или туалетной комнатой.

– Я лучше воспользуюсь вот этим фикусом, – нашелся Гнилорыбов, выбрав себе в жертву горшочек с декоративным растением, стоящий на газетном столике неподалеку. Через мгновение он уже навис над несчастным цветком, вдавливая окурок в рыхлую землю горшка.

– Это не фикус, это строманта, – совсем растерялась секретарь.

Она хотела что-то добавить, но ее прервал неожиданно зазвонивший телефон.

– Приемная Кириллова, – чуть слышно произнесла секретарь в трубку. На том конце провода бойко затараторил женский голосок.

В эту минуту дверь с лестницы распахнулась, и в приемную вбежал запыхавшийся Юрий Петрович.

– Никита Сергеевич… Никита Сергеевич, опоздал, виноват, – начал он извиняться, сотрясая в своих зажатых лапищах влажную ручонку Гнилорыбова. – Ну пройдемте ко мне в кабинет, прошу вас… Ах, подождите, только пальто сниму! Эть, зацепилось…

Он засуетился, начал было расстегивать туго засевшие в своих петельках крупные черные пуговицы, благополучно расстегнул самую верхнюю, ту, что располагается у ворота, но следующая никак не хотела поддаваться. Поймав на себе скучающий взгляд Гнилорыбова, Кириллов решил бросить это бесплодное занятие.

– А знаете что? Черт с ним, с этим пальто! – бросил он, нервно теребя злосчастную пуговицу. – Пройдемте, не будем терять драгоценное время!

– Вам не следует так плотно завтракать, тогда и пуговицы станут податливее, – Гнилорыбов скорчил довольную гримасу.

– Елена Петровна, два кофе, – скомандовал Кириллов, увлекая за собою в кабинет столь важного и нахального посетителя.

Нежин появился в дверях приемной минут сорок спустя. Его мокрые взъерошенные волосы были откинуты назад, а по широким скулам к подбородку бежали ручейки. Густые черные брови хмурились. – Кириллов у себя? – спросил он, снимая отяжелевшее от влаги пальто и кидая его на вешалку, аккурат поверх гнилорыбовского.– У Юрия Петровича посетитель, – вежливо ответила секретарь, – молодой человек в очках. Знаете, не очень-то приятный тип: сначала закурил прямо в приемной, а потом бросил сюда свой окурок, – тонкий палец, окольцованный дешевой побрякушкой, указал на столик с декоративным цветком.– Да уж. Кажется, я догадываюсь, о ком вы говорите, – Нежин посмотрел, куда указывал ему палец.Секретарь вопросительно взглянула.– Не обращайте внимания, этот человек его не заслуживает, – ответил Нежин, располагаясь на белом кожаном диване, предназначенном для посетителей.– Хотите кофе? – учтиво предложила секретарь.– Нет, спасибо, – он взял со столика первый попавшийся журнал, развернул наугад, перелистнул страницу, другую, остановился на статье «Скованные льдом», повествующей о нелегкой судьбе полярников, примерно десятилетие назад застрявших среди мерзлых глыб на сломавшемся ледоколе.За дверью кабинета послышалось гоготание Кириллова, затем – довольное хихиканье его гостя. Нежин снова перелистнул страницу, наткнулся на пошлую рекламу дорогих дамских сумок, обещающую моментально возвести ее счастливую обладательницу чуть ли не в ранг светской львицы.Зычный хохот повторился, но уже ближе к дверям, было ясно, что встреча подходит к концу. Нежин бросил журнал обратно на столик и откинулся на диване, прикрывая козырьком ладони глаза. Секретарь шуршала бумагами. Где-то зазвенел телефон.Изнутри неуверенно надавили на дверную ручку. Было слышно, как Кириллов что-то торопливо объясняет своему гостю. Пятисекундная пауза и снова взрыв хохота. Наконец дверь кабинета приоткрылась и на пороге замаячила сутулая фигура Гнилорыбова. Кириллова же было только слышно.– Никита Сергеевич, я вам искренне говорю, я в восторге от Михеля, удивительный персонаж! Уверен, он придется по душе и вашим будущим читателям, – безбожно врал Кириллов. – А как художественно у вас получилось выразить его взаимоотношения с Настей!– Как только я сажусь за письменный стол с зажатым между пальцами новеньким, хорошо отточенным карандашом, тот словно оживает, начиная вырисовывать образы на хрустящей поверхности бумаги, – зарделся смущенно Гнилорыбов. – Отец называет это Божьим провидением, я же…– Любой талант, несомненно, от Бога! – тут же вставил Кириллов. – Меня больше всего зацепила сцена, где Михель, рассуждая над смыслом бытия на террасе загородного дома родителей, принимает в итоге решение свести счеты с жизнью. Очень живо и красочно. А самое главное – актуально.– Вы мне льстите, Юрий Петрович, – Гнилорыбов застенчиво поправил съехавшие на нос окуляры.– Если бы я решил вам просто польстить, то не стал бы перечитывать дважды за ночь вашу рукопись. И знаете, что самое главное?– Нет, что же? – спросил заинтригованный Гнилорыбов.– Самое главное, – хитрый Кириллов выдержал паузу, так хорошо знакомую Нежину, – самое главное – это то, что вашу рукопись хочется перечитать и в третий раз, и уверен, захочется еще и еще раз. Ведь прощание с Михелем – все равно что расставание с близким другом.Мышеловка захлопнулась, приманка из лести и обещаний, выбранная Кирилловым, сработала превосходно. Он обладал превосходным чутьем и умел выбрать нужную тактику, вне всяких сомнений. Оба вышли в приемную. На Кириллове была элегантная голубая рубашка со сверкающими золотыми запонками. Значит, пальто все же не выдержало его натиска.– А, снова вы, – взгляд Гнилорыбова споткнулся об Нежина, который сидел неподалеку. – Не вставайте, руки я вам все равно не подам.– Для меня это, конечно, большая потеря, – холодно буркнул тот в ответ, салютуя при этом Кириллову. Кириллов лишь холодно кивнул.– Простите, кто-нибудь скажет, где мое пальто? – Гнилорыбов растерянно уставился на вешалку. – Я точно помню, что вешал его именно сюда, а сейчас здесь висит этот ужасный мокрый сюртук…Он обернулся и вопросительно уставился на секретаря. Та сосредоточенно набирала какой-то документ.– Я, кажется, к вам обращаюсь, – возмущенно воскликнул Гнилорыбов.– Так посмотрите под ним, – раздраженно бросила в ответ секретарь, про себя поражаясь глупости посетителя.Физиономию Гнилорыбова перекосило от отвращения. Он брезгливо коснулся кончиком пальца чужого пальто, будто боясь обжечься, чуть-чуть отодвинул мокрую ткань в сторону, отдернул руку.– Да, оно там, – констатировал он.– Что, боитесь, что укусит? – усмехнулся развалившийся на диване Нежин. Он с неподдельным любопытством наблюдал за происходящим. Гнилорыбов с ненавистью посмотрел на него, но так и не нашелся с ответом.– Никита Сергеевич, а позвольте-ка, я вам помогу, – вмешался наконец Кириллов. Подлетел к вешалке и вызволил из-под грузного черного пальто слегка помятый кашемир.Гнилорыбов поочередно влез в оба рукава, пошарил в карманах, проверяя на месте ли их содержимое. Правая пола забавно топорщилась, на груди расползлось хорошо заметное влажное пятно. Полный презрения взгляд, которым Гнилорыбов окинул присутствующих, остановился на Нежине.– Вы ведь это специально сделали, я знаю, – тыкая в него узловатым пальцем, процедил Гнилорыбов. – А вам, – он повернулся к запыхтевшему от волнения Кириллову, – вам следовало бы пересмотреть штатный состав! – С вами свяжутся! – бросил он Кириллову и, подняв воротник пальто, поспешно вышел.

Кириллов вытащив из кармана брюк носовой платок, протер влажный лоб, приглашающе кивнул Нежину на дверь своего кабинета. В небольшом, со вкусом обставленном помещении в викторианском стиле было накурено и немного прохладно. Два прямоугольных окна в дальней стене, из которых открывался прекрасный вид на Русалочью площадь, были приоткрыты. Холодный осенний ветер трепал тяжелые темно-зеленые шторы. Напротив окон возвышался заваленный ворохом бумаг рабочий стол Кириллова – широкий, с великим множеством больших и маленьких ящичков. Слева на столе, разбавляя сгустившийся сумрак, приглушенно светила небольшая лампа под желтым абажуром. Неподалеку дежурили две маленькие кофейные чашечки.Не включая верхнего освещения, Кириллов проследовал к письменному столу. Поудобнее устроившись в своем черном кожаном кресле, он с раздражением посмотрел на Нежина, который нерешительно топтался в дверях кабинета. Из окон за спиной Кириллова сильно дуло.– Ну проходи, не топчись ты там! Вот, вот… Правильно, присаживайся, – Кириллов сцепил перед собой пальцы в замок – типичный для него деловой жест, обещающий серьезный разговор. Нежин, повинуясь, подошел к столу, опустился в кресло напротив. На стенах красовались роскошные британские обои со сложным орнаментальным рисунком. Поверх них в резных позолоченных рамах висели портреты самых ярких представителей семьи Кирилловых, среди которых, конечно, отыскался и портрет Юрия Петровича в дорогом костюме с атласными лацканами.– Да, Нежин, умеешь ты накалить обстановку до предела, – Кириллов закурил и откинулся в кресле.– Вы не боитесь простудиться? По-моему, из окон дует, – заметил Нежин. По его спине пробежал холодок.– Нет, скорее меня прикончит этот прыщавый юнец, – он небрежно махнул рукой с зажатой между пальцами сигаретой в сторону двери. – Пришлось потратить почти час своего времени, теша его тщеславие всевозможными комплиментами. Но знаешь, что было самым ужасным во всем этом? – Он резко пододвинулся к столу и небрежно стряхнул пепел в симпатичную бронзовую тарелочку, полную окурков.– Его зреющий фурункул? – не удержался Нежин.– Да, ты попал почти в яблочко, – Кириллов добродушно расхохотался в потолок. – Самым ужасным было то, что мне пришлось расхваливать его «Германца», этот косноязычный, малограмотный выкидыш, в котором нет и толики художественности! Признаюсь, соврал, я лишь мельком пробежал глазами рукопись, хватило чтения двух первых глав, – Кириллов глубоко затянулся и прикрыл глаза. Сорвавшийся с кончика сигареты пепел, бесшумно приземлился на темный ковролин, – потом меня чуть не стошнило, – окончил он, выпуская дым из легких.– О чем же этот «Германец»?– Его главный герой, молодой бездарь, явно страдающий навязчивыми идеями и прочими расстройствами личности, безответно влюблен в дочку губернатора. Большую часть повествования занимают его страдания, сопряженные с унылыми кухонными рассуждениями относительно смысла бытия. Угадать концовку можно после первой главы.– Должно быть, бездарь прыгает с моста с камнем на шее? – предположил Нежин.– Да, все верно, только без камня и с крыши амбара. Сам видишь, избитый по сути сюжет дешевого сентиментального романа для домохозяек, – Кириллов затушил тлеющий окурок и зевнул. Внезапно ворвавшийся в кабинет ветер распахнул настежь оба окна, прошелся по письменному столу, поднимая в воздух бумаги. Скудные остатки растительности на голове Кириллова трагично задергались на ветру; казалось, они вот-вот оторвутся и улетят на поиски недостающей части давно исчезнувшей шевелюры. Деревянные оконные рамы тревожно застучали о стену. Кириллов поспешил закрыть оба окна.– Я уж думал было, улетит в окно, – радостно сообщил он, вставая на четвереньки и принимаясь собирать разбросанные по полу документы. – На секунду даже сердце екнуло!Нежин непонимающе вытаращился на него.– Да рукопись эта! Гнилорыбовская! – рассмеялся Кириллов, кладя собранные бумаги на стол и усаживаясь обратно в кресло. – Как видишь, она не такая уж длинная, верно?Он заговорщицки подмигнул Нежину.– Ладно, оставим это, есть дело поважнее, – сказал Кириллов крайне серьезным тоном. – Есть один хороший молодой автор, действительно подающий надежды. Нечаев. Я мельком упомянул о нем в момент нашей последней встречи.– В парке, – уточнил Нежин.– Да, именно там! Тогда ты сказал мне, что эта фамилия тебе ни о чем не говорит.– Не говорит и теперь!– Как я уже сказал, – продолжил Кириллов, опять сложа перед собой руки на столе, – Нечаев совсем еще молодой, ему всего двадцать пять или около, но на фоне того немногого, что он уже успел написать, я говорю о «Юпитере» и «Герое Мадрида», двух небольших повестях, большинство его современников безнадежно меркнут. «Германец» же сойдет разве что за рулон дешевой туалетной бумаги.– Он публиковался где-нибудь? – поинтересовался Нежин. Его воображение нарисовало очередного Гнилорыбова, такого же скользкого, но без очков.– Нет. Понимаешь, подобные вопросы ему вроде бы совсем не интересны, по нынешним меркам, он влачит аскетическое существование, заявляет, что пишет для себя, для своих друзей и знакомых.– Откуда же вы о нем узнали?– Как откуда? – искренне удивился Кириллов. – От этих же знакомых и узнал! Нечаев частый гость на литературных собраниях, вечерах и тому подобных мероприятиях, на которых как раз специализируешься ты! В июле я даже посетил одно из них, надеясь попасть на его выступление, но, к сожалению, тогда он присутствовал в качестве слушателя.– Я, кажется, понимаю, к чему вы клоните, – взгляд Нежина зачаровал восхитительный блеск чужих запонок.– Думаю так. Я хочу, чтобы он начал публиковаться у нас, понимаешь? Твоя же задача заключается в том, чтобы сделать все возможное, чтобы это желание у него возникло, – Кириллов заметил, куда направлен взгляд его собеседника. – В случае победы – они твои, как и хорошая премия, обещаю, – он постучал толстым ногтем указательного пальца по запонке на левом рукаве и рассмеялся.– Где мне найти его? – Нежин перевел взгляд и теперь смотрел прямо на Кириллова, на лысине которого проступили мелкие капельки пота.– В доме Штакеншнейдера в пятницу вечером. Там будет проходить встреча литераторов, не знаю, правда, к чему приуроченная. Информации немного. Единственное, что не вызывает сомнений, так это то, что там будет присутствовать Нечаев, возможно, даже прочитает что-то свое. Кстати, его зовут Костя, – Кириллов загадочно улыбнулся, – он почему-то не любит, когда к нему обращаются «Константин».– Костя, – как бы пробуя слово на вкус, повторил Нежин.Кириллов выдвинул один из небольших ящичков стола, достал оттуда аккуратно сложенную стопку бумаг и положил перед собой.– Пока не забыл: вот, держи, – тыльной стороной ладони подвинул бумаги к Нежину, – это «Герой Мадрида» и «Юпитер». Почитай, подготовься…Нежин кивнул.4 С комфортом устроившись на диване в гостиной, Нежин перелистывал страницы. Тамара с дочкой уехали за город к теще, девяностотрехлетней, давно уже выжившей из ума старухе, которая на днях, как выяснилось, подхватила воспаление легких и теперь нуждалась в постоянном уходе. Погода за окном совсем испортилась, вечернее небо было затянуто серыми облаками, пронизывающий ветер раскачивал голые деревья.Обе повести оказались превосходными. Пусть лейтмотив незамысловат, но атмосфера передана великолепно. Герои были живыми, такими же, как сосед снизу, бьющий вечерами гаечным ключом по батарее, или улыбающаяся продавщица цветов в киоске через дорогу. Нечаеву с удивительной легкостью удавалось подбирать нужные слова для описания того или иного предмета или явления. Он не забывал о деталях, даже таких, на первый взгляд совсем незначительных, как например фарфоровая фигурка балерины с отколотой рукой, подслушивающая, застыв на одной из полок серванта, диалог между Юпитером и его матерью. Или же мерцающая холодная звезда, которая взошла над Пеньяларой в ночь, когда Энрике («Герой Мадрида»), держа за поясом пистолет, отправился выяснять отношения с Рафаэлем.Вечер четверга Нежин решил посвятить детальному изучению «Юпитера», повести, которая произвела на него наибольшее впечатление. Затупившимся старым карандашом он делал заметки в блокноте, когда в коридоре зазвонил телефон. Нежин, отложив блокнот, лениво соскользнул с дивана в плюшевые домашние тапочки и зашаркал по направлению к источнику беспокойства. Телефон надрывался.– Слушаю, – лениво произнес Нежин в трубку.– Боря, это я, – на том конце провода послышался встревоженный голос жены, – как меня слышно?– Не очень, говори чуть громче. Как ваши дела? – Нежин прижал трубку плотнее к уху.– Маме совсем плохо, температура не спадает. Завтра вернуться не получится, сам понимаешь, – было слышно, как на заднем плане завывает ветер, стараясь вмешаться в важный разговор.– Что я могу сделать? Может быть, мне приехать? – поинтересовался он.– Ничего, только ждать! Скоро начнется ураган. К завтрашнему дню скорее всего доберется и до вас, – будто в подтверждение ее слов на пару секунд разговор прервал жуткий треск. – Сегодня должен был приехать врач, но по причине непогоды отменил визит. Обещал, что заедет завтра.– У нас тоже погода не очень, – произнес в трубку Нежин, наблюдая через кухонное окно тяжело нависшее грозовое небо.– Да, было бы обидно знать, что у тебя сейчас вовсю светит солнце, – было слышно, как жена улыбнулась, – здесь его так не хватает!– Оно решило дождаться нашего воссоединения, – улыбнулся он в ответ. – Держи меня в курсе.– Конечно, я позвоню тебе в… – но договорить не успела, связь оборвалась.Нежин еще какое-то мгновение подержал трубку у уха, перед тем как повесить ее обратно. В пульсирующем небе раскатился гром, зазвенели стекла в оконных рамах. Он решил было вернуться в гостиную, но тут снова зазвонил телефон.– Тома, это ты? Алле! Алле! – Нежин почти кричал, но трубка хранила молчание. Наконец сквозь ватную тишину прорвался бодрый мужской голос:– Нежин, ты там что, заснул с телефоном в руке? – Кириллов, казалось, был неподвластен никакому стихийному бедствию, и даже если бы налетевший вдруг ураган оборвал телефонные провода, наверняка нашел бы способ достать того, кто был ему нужен.– Простите, что-то со связью, – отозвался Нежин.– Ты прав, связь сегодня ни к черту, – весело проревел Кириллов сквозь треск помех. – Я вот по какому вопросу…– Я прочитал обе повести, они великолепны! – прокричал в трубку Нежин.– Знаю! Знаю! Они просто не могли тебе не понравиться. Я ведь хорошо знаю тебя, Нежин! Я как раз по этому поводу. Ты меня слышишь?– Слышу! Вы обещали проинформировать меня насчет завтрашнего собрания, – в голосе Нежина слышалось легкое волнение.– Нежин, завтра в пять часов вечера. Запомнил? В пять часов! Парадные двери будут закрыты, но ты легко найдешь вход со двора. На первом этаже небольшой актовый зал, встреча будет проходить именно там. Смотри, не увлекайся шампанским, – Кириллов от души расхохотался.– Мне потребуется какая-то дополнительная информация?– Нет, только та, которой располагаешь, – ответил Кириллов. – Поверь, тебе не потребуется много времени, для того чтобы отыскать его в толпе. Такие люди светятся изнутри. Уверен, знаешь, что это такое.В трубке раздались частые гудки. Нежин положил ее обратно на аккуратные бронзовые рычажки.Вернувшись в гостиную, он решил еще немного посидеть над «Героем Мадрида». Часы на столике рядом показывали четверть девятого, с кухни доносился приглушенный голос бубнящего радио. Нежин сделал еще пару заметок в блокноте, пробежался по страницам уставшими глазами. В голове попеременно крутились беспокойные мысли о предстоящей завтрашней встрече и урагане, который напал на крохотный поселок в двухстах километрах от города. Перед глазами предстала картина: соломенные крыши слетают с ветхих изб, а флегматичный домашний скот возносится под самые небеса.Нежин просидел так еще около часа, предприняв за это время несколько неудачных попыток собраться с мыслями. Стрелки часов почти добрались до одиннадцати. Он принял горячий душ и улегся в не убранную с утра постель. За окном по-прежнему завывал ветер, который, казалось, усилился. Он гонял по небу черные тучи, которые все никак не могли разродиться.Нежин долго не мог заснуть. Беспокойно крутился на измятой простыне под тяжелым ватным одеялом. Последнее, что увидел, прежде чем сон овладел им, – развеянные по ветру соломенные крыши.5 Уладив днем кое-какие дела, Нежин вышел из белоснежного здания делового центра на продуваемую обезумевшим ветром площадь. В послеобеденный разгар делового дня на улице было немноголюдно, да и те немногие прохожие, что, торопясь, проходили мимо, придерживая срываемые ветром головные уборы, искали возможности быстрее укрыться где-нибудь от разбушевавшегося ненастья.Он не стал долго раздумывать над тем, что лучше – дождаться автобуса или поймать такси. Общественный транспорт днем ходил с большими интервалами, а стоянка такси находилась совсем рядом, буквально в трех минутах ходьбы. Нежин посмотрел на часы и понял, что опаздывает. Первые дождевые капельки приземлились ему на кончик носа. Следовало поторопиться.Придерживая шляпу, Нежин заспешил вниз по ступеням. Спустился, свернул налево и, не раздумывая, прыгнул в первое такси, которое дежурило на стоянке. Дремавший таксист подпрыгнул от испуга, когда Нежин, не рассчитав силы, что было дури хлопнул закрываемой дверцей.– Бог мой, хлопни вы посильней, и трое детей остались бы без кормильца, – театрально схватившись за сердце, толстяк помотал головой.– Уверяю вас, тогда я взял бы опекунство над ними!– С чувством юмора у вас все в порядке, – улыбнулся довольный таксист. – Такая погодка, а вы без зонта!– Кажется, я забыл его в конторе, – спохватился Нежин.– Хотите вернуться за зонтом? Если да – скорее всего лишитесь интересного собеседника. Хотя клиентов в это время все равно почти нет, – таксист дружелюбно подмигнул Нежину.– Я все равно не помню, где оставил этот проклятый зонт, – улыбнулся Нежин в ответ. – Так что едем!Он назвал адрес, и желтый автомобильчик, не торопясь, покатил по мокрому асфальту. Неутомимые дворники с трудом справлялись с проливным дождем.

Бывший особняк Штакеншнейдера был построен в двадцатых годах прошлого столетия и давно уже нуждался в капитальном ремонте. В начале века особняк перенес глобальную перепланировку, превратившись в многоквартирный жилой дом, который заметно выделялся своим прекрасным фасадом на фоне прочих унылых бетонных коробок со схожими функциями. Впрочем, время его не жалело. Штукатурка осыпалась, и на фасаде, словно следы огнестрельного ранения, проступали пятна рыжего кирпича. Парадные деревянные двери, как и ожидалось, были заперты. Да и вообще имели такой вид, будто к ним не прикасались по крайней мере несколько лет, замок покрылся толстым слоем пыли. Немного правее от запертого главного входа Нежин заметил невысокую арку с симпатичными коваными воротами, арка вела во двор. Какая-то незадачливая хозяйка совсем позабыла про развешенное там белье, и теперь отяжелевшие простыни и пододеяльники качались вверх-вниз на бельевых веревках под проливным дождем. Нежин неуклюже переступил через невысокий металлический порожек ворот и очутился под сводом арки. Справа от него из приоткрытой деревянной двери доносился шум. Он слега толкнул дверь и вошел.В помещении с импровизированной сценой в центре было очень душно. За кафедрой стоял неряшливого вида молодой человек и декламировал, водя глазами по листку с подготовленными стихами. Зал вмещал человек тридцать-сорок и практически был битком набит. Кто-то сидел на табуретах, внимательно слушая оратора, несколько человек устроили перекур у приоткрытых для этой цели окон, другие вполголоса беседовали между собой. У двери были расставлены сохнувшие зонты.

И тихо прошепчу в ответ

Одно лишь только слово: НЕТ! —

закончил выступающий под редкие аплодисменты скорее всего приглашенных для поддержки друзей. Несколько человек привстали со своих стульев, благодаря тем самым автора за его безвкусные сырые стихи. Молодой человек спустился по трем деревянным ступенькам и направился перекурить к окну.

Нежин, засунув руки в карманы пальто, наблюдал за происходящим невдалеке от выхода. Он искал глазами того, кто, по его мнению, мог бы сойти за Константина Нечаева.

Тем временем за кафедру взошел тучный господин средних лет. Среди остальных он выделялся возрастом: большинство здешней публики составляла молодежь. Тучный господин откашлялся, после чего монотонным голосом приступил к чтению отрывка из недавно сочиненного рассказа. Слова лились бессмысленным потоком из его большого рта с пухлыми губами: «Штукатур не отрывался от своего занятия он не обращал на нее внимания луна освещала задний двор дома не хуже любого фонаря». Наконец кто-то не выдержал: «Потемкин, про фонарь же было в прошлый раз!»

Еще кто-то не сдержался и прыснул. Смешок поддержала девушка в коротком голубом платье. Потемкин решил продолжить, но местный остряк демонстративно громко зевнул и зал взорвался хохотом.

– На этом заканчивается четвертая глава, – резюмировал Потемкин, стуча пальцем по тонкой тетрадочке перед собой, – в следующий раз…

– В следующий раз будет пятая, заключительная, на страницу, – оборвал его лысеющий молодой человек у столика с лимонадом.

– Хорошо если бы все закончилось на этой! – выкрикнул слушатель из глубины зала.

Покрасневший Потемкин закрыл тетрадь и, не поднимая глаз, сошел со сцены. Тем не менее раздались подбадривающие аплодисменты, кто-то дружески похлопал сочинителя по спине. Потемкин многозначительно улыбнулся в ответ и уселся на табурет у стены. Как выяснилось позднее, в свои сорок семь он начал работать над первым произведением, уволившись с должности главного бухгалтера, чтобы ничто не отвлекало от написания книги. Ходили слухи, что из-за этого от него ушла жена.

После Потемкина было еще несколько выступающих: болезненно худой юноша с безжизненными стихами о любви, молодой человек, зачитавший отрывок из повести с довольно-таки захватывающим сюжетом. Но больше всего Нежину запомнилась та самая девушка в голубом коротком платье, Анна Штокманн, прочитавшая прекрасные строки своего эссе о потерянном детстве и безнадежно утекающем времени. По окончании ее выступления растрогавшийся зал разразился рукоплесканиями. Мужчина в рубашке с короткими рукавами преподнес Анне огромный букет цветов.

Больше всего растрогалась от всего этого она сама, стоя за кафедрой и едва сдерживая внезапно подступившие слезы. Полтора года тому назад Анна потеряла обоих родителей, которые разбились в авиакатастрофе на обратном пути в Рошаль. Старики прилетали отпраздновать ее двадцатисемилетие.

Начался перерыв. Кто-то ринулся в сторону стола с лимонадом и бутербродами, кто-то рисковый вышел перекурить на улицу. За окнами стало совсем темно и громыхало, вспышки молнии время от времени рассекали густой мрак грозового неба. Нежин опустил в рот ломтик обветренного сыра и посмотрел на часы: начало восьмого. Слева от него в носовой платок шумно сморкался Потемкин. Нежин решил воспользоваться случаем.

– Скажите, – обратился он к чудаку, – должно быть, Нечаев выступал в самом начале? Дело в том, что я немного опоздал…

– Нечаев? Нет, он еще даже не подъехал, – Потемкин поднял на него грустные голубые глаза и улыбнулся. – Не терпится поскорее его увидеть, так?

– В общем, да, так, – без тени лукавства ответил Нежин.

– Этот перерыв как раз ради него и сделан. Нечаев задерживается. Большинство здесь присутствующих собрались исключительно ради того, чтобы увидеть Нечаева, а если благоприятно сойдутся звезды, то еще и услышать.

– В этом не приходится сомневаться! Я как раз недавно прочитал «Героя Мадрида» и…

– «Юпитера», – кивая, закончил за него Потемкин. – Да, потрясающие повести! Не то что мое кошмарное сочинительство, – он снова опустил глаза в пол.

– Ну что вы! Вы выступили совсем даже неплохо, – соврал Нежин в попытке приободрить вновь раскисшего Потемкина.

– Выступил – возможно. Хотя вряд ли, сами слышали, как потешался зал. Но моя писанина точно никуда не годится.

– Ну, у вас все еще впереди! Ведь, как я понимаю, это все-таки ваш первый подобный опыт, – бросил Нежин, мгновением позже осознав, какую несет чушь.

Потемкин расхохотался до слез:

– Впереди… Ну вы сказали тоже! Мне сорок семь! А в декабре исполнится сорок восемь. Дай бог, если я вообще закончу когда-нибудь «Весенний шепот»! Я ведь хочу его еще и опубликовать, на свои сбережения, разумеется. Хотя бы просто для того, чтобы поставить книгу на полку и любоваться своей фамилией и инициалами на корешке, понимаете, о чем я?

Нежин прекрасно понимал.

– Знаете, а я однажды точно так же издал свой сборник коротких рассказов, – начал было он, но вовремя остановился. От мысли, что судьба свела его с таким же, как он, неудачником, Нежин на мгновение ощутил себя Потемкиным – жалким бедолагой со свисающим над поясом брюхом, поедающим бутерброд с колбасой, обильно сдобренный толстой прослойкой маргарина. Было нечто катастрофическое в том факте, что их с Потемкиным могло что-то объединять.

– Говорят, сейчас Нечаев работает над новым романом, – пропустив мимо ушей слова Нежина, добавил толстяк.

– Да, это действительно очень интересно, – откуда-то с другой планеты отозвался Нежин.

Потемкин одобрительно кивнул и отправил в рот очередной бутерброд.

Перерыв подходил к концу. Часть присутствующих уже расселась по своим местам, кто-то еще вполголоса переговаривался. Очередной бородатый талант взошел за кафедру и, откашлявшись, приступил к чтению стихов.

С улицы послышался звук паркуемого автомобиля. Заскучавшая публика заметно оживилась. Входная деревянная дверь, чуть скрипнув, отворилась, и в помещение вошел невысокого роста молодой человек в дафлкоте в сопровождении другого – долговязого, с зонтом. Несмотря на то что оба старались как можно незаметнее расположиться на свободных местах прямо у входной двери, внимание всей публики было обращено на них. Одни перешептывались, с любопытством разглядывая только что прибывших, другие просто улыбались им, третьи протискивались к двери, чтобы поприветствовать или пожать вошедшим руку. Бесцеремонно прерванный бородач, поймав одобрительный взгляд Нечаева, заметно воодушевился и продолжил свое выступление после затянувшейся паузы. Нечаев, скрестив на груди руки, с неподдельным интересом слушал его, изредка перешептываясь со своим спутником. Стоявший неподалеку Нежин не отрывал от них глаз.

Нечаев выглядел очень молодо. На вид ему можно было бы дать не больше двадцати. Его лицо обладало тонкими приятными чертами, немного женственными. Острый подбородок с едва заметной ямочкой, красные пухлые губы; на задорно приподнятом носу красовалась россыпь веснушек, добрые зеленые глаза были немного прищурены и пытливо следили за происходящим. Пшеничные завитки негустой шевелюры мягко касались высокого бледного лба. Казалось, что Нечаев не сидит на жестком неудобном табурете, а парит над присутствующими в воздухе, с умилением наблюдая за ними. В отличие от Нечаева, его спутник совсем не располагал к себе. Длинный и сутулый, он, сгорбившись, сидел рядом, сложа руки на коленях.

Черные глаза, не мигая, отрешенно смотрели по сторонам сквозь людей и предметы. Продолговатое вытянутое лицо с длинным носом и впалыми щеками не выдавало совершенно никаких эмоций.

Бородач закончил и сошел со сцены. Внимание гостей теперь целиком было приковано к Нечаеву. Из зала послышалось:

– Костя, просим! Просим!

И под последовавшие за этим аплодисменты, которые производили не менее тридцати пар рук, Нечаев, что-то шепнув на ухо своему товарищу, по-прежнему улыбаясь, встал со своего места и проследовал к небольшой круглой сцене. В руках он держал потрепанный блокнот.

«Совсем как у меня» – подумал Нежин и машинально засунул руку в карман пальто, ожидая нащупать там свой.

Зал смолк. Нечаев начал:

– Друзья! Прежде всего хочу извиниться перед вами за опоздание! Сказать по правде, сегодня у меня совсем не было желания выходить на эту площадку, становиться за этот деревянный ящик, – он постучал по кафедре, – и выступать. Сегодня я хотел быть простым слушателем, таким, как большинство из вас. Хотя могу с уверенностью заявить, что внутри каждого, кто здесь присутствует, живет художник. Будь иначе, вряд ли бы вы сюда пришли, – он посмотрел на почти опустевший столик с закусками и вдруг рассмеялся: – Думаю, простой обыватель предпочел бы хорошо прожаренный кусок свинины этим диетическим закускам!

Зал загудел в ответ. Один лишь долговязый сопровождающий по-прежнему сидел на своем табурете, не выдавая эмоций ни единым мускулом лица. Он не сводил черных немигающих глаз с Нечаева.

«Прямо как две зловещие черные дыры, поглощающие материю», – подумал Нежин и ощутил, как по загривку пробежал холодок. Нежин поспешил перевести взгляд обратно на Нечаева. А тот тем временем продолжал:

– Но так как сейчас мне выпала честь стоять перед вами, – он подмигнул кому-то у окна, – я хотел бы воспользоваться случаем и прочесть одно стихотворение. Сразу скажу: оно не мое, но одного моего хорошего друга, который погиб два года назад.

Он откашлялся, открыл нужную страницу своего блокнотика и приступил к чтению. Совсем обычные, казалось бы, слова, слетали с уст Нечаева таинственными бархатными бабочками:

Нежин не следил за размером, расстановкой слов, ударениями или последовательностью мысли. На все это ему было решительно наплевать. Единственным, что сейчас его волновало и приводило в трепет, было звучание нечаевского голоса, его тембр, паузы, интонации, то, какие движения совершали его по-детски припухлые яркие губы.

Нечаев закончил и закрыл блокнот. Поблагодарив слушателей, он под громкие овации спустился вниз и занял свое место.

На этом мероприятие можно было считать оконченным, хотя после Нечаева выступили еще два или три человека. Часы показывали девять вечера. Гости зевали, пора было расходиться по домам.

Гости начали разбирать свои разноцветные зонты и проталкиваться к выходу. Некоторые, несмотря на непогоду, были довольно легко одеты, например Потемкин – в свободном сером плаще без капюшона. Не дожидаясь давки, он одним из первых, пригнув голову, протиснулся в узкий дверной проем и растворился в темноте. Зал пустел довольно быстро. Несколько припозднившихся зевак, делясь впечатлениями, курили у окна. Молодой человек в водолазке протирал стол от крошек и липких следов из-под стаканчиков. Женщина средних лет, вероятно, его мать, помогала. Она переворачивала и ставила друг на друга стулья и табуреты. Нечаев в компании сотоварища покидал актовый зал среди последних. Карауливший снаружи у выхода Нежин нагнал их уже у автомобиля.– Подождите минутку! Прошу вас! – окликнул их Нежин, подбегая к автомобилю.Нечаев, готовившийся занять место водителя, обернулся в сторону подбежавшего широкоплечего чудака. В тусклом свете уличного фонаря Нечаев приподнял правую бровь и вопросительно посмотрел на Нежина. Его товарищ уселся в салон на пассажирское кресло позади водительского.– Мое имя Борис. Борис Нежин, – представился чудак, протягивая руку Нечаеву.– Очень приятно! Я Нечаев, – юноша подал руку для взаимного рукопожатия, продолжая все с тем же любопытством разглядывать незнакомца.– Вижу, как вы на меня смотрите, – улыбнулся ему Нежин. – Скажу сразу: я представляю местное издательство и хотел бы обсудить с вами перспективы сотрудничества.– Простите, мне это не очень интересно, – Нечаев еле заметно нахмурил брови. – Знаете, иногда поступают подобного рода предложения, но я всегда отказываюсь. Боюсь, что буду вынужден отказать и вам. Извините.– Но ведь вы даже не знаете условий, которые я хочу вам предложить, – на лице Нежина заиграла обезоруживающая улыбка.– Попробую угадать: я получаю разовый гонорар, вы печатаете и продаете книгу. Все верно, – он смотрел Нежину прямо в глаза, – или я забыл что-то еще?– Именно это вам обещали в случае вашего согласия на издание «Героя Мадрида» и «Юпитера»? – подловил его Нежин.– Ха! Признаюсь честно – именно так! – лицо Нечаева наконец-то озарила улыбка. – Две эти повести так и не изданы, но что самое печальное, я лишился авторских прав на них. То есть по сути остался ни с чем.– То есть как? – удивился Нежин.– Это долгая история, и я бы не хотел вспоминать о ней. Не удивлюсь, если в скором времени повести выйдут за авторством какого-нибудь бездаря. Наверное, зря я тогда не согласился. На предложенный жалкий гонорар смог хотя бы отремонтировать эту рухлядь, – он похлопал рукой по крыше старенького автомобиля.– Поверьте, условия моего предложения совсем иные. И никакого обмана.– Обман всегда вокруг нас, – резко перебил его Нечаев. – Что, если не корысть, заложено в основе вашего предложения? А эти два понятия всюду следуют парой.– Тем не менее хотелось бы договориться с вами о встрече, если, конечно, это возможно, для того чтобы развеять ваши опасения и изложить все детали. Прежде чем давать окончательный ответ, прошу вас, выслушайте меня.– Хорошо… хорошо… Я думаю, можно назначить на воскресенье. Правда, я пока до конца не уверен. Так что, может быть, лучше было бы…– Воскресенье! Что же, отлично! Вот, держите, – Нежин протянул ему глянцевую визитку со своими координатами, – здесь вы найдете все, что нужно: мой адрес и телефон… рабочий. Правда, с другой стороны есть и домашний, я всегда пишу его на обороте карандашом. Так, на всякий случай.Нечаев покрутил визитку между пальцев и, не взглянув на нее, убрал в карман брюк. На мгновение повисла неловкая пауза. Нечаев внимательно всматривался в своего собеседника.– Меня, кажется, уже совсем заждались, – он заглянул через лобовое стекло в салон автомобиля.– Тогда до встречи! – Нежин протянул руку.– Да, до встречи!Его небольшая, слегка влажная ладонь была тепла и податлива. Нежин понял, что не хочет ее выпускать.– Эгей! Чуть-чуть полегче! А то мне нечем будет писать очередной шедевр! – Нечаев, смеясь, влез за руль и захлопнул за собой дверцу. Из-под капота послышалось приятное урчание двигателя. Автомобиль тронулся и мгновение спустя растворился в вечерней мгле. Нежин пошевелил пальцами правой руки. Ладонь, казалось, еще не утратила ощущения недавнего волнующего соприкосновения. Ему вдруг стало досадно оттого, что он не распробовал, а потому и не испытал этого во время их первого рукопожатия.Мелкий моросящий дождик сошел на нет. Лишь пронизывающий холодом ветер все никак не мог успокоиться и продолжал мотать из стороны в сторону едва различимые призрачные силуэты голых деревьев. Изо рта шел пар. Казалось, вот-вот первые снежинки упадут на влажный тротуар. Но до первого снега было еще далеко.6 Телефонный звонок раздался поздно вечером в воскресенье, когда потерявший уже всякую надежду Нежин задремал над измятыми страницами «Героя Мадрида». Поскользнувшись на мокром кафеле в прихожей, он чуть было не растянулся на полу и лишь чудом сумел удержать равновесие.– Да? Слушаю вас, – проговорил он сонно в телефонную трубку.– Але! Але! Это Костя… – послышалось на том конце провода.– Костя?– Да! Костя Нечаев. Помните, мы познакомились с вами в пятницу? На встрече, посвященной столетию Фарле. Ну, припоминаете?– Ах да, конечно!– Простите, должно быть, я вас разбудил! – извинился голос в телефонной трубке. – Мы хотели договориться с вами о встрече. К сожалению, я освобожусь не раньше вторника.– Вторник меня вполне устроит, – отозвался Нежин. – Скажите, во сколько и где вам будет удобно?– В семь часов в «Астории». Знаете, где это?– Кажется да, – напряг память Нежин, – если не ошибаюсь, это небольшой ресторанчик при одноименной гостинице?– Да-да, все верно. Его атмосфера как раз располагает к деловой беседе, вы так не считаете? – засмеялся Нечаев.– Вполне! – улыбнувшись своему невидимому собеседнику, согласился Нежин.– Тогда до вторника! Не забудьте: «Астория», ровно в семь.– Будьте в этом уверены! – ответил Нежин, но в трубке уже раздавались короткие гудки.«До вторника», – произнес он и опустил трубку.

Начало рабочей недели не было ознаменовано ничем необычным. Разве что к середине невыносимо медленно тянувшегося понедельника погода неожиданно расщедрилась: выглянуло солнце. Сотни служащих, воспользовавшись обеденным перерывом, выползли, как сомнамбулы, на свежий воздух, для того чтобы хоть чуточку погреться в его лучах. Нежину, который скучал на рабочем месте, это зрелище показалось отвратительным: сонные белесые черви, попавшие в инородный для себя мир благодаря случайно опрокинутому булыжнику, извивающиеся под губительными для них солнечными лучами, в неведении принимают их непривычное, но приятное тепло за необыкновенный подарок судьбы. Во вторник днем он забежал наверх к Кириллову доложить о назначенной на вечер встрече. С самого утра толстяк находился в явно приподнятом настроении. О причинах приходилось только догадываться. Нежин покинул «Миллион» ровно в пять, для того чтобы успеть заехать домой и привести себя в порядок.

Нечаев занял столик в самом конце зала у окна. Длинные алые портьеры скрывали его от глаз случайных прохожих. Он заказал себе крепкий кофе у подошедшего официанта и теперь сидел, скучая над вечерней газетой. Большинство столиков были заняты, но несмотря на это, в зале не было шумно. Откуда-то приглушенно доносилась ненавязчивая джазовая мелодия. Между столиками время от времени проносились с подносами озадаченные официанты в белых рубашках. «И все же зря я сюда пришел, только впустую потрачу время. Хотя… хотя это может оказаться любопытным предприятием!» – подумал Нечаев, улыбнулся и перевернул страницу.Принесли кофе. Перед тем как сделать первый глоток из маленькой белой чашечки, он на мгновение задержал ее у рта, для того чтобы насладиться восхитительным ароматом. Здесь всегда подавали отличный кофе! Нечаев бросил взгляд на отложенную в сторону газету, а потом на свои наручные часы: «Ровно семь. Пожалуй, подожду минут пять, расплачусь и уйду с чистой совестью». Прикинул сколько у него с собой денег, и в тот момент, когда полез в карман брюк за кошельком проверить не ошибся ли в расчетах, над входной дверью звякнул колокольчик и на пороге появилась знакомая фигура в длинном сером плаще.Сразу же заприметив одинокую фигуру юноши за столиком у окна, Нежин запетлял между столиками в его направлении, на ходу пытаясь справиться с пуговицами своего плаща. С его лица не сходила улыбка.– Добрый вечер! Искренне рад снова увидеть вас! – Нежин снял плащ и накинул его на руку, демонстрируя свой строгий фланелевый костюм, – позволите к вам подсесть?– Конечно! Что за вопрос? Если я скажу «нет», вряд ли нам удастся вести диалог! – улыбнувшись, заметил Нечаев. – Ах, формальности, правила хорошего тона! Иногда они совершенно ни к чему.– Пожалуй, я с вами соглашусь, – Нежин присел за столик. – Знаете, а ресторан ведь и вправду хорош! Я был здесь однажды, много лет тому назад, когда в «Астории» останавливался Арханов. Должно быть, вы слышали о нем?– Геннадий Арханов! И не только слышал! Наши пути однажды пересеклись. Это было года три тому назад. В поезде. Я ехал отдыхать на юг. Арханов ехал в соседнем вагоне.– К сожалению, его уже нет с нами. Думаю, до вас дошло это известие?– Да! Я знаю, знаю, – Нечаев одним большим глотком покончил с кофе. – Тогда, в поезде, он выглядел ужасно. Болезненная худоба и пожелтевшее осунувшееся лицо. Тем не менее он постоянно улыбался и сыпал шутками. Рассказывал даже, что работает над новой вещью. Не знаю, так ли это было на самом деле, ведь при таком самочувствии, думаю, очень сложно…– «Мраморная ротонда», он так и не успел ее закончить. Так что да – он продолжал работать до последнего.Повисла неловкая пауза. Оба о чем-то задумались, любуясь в окно закатом.– Итак, – прервал молчание Нечаев, – мы хотели обсудить с вами кое-какие дела.– Хотите еще?– Простите?– Хотите заказать еще кофе, может быть? – предложил Нежин. – Я сам совсем позабыл для приличия заказать себе что-нибудь из меню. А вот и оно…– Даже не знаю. Может быть, капучино? Что будете вы?– Капучино? Да, отлично! Тогда два капучино! – Нежин жестом подозвал официанта: – Два капучино, пожалуйста! Обожаю его! Особенно с корицей!– Ваше предложение…– Позвольте, я обрисую общую картину: вы предоставляете для ознакомления редакции вашу рабочую рукопись. В случае положительного отзыва, а я уверен в таком исходе практически на все сто процентов, вам предлагается сотрудничество на взаимовыгодных условиях. Естественно, ни о какой передаче или продаже авторских прав и речи не идет.– Вы уже знаете, меня мало интересуют разовые гонорары, – перебил его Нечаев.– Никаких разовых гонораров. Вы получаете авторские отчисления с каждого тиража! Все просто.– Кажется даже, что слишком.К столику подоспел официант. Он аккуратно опустил на льняную, в тон портьерам, скатерть две кружки с кофейным напитком и незаметно куда-то упорхнул.– А зачем что-то усложнять? Получается, что ваш доход напрямую зависит от того, насколько ваш талант оценит читатель! – пояснил Нежин.Оба отпили из своих кружек.– Знаете, эта ситуация кажется мне очень забавной, – признался Нечаев.– Чем же?– Тем, что сейчас передо мной, почти никому не известным самоучкой-любителем, сидит такой человек, как вы, представляющий довольно серьезное литературное издательство, и уговаривает меня стать знаменитым.– Не вижу здесь ничего забавного. Не прибедняйтесь, что вы никому не известны и что вы всего лишь любитель. Подумайте, если это было бы так на самом деле, разве кто-нибудь стал бы обманным путем лишать вас авторских прав и пытаться присвоить себе то, что законно принадлежит вам? Подумайте, зачем бы кому-то это тогда понадобилось? Разве пятничное выступление собрало бы столько слушателей? И наконец, разве проявило бы интерес наше солидное, как вы выразились, издательство, к этой встрече? В пятницу все собрались только для того, чтобы увидеть и послушать вас, я уверен. Даже те, кто выступал, полагаю, больше жаждали вашего чтения, нежели своего скромного позора за скромной кафедрой. Вы умеете писать.Нечаев откинулся на стуле и засмеялся:– Вы мне сейчас или льстите, или же сильно заблуждаетесь насчет моих талантов.– Уверяю вас, вы пользуетесь большой популярностью в определенных кругах. Мы предлагаем вам значительно их расширить. Не поверю, что вам это вовсе неинтересно. Это просто по определению не может быть неинтересным! Только подумайте об этом! Подумайте о перспективах…– Мне просто нравится, когда что-то нравится окружающим.– В данном случае – ваше творчество, я вас правильно понимаю? – уточнил Нежин.– В данном случае – да, мое творчество. Радость в глазах и улыбка на лице являются для меня наивысшей наградой за мои деяния. Знаете, по моему мнению, любое творчество вообще немножечко приближает тебя к Богу. Деньги маячат где-то совсем далеко. Если бы я мог питаться одной лишь солнечной энергией, они были бы мне вообще не нужны. Не имею никаких предубеждений против того, чтобы ходить по улице нагишом, главное чтобы везло с погодой! – Нечаев, улыбаясь, смотрел своему собеседнику в глаза. – Не знаю в чем смысл бытия лично для вас, но для меня он заключается в возможности творить.– Наши с вами взгляды во многом совпадают! – Нежин отпил из кружки и потянулся за салфеткой. Их руки случайно соприкоснулись.– Бог создал человека по своему образу и подобию, то есть творцом, а не серым клерком, который просиживает большую часть своей жизни в скучном кабинете. Я понимаю это так.– Мое предложение никоим образом не противоречит вашим взглядам, разве вы так не считаете?Нечаев на минуту задумался, подперев рукой подборок.– Да, не противоречит. Пожалуй, вы правы, – резюмировал он.– Тогда не вижу никаких преград для нашего сотрудничества!– Скажите, если я соглашаюсь, пока что чисто гипотетически, конечно, каковы мои дальнейшие действия?– Ну прежде всего вам нужно будет встретиться непосредственно с владельцем издательства и иметь при себе готовый материал для обсуждения.– С Кирилловым?– Да! Уже знакомы с ним?– Ну как вам сказать, – Нечаев состроил очаровательную гримаску, – лично нет, но его фамилия на слуху, да и не так уж много у нас поблизости крупных издательств.– Замечательно! Он – именно тот человек, который принимает окончательное решение. Прежде всего рукопись должна понравиться ему. Но скажу по секрету, у вас есть отличный козырь: он без ума от вашего творчества. Также непосредственно с ним обсуждаются детали: тираж, иллюстрации и оформление, авторские отчисления, презентации и тому подобное.– Хорошо, хорошо… Мне требуется немного времени, чтобы все обдумать и принять решение. Понимаете, мой график достаточно плотен в последнее время…– Конечно, конечно! Я все прекрасно понимаю, – закивал Нежин, – только на всякий случай оставьте номер телефона, по которому с вами можно будет связаться.– Одолжите авторучку? Кажется, свою я оставил в пальто…– Так, сейчас посмотрим, – Нежин запустил руку во внутренний карман пиджака, – вот, держите!Нечаев щелкнул авторучкой и небрежно вывел на салфетке заветные пять цифр.– Прошу! – протянул салфетку с телефонным номером Нежину, тот внимательно изучил ее, после чего аккуратно сложил и спрятал во внутренний карман вместе со своей авторучкой.– Ну что же, – воскликнул Нежин, – предлагаю отметить успех нашей сегодняшней встречи чем-нибудь покрепче капучино! Как смотрите на это?– С удовольствием выпил бы бокал шампанского. Идеально подходит к случаю, – немного замявшись, ответил Нечаев.Нежин сделал заказ подоспевшему официанту.– Скажите, это правда, что сейчас вы работаете над новым материалом?– Откуда такая информация? – засмеялся Нечаев, обнажая ряд идеально ровных зубов.– От Потемкина!– Ах, от него! Очаровательный чудак! Да, это моя первая попытка написать серьезный роман. Он носит рабочее название «Лабиринт». Пока я не хотел бы обсуждать роман подробно. Скажу только, что он почти готов, осталось разобраться с эпилогом, внести кое-какие правки и подредактировать.– Что насчет готового материала?– Роман можно считать практическим завершенным! Еще «Юпитер» и «Герой Мадрида», но вы теперь в общих чертах представляете, какая с ними ситуация. Есть, правда, еще много набросков и черновиков…– Они восхитительны! Я перечитал их не один раз, – признался Нежин.– Рукопись повестей? – взволнованно спросил вдруг Нечаев. – Откуда она у вас?– Нет, что вы! Обычные машинописные страницы. Я взял их у Кириллова для ознакомления.– Хм, ладно, это уже совсем неважно, – Нечаев заметно приуныл. – Считаю их просто пробой пера.Тот же официант принес два бокала игристого вина и легкий десерт.– Предлагаю выпить за сегодняшний вечер и дальнейшее продуктивное сотрудничество, – торжественно произнес Нежин, поднимая бокал.Звон ударившихся друг о друга хрустальных бокалов на длинных тонких ножках вряд ли был слышен кому-то еще за пределами их небольшого круглого столика. Правда, их жесты привлекли внимание красивой молодой дамы с пышной налакированной прической за столиком по соседству. Дама проводила время в компании трех шумных пожилых джентльменов, которым, казалось, не было до нее никакого дела, по крайней мере, в эти минуты. Но кто знает, какие планы на оставшийся вечер были у этих седовласых господ.– Попросим счет? – спросил собеседника Нежин.Тот утвердительно кивнул.Выудив из кармана кошелек, Нечаев начал рыться в его содержимом. Положение оказалось намного плачевнее, чем он предполагал.– Позвольте, я заплачу! – будто угадал его мысли Нежин.– Что вы, не стоит! – стушевался Нечаев. – Боже, какая неловкая ситуация!Нежин почти с нежностью смотрел в его испуганные, широко раскрытые зеленые глаза.– Поверьте, меня это вовсе не обременит! Расслабьтесь!– Я… Я рассчитаюсь с вами завтра же! – взволнованно пролепетал Нечаев.– Рассчитаетесь со своего первого гонорара от продаж «Лабиринта», – Нежин подмигнул ему и вложил две хрустящие купюры в принесенную официантом коричневую папочку. Они встали из-за стола.– Мне потребуется три-четыре дня, – Нечаев стоял, заложив руки за спину, – не меньше.– В таком случае буду ждать вашего звонка. Если не позвоните до пятницы, придется потревожить вас самому, – Нежин нахмурил густые брови. – Сами понимаете, Кириллов ждет от меня новостей.Они вместе проследовали в сторону деревянных дверей с колокольчиком и у выхода распрощались. Нечаев направился к гардеробу, Нежин шагнул на сырой асфальт продуваемой ветром улицы.7 Чокнутая старуха испустила дух в понедельник. Об этом извещала телеграмма от жены (оборвавшаяся во время грозы телефонная связь так и не была восстановлена). Похороны, на которые Нежину следовало явиться, чтобы отдать последний долг теще, были назначены на среду. На среду – именно на тот день, в который они с Костей условились вместе встретиться у Кириллова!Как же он ждал того телефонного звонка! Ждал, забыв совершенно обо всем на свете, постоянно порываясь сорвать телефонную трубку и позвонить первым, набрать пятизначный номер, такой простой для запоминания: три семерки и на конце тридцать семь. Но Нежин проявил завидное упорство и сумел перебороть себя. Он подозревал, что все же это будет выглядеть несолидно с его стороны. Подумать только!Костя позвонил в пятницу, прервав разом все его мучения. Мягкий приятный голос успокоил Нежина.«Старуха помирает! И ведь нужно же было этому случиться именно сейчас! Только подумать! – чертыхался про себя Нежин. – Достанет ведь даже из могилы!»С Юлией Петровной Барановой их отношения не заладились с самого начала, с первого дня замужества ее дочери, когда они втроем, без еще не родившейся Люды, ютились в однокомнатной тесной квартирке в центре города. Тот период своей жизни Нежин не мог вспоминать без дрожи.Бабка Баранова давно была не в себе. Часто за завтраком впадала в истерику и начинала безудержно сквернословить. Кричала, что пища отравлена и что она, Юлия Петровна, не прикоснется к еде до тех пор, пока на ее глазах «этот детина», который постоянно помышляет о том, как бы отравить тещу, не засунет себе в рот кусок отварной курицы. Затем требовала, чтобы зять тщательно пережевывал кусок, а в знак доказательства, что проглотил, а не спрятал под языком или за щекой, открыл широко рот и продемонстрировал его содержимое. Обнаружить утром в унитазе сетку яблок или грецких орехов было обычным делом: бабка прятала продукты как умела.

Этот кошмар, достойный семейных хроник, продолжался несколько лет, пока наконец не появилась на свет Людка и не было принято решение разъехаться. Бабку переселили на свежий воздух – в просторный пригородный дом с большой террасой, на которой она любила сидеть по утрам и ворчать на прохожих или на изредка проезжающего мимо почтальона. Они же в скором времени переехали в квартиру, которая освободилась после смерти матери Нежина, одинокой замкнутой женщины. С тех пор в этой квартире и жили. Квартиру же старухи заняла одна из ее неблагополучных племянниц.

Несколько раз Нежин пробовал дозвониться до соседей Барановой, чьи номера Тамара предусмотрительно внесла в записную книжку. Разумно предположив, что без связи остался весь поселок, Нежин достал из ящика письменного стола девственно чистый лист бумаги и коротко написал: «Приехать не смогу, очень много работы. Поцелуй от меня Людку и передай ей привет! Мои искренние соболезнования! Скорблю вместе с тобой! Возвращайтесь поскорее». Нежин сложил пополам записку и небрежно всунул ее в конверт.

Нежину не терпелось скорее увидеть Нечаева. Хотелось обменяться с ним хотя бы парой дежурных фраз – мало, катастрофически мало, но в любом случае лучше, чем ничего. «А ведь жизнь, жизнь всего лишь одна, и так скоротечна!» – думал Нежин про себя, порываясь накинуть что-нибудь да выбежать поскорее на отрезвляющий сырой осенний воздух. Куда – не имело совершенно никакого значения. Хотя можно было бы рассматривать «Асторию», тот же столик в конце зала перед окном с алыми портьерами, ту же молодую проститутку за соседним столиком с примечательной прической, те же декорации. Возможно, он бы даже сел не на прежнее место, а напротив окна, на тот самый деревянный стул, чья высокая спинка поддерживала хрупкие плечи Нечаева. И посмотрев в окно из этого положения, смог бы с точностью разгадать, о чем думал Нечаев во время той затянувшейся неловкой паузы.

В любом случае, представься такая возможность еще раз, он бы точно не тратил время на всю эту деловую болтовню. Скучные по сути разговоры, а главное – лицемерные. С людьми такого склада, как Нечаев, вы просто обязаны говорить о творчестве, и ни о чем другом, если не хотите, конечно, совершить умышленное преступление против личности.

Встреча с Кирилловым была назначена на полдень. Нежин предложил юноше встретиться минут за пятнадцать-двадцать до этого у входа в издательство, чтобы провести Нечаева в приемную и самому представить автора директору издательства. – Понимаете, – пояснил Нечаеву Нежин во время телефонного разговора, – я уверен, что приемную вы найдете без труда: личная территория Кириллова занимает весь третий этаж, на который выводят единственная лестница и оба лифта. Так что потеряться в здании трудновато! Но дело в том, что мне хотелось бы зайти к директору вместе с вами, чтобы не упустить никаких деталей разговора, а наша предварительная встреча исключит возможность разминуться.Нечаев, укутанный в длинное осеннее пальто, с повязанным поверх ворота тяжелым шерстяным шарфом, ждал Нежина под козырьком здания издательства. Стараясь согреть продрогшее тело, он слегка пританцовывал на месте. Его правая рука сжимала ручку аккуратного кожаного портфеля, левая – отогревалась в кармане пальто. Слева от Нечаева припаркованный у тротуара бежевого цвета автомобильчик растворялся в серой пелене тоскливо моросящего дождя. Туман был уже не таким густым, как ранним утром, но тем не менее верхние этажи высоток все еще тонули в густой серой дымке.Нежин не заставил долго ждать себя. Вынырнув из трамвая, который остановился на противоположной стороне улицы, он быстрым шагом пересек дорогу и через мгновение тоже стоял под козырьком. Трамвай шумно тронулся с места и пополз прочь.– Вы неважно выглядите, – заметил Нечаев, глядя на темные круги под глазами Нежина, – не выспались?– Сказать по правде, заснул только под утро. Проблемы со сном перед каким-нибудь важным мероприятием для меня дело привычное. Должно быть, просто переволновался! – Нежин изобразил на лице жалкое подобие улыбки. – А вы?– Спал как убитый и чувствую себя прекрасно. И не вздумайте мне завидовать! – улыбнулся Нечаев. – Только вот погода привносит в настроение минорные нотки. В этих краях солнце почти никогда не светит!– Я думал, что вы родились здесь или где-то поблизости, – Нежин шмыгнул носом.– Нет, я родился далеко отсюда, на юге. Мы несколько раз переезжали с места на место – отец был военным. Но это были города Южной стороны. Здесь же я нахожусь относительно недолго.– А ваша мать? – решил было поинтересоваться Нежин.– Эй, да вы так совсем заболеете! – воскликнул Нечаев, проигнорировав его вопрос. – Ну что, пройдем внутрь? Там и поговорим.Они зашли и поднялись на третий этаж. За рабочим столом преданной своему делу Елены Петровны сидела молодая привлекательная блондинка. Она растерянно клацала указательным пальцем правой руки по клавишам печатной машинки.– Добрый день! – блондинка наградила посетителей фальшивой улыбкой. – Вам назначено?– Что значит «вам назначено?» Вообще-то я штатный сотрудник – Нежин! И где, черт подери, Елена?– Ах, она приболела. Так что теперь мне приходится временно ее заменять! – кругленькое личико блондинки на мгновение приняло скорбный вид. – Прошу прощения, я доложу о вас, а вы можете пока раздеться и присесть. Может быть, кофе?– Нет, благодарю, – отказался Нежин. Затем вопросительно посмотрел на Нечаева.– Спасибо, я тоже пас!Скинув сырую верхнюю одежду, они оба в ожидании уселись на диван. Секретарь встала из-за стола и, виляя соблазнительными бедрами, обтянутыми серой тканью узкой юбки-карандаша, продефилировала к двери кабинета начальника. Постучавшись, она грациозно проскользнула в кабинет Кириллова и через какую-то пару секунд выпорхнула обратно:– Юрий Петрович готов вас принять, – сообщила секретарь.– Пора бы! – весело вставил Нечаев.Оба встали и прошли в кабинет.

Откинувшись назад в своем комфортабельном кресле, Кириллов просматривал бумаги. Дневной свет, который проникал в помещение через стекла высоких окон, был до того слабым, что Кириллову приходилось щуриться, чтобы разобрать написанное. Бронзовая пепельница, как всегда, была полна окурков и напоминала собой ежа. – Юрий Петрович… – негромко позвал его Нежин.– Проходите! Проходите! Не стойте в дверях, – радостный Кириллов, откинув прочь бумаги, привстал из-за стола.– Нечаев. Можно просто Костя, – улыбнувшись, представился светловолосый молодой человек.– Костя, наконец-то нам довелось познакомиться! – Кириллов тряс в своей лапище его бледную хрупкую ручку. – Нежин, ну что ты стоишь как вкопанный? Включи поскорее свет! Разве не видишь, что здесь недостаточно светло? Не сидеть же нам тут и не щуриться друг на друга!Нежин, повинуясь, щелкнул выключателем слева от себя. Под потолком вспыхнула небольшая хрустальная люстра, и помещение в тот же миг залил приятный мягкий свет.– Знаете, – обратился к юноше Кириллов, усаживаясь обратно за стол, – а ведь я однажды видел вас! На одном мероприятии…– В самом деле? – улыбнулся Нечаев.– Да, года полтора тому назад или около того. Не помню, чему был посвящен тот вечер, вы присутствовали в качестве слушателя. Я вас сразу же заметил в толпе. Это было, кажется, в Фиальте.– Ну, значит, точно не вспомню, что это было за мероприятие. В Фиальте я частый гость. Можно сказать, что это мой второй дом. С этим местом у меня связано много приятных воспоминаний.– Хм, как интересно! – Кириллов кашлянул. – Да не стойте вы, присаживайтесь. Вот сюда, напротив.– Благодарю!– Ну что же, думаю нам пора обсудить некоторые вопросы, – маленькие поросячьи глазки впились в Нечаева.– Ах, конечно, конечно! – спохватился Нечаев. Из лежащего на коленях портфеля он извлек увесистую пачку рукописных листов.У Кириллова загорелись глаза.– Нежин, теперь оставь нас. Это разговор с глазу на глаз!– Я только хотел, чтобы…– Я сказал: оставь нас, – повторил Кириллов раздраженно. На его бычьей шее напряглись жилы.Нечаев обернулся к Нежину, который в этот момент стоял у него за спиной. В его больших зеленых глазах читалась растерянность. Он повернулся обратно к Кириллову:– Простите, разве Борис не может остаться? Понимаете, я чувствовал бы себя немного комфортнее, – неуверенно произнес он, – тем более… тем более, мне кажется… Разве он не должен быть в курсе?– Юноша, – резко оборвал его Кириллов, – оставьте этот детский лепет! Он совершенно вам не к лицу. Вы так нуждаетесь в няньке?– Да, простите… Вы, конечно, правы, – пробормотал Нечаев. Чувствовалось, что он был несколько подавлен сложившейся ситуацией и пребывал в растерянности. Он положил перед собой на стол бумаги и опустил портфель на пол. Кириллов вытащил из лежавшей на столе пачки сигарету и вопросительно посмотрел на Нечаева:– Не против?– Нет, конечно, нет! Это же я у вас в гостях!Кириллов хмыкнул и прикурил сигарету.– Удачи, Костя! Я в вас не сомневаюсь! – Нежин пожал на прощанье холодную влажную ладонь Нечаева.Кириллов состроил гримасу полную отвращения.– Да, спасибо вам! Тогда встретимся позже, верно? – Нечаев широко улыбнулся, и сгустившийся вокруг Нежина мрак, кажется, немного расступился.– Конечно! – Нежин улыбнулся в ответ и вышел из кабинета.

Примерно около часа бродил он по пустынным аллейкам Бо, заложив руки за спину, вороша ногами опавшую листву. Даже хотел было присесть на одну из влажных скамеек, но озноб, который пробежал по телу, отговорил Нежина от этой глупой затеи. У автобусной остановки он купил в киоске утреннюю газету, решив с ее помощью перевести поток мыслей в другое направление. Не отходя от киоска, развернул газету, перелистнул страницу, другую, третью. Нет, настроение было безвозвратно испорчено. К остановке подошли седовласый старик и держащая его за руку девочка лет пяти. Девочка ухватилась за бортик киоска и, вытянувшись на носочках, стала разглядывать через грязное стекло модниц, которые красовались на обложках дешевых журналов. Похоже, что рассаженные по соседству куклы ее совсем не интересовали. Вскоре подъехал автобус и забрал девочку со стариком.Нежин зашел перекусить в дешевенькое кафе на углу, скорее от скуки, нежели из чувства голода. Ковыряя вилкой слегка подгоревшую яичницу, которая никак не хотела лезть в горло, он, подперев подбородок, казалось, внимательно изучал содержимое своей тарелки. Но на самом деле мыслями находился совсем далеко.«Что лучше: позвонить самому или дожидаться звонка от него? – размышлял про себя Нежин, наблюдая за тем, как из проткнутого вилкой желтка медленно растекается густая желтая субстанция. – А если позвонить самому, не покажусь ли я слишком надоедливым? Да и вообще…» – он отделил вилкой кусочек глазуньи и отправил его в рот. Прожевав, тяжело вздохнул и отстранил от себя тарелку. Внешний вид яичницы соответствовал ее вкусу.Нежин представил себе, как обуреваемый чувством несправедливости Нечаев вскакивает из-за стола, забирает рукопись, и они вместе покидают кабинет Кириллова, который настолько ошеломлен выходкой молодого автора, что лишь безмолвно, с отвисшей челюстью наблюдает за происходящим. Кириллов парализован. Нежин улыбнулся – да, это было бы забавно.«Куда бы мы пошли в таком случае? И вдвоем ли? А может быть, наши пути разошлись бы, едва мы ступили бы за порог издательства, на мокрый асфальт тротуара? Нечаев сел бы в свой припаркованный неподалеку автомобиль и укатил прочь. А может быть, предложил бы подвезти?» – фантазировал про себя Нежин.Взгляд зацепился за салфетку, лежащую на краю стола, и Нежин вспомнил про точно такую же, которая до сих пор хранилась во внутреннем кармане его пиджака. Он посидел еще немного, опустошив за это время чашечку ароматного крепкого кофе, после чего расплатился и вышел на улицу.Неспешный трамвай, стучащий по холодным рельсам, высадил его на остановке неподалеку от дома. Нужно было только свернуть с перекрестка направо и пройти квартал.От пеших прогулок Нежин всегда получал искреннее удовольствие, в любое время года предпочитая тротуары тесных улочек и широких проспектов битком набитому трамваю или автобусу. Существовало, правда, еще такси, но для Нежина важным было ощущение присутствия некой свободы, когда он в любое мгновение мог самостоятельно, не завися ни от кого, изменить маршрут, замедлить шаг или, наоборот, побежать, задержаться у светящейся любопытной витрины. Кроме того, именно пешие прогулки помогали ему сосредоточиться, очистить мысли от шелухи.Минут пятнадцать спустя, Нежин уже расшнуровывал свои осенние ботинки в коридоре. От сырости ботинки потемнели буквально за пару недель. И даже после того как он несколько раз просушивал их, ставя под кухонную батарею, первоначальный приятный глазу песочный цвет так и не вернулся. Он покрутил в руках снятый ботинок, поскреб ногтем сырую потемневшую кожу, оставляя на ней светлый шлейф царапины. Глядя на ботинок, вспомнил, что это был Тамарин подарок. Она преподнесла ботинки Нежину по случаю какого-то совершенно глупого праздника менее двух месяцев назад. Вряд ли теперь их можно будет надеть в следующем сезоне.В преддверии торжества жена спросила, что лучше всего подарить, на что он отшутился, что для него, человека, который увлекается профессиональной уличной ходьбой, не может быть подарка лучше пары отличных прочных ботинок. Подарок оказался немного тесноват и тяжеловат, но через пару дней активной эксплуатации обувь разносилась, и тяжесть он перестал ощущать вовсе. Ответным подарком были золотые сережки в форме крошечных дельфинов. Эти сережки показались тогда Нежину довольно симпатичными. К ним он приложил письмо… Письмо!Нежин отшвырнул ботинки и бросился к себе в кабинет. Незапечатанный белый конверт, который он собирался отправить Тамаре, лежал на бюро поверх бумаг. Охватившее его чувство отчаяния вцепилось в горло стальными клещами. С минуту Нежин не мог пошевелиться, стоя на месте и глупо моргая. Немного погодя отпустило. Первая мысль, которая посетила Нежина: схватить конверт и мчаться на почту, но разум шепнул ему, что это неразумно.Часы на кухне показывали начало шестого вечера. Еще час-полтора, и сумерки начнут сгущаться, постепенно, незаметно для глаза, они растворят собой алые предзакатные краски. И тогда по странной мистической традиции на улицу выйдут сотни собак, для того чтобы начать свою лающую перебранку. И уже конечно, одна из них непременно завоет. А если некто бессердечный разбил днем фонарь, призванный своим жидким, еле живым искусственным светом разгонять ночную мглу, тогда за окном все обвалится в черноту и перестанет существовать до утра, а может быть, и навсегда. «Ведь есть же на свете дураки, которые вешают на окна жалюзи» – подумал Нежин и зажмурился. – Старуху, должно быть, уже давно похоронили. Скорее всего – еще утром. Похороны, их ведь не устраивают по вечерам».Несколько раз он безрезультатно пробовал дозвониться до жены. Короткие нервные гудки в трубке ужасно раздражали. И в то же время они казались спасительными – на них Нежин мог бы списать вину. Что бы он сказал жене? «Прости, я забыл»? «Ну, как все прошло?» «Я в лихорадке и меня трясет»? Нежин не знал, что подошло бы лучше всего для такого случая. Возможно, услышав ее голос, он бы немного посопел в трубку и, не сказав ни слова, опустил обратно на бронзовые рычажки. Если бы сейчас его спросили, почему он не приехал поддержать жену и дочь, не помог с организацией похорон для старой ведьмы, Нежин не нашелся бы, что ответить. Он не сумел бы соврать, и уж конечно, совсем абсурдно было бы переводить этот вопрос в шутку. Но разве смерть не абсурдная шутка?8 – Нет-нет! Видишь, колокольчик у меня, а это означает, что сейчас водишь ты! – смеялся Нечаев, облаченный в распахнутую рубаху и шелковые красные шаровары. Над его головой, в подвешенной к потолку позолоченной клетке, пугающе таращился дымчатый филин.Определить точные границы помещения, в котором они находились, не представлялось возможным. Они не просматривались из-за царившего здесь мрака. Освещенный участок голой кирпичной стены, у которой они стояли, составлял не более семи-восьми метров. Далее черное небытие резко обрывало стену. Казалось, там ничего и не было вовсе. Абсолютно никакой материи. Нет, это можно было бы проверить, пойти вдоль стены на ощупь, ведя рукой по шероховатой поверхности. Но только для чего?Тусклый желтоватый свет, исходивший от расставленных торшеров, с трудом освещал в своем радиусе беспорядок на полу. На разноцветных коврах с замысловатыми восточными узорами, которые начинали переливаться, стоило лишь к ним присмотреться внимательнее, были разбросаны атласные подушки, валики. Можно было заметить и небольшие плетеные столики и кресла, черные колониальные, с трудом различимые в полумраке. Два прямоугольных окна убегали высоко под потолок. Они были заклеены слоем серого картона, чтобы свет и сквозняк не проникали сюда.Нечаев игриво затряс колокольчиком:– Ну, долго мне ждать, пока ты начнешь считать?– Я вас не понимаю, – тупо уставился на него Нежин.– Вот это – колокольчик, видишь? Ты закрываешь глаза и начинаешь считать до ста, а я в это время где-нибудь прячусь, – Нечаев смотрел на него, как на непонятливого ребенка, – правила совсем простые! Ты что, уже забыл их? Это же прятки!– Ах прятки…– Конечно, они самые! Самая занимательная игра из детства! – Нечаев засмеялся и снова потряс колокольчиком. Шелковая ткань шаровар неприлично облегала его бедра.В ответ Нежин пробормотал что-то нечленораздельное. Слова с трудом срывались с его сухих потрескавшихся губ и словно увязали в густой пульсирующей материи пространства. На Нечаева же этот вакуум почему-то совсем не действовал. Он без умолку звонко тараторил, жестикулировал и хохотал. Дымчатый филин раскачивался в своей клетке и ухал.– Кажется, тебя надо растормошить для того, чтобы ты хоть что-то предпринял! – закинув голову назад, рассмеялся Нечаев. – Если будешь продолжать в том же духе, заснешь! Точно говорю! Так дело не пойдет!И с этими словами он сильно толкнул Нежина в грудь, так что тот отшатнулся и, не удержав равновесия, плюхнулся задом на разноцветные атласные подушки. Переливающиеся узоры на коврах закрутились еще отчаяннее. Только сейчас Нежин заметил, что на нем точно такие же шелковые шаровары и халат. Нечаев в это время задорно подмигнул ему и бросился прочь. Колокольчик как сумасшедший звенел в его руке. Тупая боль невыносимо терзала виски, уши были словно заложены ватой. Нежин помотал головой, надеясь, что пробки в ушах пройдут, но стало только хуже. Ужасно кружилась голова. Звук колокольчика становился все тише и тише. Минуту или две спустя где-то хлопнула дверь, и звуки разом оборвались. Нежин поднялся на ноги и машинально потер ладони. Обезумевший филин метался в клетке из стороны в сторону. Цепочка, на которой висела клетка, явная декоративная дешевка, была готова оборваться в любой момент. От этой мысли у Нежина скрутило живот.Он знал, что ему во что бы то ни стало нужно догнать беглеца. Понятия не имел, для чего, но тем не менее был в этом совершенно уверен. Навязчивая мысль прочно засела в голове, вытеснив оттуда все «почему». Нежин сделал несколько нерешительных шагов вперед, стараясь сориентироваться в пространстве. Неуверенная походка сменилось быстрым шагом, обещающим вот-вот перейти на бег. Нежину показалось, что исходящий от торшеров свет начал тускнеть. И действительно, вокруг стало заметно темнее. Он побежал.«Еще есть время, еще немного есть!» – думал он про себя, то и дело налетая на плетеные столы и кресла. Позади послышался грохот. Цепочка все же не выдержала, и клетка с глупой птицей сорвалась вниз. Нежин оглянулся: торшеры, которые он оставлял позади, теперь лишь слабо мерцали, другие тухли прямо на глазах. Разрастающаяся бездна преследовала его. «В погоне за беглецом я поневоле сам в него превратился!» – от этой догадки Нежин содрогнулся, по спине пробежал ледяной холод. Показалось, что впереди замаячило темное пятно, вероятно, та самая дверь, которой хлопнул Нечаев. Голову, словно налитую чугуном, невыносимо тянуло вниз, хотелось поддаться желанию опустить голову, лечь, но Нежин сдерживал себя. Его карие, почти черные глаза были полуприкрыты. Танцующие на широком лбу капельки пота, объединяясь в солоноватые ручейки, стекали с центра лба, огибая переносицу, к глазам, с влажных висков – по заросшим щетиной скулам к подбородку. В какой-то момент, когда он все-таки поддался соблазну и опустил подбородок на грудь, нога зацепилась за край мохнатого ковра и Нежин, пролетев вперед, растянулся на полу. Нежин решил, что лежит с закрытыми глазами – вокруг ничего не было видно. Абсолютная, кромешная тьма. Он с силой сжал и разжал веки, перевернулся на спину и покрутил головой. Ничего. И тут до его ушей донесся тихий, едва различимый звон.«Успел!» – подумал Нежин и приготовился целиком отдаться этому волшебному явлению. Раствориться в нем полностью.

Дверной звонок надрывался. Снаружи кто-то упорно давил на маленькую коричневую кнопку. Нежин с трудом разомкнул тяжелые припухшие веки и удивленно огляделся по сторонам: лампа с треснувшим абажуром, крохотный журнальный столик, обои… голубоватого оттенка – это его спальня, их с Тамарой спальня. Только сейчас до него дошло, что весь недавний кошмар был не чем иным, как дурным сном, ровно ничего не означающим, всего лишь отголоском некоторых событий и связанных с ними переживаний. Нежину захотелось с головой завернуться в одеяло и скатиться под кровать. Грязно-серый кокон одеяла и пыльная подкроватная темнота – что могло бы послужить сейчас лучшим убежищем? Возможно – кладовка, но она, к сожалению, отсутствовала в их небольшой квартире. Не было никаких преследований, персидских ковров с разноцветным конфетти подушек и уж тем более – никаких мерцающих торшеров.Звонок в коридоре продолжал надрываться. Нежин принял сидячее положение. Голова немного кружилась, и слегка подташнивало.Звонок внезапно замолчал, будто бы нежданный гость вдруг замешкался, обдумывая, что следует предпринять. И тут в дверь заколотили, да так отчаянно, что Нежин поспешил встать. Он накинул подобранный с пола халат и вылетел в коридор.Ключ был вставлен в замок входной двери. Нежин повернул ключ и слегка, будто бы даже боязливо, толкнул деревянную входную дверь. Старые, заляпанные белой краской петли тут же запричитали. На пороге, с огромной сумкой наперевес, стояла Тамара, а чуть поодаль, позади нее, крутилась с куклой в белом ажурном чепчике его дочь. Лицо Томы не выражало никаких эмоций, словно было высечено из камня. Густые каштановые волосы собраны в строгий тугой пучок и убраны под платок.– Позволь, я помогу, – единственное, что он смог выдавить из себя.Тома, проигнорировав вежливое предложение, взяла дочь за руку и втащила за собой в квартиру. Людка испуганно таращилась на мать.– Я… Я, кажется, приболел. Простите, – неуверенно промямлил Нежин, держась за свой раскаленный лоб.Тома сбросила с плеча тяжелую дорожную сумку. Та громыхнула об пол и завалилась набок, из разошедшейся молнии наружу вылезли разноцветные тряпки.«Карнавальные костюмы», – почему-то промелькнуло в голове Нежина.– Заболел? Ты прекрасно знаешь, что это не оправдание! За все это время ты даже не удосужился выйти на связь!– Всего пару дней, два или три…– Пару дней? Да ты не в себе! Посмотри вот сюда, похороны были в прошлую среду! – она застучала указательным пальцем, увенчанным обгрызенным ногтем с красным облупившимся лаком, по одному из квадратиков настенного календаря. – Ты будто бы издеваешься! Я даже не знаю, как можно еще это объяснить… Нет, точно издеваешься!– Двадцать второе число, – констатировал Нежин.– Именно, двадцать второе число, пятница. Я похоронила мать в прошлую среду!Людка дождалась паузы и подбежала к отцу, чтобы поцеловать. Куколка в белом ажурном чепчике деликатно закатила грустные голубые глазки. Стало немного легче.Жена сняла пальто и теперь стояла спиной к нему, держась за подбородок и слегка склонив голову. Казалось, что она решает что-то важное для себя. Людка, кряхтя, пыталась стащить с ноги узкий осенний сапожок. Нежин присел рядом и помог расстегнуть непослушную молнию.– Знаешь… – повернувшись вполоборота, начала Тома, но тут же передумала.Через мгновение она уже скрылась в гостиной. Людка грустно посмотрела на отца. Куколка в ее руках уставилась теперь на дорожную сумку, брошенную под сенью пальто, шубы, пахнувшей апельсиновыми корками, и зонта.Нежин положил в рот таблетку аспирина и запил ее стаканом холодной воды из-под крана. Минут через пятнадцать показалось, что стало немного легче. Лоб уже не пылал, как прежде, да и боль в висках притупилась.«Не хватало только заболеть на самом деле», – подумал он и пошел в тесную ванную комнату умываться. Легкое недомогание не покидало Нежина: стены вокруг продолжали пританцовывать. Они смеялись над ним.Хотелось упасть на диван и еще немного подремать. Хотя бы полчасика-час.«Подумать только, насколько порой мы недооцениваем сон! – крутилось в голове. – Сон… этот отдых…» – он присел на край ванны. Подумалось вдруг, что если бы ему выпала возможность поспать еще несколько часов до приезда жены с дочерью, все бы, несомненно, сложилось по-другому. Совершенно по-другому. Они появились так внезапно, что он даже не успел подготовиться, отдохнуть. Если бы не это сомнамбулическое состояние, Нежин обязательно нашелся бы, что ответить, возразить Тамаре или просто в покаянии упасть на колени. На колени, на холодный твердый кафель, может быть, даже удариться об него лбом, если бы потребовалось. Но сейчас на все это у него просто не было сил. Если бы к его виску приставили пистолет и потребовали рассказать подробно, чем он занимался вчера, Нежин бы вяло отмахнулся – лучше пусть стреляют.Он хмыкнул и подставил тяжелую голову под тугую струю холодной воды. Таблетка подействовала отлично. Нежин не увлекался лекарствами во время редких недомоганий, за исключением разве что жаропонижающих при полуобморочном состоянии. Эту грань он всегда чувствовал очень чутко. Но иногда получал истинное удовольствие от мистических переживаний и ощущений, вызванных высокой температурой и затейливыми снами.Нежин посмотрел в висевшее над раковиной овальное зеркало, заляпанное отпечатками детских пытливых пальчиков и высохшими подтеками зубной пасты. Оттуда на него глядело изнуренное бледное лицо, немного припухшее от недавнего сна. Под грустными глазами, изъеденными красными тонкими нитями усталости, красовались тяжелые мешки. Нежин запустил неловкую пятерню в густую шевелюру и почувствовал, что она не такая густая, как прежде: волосы легко скользили меж пальцев, падая на мокрый широкий лоб. На висках начала проступать седина, совсем чуть-чуть, почти незаметно: аккуратный маляр, штукатуривший потолок, поленился спуститься вниз за слетевшей бумажной шапочкой, и вот теперь несколько сорвавшихся вязких белоснежных капелек оставили отпечаток на темном атласе некогда густых упругих волос.Он отметил, что Тома подурнела за время их недолгой разлуки. Может быть, ему это только показалось, ведь он не успел как следует рассмотреть жену, приглядеться к ней. Поднять на нее глаза – и то тяжело. Но, однако, успел оценить, как нелепо жена одета: старое длиннющее голубое пальто, с оторванной верхней пуговицей, изъеденные дорожной солью коричневые высокие сапоги, а этот наиглупейший платок…«Откуда только откопала это старье, она ведь уезжала совсем в другой одежде!»До него вдруг дошло, что эти изъеденные молью и временем наряды эксгумированы с пыльного чердака покосившегося деревянного загородного дома. Ну что же, у каждого свои странности! Нежин решил, что с его стороны деликатно не указывать ей на это впоследствии.А ее лицо! Оно стало каким-то одутловатым и болезненно бледным! Ничего не выражающим! Словно каменным! Влажные пухлые губы превратились в строгую ниточку, отчего нос как будто бы даже заострился.Он коснулся кончиками пальцев своих пульсирующих висков.«Нет, она определенно подурнела!» – пришел к окончательному для себя выводу.Из коридора Нежин заглянул на кухню. Две черные пластиковые стрелки на круглом циферблате часов сошлись в групповом экстазе с неизвестностью. Пора одеваться. Сегодня у него дела в издательстве, которые необходимо разрешить до конца недели. Кроме того, хотелось узнать о судьбе нечаевской рукописи. Для этого, конечно, нужно попасть к самому Кириллову. Получить информацию из первых уст. Нежин не знал наверняка, на месте ли тот сегодня, ведь с понедельника толстяку нездоровилось, два дня он отсутствовал, после чего, появившись наконец в издательстве, решительно отказывался принимать кого бы то ни было. Одни поговаривали, что у него что-то с легкими, другие – с сердцем. В любом случае, Нежину хотелось рискнуть.Два или три раза он пытался дозвониться по номеру, записанному на салфетке, и обе попытки не увенчались успехом. Один раз кто-то все-таки снял трубку на том конце провода, сопел в нее, противно причмокивал и щелкал языком, но так и не проронил ни слова. Нежин предположил, что мог просто ошибиться номером, а шутник на том конце решил его нелепейшим образом разыграть. Неведение только подхлестывало чувство отчаяния.«А что, если я совсем опротивел Нечаеву с момента нашей последней встречи? Что, если он решил покинуть город?» Подобные мысли ввергали Нежина в состояние полного смятения, перетекающего в безысходность, от которой хотелось схватиться за голову и метнуться навстречу неизвестности в надежде столкнуться со своими реализовавшимися фантазиями.Практически вся прошедшая рабочая неделя состояла из унылой канцелярской работы, на которой Нежину никак не удавалось сосредоточиться, и пары выездных деловых встреч. Одна из встреч проходила в дешевенькой гостинице, в номере Мещанинова, который зачем-то старался напоить Нежина. Теперь Нежин даже не мог вспомнить предмет разговора. В памяти выплывали отдельные фрагменты и образы: небольшой деревянный столик, две рюмки, одна полная, другая – полупустая, румяные щеки Мещанинова, зеленый узорчатый ковер в тон полосатым обоям. Да, неплохо бы заглянуть в ежедневник.Из выдвинутого ящика комода в спальне Нежин потянул за рукав измятую рубашку. Гладить воротник и манжеты совсем не хотелось. Вернее, не хотелось привлекать к себе какое бы то ни было внимание. Надо как можно быстрее и незаметнее сбежать из квартиры. А извинения могут и подождать. В любом случае, их лучше заранее продумать.

Нежин подпер рукой подбородок и застыл на мгновение перед раскрытыми створками старого платяного шкафа. С верхней полки, едва не вывалив на себя все содержимое, выудил шерстяной свитер. Решил остановиться на нем.

А за окном тем временем праздный гуляка ветер перебирал ветви голых тополей, раскачивал их ленивые стволы. Ветер срывал с переполненных мусорных баков бумажный ворох, поднимал ввысь, там терзая, после чего аккуратно опускал на асфальт и гнал по тоскливым сырым улицам и проспектам. Сквозь дождливую серую пелену, нависшую над городом, угадывался мерцающий диск холодного осеннего светила, застывшего в вышине серебряным пятном.

Выйдя из дверей издательства, Нечаев неторопливо побрел в сторону своего автомобиля, брошенного неподалеку от Русалочьей площади. В разгар рабочего дня в старом районе города тяжело найти место для парковки. В свое время тысячи мелких клерков заполоняли узенькие мощеные улочки к десяти часам утра. Теперь эти улочки, некогда пешеходные, освещаемые по ночам старыми масляными фонарями, заполняли тысячи разноцветных автомобилей, в большинстве своем стареньких и расшатанных. К сожалению, время масляных фонарей навсегда ушло, и царствовала эпоха дешевых черных костюмов, висящих на своих одутловатых обладателях, засаленных белых воротничков и, конечно же, пошлых безвкусных галстуков. Старый район с его узкими улочками теперь представлял собой корчащегося на солнце спрута, безобразного и скользкого в своей лжи и помыслах. Это пристанище для огромного числа вредоносных, нередко и смертоносных бацилл за последние двадцать лет заметно разрослось злокачественной опухолью в живом организме Древнего города. Но иные места оказались не тронуты зловонными метастазами, например Бо, старый железнодорожный вокзал, единственный действующий, возведенный еще при монархе за какие-то рекордные четыре года, небольшой островок Русалочьей площади. Сутулая фигурка хрупкого фавна медленно проплывала над столетним серым булыжником площади. Тяжелые неуклюжие валуны выглядели слишком грубыми, а оттого – недостойными благородного касания пары изящных стоп. Небольшой фонтанчик в центре площади перестал гонять воду еще в первых числах сентября. Бронзовая девушка с рыбьим хвостом, восседающая на огромном валуне в центре, составляла основной элемент незамысловатой композиции фонтана.Нечаеву хотелось петь. И не хотелось верить в то, что уже совсем скоро по утрам на траве будет заметен шершавый налет инея, а лужицы на тротуарах скует тонкая, едва заметная ледяная пленка. А там, там совсем недалеко и до первых пушистых метелей.Встреча с Кирилловым длилась почти два часа, и сказать по правде, сильно вымотала Нечаева. Но несмотря на это, юноша пребывал в приподнятом настроении: через какие-то три-четыре дня его рукопись уйдет в печать.Он на минуту остановился у фонтана, всматриваясь в чарующую улыбку бронзовой красавицы. Справа на деревянной скамейке двое детей, мальчик и девочка лет восьми, под присмотром пожилой няньки играли в скрабл. Нечаев улыбнулся, буркнул что-то себе под нос и пошел дальше.Его терзали некоторые сомнения, касающиеся реализации будущей книги, а также гонорара. Но по большему счету, вся материальная сторона вопроса мало волновала Нечаева в преддверии эйфории, которая готова была волной обрушиться на него, едва ощутит он шероховатую поверхность бумаги подушечками пальцев.Вальяжно развалившись в кресле, лоснящийся от пота Кириллов около часа разъяснял условия соглашения, попутно роняя пепел зажатой между пальцами сигареты на зеленый ковролин. Бумаги были подписаны под пристальными взглядами господ в позолоченных рамах. Кириллов производил на Нечаева двойственное впечатление: с одной стороны, импонировал чувством юмора и деловыми качествами, с другой – отталкивал неприкрытой театральностью.Нечаев миновал площадь и свернул вправо, на небольшую улочку, на которой рядом с сувенирной лавкой бросил свой автомобиль. Нечаев засунул руку в карман и нащупал холодную каплю металлического брелока. Впереди по левой стороне улицы на ветру раскачивалась деревянная вывеска дешевого кабачка. А вот и расписная сувенирная лавка. Под звон тренькнувшего изнутри колокольчика распахнулась входная дверь, и по ступеням вниз ловко сбежала темноволосая девушка. На долю секунды они встретились взглядом, и спешащая незнакомка, промелькнув мимо, наградила юношу застенчивой улыбкой. Он улыбнулся в ответ и обернулся было назад в надежде поймать ее волнующий взгляд еще раз, но она, пряча лицо в поднятый воротник легкого осеннего пальто, не оборачиваясь, заторопилась в сторону площади. Как жаль! Мимо деловито просеменила старая дворняга.Нечаев открыл дверцу автомобиля и запрыгнул внутрь, повернул ключ в замке. Приветливо заурчал двигатель. Нечаев обеими руками ухватился за холодную пластмассу руля, и тут его посетила мысль, что стоило бы позвонить тому чудаку – Нежину, поблагодарить его. Ведь обещал ему тогда, в прошлый раз у Кириллова. Конечно, одним лишь телефонным звонком здесь не обойтись, ведь если бы не он, то… Хотя… Да, конечно, нужно договориться о встрече и лично поблагодарить.«Тем более… тем более нужно непременно вернуть ему деньги!» – подумал Нечаев.Вспомнив о неприятном долге, поморщился. Он совсем запамятовал об этом. Но сегодня совсем не хотелось звонить кому бы то ни было и тем более встречаться. Хотелось разве что заскочить куда-нибудь перекусить. Может быть, в то недорогое кафе рядом со студией, или просто забежать в продуктовый магазинчик и пообедать дома?Сквозь лобовое стекло автомобиля он посмотрел вверх, на небо, на мерцающий диск холодного осеннего светила. Нечаев крепко зажмурил глаза и снова широко открыл их. Его губ коснулась улыбка благодарности – за этот пасмурный денек, за торопящихся мимо прохожих, за прекрасное темноволосое создание, что улыбнулось ему совсем недавно, вспорхнув со ступенек лавчонки, торгующей дешевыми безделушками, за возможность выражать себя на шероховатой поверхности белого листа и говорить с его помощью.Он дернул за рычаг коробки передач и плавно отпустил сцепление. Старенький автомобильчик тронулся с места и неспешно покатил по мощеной улочке, некогда пешеходной, коптя воздух танцующей из стороны в сторону выхлопной трубой.9 – Нет, я уже распорядился насчет этого. Первый тираж будет готов примерно через неделю, может быть, немного позднее. Пока что он относительно небольшой, – Кириллов, заложив руки за спину, вышагивал вокруг своего рабочего стола. Тот, как обычно, был завален бумагами.– Ты ведь не читал его последнюю рукопись? – толстяк остановился у окна и, положив правую руку на широкий деревянный подоконник, с отвращением на лице окинул взглядом пасмурное небо.– Нет, не читал, – отозвался Нежин, – так, слышал кое-что в общих чертах.– Не читал, – повторил за ним Кириллов, – это плохо, это жаль! Но ничего, совсем скоро у тебя появится возможность ощутить в руках волнующую тяжесть небольшого томика в твердом переплете!Нежин почувствовал, как ладони его скрещенных на груди рук стали влажными и липкими. Он полез в карман брюк в надежде обнаружить там носовой платок.– Честно говоря, твои вопросы меня порядком удивили. Я думал, – толстяк обернулся в его сторону и ехидно улыбнулся, – я думал ты в курсе. Ну не знаю, вы же там вроде бы по ресторанам обедали, делились, так сказать… А выясняется… Нет, удивительно конечно!– Это было единожды! – отозвался Нежин откуда-то из сумрака. Он предпочитал думать, что беседует сейчас с другим Кирилловым – с тем, который застенчиво таращится на него из позолоченной рамы на стене. На портрете Кириллов больше походил на нуждающегося в ласке побитого щенка, смотрящего вдаль грустными глазками-бусинками.– Единожды… кхм… – ожидая от Нежина совершенно другой реакции, толстяк повернул лысую голову. – Кстати, надеюсь, ты правильно понял насчет запонок – это была шутка.– Конечно, Юрий Петрович!– ?– Конечно, это была шутка.– И ты не обижаешься, я надеюсь? Не оскорблен?– Ничуть.– Хм… Хорошо, хорошо…Нежин перебирал влажными пальцами. Он уже давно пожалел, что зашел сюда. Всю необходимую информацию он вполне мог получить непосредственно из первых уст, перебори в себе застенчивость. Сейчас Нежин не видел ничего безумного в идее позвонить Нечаеву и спросить, как у него дела, поинтересоваться судьбой рукописи, узнать о перспективах. Сомнительно, чтобы тот, отреагировал на эти простые безобидные вопросы какой-нибудь непристойностью в его адрес. Нет, боже, конечно нет. Разве можно ожидать непристойности от того, кто светится изнутри? От того, чья улыбка и смех разгоняют тяжелые свинцовые тучи, нависшие над Старым городом, куда более эффективно, чем все эти ленивые сезонные ветры, вместе взятые?Серьезные физиономии, развешанные по стенам кабинета, создавали ощущение присутствия здесь еще десятка человек, причем все они, конечно же, были на стороне Кириллова. Сам Кириллов был представлен аж двумя портретами. Нежин нисколько не сомневался в том, что Кириллов со щенячьими глазами тоже способен кусаться. Возможно, он даже может впиться в руку и выдрать кусок податливой человеческой плоти.– Я, собственно, вот что от тебя хотел… – продолжил было Кириллов, но внезапно зашелся в сильнейшем приступе кашля.Его неуклюжее толстое туловище, к удивлению Нежина, согнулось почти пополам. Лысая голова до того покраснела от напряжения, что стала походить на огромный пульсирующий нарыв. Весь он словно утратил человеческое обличье, сбросил коварную маскировку, вводившую в заблуждение невинных белокурых фавнов.Нежин, не изменив положения в кресле, загипнотизированно наблюдал за агонизирующим толстяком. Все происходившее казалось нереальным, будто бы он провалился в глубокий сон или же оказался в альтернативной реальности. Нежину непреодолимо захотелось нажать пальцем на этот огромный красный шар, чтобы проверить, останутся ли белые следы от нажатия.– Нежин! Воды! Стакан воды! – с трудом прохрипел Кириллов, поймав паузу между раздирающими легочными спазмами. Его выпученные от страданий глаза умоляюще смотрели на собеседника.Левую руку Нежина свела судорога. Пальцы что было сил вцепились в подлокотник кресла. Он глупо сморгнул широко раскрытыми карими глазами.– Нежин, будь ты проклят! Чтоб тебя! Да что ты сидишь?! – согнувшийся пополам взмокший толстяк запустил руки в карманы коричневых вельветовых брюк. Это новое его положение показалось Нежину до боли комичным: Кириллов будто бы хотел вот-вот чихнуть, застигнутый врасплох предательским щекотанием в носу. Нежин еле подавил в себе приступ смеха.Надрываясь, Кириллов выудил из кармана белоснежный носовой платок и приложил его ко рту. Какофония, которая рвалась наружу из его легких, зазвучала заметно глуше, будто бы кто-то затолкал Кириллову ваты в рот.Нежин снова сморгнул, будто желал избавиться от наваждения. Спохватившись, бросился в сторону двери. Но не успел ухватиться за ручку, как дверь распахнулась сама, едва не нокаутировав его. В кабинет вбежала взволнованная секретарь. Перед собой она держала стакан с пузырящейся минеральной водой.– Юрий Петрович! – воскликнула она и бросилась к согнувшемуся у окна Кириллову. На пути едва избежала столкновения с Нежиным, слегка лишь задев его своим хрупким плечиком. Рука, которая держала стакан, дернулась, небольшая порция пузырящейся спасительной жидкости подскочила и обрушилась россыпью серебристых капелек на темный ковролин.Кириллов откинул платок и вцепился обеими руками в стакан. Расправившись в воздухе, клочок ткани плавно опустился на пол. В самом центре, расчерченном линиями складок, отчетливо проступали небольшие алые кляксы.– Юрий Петрович… – не найдя сказать ничего нового, томно выдавила из себя секретарь. На ее глупеньком, но очаровательном личике читалось сострадание. Маленький лобик прорезали тоненькие морщинки.Кириллов раздраженно махнул в ее сторону рукой и сделал несколько осторожных глотков.Поперхнулся и с трудом подавил очередной приступ кашля. Его лицо постепенно приняло прежний оттенок, кровь отхлынула от головы. Немного восстановив дыхание, Кириллов промычал что-то нечленораздельное. Когда понял, что из его чрева вырываются лишь хрипы, промычал что-то еще раз, и еще. Наконец отставил стакан в сторону на деревянный подоконник и осторожно прочистил горло.– Юрий Петрович, вам лучше? – почти прошептала секретарь.– Да сгинь ты уже с глаз долой! Надоела! – не выдержал и взревел Кириллов.На прелестном круглом личике, предусмотрительно покрытом приличным слоем маскирующей пудры, отразился настоящий испуг. Длинные черные ресницы взволнованно затрепетали. Она улыбнулась, как бы извиняясь перед присутствующими, и быстро ретировалась.Кириллов облокотился на подоконник. Его свистящее дыхание заполняло собой даже самые укромные уголки кабинета. Строгие доселе лица, наблюдавшие со стен, теперь казались опечаленными.– В последние два месяца такие сильные приступы происходят чуть ли не регулярно, – проговорил Кириллов, наблюдая в окно за странной игрой света и тени на алюминиевых крышах желтых домов напротив.– Вам стоит уделять больше внимания своему здоровью, – заметил Нежин и, услышав свои слова, подумал, что произнес сейчас типичную для зануды реплику.– Знаю! Полностью с тобой согласен! Но, спохватившись вдруг, сложно в корне переменить образ жизни, особенно когда тебе уже перевалило за пятьдесят!Нежин понимающе кивнул.– Когда все это только началось, имею в виду проклятый кашель, я подумал, что подхватил какую-нибудь вирусную инфекцию или меня сильно продуло, – он повернулся к Нежину, – вот из этих самых окон, – Кириллов изобразил на своем лице жалкое подобие улыбки. Только сейчас, внимательнее присмотревшись к одинокой фигуре у окна, Нежин отметил про себя, как болезненно выглядел Кириллов: от привычного румянца не осталась и следа, лицо стало рыхлым и приняло желтоватый оттенок, под глазами темной ретушью – круги. Черты прежнего властного облика испарились. Кириллов продолжил: – Но прошла пара дней, температуры или каких других признаков простуды так и не появилось. Вот с тех пор и мучаюсь. Знаешь, я бы и врагу не пожелал испытать такое! Этот кашель, кажется, ставит перед собой задачу вытолкать наружу все содержимое. Первые позывы подступают к горлу давящим комком, изо всех сил стараешься сдержать его, утихомирить. Даже начинаешь читать про себя какую-нибудь произвольную, только что сочиненную молитву всем возможным божествам, потому что знаешь: если дашь слабину – это зараза начнет вырываться наружу и будет терзать нутро раскаленными докрасна лезвиями, гвоздями и прочими колюще-режущими предметами. Это сродни какой-нибудь средневековой варварской пытке.– Мне кажется, в вашем случае было бы благоразумно устроить себе небольшой отпуск и провести его в горах. Какой-нибудь высокогорный оздоровительный пансионат. Что-то в этом роде. Полагаю, их должно быть предостаточно у западной границы!– Смеешься? Это означает на неопределенный срок приостановить работу издательства!– Совсем не обязательно! – робко заметил Нежин.– Обязательно! По-другому – никак, – отрезал Кириллов, – по крайней мере, до конца года! Вот-вот должна выйти в свет книга Нечаева, к тому же ты, кажется, совсем запамятовал про Мещанинова. Есть и кое-кто еще… Кхм…В этом «кое-кто еще» Нежин отчетливо расслышал едва заметные нотки презрения. Он прекрасно понимал, чья персона подразумевалась.Лицо Кириллова слегка искривилось. Он содрогнулся и снова уставился в окно.– Ты когда-нибудь интересовался, что это за здание напротив? Тебе никогда не приходилось проходить мимо?Нежин попытался извлечь из антресолей сознания нужную информацию, наморщил лоб:– Простите, Юрий Петрович, кажется, нет!Кириллов улыбнулся:– Искренне надеюсь, что и не придется, мой друг. Лично я этого места боюсь, как черт ладана.

Когда Нежин оказался снаружи под козырьком, уже заметно потемнело. Сгущающиеся вечерние краски начинали грызть четкие дневные контуры. Рука невидимого художника начинала тушевать пространство. Очертания зданий становились более произвольными, соседствующие друг с другом стены начинали незаметно сливаться, но стоило сфокусировать взгляд, и формы попадали обратно в ловушку своих границ, становясь прежними. Пока что для этого не нужно было сильно напрягать зрение, но часа через два это бы не помогло вовсе. Город, который дремал днем, ближе к вечеру заметно оживал. Жители покидали свои рабочие места, высыпали сотнями из бетонных муравейников и по узким улочкам устремлялись к своим автомобилям. Кто-то торопился на трамвайную или автобусную остановку, кто-то ловил такси, а некоторые наслаждались пешей прогулкой и прохладным воздухом.– Еще полчаса, и включат фонари! – Нежин даже не понял, что произнес это вслух.Он нерешительно вышел из-под козырька, который до этого момента служил ему убежищем от непогоды, и завернул за угол ветхого здания. Бродить по сырым улочкам старого района не было сегодня никакого желания, а потому он решительно взял курс на остановку трамвая, готового довезти его до дому. Сейчас Нежин с удовольствием бы растянулся на диване и подремал.Двое громко беседовавших мужчин дежурили возле своих автомобилей и дымили папиросами. Один из них, молодой высокий парень, одетый в засаленную серую куртку, из-под которой выглядывал проеденный молью старый зеленый свитер, стоял, облокотившись о крышу серого автомобиля. От одного уголка его рта к другому гуляла папироса. Его приятель был пониже ростом и одет куда более опрятно, хотя на тот же самый манер. Он стоял напротив, засунув руки в карманы брюк, и, как показалось Нежину, рассказывал анекдот. Его слушатель вдруг разразился безудержным хохотом, отчего мокрая от слюны папироса, едва не выпала изо рта.– Вот же… – чертыхнулся он, стараясь удержать нижней губой балансирующую папиросу. – Эй, а ты что уставился? Нужны проблемы? – кинул он Нежину, который чересчур засмотрелся на эту парочку.Его приятель повернул голову на девяносто градусов и уставился на Нежина воспаленными слезящимися глазами.Нежин примирительно выставил перед собой ладони и пожал плечами:– Никаких проблем!– Вот и иди себе, куда шел! Ишь ты! – высокий обнажил почерневшие от табачного дыма зубы.Его приятель изобразил на лице что-то подобное и сплюнул под ноги. Вероятно, это были фабричные рабочие, трудящиеся на писчебумажном производстве неподалеку. Нежин прошмыгнул мимо. Спину ожгли недобрые провожающие взгляды. Нежин прибавил ходу.«Еще пара шагов до светофора, а от него налево. А там до остановки рукой подать!» – подумал с облегчением. Не то чтобы он был труслив, просто хотелось как можно скорее покинуть ужасный район. Он представил, каким это место станет через пару часов, когда закроются все конторы, большинство магазинов, в которых днем совершает покупки каста засаленных белых воротничков и манжет, а пространство узких мощеных улочек заполнит густая темнота. Некоторые из этих улочек ослепнут совсем, даже несмотря на то что утыканы раскачивающимися фонарями на тонких черных стебельках. По спине пробежали мурашки. Кончики пальцев начали леденеть.Он сделал около двух десятков торопливых шагов, прежде чем достиг цели. Металлическая конструкция трамвайной остановки была почти целиком оклеена кустарно слепленными бумажными объявлениями, большинство из которых предлагали аренду дешевого жилья, парикмахерские услуги и организацию праздников. Некоторые сообщали об открытии крохотных магазинчиков неподалеку. Стоило отойти всего на несколько шагов, как все они превращались в омерзительные склизкие ошметки, облепившие стальной каркас, или же могли сойти за пятна плесени.На влажной кованой лавочке сидела пожилая женщина с авоськой на коленях. Рядом с ней господин с окладистой седой бородой листал вчерашнюю газету, посасывая трубку. В шаге от них, под пластиковым козырьком, о чем-то перешептывалась влюбленная парочка. Барышня слегка придерживала за локоть своего кавалера, он, в свою очередь, касался свободной правой рукой ее талии. Стараясь вконец не продрогнуть, так как оба были одеты не по погоде легко, они едва заметно притоптывали на месте, будто пританцовывали. Нежину подумалось, что этот танец красивее того, что они разучивали вместе с Тамарой перед своей свадьбой. Этот дышал жизнью и искренностью чувств, их же свадебный танец – постановочные движения, которые два танцора вынуждены разучивать впопыхах перед большой премьерой.

Прошло одиннадцать лет с того момента, как они перешагнули порог храма, в котором венчались. Трудно сказать, проводились ли там сейчас службы, да и вообще выстоял ли он, не превратившись в руины, – христианских храмов почти не осталось. Лишь кое-где в деревеньках, где кирпичные трубы ветхих деревянных домиков коптили студеными вечерами мрачное зимнее небо, все еще можно было наткнуться на скромную церквушку. И вот теперь, когда он оглядывался на их совместное прошлое, стоя на продуваемой со всех сторон трамвайной остановке, Нежин задал себе один единственный вопрос: любил он жену все эти годы? Наверное – нет. Его любовного запала хватило примерно на год с того момента, как они обвенчались. Ощущал ли он это чувство по отношению к себе с ее стороны, Нежин ответить затруднялся. Их представления о любви в значительной степени разнились. В его представлении это была прежде всего страсть. Для нее же, как ему казалось, куда важнее чувство было уверенности в завтрашнем дне.Тамара поддерживала его, как могла, когда умерла его мать. Она не отходила от его постели, когда он в бреду жара видел вокруг себя странные картины, лежа на влажной простыне в маленькой комнатушке, наполненной спертым воздухом. Но, пожалуй, самым тяжелым периодом в их жизни был тот, когда он остался без работы, а на руках у них была восьмимесячная Людка. В то время денег едва хватало, чтобы сводить концы с концами. Он прекрасно помнил, как если бы это было вчера, как он в замызганных серой слякотью брюках и износившихся дырявых туфлях обивал пороги городских школ, моля, чтобы его взяли хотя бы на полставки преподавателем языка. По вечерам, когда возвращался домой после бесплодных поисков, обильно приправленных солидной порцией сопутствующих унижений, у него не оставалось сил ни на что, кроме как бросить свое уставшее ноющее тело на старую скрипучую тахту в уголке комнаты. Он несколько раз даже задумывался о том, чтобы куда-нибудь сбежать, просто так, не ставя никого в известность.Старая железная дорога проходила в нескольких кварталах от того места, где они жили. И по ночам, когда суетные звуки обрывались, отчетливее всего до его ушей доносилось громыхание неспешно ползущего товарняка.Иногда раздавался оповестительный гудок, такой одинокий и печальный. Он словно говорил проплывающим мимо сонным фабричным стенам да убогим грязным деревцам: «Вот он я, двигаюсь себе не спеша вперед, а вы продолжайте спокойно спать».Помнится, он поделился своими мыслями о побеге с Колей Денисенко, бывшим сокурсником, единственным человеком, которого в те годы, Нежин мог назвать своим другом.Небесного цвета глаза, в которых горел пламень идеализма и отваги, уставились на Нежина, рискуя прожечь насквозь, а с потрескавшихся губ слетело: «А что же будет с твоим ребенком? Прежде подумай хорошенько». Больше Коля ничего не сказал, его ясные глаза, которые знали, казалось, все на свете, устремились вдаль. В тот день было ветрено, а они, в одних лишь рубахах с расстегнутым воротом, сидели на крыше здания библиотеки. С тех пор они стали общаться все реже и реже. Коля переехал куда-то на север, найдя там работу по душе смотрителем какого-то музея, а Нежин остался здесь…Спустя несколько месяцев его взяли в «Миллион» на должность наборщика. Не обошлось без помощи матери, чья хорошая подруга сумела выхлопотать для него местечко. «Скромное, но совсем не пыльное», – как выразилась подруга, будучи в гостях по случаю у его матери. И вроде бы жизнь начала потихоньку устраиваться, но через три месяца мама умерла.Тамара очень помогла ему тогда, взяв на себя хлопоты по организации похорон. К каменотесам, выбирать надгробный камень, Нежин поехал один. Не хотелось, чтобы кто-то видел его рыдающим.Похороны состоялись через три дня. Он прекрасно помнил, что это была среда и что в тот день погода словно сошла с ума: ветер с такой силой раскачивал стволы кладбищенских деревьев, что те трещали, угрожая переломиться и придавить собой немногочисленную траурную процессию. Тем не менее от непогоды никто не пострадал, разве что несколько фетровых шляп сорвались с лысоватых голов их обладателей и упорхнули в неизвестном направлении. Так Елену Ивановну, которая незадолго до своего последнего вздоха скромно выразила желание быть кремированной, предали по христианским обычаям земле в грубо сколоченном деревянном гробу.

Странно, конечно, но, переворошив воспоминания, Нежин понял, что они его не тронули, разве что за исключением тех, которые были связаны со смертью матери. Их чувства с женой давно притупились, а совместную жизнь правильнее было бы назвать сосуществованием, которое ведут соседи по комнате, а не близкие друг другу люди. Он попытался вспомнить, когда они последний раз куда-нибудь выбирались втроем, с Людкой. Кажется, это было прошлой весной, в ее день рождения. Конечно! Тогда они все вместе гуляли по Бо и лопали жареный миндаль, а потом, проголодавшись, перекусили в центре города в кафе. Он также припомнил, как они вместе с Томой обертывали красной шуршащей бумагой коробку с подарком, которая впоследствии с трудом уместилась в неуклюже растопыренных детских ручонках. Но что было внутри коробки, как ни хмурил лоб, вспомнить не мог. Предыдущий же день рождения дочери он, к сожалению, пропустил, потому что был в отъезде. Командировка. Зато через несколько дней вернулся с прекрасной фарфоровой куклой. Картины прошлого рисовались в памяти окутанными дрожащей сизой дымкой. Даже прошлогодние события казались нереальными, будто все это проходило вовсе не с ним, будто чужие воспоминания проникли в его сознание и осели там. Иногда Нежин думал, что вся его жизнь – лишь чье-то воспоминание, родившееся для того, чтобы просуществовать мгновение, после чего вновь рухнуть в бездну забытья. Этот жалкий отрезок времени, эти секунды, в лучшем случае минуты, по неизвестным обстоятельствам, ему представлялись десятилетиями. Иллюзия? Вполне возможно.От гипотетической возможности оказаться галлюцинацией чьего-то воспаленного сознания Нежина передернуло. Он протянул руку и коснулся кончиками пальцев холодной поверхности металла. Сбегающая капля, встретив на своем пути препятствие, перекатилась и замерла на посиневшем от холода ногте. Нежин вновь ощутил реальность бытия. Он оглянулся вокруг: влажная кованая лавка пустовала. Испарилась и влюбленная парочка. Подкравшийся незаметно для него трамвай увез их.В нескольких метрах от остановки, прямо под рекламным щитом, с которого сногсшибательная красотка улыбалась проезжающим водителям, Нежин заметил потрепанную временем телефонную будку. Благодаря улыбающейся сверху барышне кабинка выглядела как-то совсем неказисто и жалко. «Будет довольно-таки странно, если телефон исправен», – подумал Нежин и сделал несколько шагов в сторону синей кабинки.Зайдя внутрь, подивился наличию покоившейся на своем месте трубке, потому что был почти уверен, что на ее месте обнаружит кусок оборванного провода. С номеронабирателем тоже все было в порядке – он не был оплавлен или утыкан пожелтевшими окурками. Девственная на вид телефонная книга покоилась на металлической полочке. Нежин раскрыл книгу наугад и попал на «М», перелистнул несколько шелестящих тонких страничек.«Три… пять… семь… – крутилось у него в голове. – Нет совсем не то! Может быть, семь, три, пять… семь… семь?» Эти цифры начали крутиться в голове и чуть ли не слетать с языка. Сначала он не придал этому никакого значения, но немного погодя понял, какую игру затеяло подсознание. Теперь, склонившись над круглым циферблатом, прыгал взглядом от одной цифры к другой, проговаривая их шепотом, стараясь вспомнить нужную комбинацию.«Три, семь, семь, семь! Нет, определенно чего-то не хватает!»Вспомнив про лежащий прямо перед ним телефонный справочник, ударил себя ладонью по лбу. Неуклюжие пальцы начали суматошно перебирать страницы.«Макаров, Малежко, Марченко…» – Нежин перевернул еще пару листов, оказавшись наконец на «Н». Последняя фамилия, начинающаяся на «М», была «Мятный». После нее сразу же следовала крупная жирная «Н». Прямо под ней обосновались Набоков, Набутова, Навко… Он пролетел уже мимо строчки со своей фамилией и дошел до Нестеровых, перевернул страницу и почему-то совсем не удивился, когда его взору предстали обрывки вырванных кем-то страниц.Нежин захлопнул справочник и вышел из кабинки. Снаружи все так же накрапывало. Утренний озноб возвращался.Он надеялся что салфетка, оставленная во внутреннем кармане пиджака, никуда не испарилась.Взбираясь в салон подоспевшего весьма кстати трамвая, Нежин заключил, что человеческая память, весьма выборочна и своенравна. А особенно – его собственная.10 Едва Нежин отпер входную дверь квартиры и вошел в коридор, сразу же услышал грохот посуды в мойке. Стянув башмаки, он тихонько заглянул на кухню. Сидевшая за столом у окна Людка пила чай из своей большой синей кружки. На ней было свободное домашнее платьице и коричневые сандалии.Поймав наконец ее взгляд, Нежин приложил указательный палец к губам и подмигнул. Людка не сдержалась и прыснула от смеха. Она соскочила с табурета и бросилась к нему.– Папочка, папочка! – по своему обыкновению, повисла у него на шее. Нежин сгреб ее в охапку, и они тут же закружились, хохоча. Тома делала вид, что не замечает его.Нежин аккуратно опустил девочку, и ее коричневые сандалии вновь нашли точку опоры. Склонился перед ней, и дочь наградила его поцелуем во влажный морщинистый лоб.– Папочка, ты заболел! У тебя такой горячий лоб! – констатировала она с серьезным видом, сложив перед собой ладошки.– Дело не беда! Приму таблетку аспирина и похолодею на пару градусов обратно, – отшутился Нежин.– Таблетку аспирина?– Ну или тот сладкий сироп, что давала тебе мама, когда ты болела. Помнишь, это было прошлой зимой?Стараясь припомнить, когда это она болела прошлой зимой и что это был за сладкий сироп, Люда нахмурила лобик, и Нежин, к своему удовольствию, отметил, что эта черта унаследована от него. Внезапно осененная догадкой, вскинула перед собой указательный пальчик и прищурила глазки:

– Кажется, я вспомнила! Когда болела…

Нежин одобрительно кивнул, ожидая продолжения, но тут она с досадой развела руками:

– Но что за сироп – ума не приложу.

Она произнесла это с таким серьезным личиком, что Нежин чуть было не расхохотался. Глядя на открытую мордашку дочери, разглядывая глаза, задорный нос, он изумился, как Людка похожа на свою мать. Уже сейчас, в ее-то возрасте!

– Ерунда! Мы ведь всегда сможем узнать это у мамы, верно?

Детское личико просияло. Бледный лоб перестал хмуриться.

– Конечно!

Он снял с себя верхнюю одежду, взял дочку за руку и прошел с ней вместе на кухню. Тот трепет, что он испытывал, когда его грубой ладони касалась влажная детская ладошка, напоминавшая трогательную морскую звездочку, был непередаваем. В присутствии Людки он чувствовал себя увереннее и в некотором смысле более защищенным.

Они вошли и уселись за стол, друг напротив друга. Опустив руки и зажав их между коленями, Нежин сначала внимательно изучил разбросанные по скатерти хлебные крошки, после чего повернул голову в сторону Томы и стал выжидающе наблюдать за ее действиями. Жена стояла перед раковиной, спиной к ним, и домывала посуду. Как и прежде, она давала понять, что не замечает его. Нежин не знал, с чего лучше начать. Людка с неподдельным интересом разглядывала что-то в окно. Казалось, она не ощущала нарастающего с каждой минутой напряжения, либо же дети в ее возрасте нечувствительны к этому.

– Тамара, я…

Жена резко оборвала его, замотав головой:

– Ничего не хочу сейчас слышать!

– Я только хотел сказать…

– Я же сказала: нет! Тем более не при ребенке! Или ты хочешь выяснять отношения при ней? – она обернулась и кивнула на Людку. Нежин заметил, как две крохотные слезинки скатились по ее щекам, оставляя за собой влажный след. Ее губы едва заметно дрожали. Изучив за прожитые под одной крышей годы характер жены вдоль и поперек, по тому, как она вела себя в той или иной ситуации, он мог сделать безошибочный вывод об ее эмоциональном состоянии. Сейчас все говорило, нет, кричало о том, что Тамара на пределе. Случайное слово, и она готова была закричать. Он не только чувствовал это, но и прекрасно знал.

– Тома, тише, тише! Нет, конечно, нет! Никогда в жизни! Я просто… просто хотел спросить, как прошел ваш день.

– Наш день? – ее лицо перекосило от гнева, не хватало только струек пара, высвобождавшегося из ее ушей и ноздрей. Нежин подумал, что сейчас жена походит на разноцветную языческую маску.

– Ну да, ваш день, – робко повторил он и понял, какую совершил ошибку.

– Значит, наш день! Прекрасно! Ты, видимо, позабыл, как сбежал сегодня рано утром! Да-да! И не мотай головой! Ты именно сбежал, едва только мы возвратились оттуда, где я надеялась на тебя, ждала помощи и поддержки. Мы ждали! И теперь у тебя хватает совести спрашивать, как прошел наш день?!

– Тома, я понимаю, что сейчас не лучшее время, – примирительным тоном продолжил было Нежин, – не лучшее время для того, чтобы выяснять отношения… Ты сама так только что сказала, и я с тобой согласился. Полностью согласен!

– Знаешь что?

– ?

– Я у меня было время подумать, и я теперь жалею о том, что мы вообще вернулись!

– Ты что такое говоришь?

– Такое впечатление, что мы тебе больше не нужны!

И тут хрупкий фундамент ее самообладания, покрывшийся трещинами задолго до его прихода, не выдержал и развалился. Тамара закрыла лицо ладонями и заревела. Дочка испуганно наблюдала за происходящим, ее взгляд был прикован к рыдающей матери.

– Ступай к себе, – наклонился к Людке Нежин и прошептал на ушко: – Все будет хорошо!

На ее личике читался такой страх, что он почувствовал, что и сам готов разрыдаться. К горлу подступил комок.

– Ты обещаешь?

– Конечно! Ну, беги! – с трудом выдавил из себя Нежин и изобразил на лице нечто отдаленно напоминающее улыбку.

Людка изобразила нечто подобное в ответ и спрыгнула с табурета. Коричневые сандалики звонко проклацали по холодному кафелю прихожей, затем за стенкой, отделяющей крохотную детскую.

Он решил успокоить Тамару, хотя и понимал, что скорее всего из этого ничего не выйдет. Нежин подошел к рыдающей жене и неуверенно приобнял ее.

– Тома, ах, Тома, знала бы ты… – ему хотелось, чтобы голос звучал уверенно, но с языка срывался дрожащий лепет. – Знала бы ты, как одиноко…

– Не трогай меня, – она завертела плечами, стараясь сбросить его влажные ладони, – не хочу!

– Тома, успокойся, прошу тебя! Я хочу всего лишь, чтобы ты меня выслушала!

– Не хочу, не хочу!

– Я не смог приехать, потому что был болен…

– Ты врешь! Врешь!

– И я неоднократно пытался до вас дозвониться, сразу же после того как получил твою телеграмму!

– Ты мог прислать телеграмму в ответ!

– Я так и сделал! Я думал, что вы ее получили…

– Я не хочу больше слышать это вранье! – она убрала руки от лица и теперь смотрела ему прямо в глаза. – Ты меня слышишь? Довольно!

Ее лицо было припухшим и влажным от слез, но в целом она заметно успокоилась. «Заставила взять себя в руки», – подумал Нежин. Аккуратно нанесенная на веки подводка теперь размазалась по всему лицу. Черные следы красовались даже на шее и подбородке. Серая полосатая блузка была измята на груди. Часть волос выбилась из тугого пучка на затылке. Волосы падали на лицо, лезли в глаза, и жена время от времени коротким резким движением головы откидывала их в сторону. Ее губы все еще дрожали, но уже не сильно. Изредка Тамара всхлипывала.

Нежин отошел на пару шагов и смотрел в пол. Претензии к нему были обоснованными. Чем мог он защититься, кроме нелепых оправданий, насквозь пропитанных бездарной ложью? Определенно, никаких перспектив.

Нежин почувствовал, насколько он жалок. Хорошо, что его не видит сейчас Людка. Если бы он обладал способностью обращаться в таракана, то сейчас непременно воспользовался бы ею, для того чтобы заползти под деревянный плинтус да там и подохнуть.

– Знаешь что, – почти шепотом произнесла Тамара, – сейчас я пойду в детскую, готовить Людку ко сну. Я постараюсь вести себя так, будто бы ничего не произошло. Надеюсь, что и ты будешь вести себя точно так же. Ведь будешь?

Она убрала вымытую посуду в шкафчик над раковиной и вышла. За стенкой забубнили два голоса. Минутой позже раздался звонкий детский смех, и Людка с Тамарой, держась за руки, пересекли прихожую, направляясь в ванную. Нежин успел заметить, что на Людке длинная, почти до полу, белая сорочка. Правой рукой она прижимала к груди махровое полотенце василькового цвета.

Нежин уселся обратно за стол и выглянул в окно, надеясь обнаружить там то, что привлекло внимание дочки. Поблескивающая сыростью в тусклом свете уличного фонаря старая деревянная лавочка, как он и ожидал, пустовала. На изрезанном множеством надписей деревянном столике напротив кто-то оставил разбросанными игральные карты. К утру они немногим будут отличаться от тех размякших от дождя объявлений, которыми обычно облеплены трамвайные остановки, киоски и фонарные столбы. Обидно, если колода распечатана недавно и ее хватило только на сегодняшнюю игру. К этим небрежно раскинутым по столу картам, расползающимся под осенней моросью, он почему-то испытывал куда больше сострадания и жалости, нежели к своей рыдающей жене. В какой-то момент даже всерьез задумался над тем, чтобы спуститься, выбежать во двор и попытаться спасти карты от неминуемой гибели. Нежин мог бы собрать их, аккуратно отделить прилипшие от деревянной столешницы, а потом, уже дома, прогладить через тряпку утюгом и разложить у батареи. А потом, когда хорошенько просохнут, обласкать их своими пальцами, своим взглядом.

Мимо столика, по пешеходной дорожке, проехал какой-то чудак на велосипеде. Синий брезентовый дождевик забавно раздувался от порывов встречного ветра. Велосипедист походил на пульсирующий участок височной вены.

Нежин настолько абстрагировался от всего остального, что, когда в прихожей зазвонил телефон, не придал этому никакого значения. Сейчас для него не существовало ничего, кроме деревянного проема окна с облупившейся с наружной стороны белой краской, немного грязноватого стекла и пейзажа по ту сторону. Не было рыдающей Тамары, издательства вместе с Кирилловым, не существовало даже Нечаева, ассоциировавшегося с десятком различных явлений: подержанными автомобилями, телефонными звонками, шампанским и салфетками, книгами на полках и даже зеленоглазыми томными юношами. Их лица Нежин в особенности полюбил в последнее время выискивать среди прохожих. Эти глаза и по-детски припухлые алые губы, слегка обкусанные, слегка обветренные… Господи, какое чудо!

Где-то что-то стукнуло, громыхнуло. Сперва он различил плеск воды, а уже потом голос жены, который вывел его из приятного полусонного состояния, почти что транса:

– Пожалуйста, возьми трубку! Боже мой, неужели ты не слышишь, как телефон надрывается?

Телефон действительно надрывался. Теперь Нежин ясно это слышал. Он слез с табурета и, пошатываясь, вышел в прихожую.

– Алло! Да!

– Алло, алло! Это Костя! Костя Нечаев! Узнаете?

– Да, Костя, конечно же, узнаю! – от волнения у Нежина перехватило дыхание. Что-то, спящее внизу живота, подпрыгнуло и застряло в области грудной клетки.

– Я звоню вам выразить свою благодарность. Рукопись отдана в печать. Все сложилось как нельзя лучше! Как вы и говорили! – радостный голос Нечаева звенел в трубке.

– Я знаю! Искренне рад за вас, Костя! Примите мои поздравления!

– Знаете?

– Да! Буквально сегодня узнал. От Кириллова, – пояснил Нежин едва заметно дрожащим голосом. Чувство эйфории еще не покинуло его.

– Ааааа, – понимающе протянул Нечаев. – Ну что же! В любом случае, я хотел предложить вам встретиться где-нибудь, посидеть, отпраздновать. Как смотрите на это?

– Отличное предложение! – воскликнул Нежин чуть громче, чем ему хотелось. – Отличное!

– Кроме того, у меня есть кое-что для вас! – интригующе заявил юноша.

– Это замечательно, да… – Нежин улыбнулся и прищурился.

– Когда вы освободитесь от всех ваших дел? Хотя бы на пару часов?

– Я… даже не знаю…

– Я вас не разбудил случаем? У вас такой заспанный голос! – хохотнул Нечаев.

– Нет, обычно я ложусь намного позднее…

– Правда?

– Конечно! Просто неважно чувствую себя сегодня.

– Надеюсь ничего серьезного?

– Думаю, нет, просто насморк, – Нежин улыбнулся в трубку. Он подумал, что даже если бы находился при смерти, то обязательно нашел бы в себе силы для последнего рывка в сторону этих жизнерадостных зеленых глаз.

– При такой погоде в этом нет ничего удивительного, – в голосе юноши послышались минорные нотки. – Насколько я помню, за год в этих местах случается не более тридцати-сорока ясных, солнечных дней…

– Все верно…

– Ну, не будем о грустном, – его голос вновь повеселел и оживился. – Так когда вы свободны?

– Я думаю, четверг был бы самым подходящим днем. С утра у меня дела в издательстве, до полудня. Хотя, может быть, они отнимут больше времени, чем я рассчитываю сейчас, но не думаю, что освобожусь позднее обеда. Это маловероятно. – Нежин улыбнулся.

– Замечательно! Есть какие-нибудь идеи насчет места?

– Почему бы вновь не «Астория»? По-моему, восхитительное место.

– Да, с этим трудно поспорить! Шесть вечера вас устроит?

– Вполне!

– Замечательно, замечательно, – повторил юноша, явно над чем-то призадумавшись. Возникла неловкая пауза.

– Был искренне рад вас услышать, Костя, – произнес Нежин и в этот раз первым опустил трубку на бронзовые рычажки.

11

Несмотря на то что для большинства рабочий день только подходил к завершению, в «Астории» было полно народу. Нежин перекинул пальто через лакированную стойку. По ту сторону деревянного барьера пальто приняли руки старого иссохшего гардеробщика.

Старик на минуту исчез среди дебрей висевшей одежды и вынырнул из-под чьего-то пальто, победно держа в костлявых пальцах номерок.

На вид гардеробщику было никак не меньше восьмидесяти. Время усыпало его загорелое лицо множеством безобразных отметин. Но несмотря на глубокие морщины, глаза оказались живыми и светились едва ли не юношеским задором.

– Вот, держите! – старик протянул пластмассовый номерок. – Надеюсь, вы не суеверны.

Цепкие узловатые пальцы разжались, и номерок аккуратно приземлился на широкую теплую ладонь Нежина.

– Тринадцать? – уставившись на две прилежно нарисованные цифры, хмыкнул Нежин.

– Они самые! – лицо старика растянулось в довольной дружелюбной улыбке. – Знаете, для одних эта цифра является счастливым числом, другие же, заметив ее на своем номерке, морщатся, будто им только что вручили черную метку, и просят, чтобы я перевесил их одежду на любой другой свободный крючок. Итак, к какой же группе мне отнести вас?

– Думаю, что к группе равнодушных! – улыбнулся ему в ответ Нежин.

Чистые, не тронутые старческой пеленой голубые глаза пытливо рассматривали усталое серое лицо перед собой. Казалось, старик видел Нежина насквозь и сообщал ему: «Я знаю о тебе кое-что, знаю… знаю…»

– О да! Есть и такие, правда, они в меньшинстве.

– Странно, никогда бы не подумал, что так много людей до сих пор серьезно относятся к этим бабкиным поверьям.

– Не то чтобы серьезно. Знаете, большинство даже не задумывается, совершая то или иное действие рефлекторно, – старик постучал костлявым пальцем по лысой черепушке, на которой кое-где все еще встречались остатки седых волос, – все находится здесь, это давно ни для кого не новость. И тем не менее мы ведем себя как проклятые калькуляторы, выдаем то или иное число при заданных параметрах.

– Вы имеете в виду, что большинство из нас утратило тягу к авантюрам?

– Черт подери, вы правы! Сдается мне, это можно назвать и так! Большинство из нас просто разучились жить! – старик подмигнул и опустил обе руки на стойку.

– Подумать только, а ведь все началось с пластмассового номерка! – улыбаясь, закрутил головой Нежин.

– Начни копать глубже, и твоя лопата рано или поздно упрется в такой вот номерок. Так что чему же здесь удивляться! Главное – заметить его вовремя, чтобы не погнуть полотно и не сломать черенок.

Номерок описал несколько неторопливых оборотов вокруг указательного пальца и исчез в кармане брюк. Старик достал из-под стойки журнал в синей обложке, напоминающий бухгалтерский, сделал в нем отметку и спрятал обратно.

– Похоже, я вас заболтал, – коротко хохотнул он, – поторопитесь, а то заставите вашу даму ждать, – подмигнул он хитро.

– Нет-нет! У меня деловая встреча, – Нежин повернул голову в сторону зала и пробежался глазами по столикам, – но мой партнер, кажется, еще не подоспел!

– Тогда желаю вам и вашему партнеру плодотворной встречи! – старик протянул ладонь для рукопожатия. Нежин аккуратно, боясь ненароком причинить боль, потряс ее.

– Разве сегодня я вас больше не увижу?

Старик потянул за цепочку и извлек из нагрудного кармана малиновой жилетки позолоченные часы:

– Сегодня нет, разве что в понедельник. Моя смена заканчивается через двадцать минут, после чего мое место займет Матвей! – он прикрыл глаза и учтиво кивнул головой: – Добро пожаловать в «Асторию»! Приятного вечера!

Едва Нежин сделал несколько шагов в сторону зала, как его встретила принимающая гостей – совсем еще молоденькая девчушка, которой никак нельзя было дать больше двадцати. На ней было узкое черное платье, сквозь которое отчетливо прослеживались контуры нижнего белья. Девушка наградила Нежина ослепительной фальшивой улыбкой. – Добрый вечер! У вас забронирован столик?– Нет, к сожалению, нет! Но мне бы хотелось занять вон тот, у окна!Она посмотрела, куда он кивнул, и облизала губы:– Должна вас расстроить, к сожалению, он забронирован на половину девятого. Могу я предложить вам другой?– До половины девятого еще целая уйма времени. Уверяю вас, столик будет свободен к восьми!– Ну если так, – девушка слегка прикусила краешек нижней губы и улыбнулась, – пройдемте за мной!Маневрируя между столиками, гостями и снующими туда-сюда официантами, Нежин засеменил вслед за соблазнительно покачивающимися бедрами.

Он уселся за столик и сразу же заказал стакан горячего чаю, который шустрый официант принес через пару минут. Нежин сделал глоток и опустил фарфоровую чашку на блюдце. Помяв в ладони салфетку, запустил беспокойную руку в карман брюк, извлек наручные часы. Стрелки показывали пятнадцать минут седьмого. Шум зала, который состоял из десятков голосов, мужских и женских, раздающихся со всех уголков, заводной мелодии свинга, долетающей издалека и звучащей как бы между делом, и звона вилок и ножей о глянцевую поверхность фарфора, не позволял предаться размышлениям. Через ряд столиков посередине, у самой стены, за длинным, богато накрытым столом компания, состоящая как минимум из пятнадцати человек, праздновала чей-то день рождения. Спустя десять минут, когда Нежин уже начал строить гипотезы относительно того, что могло заставить задержаться Нечаева и не забыл ли тот про встречу вообще, юноша появился в дверях заведения. В правой руке он держал уже знакомый Нежину коричневый портфель. Нечаев стремительно направился в гардероб, где скинул с себя пальто и передал его в заботливые руки древнего гардеробщика. Обозначая себя, Нежин вытянул вверх левую руку. Нечаев заметил его и кивнул. Он улыбнулся девушке в черном обтягивающем платье и перекинулся с ней парой фраз, после чего направился прямиком к столику, где сидел заждавшийся Нежин. Коричневый кожаный портфель раскачивался из стороны в сторону в такт шагам.– А я уж подумал, что вы про меня совсем позабыли, – Нежин привстал из-за стола и протянул руку юноше.– Что вы, я, как видите, не отличаюсь пунктуальностью, но на память жаловаться не приходится! – он улыбнулся и сел справа от Нежина, так чтобы не загораживать собеседнику восхитительную панораму улицы да и самому иметь возможность любоваться иллюминацией города.– Закажем кофе?– Да, пожалуй…Юноша обернулся лицом к залу, надеясь привлечь внимание официанта, обслуживающего столик. Вместе с ним обернулся и Нежин.– Ого! Сегодня здесь празднуют чей-то юбилей! – он кивнул в сторону сдвинутых вдоль стены столиков, где проходило шумное празднество. Компанию обслуживали три или четыре гарсона.– Похоже на то! Персоналу явно не приходится сидеть без дела!К ним наконец-то подошел официант. Он принял заказ, что-то пометив в своем блокнотике, буквально пару раз коснувшись бумаги кончиком шариковой авторучки, щелкнул языком и откланялся.– Замерзли, должно быть?– Простите?– Я спрашиваю, вы не успели продрогнуть? На улице сегодня просто стужа! На следующей неделе обещают первый снег и первые заморозки!– Не успел, благо от машины до дверей «Астории» пришлось сделать всего пару тройку шагов, – легкая улыбка коснулась его припухлых губ. – Не знаю, как вы, а я люблю, когда в здешних краях рано выпадает снег. По-моему, он хоть как-то разбавляет эту мрачную серость.– Но согласитесь, город прекрасен в любой сезон!– Может быть… Нет, конечно, архитектура великолепна! Чтобы это понять, не нужно быть знатоком. Но мне это место кажется чересчур депрессивным. Эти покатые крыши, всегда влажные, позеленевшие от плесени стены и, наконец, это небо. Нет, правда! Пожалуй, я смогу пересчитать по пальцам сухие, безоблачные дни за время моего пребывания в этих краях. Небо! Вот что здесь правит балом! Днем оно почти сливается с городскими стенами!– Сказать по правде, – Нежин выдержал паузу, чтобы залпом осушить кружку давно остывшего чая, – я уже давно перестал обращать внимание и на небо, и на стены! Человек, сами знаете, так легко умеет ко всему приспосабливаться. Но я родился здесь, а вы, кажется издалека?– С юга. Я упоминал об этом в одной из наших прежних бесед…Нежин закивал:– Да-да, припоминаю!– Южная граница, – мечтательно произнес Нечаев, – море, апельсины и никаких тебе заплесневелых стен на фоне траурного неба.– И в разломах этих старых заплесневелых стен копошимся мы, слепые белесые черви, – продолжил Нежин.Нечаев с некоторым изумлением взглянул на него:– Ну что-то вроде того…Подали кофе.Нечаев откашлялся в кулак и сделал небольшой глоток:– Знаете, я хотел бы вас искренне поблагодарить…– Ну что вы, – перебил его Нежин и замотал головой. – Меня благодарить не за что. А вот вас за ваши способности и таланты…– Нет, правда, ведь если бы не вы тогда на той встрече… В том доме…– Штакеншнейдера, – помог ему Нежин. – Если бы не я, то обязательно кто-нибудь другой, уж поверьте. Мне нужно благодарить судьбу за представившийся случай! У Кириллова приличный штат сотрудников.Нечаев оперся грудью о столик и серьезно посмотрел на своего собеседника.– Как бы то ни было, но плутовка-судьба свела меня именно с вами, и именно вас я хочу поблагодарить.В знак принятой благодарности Нежин приподнял вверх свою чашечку так, как обычно поднимают бокал с шампанским, и, улыбнувшись, слегка поклонился:– Всегда к вашим услугам!Нечаев откинулся на спинку стула и хлопнул ладонями об стол:– Совсем забыл! У меня ведь для вас кое-что есть! Помните, я говорил об этом по телефону?– Припоминаю, – Нежин внимательно всматривался в черты прекрасного юного лица, такие тонкие и правильные. Пожалуй, самыми выразительными были губы и, конечно же, удивительные малахитовые глаза.Юноша достал из-под стола свой портфельчик и положил его на колени. Его длинные изящные пальцы слегка придавили две металлические защелки. Несколько секунд он шарил внутри рукой, как будто на коленях у него находился не портфель, а дамская сумочка, которая, несмотря на скромные размеры, способна уместить в себе все необходимые средства гигиены, запасное белье, документы и несколько увесистых связок ключей. Такое сравнение показалось Нежину весьма забавным. Он с нетерпением наблюдал за юношей. Занятно, как же это занятно!Наконец тот положил перед собой на стол нечто прямоугольной формы, обернутое в упаковочную бумагу бордового цвета.– Вот, это для вас! – улыбнулся Нечаев и легонько подтолкнул презент в сторону Нежина. – Пожалуйста, не стесняйтесь!Нежин поглядел на юношу и провел ладонью по шелковистой поверхности бумаги.– Что-то твердое… – констатировал он.– Ожидали от меня в подарок плюшевого медвежонка? – рассмеялся Нечаев. – Ну же, рвите скорее эту бумагу!Юноша с нетерпением наблюдал за неуклюжими пальцами, рвущими обертку. Избавившись наконец от бесполезной шелухи, Нежин обнаружил темно-зеленый томик с позолоченным оттиском «К. Нечаев» и ниже «Лабиринт».– Это… это прекрасно, – казалось, Нежин растерялся и не мог подобрать нужных слов, чтобы выразить переполняющие его эмоции. – Я вас поздравляю! От всей души! – Он довольно резко привстал с места, едва не опрокинув стул.– От всей души благодарю! – Нечаев в театральном жесте отвел в сторону руку и едва заметно склонился над столом.Нежин опустил свой зад на мягкое сиденье. Он раскрыл книгу примерно на середине. Послышался довольный хруст корешка, повеяло восхитительным запахом свежей типографской краски. Страницы шелестели между его большим и указательным пальцами. Нежин открыл последнюю страничку и пробежал по ней глазами:– Двадцать тысяч, весьма неплохо для первого тиража! – заметил он.Шумная компания позади них взорвалась хохотом. Послышался звон бокалов. Недовольно нахмурив брови, Нежин обернулся в ту сторону. Часть собравшихся гостей сидела к ним спиной, другая расположилась на мягких пуфиках вдоль стены. Большая ее часть состояла из солидного вида господ, которым явно перевалило за сорок. Их плотные холеные фигуры были облачены в прекрасно скроенные смокинги, один пошив которых простому смертному обошелся бы в целое состояние. С лоснящихся лиц не сходили улыбки. Лениво развалившись на своих местах, господа степенно курили папиросы, одну за другой. Было видно, что они никуда не торопятся и получают неподдельное удовольствие от происходящего. Да и зачем было торопиться, когда их внешний вид просто кричал о благополучии? Такие доны никогда не торопятся. Это не их стиль.Немного левее центра за столом сидел молодой человек в громоздких очках в черепаховой оправе. Он ковырял вилкой у себя в тарелке и время от времени скалился отвратительной улыбкой на присутствующих. Глаза за толстыми стеклами очков казались огромными и бесформенными. Он тоже был в смокинге, явно не из дешевых. Но это не добавляло его виду солидности. Смокинг сидел так, будто бы из него забыли вынуть вешалку. Молодой человек казался сгорбленным, да и вообще имел совершенно нелепый вид.Его лицо показалось Нежину до боли знакомым. Вот только он никак не мог вспомнить, где мог его видеть…– Заметили там знакомого? – поинтересовался Нечаев и постарался проследить, куда направлен взгляд из-под хмурых косматых бровей.– Не уверен… – ответил Нежин и повернулся обратно.– Странно устроена эта штука – память, правда?– Это точно, – Нежин не сумел побороть любопытство и снова посмотрел в сторону гудящей компании, впился глазами в лицо, прятавшееся за толстыми стеклами очков. Наконец он вспомнил: «Конечно же, Гнилорыбов! Но как я не узнал этой отвратительной физиономии сразу?!» – подумал Нежин и тут же понял, в чем причина: от прежнего налакированного кока не осталось и следа. Сальные волосы были зачесаны назад, отчего лоб, казалось, вытянулся вдвое. Две глубокие залысины свидетельствовали о том, что через пару лет Гнилорыбову предстоит брить свою голову так же часто, как и подбородок.Сидящий рядом мужчина дружески похлопал Гнилорыбова по плечу и поднял свой бокал. Гнилорыбов снова оскалился. Полупьяная компания одобрительно загудела.Нежина передернуло. Этот отвратительный скользкий тип бесцеремонно вторгся в волшебство чужого вечера, их вечера, в котором, по замыслу, больше не было действующих лиц, кроме них, сидящих, неторопливо беседующих на фоне нежных гобеленов с одного ракурса или отражающихся в стекле широкого панорамного окна – с другого. Нет, в его представлении существовал десяток подобных картин, но эти две, казались Нежину наиболее глубокими по своей интимности.Нечаев с любопытством разглядывал широкое, немного смуглое лицо. Ему было любопытно, какие мысли в данную минуту крутятся в голове его собеседника. Судя по всему, не из приятных.– Похоже, я прав! Хотите, уйдем отсюда? – предложил Нечаев.– Нет-нет, все в порядке, – замотал головой Нежин. – Закажем что-нибудь выпить?– К сожалению, вынужден отказаться. Я за рулем.– Точно… Совсем забыл об этом.Нежин посмотрел в окно, которое больше напоминало выставочную витрину изысканного магазина вечерней одежды, манекенами которой были посетители «Астории». Мужчины и женщины – манекены, занимающие свои места за пронумерованными столиками, что-то жующие, смеющиеся или изображающие улыбку, – демонстрировали случайным прохожим свои наряды. Но прохожие не обращали на них внимания, потому что торопились поскорее покинуть древнюю сырую улочку, найти укромное место, где могли бы спрятаться от серого промозглого неба, чтобы немного позже, уже в тепле, окуклиться.– Что-то вы опечалились, – заметил Нечаев, размешивая в своей давно опустевшей кружке воздух.– Да нет, полная ерунда, уверяю вас!– Ну что ж, вот прекрасно! – Нечаев одарил его своей «фирменной» улыбкой.Нежин вдруг вспомнил про то, что они могут занимать столик только до половины девятого, и полез в карман за часами.– Половина восьмого, – тихо произнес он вслух, хотя вовсе не намеревался озвучивать свои мысли.– Простите, что вы сказали? Я не расслышал…– Забыл предупредить: на половину девятого этот столик забронирован. Не люблю спешить и быть стесненным во времени в подобных ситуациях.– Согласен, чувствуешь себя некомфортно и будто спешишь куда-то, боясь опоздать.– Именно, вот вы понимаете! – улыбнулся Нежин.– Тем не менее у нас в запасе еще целый час!Они подозвали официанта и заказали еще кофе со штруделем. Последний был восхитителен.Не вдаваясь в детали, Нечаев рассказал о встречах с Кирилловым, о двух дотошных редакторах. Братья Добовы – Нежин знал обоих. Он всегда думал, что они не от мира сего, так как братья ходили с отвисшими челюстями и бормотали себе под нос что-то нечленораздельное. Эти две заплывшие жиром фигуры занимали тесный угловой кабинет на втором этаже издательства, казалось, с момента его основания. Лишь в экстренных случаях они покидали свое убежище, выползая в коридор, чтобы дойти до туалета или спуститься на первый этаж к кофейному автомату. Угловой кабинет под номером двадцать три служил братьям местом постоянного обитания.– Да, персоны мрачноватые, но со своими обязанностями справляются весьма успешно, – заметил Нежин. – Кириллов ценит обоих намного выше большинства своих сотрудников.– «Мрачноватые» – не то слово! – согласился Нечаев, крутя на блюдце пустую фарфоровую чашку. – Чтобы убедиться в этом, хватило первой встречи с ними. Но, слава Мудрецу, мне не пришлось впоследствии с ними часто встречаться. Так, пару раз. Если возникали вопросы в процессе, для обсуждения хватало телефона.– Да уж, вам повезло, – рассмеялся Нежин.– Наверное, – застенчиво улыбнулся юноша. – У меня от их вида всякий раз мурашки. Хорошо, что в наш век есть такие удобства, как телефон, электричество и теплая вода, бегущая по трубам…– Вы забыли упомянуть подземку!– Ею я пользуюсь не часто. Да и какой толк от восьми остановок, разбросанных по окраинам. Там ведь нет практически ничего, кроме трущоб да руин рухнувшей крепостной стены. Нет, если бы эти четыре тоннеля так и не прорыли, я бы не сильно огорчился. А вот если бы мы до сих пор ездили на кэбби…Он вдруг прервался, поскольку почувствовал за спиной чье-то присутствие, и обернулся. Нежин покосился вправо. Рядом со столиком, практически за их спинами, неподвижно стояла девушка в черном обтягивающем платье. Она деликатно дожидалась паузы в их разговоре, для того чтобы не прерывать его самой. На бледноватом личике красовалась уже знакомая пластмассовая улыбка:– Прошу прощения, – она подалась вперед и слегка наклонилась над столиком, так чтобы ее губы, такие же юные и почти такие же соблазнительные, как у юноши, сидящего рядом, оказались примерно на одной линии с мочками их ушей, – но должна напомнить вам, что столик забронирован на половину девятого. У вас в запасе еще около пятнадцати минут, после чего я буду должна попросить освободить столик. Если хотите, можете пересесть. В малом зале с минуты на минуту освободятся два столика. Еще один свободен в центре, но думаю, это не лучший вариант.Нежин вопросительно посмотрел на юношу. Тот улыбнулся и лишь пожал плечами.– Спасибо, думаю, мы попросим счет, – ответил Нежин.– Как вам будет угодно. Я позову вашего официанта, – и с этими словами она упорхнула прочь, оставляя за собой шлейф сладковатого аромата.

– Помнится, я вам должен… – начал было Нечаев, засунув руку в карман брюк в поисках кошелька.

– Оставьте, – нахмурился Нежин, – это совершенно лишнее. Заплатим за кофе поровну, вот и все.

– Нет, простите, я настаиваю, – запротестовал Нечаев. – Я обещал, а за свои слова привык отвечать.

– Если для вас это принципиально, давайте поступим следующим образом: вы подбросите меня до дому. Вы ведь, кажется, говорили, что приехали на машине?

– Все верно…

– Погода ни к черту! Сами посмотрите, – Нежин махнул рукой в сторону окна, – там уже, кажется, накрапывает. А меня сейчас не прельщает перспектива топать пешком до автобусной остановки да еще топтаться там в лучшем случае пятнадцать минут. К тому же я без зонта. Ну, как вам моя идея?

– Сложный вопрос! Мне потребуется время, чтобы все хорошенько обдумать! – улыбаясь, юноша наставил на него два указательных пальца и подмигнул.

Они расплатились согласно уговору и встали из-за столика. Гости у стены не обратили на них никакого внимания. По раскрасневшимся лицам можно было без труда понять, что набрались они достаточно. Правый край стола лениво гудел, два господина уже дремали, но на противоположной стороне шла оживленная дискуссия. Между собой горячо спорили два черных смокинга. Воспаленные от алкоголя перекошенные маленькие рты брызгали слюной и грубыми словцами, табуированными трезвой реальностью. Наблюдавший за ними Гнилорыбов поправлял съезжающие на нос очки и, тряся костлявым указательным пальцем (совсем как у старика за гардеробной стойкой), то и дело вставлял что-нибудь от себя. Нежин не слышал, что именно, но со стороны это походило на подстрекательство. «Как хорошо, что не заметил. Как хорошо, что ничего не испортил!» – подумал Нежин.Он пропустил Нечаева вперед, и оба, лавируя между столиками, направились в сторону выхода к гардеробу.Гардеробщик Матвей оказался почти таким же древним, как и его предшественник. Однако его старческий хрупкий затылок все еще хранил достаточное количество волос, чтобы считаться плешивым.Когда они вышли на улицу, с неба тяжелыми хлопьями повалил мокрый снег.12 Старенький «Элидженс» дожидался их в паре шагов от входа в «Асторию». По лобовому стеклу скатывались, будто слезы по щеке, тающие снежинки. Круглые серые фары автомобиля вполне могли бы сойти за слезящиеся глаза.Нежин почувствовал, как со лба сбежала к переносице влажная струйка. Она задержалась на секунду-другую, после чего самоуверенно продолжила путь. Добравшись наконец до кончика носа, превратилась в обыкновенную дождевую каплю, свисающую над мокрым асфальтом, раскачивающуюся из стороны в сторону, готовую в любой момент сорваться, разбиться вдребезги.Нежин провел по носу тыльной стороной ладони и чихнул.– А вот это совсем лишнее! – Нечаев строго посмотрел на него. – Скорее в машину!Нежин с трудом влез в узкую дверцу на место пассажира рядом с водителем. Нечаев постучал дворниками о лобовое стекло, стряхивая с них мокрый снег, после чего сел за руль. Изнутри машинка оказалась еще тесней, чем казалась снаружи. Нежину пришлось до предела отодвинуть сиденье, чтобы ноги смогли почувствовать себя хотя бы немного свободнее. Подумалось, что со стороны он, должно быть, выглядит довольно комично и напоминает раскладушку, которую пришлось затолкать в салон автомобиля, потому как она не умещалась в багажнике.Нечаев повернул ключ в замке зажигания. Стартер прокашлялся, но двигатель не подал признаков жизни.– Черт бы побрал эту рухлядь! – воскликнул юноша и с досадой ударил кулаком по приборной панели. – Ей уже давно место на свалке!Он выпрыгнул наружу под липкий снег и дернул на себя крышку капота. Поколдовав над внутренностями некоторое время, он наконец, довольный собой, показал Нежину большой палец – жест, означающий что «все в полном порядке», закрыл капот и вернулся в салон.– И так – чуть ли не каждый раз, – пожаловался Нечаев, поворачивая ключ. Стартер снова прокашлялся, двигатель пару раз чихнул, после чего надрывисто затарахтел.– Какая-то серьезная поломка?– Нет, – махнул рукой юноша, – слава богу, на этот раз ерунда. Постоянно что-то ломается. Я уже к этому привык.Он дернул за рычаг коробки передач, отпустил сцепление, и машина, зашуршав колесами по почерневшему от сырости асфальту, неспешно покатила вниз по улице.– Если вы все еще надеетесь прокатиться с ветерком, должен буду вас разочаровать: это максимум, на что способна колымага, – улыбнувшись, сообщил Нечаев, как только они свернули направо с оживленного проспекта, на плохо освещенную узенькую улочку с односторонним движением. Нежин ничего не ответил, только улыбнулся в ответ.Настигший их грузовик, несколько раз моргнул фарами дальнего света, предлагая старенькому «Элидженсу» прибавить газу или посторониться. Нечаев, не придавая этому значения, казалось, целиком был сосредоточен на дороге. Дворники плохо справлялись со своей работой: скрипели и размазывали слякотную грязь по лобовому стеклу. Нечаев все же слегка притормозил и сдал правее, предоставляя нетерпеливому водителю грузовика пространство для обгона. Грузовик с шумом прокатил мимо. В широко раскрытых глазах юноши отражались уличные фонари и падающие снежинки. Казалось, это падали звезды с ледяного полярного неба, которое разукрашивала невидимая кисть Творца. Чем выше танцевала кисть, тем темнее становились оттенки. Самые же труднодоступные участки приходилось раскрашивать, вытянувшись в полный рост, даже, возможно, встав на носочки, и эта часть пространства была выкрашена в черный, такой густой, что сквозь него невозможно было пробиться ни единому лучику света. Там не существовало ничего, кроме слепого пространства, измерить которое не представлялось возможным. Нельзя было с уверенностью сказать, имело ли оно границы, а следовательно – и формы. Расстояния ничего не значили, поскольку человеческий рассудок, постоянно нуждающийся в каких-либо пределах-ограничениях, был не способен забраться так высоко. Но тем не менее пространство было теплым, Нежин твердо верил в это. Ему даже показалось, что оно ритмично пульсирует, приглашая остаться здесь навсегда. Нежин подумал: «А почему бы и нет?» Но тут пространство неожиданно сократилось от бесконечности до узенькой щелочки, в которую просматривались завораживающие метаморфозы полярного неба. Еще мгновение – и все скрылось за ширмой воспаленных от усталости век. Нежин по-прежнему был скован тесным салоном тарахтящего автомобиля, за окнами неспешно проползали позеленевшие от плесени стены зданий проспекта Сулькевича. Нежин кашлянул и стиснул левой рукой корешок темно-зеленого томика, покоящегося на коленях.– …и пришлось прождать около часу, прежде чем ее удалось вытащить!Глаза юноши оторвались от дороги, чтобы посмотреть на своего пассажира:– Эй, ну и как там за пределами Млечного пути?Нежин в недоумении посмотрел на него. Нечаев, улыбаясь, замотал головой:– Простите, просто у вас сейчас такой вид, будто вы только что прибыли с другой планеты. Все не можете выкинуть из головы того неприятного типа?– Неприятного типа?– Ну да, вы же вроде повстречали кого-то в «Астории». Кого-то, по отношению к кому испытываете не самые положительные эмоции.– Ах нет, – выдохнул с облегчением Нежин, – пустяки, которые не достойны того, чтобы о них вспоминали, тем более – чтобы из-за них портилось настроение. Ничего серьезного. Наверное, сказывается общая усталость. Так что я пропустил? Кажется, вас откуда-то вытаскивали…– Не меня, а автомобиль. Это было, когда я в первый раз сел за руль. Отцовская машина, знаете ли. Мне было пятнадцать или шестнадцать, точно не помню. Кожаный брелок, который отец каждый вечер вешал на крючок ключницы, все никак не давал мне покоя. Наверное, как и большинству мальчишек в этом возрасте, – он вздохнул так, как обычно вздыхает человек, окунувшийся в приятные теплые воспоминания, как правило, обращенные к детству, – и вот, пару часов спустя после того как из его комнаты раздался раскатистый храп, я стянул из ключницы тот самый брелок с ключами. Среди прочих ключей там находился один-единственный заветный – ключ от замка зажигания его старенького «Торна». И вот под покровом ночи я решил совершить небольшое путешествие до «Галереи».– «Галереи», – переспросил Нежин. Ему не хотелось, чтобы мимо ушей пролетело хоть что-нибудь, изреченное этими устами. Не хотелось, чтобы что-то оставалось неясным, недопонятым или расслышанным неверно. Ведь все эти слова сейчас предназначались для него.– Что-то вроде ночного клуба, – продолжил юноша. – Не совсем, конечно. Просто заведение, где по вечерам любила собираться молодежь, сидеть за столиками, выпивать и обсуждать все на свете. Изнутри оно было оформлено репродукциями лучших современных мастеров кисти, потому и носило соответствующее название. Так вот, мое путешествие до этой самой «Галереи» действительно оказалось весьма коротким, потому что, не проехав и полпути, на одном из коварных поворотов меня повело влево и старенький «Торн» съехал в кювет.– Да уж, весьма досадное злоключение!– Не то слово! Прибывший на помощь тягач провозился не меньше часа, прежде чем удалось вытащить «Торн». От отца мне тогда крепко досталось, ведь уже давно перевалило за полночь, а ровно в семь ему нужно было быть на службе.Нежин посмотрел в окно. Мимо проплыло зловещее здание парламентской ассамблеи. Почерневший от воды гранит, казалось, превратился в пористую губку.«Сейчас свернем на Дуговую, проедем мимо стадиона, а там уже и Солье Планум», – предугадал он маршрут и не ошибся. Автомобиль перестроился в крайний правый ряд и остановился перед красным сигналом светофора. На приборной панели нервно замигала желтая стрелочка, указывающая направо.Нежин почувствовал, как его сердце старается попасть с ней в единый такт. Слишком быстро. Слишком. От груди что-то опускалось к животу и затем возвращалось. Что-то легкое, словно воздух. Как будто легкие теперь размещались в области кишечника. К горлу подкатил ком, так что Нежину захотелось хорошенько прокашляться. Шейные железы раздулись до размера теннисных мячиков.– Хотел у вас спросить…– Так не стесняйтесь, спрашивайте! – все с той же улыбкой на лице обернулся к нему юноша.Нежин собрался с духом и наконец озвучил вопрос, волновавший его с момента их самой первой встречи:– Тот человек, что был с вами тогда на мероприятии в доме Штакеншнейдера… Очень высокий и худой… Это ваш… – тут он запнулся. Он никак не мог подобрать нужного слова, чтобы деликатно сформулировать вопрос.– Это мой слушатель, – юноша вдруг нахмурился, – очень хороший слушатель и еще очень хороший помощник. К сожалению, он слеп, как крот. Скажу банальность, конечно, но судьба несправедлива. Часто люди с золотым сердцем обречены на страдание, это скорее правило, чем исключение.– Какой-то несчастный случай?– Нет, он такой от рождения. Но знаете что? – тут складки между его бровей расправились, а губы растянулись в привычной теплой улыбке. – Если для вас что-то представляется благодатью самого Творца, то для другого вполне может быть чем-то сродни проклятья.Мимо них темным пятном проплыл стадион. Справа показались знакомые эркеры.– А в какой части города живете вы? – как бы между прочим поинтересовался Нежин.– В восточной, неподалеку от свинцового завода. Слышали о таком? Сыплющаяся кирпичная кладка и все такое.– Конечно…– Удивительно, как он еще не рухнул. Я снимаю студию на последнем этаже одного из домов фабричного квартала. Не лучшее место для проживания с точки зрения заботы о здоровье, но зато не так дорого, как в других частях города. Нет, можно, конечно, найти себе место в одной из уцелевших лачуг возле развалин крепостной стены. Почти задаром, между прочим. Но это все равно что поселиться в шалаше.«Элидженс» сбросил скорость и притормозил возле закрытого газетного киоска.– Ну вот, кажется, мы наконец-то добрались! – юноша дернул за рычаг коробки передач, и двигатель сбавил обороты. В салоне стало заметно тише. – Благодарю за приятную компанию!Когда Нечаев произносил эти слова, Нежин внимательно следил за его губами. В конце предложения губы юноши растянулись, а на щеках проступили очаровательные ямочки.Нежин понимал, что настала пора неизбежного расставания. Но как хотелось, чтобы эти последние мгновения растянулись в вечность, как хотелось, чтобы вселенная сузилась до размеров тесного салона «Элидженса».Такой пресный Нежин. Сухой, как подгоревшая вафля, никчемный и неинтересный. Бездарный скучный импотент. Нечаев – лучик света, пробившийся к нему сквозь это проклятое серое небо, постоянно нависающее над городом и давящее на него. Нечаев – ослепительно блестящее хирургическое лезвие, рассекающее на своем пути раковую опухоль бытия, невыносимого от своей бесполезности. Нечаев – цветок прекрасного лотоса, распустившегося посреди озера лимфы, медленно отравляющей белоснежные лепестки зловонными испарениями. Нечаев – лучшее, что могла преподнести судьба, если бы желала искупить грехи своей несправедливости. Теперь он был на судьбу не в обиде. Не в обиде за все те несокрушимые стены, что возвела на его пути. За то, что ему в итоге пришлось свернуть в сторону, чтобы погрузиться до самого подбородка в воняющую разложением воду сточной канавы, оттолкнуться от илистого дна и поплыть. Медленно, насколько позволяла спутавшаяся тина, напоминающая волосы утопленника. Это был обходной, единственно возможный путь. Но Нежин слабо верил в то, что однажды мутные потоки сольются с прохладной родниковой водой целебного источника. Он просто плыл и лишь изредка мечтал. И вот, кажется невероятным, но он практически достиг границы заветного слияния. Ах, Нечаев, где же ты был, когда трепещущие реки все еще искали свои русла?! Где же ты был, милый Нечаев, когда зеркальные озера все еще хранили свою девственную чистоту?!– Хотел сказать вам… – вдруг замямлил Нежин. – Хотел сказать еще некоторое время тому назад, но все ждал подходящего момента или не мог решиться, понимаете…– Хотели сказать что? – юноша взволнованно посмотрел на скрюченного Нежина. Тот, ссутулившись, что-то рассматривал между колен.– Просто мне показалось несколько минут назад, до того как мы остановились… – продолжал бормотать себе под нос Нежин.– Простите, не понимаю, – брови юноши сошлись на переносице. – Если вас так расстроила та встреча, то советую забыть ее поскорее. Вы сейчас словно сам не свой.– …что настал тот самый подходящий момент, – Нежин наконец перестал разглядывать пустоту между колен, повернулся к Нечаеву и в упор посмотрел на него.Покрасневшие карие глаза влажно блестели. Казалось, еще мгновение, и наружу прорвутся потоки слез. В глазах читалась не просьба, нет: страдание и мольба. Широкий подбородок дрожал.– Я хотел сказать вам, что, – запинаясь, продолжил Нежин, – сказать вам, что безмерно благодарен за все, что вы делаете. Потому что все это отдается вот здесь, – он прикоснулся к своей груди, где сердце колотилось, как сумасшедшее, – и я счастлив оттого, что могу сейчас сидеть рядом с вами, говорить с вами, смотреть на вас…– Послушайте, вы переутомились за вечер. Думаю, будет лучше если…– Ваш талант прекрасен, вы прекрасны, – не дал ему закончить Нежин, – так молоды, что… – он сам не заметил, как его рука оказалась на колене юноши. Ткань брюк, к удивлению Нежина, оказалась шероховатой, даже немного грубой. Но тем не менее отлично пропускала тепло молодого тела. Влажная от волнения ладонь ощущала его. Кончики пальцев затрепетали, исследуя волнующую плоть. Нежин почувствовал, как внизу живота все напряглось. В животе запорхали бабочки. Мотор в груди продолжал работать на бешеных оборотах.Ошарашенный Нечаев с удивлением уставился на свою коленку, которую массировала чужая пятерня.– Да вы с ума сошли! – воскликнул он, переведя дыхание. Отскочил, сильно ударившись спиной о дверную ручку. Широко раскрытые зеленые глаза изумленно таращились на оплывшую фигуру напротив. – Я вынужден просить вас покинуть мой автомобиль!– Нет-нет! Что вы такое говорите!? Это лишнее, уверяю! – вновь замямлил Нежин. В уголках его глаз проступили слезы.– Убирайтесь! Слышите? Вон!– Прошу вас, вы неправильно меня поняли, – налившиеся слезинки не выдержали своей тяжести и сорвались с уголков глаз. Они ручейками побежали по щекам, оставляя за собой влажный след-колею, – вы все истолковали совершенно не так. Это я виноват…– Несомненно!– Дайте мне шанс! Я хочу объясниться! Произошло какое-то недоразумение, глупое недоразумение… – как мантру, повторял Нежин, будто старался загипнотизировать юношу. Слезы непрерывным потоком текли из его глаз. Мгновение спустя Нежин уже рыдал. Протягивал к Нечаеву дергающиеся руки.Вжавшись спиной в дверь, юноша не сводил испуганных глаз с раскрасневшегося, заплаканного лица Нежина. Тот продолжал мычать что-то нечленораздельное, всхлипывать и крутить головой. Нечаев шарил рукой у себя за спиной в поисках ручки. Наконец пальцы нашли ее. Холодный металл принял знакомые формы. Дверца распахнулась, и Нечаев буквально вывалился из «Элидженса».Он приземлился в серую дорожную слякоть, довольно сильно ударившись об асфальт спиной. Не замечая боли, Нечаев моментально вскочил на ноги. Он ожидал, что сумасшедший кинется за ним, но этого не случилось. Нежин сидел, как и прежде, только согнулся пополам, обхватив руками колени, и судя по дергающейся широкой спине, рыдал, уткнувшись лицом в темно-зеленый томик с позолоченным оттиском.Проезжающие мимо автомобили сигналили и моргали фарами. Нечаев огляделся и обнаружил, что стоит практически в самом центре проезжей части. Ослепив его фарами, мимо промчался полупустой автобус.Нечаев поднялся на тротуар и остановился в нескольких метрах от автомобиля таким образом, чтобы просматривался салон. Подойти к дверце он не решился. Вряд ли можно было назвать это трусостью. Скорее, сработал инстинкт самосохранения. Безумец внутри продолжал всхлипывать.С черного неба валил хлопьями мокрый снег. Когда он попадал за шиворот случайному прохожему, тот ежился, крутил плечами и прибавлял шагу.Нечаев поднял ворот пальто и засунул руки в карманы. Кашлянул, и изо рта вырвалось облачко пара. Всего лишь мгновение – и оно рассеялось.Он перетаптывался с ноги на ногу и думал, как лучше поступить. Может быть, поймать такси и уехать? За сохранность машины он не волновался, брелок с ключами бренчал в кармане, надетый на указательный палец. Казалось маловероятным, что кому-то в голову придет угонять эту рухлядь. Разве что чудак, сидевший в салоне, мог совсем слететь с катушек и разнести машину изнутри. Хотя в последнем Нечаев сомневался.Решил подождать еще немного, скорее из овладевшего им любопытства, нежели из практических целей. Страх ушел, и теперь его место занимала жалость.Прошло не так уж много времени, и дверца со стороны пассажира со скрипом распахнулась, тяжелая грузная фигура вылезла на тротуар.Нежин с тупым видом оглянулся по сторонам. Его пальто было расстегнуто, край измятой рубашки выбился и нелепо свисал над штаниной. В руках Нежин сжимал темно-зеленый томик. Сжимал так сильно, будто боялся, что кто-нибудь вырвет книгу у него из рук. Глаза были влажными от слез, но теперь слезы не катились градом по щекам.«Ну что, уже не так плохо», – отметил про себя Нечаев. И хотя Нежин не выглядел как человек, представляющий собой угрозу, Нечаев не решился сделать шаг навстречу. Не осмелился и Нежин. Боясь еще больше напугать юношу, он лишь обернулся в его сторону, поднял мокрые от слез глаза и проронил:– Если когда-нибудь сможете – простите меня! Я так виноват!И после этого побежал. Но не к своей парадной, а прочь, вниз по улице. Полы его распахнутого пальто трепетали в воздухе еще какое-то время, пока Нежин не свернул в сторону и не скрылся в небольшом темном проулке.Прежде чем вернуться в автомобиль, юноша некоторое время стоял на месте. Подумал, что слишком резко вел себя с тем бедолагой. Не стоило так кричать на него и выпрыгивать из машины. Если подумать, то в чем Нежин виноват? В том, что не сумел совладать со своими чувствами? Но ведь этого не сумел и он сам. И разве это можно классифицировать как преступление? Нет, конечно.По телу юноши пробежал озноб, ступни потеряли чувствительность от холода. Он посмотрел под ноги и заметил, что стоит в луже. Легкие кожаные мокасины промокли насквозь.Когда же он оказался в теплом салоне автомобиля, озадачился еще одной неприятной мыслью: получается, что по большей части во всем происшедшем виноват он сам. Ведь именно его художественные потуги спровоцировали сей отклик. Так, может быть, все дело в них?Нечаев давно перестал испытывать эйфорию от аплодисментов. Ему не потребовалось много времени, чтобы понять, что это скорее жест вежливости, нежели признания. Но то, что он прочел в заплаканных карих глазах Нежина, не вызывало сомнений. И это было так же печально, как и восхитительно.Нечаев потер ладони и завел машину. Двигатель немного покряхтел, после чего ожил. Хрупкая, почти женская кисть дернула грубый рычаг коробки передач, и старенький «Элидженс» не торопясь покатил прочь. Под колесами все так же шелестел мокрый асфальт, выхлопная труба, как и прежде, танцевала из стороны в сторону и коптила воздух.13 Трехэтажное панельное здание одного из городских общежитий, куда переехал Нежин спустя несколько дней после кошмарных событий того вечера, едва ли вмещало более двух десятков небольших комнатушек.Он занял на втором этаже крохотную комнатку, глядевшую единственным подслеповатым окошком в сторону голого пустого сквера. В теплое время года сквер, должно быть, не выглядел так удручающе, но порывистый осенний ветер сорвал со скорбящих берез последние жухлые листья, и теперь их мокрые скользкие стволы лениво раскачивались из стороны в сторону, потеряв силы для сопротивления.Из мебели в комнате имелись поскрипывающая односпальная кровать, два стула и старый письменный стол, который правильнее было бы назвать школьной партой. Душевая и туалет находились в конце длинного, плохо освещенного коридора. На его стенах топорщились пожелтевшие от времени бумажные обои, деревянные половицы скрипели так же часто, как и кровать в четырех стенах его комнаты, которая, впрочем, по мнению Нежина, была вполне чистой и пригодной для проживания. Там имелось самое необходимое, а главное – теперь он был один. Не нужно ни перед кем оправдываться, объясняться, заставлять себя улыбаться, когда не хочется. Не было ни хмурых лиц, ни громких слов, ни посторонних слез.С Томой они так и не разговаривали. Сказать по правде, его это вполне устраивало, потому что разрешало сразу несколько неприятных проблем. Впрочем, он все равно не знал, о чем можно с ней говорить. С этой заплаканной бабой… От воспоминаний, как она молча перебирала в раковине кружки, а потом разрыдалась, его воротило. Все слова сказаны, и добавить к ним ему нечего. Может быть, что-то хотела сказать она, но ему это было неинтересно.Да, он поступил правильно, когда собрал чемодан, с которым не расставался во время командировок, поцеловал в затылок Людку и покинул квартиру своей матери. Это случилось утром. И одеться ему пришлось потеплее, потому что асфальт сковывала еле заметная ледяная корочка, а тротуары слегка припорошило снегом, который не спешил таять.Но этого времени с лихвой хватило, чтобы начать скучать по дочери. Он понимал, что виноват, но как еще мог поступить? Не забирать же Людку с собой? Оторвать ее от матери, оторвать от привычных обыденных пустячков. Эта идея не казалась Нежину хорошей.Людка… С ней он скоро непременно увидится. Увидится для того, чтобы постараться ей все объяснить. Ну почти все.Очень важно, чтобы она сумела понять его правильно. Чтобы сумела простить.Нежин надеялся, что успеет сделать это прежде, чем бывшая жена настроит девочку против него. «Уж она точно сделает все возможное, чтобы Людка встала на ее сторону, – думал Нежин. – Может быть, придется даже выкрасть дочь», – такие мысли начинали вертеться в его воспаленном сознании, однако же через некоторое время отвергались, ввиду осознания полной абсурдности.Наверху раздался короткий глухой удар, будто кто-то свалился с кровати. Нежин отвлекся от своих раздумий и задрал голову. Судя по всему, в комнате над ним проживала парочка заядлых выпивох.Пару минут спустя до него уже доносилась пьяная перебранка. Глухой размеренный мужской бас то и дело прерывали женские истеричные вопли. Раздался еще удар, потом второй. Женские вопли сменились немыслимым визгом, визгом сумасшедшей. Внезапно голоса смолкли, правда, на весьма короткий промежуток времени. Кто-то застучал по батарее. Тупой металлический звук расползся по стояку. Пьяная ругань возобновилась.Нежин улыбнулся. До шума сверху ему не было никакого дела. Шум не мешал. Стоит ли тратить драгоценное время, чтобы отвлекаться на такую чепуху? Господи, да хоть перережь они друг друга, его бы это ничуть не взволновало. Там другой мир. Чужой для него. Мир, с которым Нежину не хотелось контактировать, более того – не хотелось иметь что-то общее.В его мире, пространство которого было удобно ограничено четырьмя стенами, оклеенными старыми бумажные обоями с пляшущими на них – отчего-то коричневыми – одуванчиками, места хватало только для него самого и еще пары человек, например для Людки, ну и, конечно же, для Кости Нечаева.То, как он повел себя в автомобиле, было ошибкой, позднее анализировал Нежин свои действия. Не смог сдержаться. То, что из него тогда наконец выплеснулось, копилось внутри едва ли не с момента их первой встречи. Стало легче. На какое-то время – на мизерный отрезок времени, пока его рука спешила исследовать дивную анатомию до того момента, когда испуганный юноша упорхнул, напоминая прекраснейшего papilio machaon, сорвавшегося с зонтика борщевика.Тогда он совершил еще одну недопустимую ошибку – поддался истерике. Неудивительно, что юноша выглядел таким напуганным и предпочел держаться на расстоянии, снаружи, под хлопьями мокрого снега. Трудно было бы поступить иначе.Papilio machaon вспорхнул и улетел. Навсегда? Нежин полагал, что так. Все не казалось бы таким катастрофичным, не прихвати с собой Нечаев нечто, ранее ему не принадлежащее. Не прихвати он с собой чужого рассудка.Нежин придвинулся поближе к письменному столу, за которым сидел, откинувшись назад на стуле. По левую руку покоился знакомый темно-зеленый томик. Тисненные на корешке буквы заметно потерлись и потеряли часть своей позолоты.Он бросил на книгу полный любви взгляд и тяжело вздохнул.Ее он обязательно перечитает еще раз, третий раз. Пожалуй, начнет этим вечером, а закончит… закончит… Нежин нахмурил брови. Не потребуется более двух дней, чтобы прочесть книгу еще раз от корки до корки. Но сейчас у него есть дело, которое не требует отлагательств, и чем скорее Нежин начнет, тем больше шансов на благоприятный исход.Прямо перед ним лежал свежий выпуск «Ротонды», который он приобрел пару часов тому назад в газетном киоске неподалеку от своей «берлоги». Нежину казалось, что это слово как нельзя лучше характеризует его нынешнее жилище, кроме того, оно почему-то казалось ему очень забавным. Будто из тех криминальных фильмов, что он так любил смотреть подростком.Первые полосы не вызывали интереса. В отличие от книг, к газетам Нежин был совершенно равнодушен и никогда их не читал. Нежин открыл газету посередине, небрежно пролистал несколько страниц.Объявления о сдаче жилья в аренду занимали всю предпоследнюю страницу. Нежин довольно ухмыльнулся и потянулся за карандашом. Глаза сосредоточенно забегали по строчкам.Вскоре он закончил свое занятие и отложил карандаш в сторону. Словно чье-то ледяное дыхание коснулось запястья: из окна, перед которым он сидел, ужасно дуло.Валил снег. Самый настоящий снегопад. Нежин выглянул в окно, но не сумел разглядеть ничего, кроме силуэтов зданий через дорогу напротив. В белоснежной пелене тонуло все, даже грохочущие под окнами трамваи можно было опознать разве что по мерцанию буферных фонарей.По спине пробежали мурашки. Нежин скрестил руки на груди, покрепче стиснув их под мышками, и вжал голову в плечи.«Холодно! Как же здесь холодно, черт подери! А ведь зима еще впереди. Хорошо бы попросить у коменданта масляную батарею, – пронеслось в голове. – Конечно, придется доплатить, но… как иначе?» Лишние траты не смущали Нежина. Особенно теперь, когда и тратиться-то было не на что. Разве что приходилось платить за комнату в конце каждой недели, а не ежемесячно, как это было принято в большинстве случаев. Пусть не очень удобно, но таковы правила. Нарушать их у Нежина не было желания. Тем более портить отношения с Верой – сварливой старушонкой-комендантшей, у которой он намеревался выпросить обогреватель.Забавно, но с ворчливыми дамами преклонных лет ему намного проще удавалось достичь взаимопонимания. Проще, чем с кем? Ну, например, проще, чем со своей женой. С ней невозможно достигнуть консенсуса. Чаще всего он уступал и, как оказывалось в итоге, поступал верно. Радоваться такого рода победам могли только женщины, именно так считал Нежин, но никогда не озвучивал своей точки зрения. В семейной жизни он вообще был немногословен. Всегда на вторых ролях. Молчал и многое терпел. Но на это Нежин не жаловался. Тихая заводь брачного союза вполне устраивала его.Нежин уселся на кровать и накинул на спину старый домашний плед, который удачно прихватил с собой. А ведь когда-то они вдвоем кутались в него вечерами, спасаясь от яростных январских холодов. Пили горячий кофе. До того горячий, что обжигали нёбо. Иногда потягивали коньяк. Сейчас они вряд ли уместились бы под пледом вдвоем – за последние два года Тамара стала шире в полтора раза.Тонкие стрелки дешевеньких часов, висевших над входной дверью, застыли примерно посередине между тремя и четырьмя часами. Нет, сегодня ему определенно не хотелось вылезать наружу. Холодно. И к тому же снегопад не собирался прекращаться.Нежин откинулся назад и позволил голове упасть на пуховую подушку, от которой так и несло затхлостью. С этим запахом он уже свыкся и теперь практически перестал замечать его. Так воняло во всей комнате, или, вернее, так воняла вся комната, которая, несомненно, была чем-то вроде живого организма. По крайней мере, в его представлении.Правая рука нащупала знакомый корешок. Впереди было много часов увлекательного чтения. А это не могло не радовать.14 Утро следующего дня выдалось морозным и солнечным. Под тяжелыми подошвами башмаков приятно похрустывал снег. Это было похоже на наступление настоящей зимы, да только Нежин прекрасно знал, что снег вскоре растает, превратится в отвратительную серую слякоть и не останется ни намека на недавнюю белизну. Зима обычно сковывала город не раньше середины декабря. Хотя нередко дожди лили почти до конца января, и с приходом заморозков город покрывался бесснежной грязной ледяной коркой, с которой не справлялся даже лом. Обледеневшие стены домов, обледеневший фонтан на Русалочьей площади, обледеневшие тротуары. Скверное зрелище какой-то стеклянной безысходности, покрывшей древний камень. А вместе с ним и людей. Таких никчемных и жалких в своем наивном неведении, в своей слепоте и глухоте ко всему происходящему вокруг, не задумывающихся ни о чем, кроме своих портфелей, полагающих, что те способны вместить все необходимое. Одни лишь озорные мальчишки, казалось, видели то, чего белый манжет никогда не замечал и вряд ли заметит до того момента, когда песочные часы остановятся и потребуют, чтобы их перевернули. Они фыркали и воротили носы, когда детская ладошка что было силы лупила по водосточной трубе, которая мгновением позже с грохотом являла на свет из своего алюминиевого чрева ледяные глыбы. Но курносые носы не придавали значения выражению постных серых лиц, поскольку знали, что владеют куда более ценной информацией. И делиться ею не собирались. Оттого курносые носы всегда жизнерадостно задраны вверх.

Нежин расплатился и вылез из такси. Широкая пятерня, которая находилась теперь по другую сторону стекла, там, где было тепло и не сквозило, дружелюбно помахала ему. Нежин театрально улыбнулся и помахал в ответ. Автомобиль развернулся на перекрестке и покатил прочь.

Фабричный квартал выглядел мрачновато, чему, впрочем, Нежин не удивился. Невысокие кирпичные здания были окутаны сетью металлических конструкций, о предназначении которых приходилось только догадываться. Черные пожарные лестницы, перила, непонятные балки, перекинутые над дорогой с одной крыши на другую. Машин было немного, в основном грузовые или отдельно стоящие фургоны, некоторые из них разгружали широкоплечие мужчины, облаченные в синие спецовки. Встречались и легковушки, все как одна древние и проржавевшие. Вообще из-за красного кирпича здесь все казалось проржавевшим и крошащимся. Даже небо по вечерам. Типичный заводской район. Правда, снега сюда нанесло немного. Сверху снег был присыпан неравномерным слоем рыжеватой пыли, будто корицей.

Нежин поднял воротник пальто, после чего достал из внутреннего кармана небольшой потрепанный блокнотик. Тот самый, где обычно делал пометки.

На последнем листке были небрежно нацарапаны и обведены затупившимся карандашом три адреса. Он выписал их вчера из «Ротонды». Три объявления, предлагающие снять «небольшую уютную студию на последнем этаже». Конечно, может быть, студия, в которой проживал Нечаев, уже сдана. Нельзя исключать такую возможность, ведь с момента их последней встречи прошло более двух недель. С болтливым подвыпившим Потемкиным, который поделился слухами, будто бы Нечаев вот уже пару дней как покинул город, уехав в неизвестном направлении, Нежин случайно столкнулся, кажется, в понедельник, то есть четыре дня тому назад. Это могло бы объяснить, почему телефон, записанный на измятой салфетке, отключен. Да-да! Приятный женский голос в трубке сообщал, что, к сожалению, данный номер больше не обслуживается. Жаль только, что не было возможности узнать, с какого момента. Может быть, эта информация хоть как-то помогла бы.

На Потемкина Нежин натолкнулся, когда тот выходил из продуктового магазина в районе Зала. В авоське, которая волочилась вслед за ним, побрякивали бутылки, наполненные явно не минеральной водой.

«Добрый день, добрый день! Какая встреча, надо же… Я вас сперва даже не узнал. А выглядите вы не очень… Похудели что ли, осунулись…» – начал Потемкин, с трудом ворочая языком.

Несколько дежурных фраз, и он уже был готов заключить Нежина в дружеские объятия:

«Дайте-ка я вас обниму! (Мужицкие ручища раскидываются в стороны.) Нет? (Удивленно.) Ну что же… Хорошо… (Нижняя губа оттопыривается и несколько раз непроизвольно дергается.) Нет, точно говорю – вы похудели (трясет перед лицом Нежина грязным указательным пальцем с обгрызенным ногтем). Следствие недосыпа? Быть может, быть может (качает головой из стороны в сторону)… Не хотите ли составить мне компанию, всего на пару часиков? Здесь как раз есть одно подходящее местечко (заговорщическим тоном)… Нет? Почему? Цены там вполне по карману (опять расстроенно, кажется, что борется со слезами)… Торопитесь? Понимаю! Кстати, вы слышали о Нечаеве? Нет? (Удивленно пучит глаза.) Так послушайте вот что (приободрился, опускает авоську на асфальт, два трясущихся кулачка на уровни груди, глаза слезятся то ли от холода, то ли от волнения, то ли от уже выпитого, увлеченно излагает распирающие его новости)…»

Коморку на последнем этаже рыжего кирпичного здания вряд ли можно было величать студией. Разве что благодаря широкому панорамному окну, из которого открывался не самый живописный вид с коптящими и без того серое небо заводскими трубами. Двенадцатиметровая комнатка скорее сгодилась бы как пристанище для одинокого холостяка, не нуждающегося ни в каких удобствах, кроме кровати да старенькой электрической плитки, на которой мог бы готовить по утрам яичницу. По заставленному грязной посудой подоконнику, разбросанным по полу журналам и заляпанной жиром электроплитке нетрудно было догадаться, что с того момента, как съехал последний жилец, женская рука так и не коснулась этого места.Деньги, которые просил владелец – глуховатый старичок с редкими остатками волос, аккуратно зализанными назад с целью замаскировать плешь на затылке, – были смешными. Нежин ответил старику, что обдумает предложение и в любом случае даст знать о своем решении не позднее вторника.– Да над чем же тут раздумывать, – искренне удивился старик. – сомневаюсь, что вы найдете дешевле! Скорее всего, вас смущает беспорядок, но уверяю, моей жене не потребуется много времени, для того чтобы хорошенько прибраться да надраить полы!Нежин учтиво улыбнулся в ответ, но настоял на своем и как бы между делом осведомился у старика насчет прежнего жильца:– Для меня это важно, и думаю, вы прекрасно поймете: вряд ли кому понравится спать на кровати, на которой какой-нибудь извращенец устраивал тайные оргии, или же завтракать за столом, привыкшим к регулярным попойкам. Любое помещение впитывает в себя энергию обитателей, так что если на этой плитке жарил себе свинину некий психопат, после чего выходил на улицу в поисках…– Да какой психопат! – искренне недоумевая, раскинул в стороны свои трясущиеся руки старичок. – Здесь квартировал обычный клерк! Белорубашечник, знаете ли… Может быть, он изредка и позволял себе рюмку-другую после службы, но не более того! Кроме того, это комната принадлежала моему уже давно покойному отцу, и мы с Мартой чтим его память, – казалось, старичок даже немного оскорбился, – и никогда бы не позволили… никому… – в уголках его глаз заблестели подступившие слезы.Извинившись за неучтивость, Нежин осторожно потряс невесомую руку старика и вышел.На Кленовой аллее не росло ни одного клена. Да и на аллею эта невзрачная малолюдная улочка ничем не походила. Она тянулась параллельно Конечной Северной, в паре сотен метров от нее, так что Нежину не потребовалось много времени, чтобы добраться. Дом № 12 по Кленовой аллее на первый взгляд казался заброшенным, однако стоило присмотреться, и в уцелевших окнах можно было заметить движение: мелькали фигуры, напоминающие призраков, время от времени зажигался и гас свет, на одном из балконов женщина в старомодной каракулевой шубе выбивала пыль из ковра.На серию навязчивых звонков в дверь квартиры под номером 44 никто не откликнулся. Очевидно, хозяева отсутствовали, а может быть, не хотели, чтобы их сейчас беспокоили. Нежин разочарованно вздохнул и посмотрел под ноги. Лестничная площадка была заплевана и усеяна папиросными окурками. Задерживаться здесь более не было никого желания.Последнее объявление, переписанное Нежиным в блокнот, предлагало «скромную, но чрезвычайно уютную и светлую студию на последнем этаже знаменитого дома Рукавишниковых». Само монументальное здание находилось на одноименной улице, названной в честь братьев Рукавишниковых – Владимира и Сергея, крупнейших золотопромышленников прошлого века. Бывший трехэтажный особняк после смерти обоих братьев был продан сыном Владимира Дмитрием, после чего его первый этаж был перестроен под склад, позднее были надстроены еще два этажа. В настоящее время часть первого этажа все так же оставалась отведенной под склад, которому приходилось соседствовать с небольшой продуктовой лавчонкой и парикмахерской. На втором и третьем этажах находилось порядка дюжины обычных квартир, в которых проживали фабричные служащие. На последнем, пятом этаже, куда поднялся Нежин, царил полумрак, и этаж этот скорее напоминал чердак. Однако же Нежин заметил две черные металлические двери друг напротив друга, рядом с которыми не наблюдалось ни номеров, ни звонков. Вполне возможно, что это были технические или служебные помещения. Нежин постучал в одну из дверей. Площадка наполнилась глухим металлическим гулом.За дверью послышался шорох, там что-то упало и покатилось по полу. Щелкнул замок. Дверь со скрипом приотворилась ровно настолько, чтобы в нее могла пролезть голова. В зазоре появилось женское лицо, но рассмотреть черты не представлялось возможным – темно было не только на площадке, но и за дверью тоже.– Вы по объявлению? Насчет студии? – настороженно спросил хриплый женский голос.– Да, хотелось бы осмотреться на месте.– Подождите минутку, я сейчас выйду к вам, вот только прогоню этого проклятого кота со стола!Дверь с грохотом захлопнулась, снова щелкнул замок, послышались удаляющиеся шаги. Нежину показалось, что он слышит, как женщина бранится. Еще раз что-то упало на пол и разбилось. На этом звуки резко оборвались. Так же неожиданно вновь послышались шаркающие шаги, теперь – приближающиеся к двери.Дверь отворилась, и на лестничную площадку вышла женщина, на вид – лет сорока-сорока пяти. На ней был свободный темно-синий махровый халат, на ногах болтались старые шлепки, которые, как выяснилось, и издавали этот неприятный шаркающий звук, сопровождающий, как правило, шаги стариков. Волосы женщины были закручены на бигуди, в уголке рта дымилась папироса.– Не самый подходящий наряд для приема гостей, верно? – хохотнула она.– О! Я не отниму у вас много времени! Мне будет достаточно пары минут! – улыбнулся Нежин в ответ. – Я только присматриваюсь.– Понимаю, вопрос не срочный. Ну что же… – она глубоко затянулась, несильно закашлялась. Тлеющий окурок приземлился на пол, после чего был раздавлен и растерт бесстрашным шлепанцем.Женщина подошла к двери напротив, достала из кармана халата связку ключей и, найдя нужный, отперла замок. Для этого потребовался всего один оборот ключа.– Пожалуйста, смотрите сколько хотите, я никуда не тороплюсь! Кстати, я занимаю точно такую же, разве что окно в противоположную сторону. Мое окно выходит на Бушеме.– Прекрасно, – не слыша ее, отозвался Нежин.Небольшая комната с высоким потолком и белеными стенами, на которых были развешаны несколько картин и гобеленов, показалась Нежину уютной. Здесь чувствовалась та самая атмосфера, что необходима любому художнику. В центре одной стены – высокое панорамное окно с двумя форточками. Из окна слегка сквозило. Справа от окна в углу стоял накрытый серой грубой тканью мольберт. Посреди комнаты находился небольшой письменный стол. У стены, противоположной окну, – несколько брошенных друг на друга матрасов в качестве постели.– Для постоянного проживания это место, конечно, вряд ли сгодится. Вернее, может подойти не для каждого. Сами видите: из удобств здесь только раковина, – она ткнула пальцем в левый угол помещения, – кран, кстати, работает исправно, да и топят всегда как положено.– А что насчет туалета?– Туалет отсутствует, как видите. На третьем и втором этажах есть туалеты общего пользования. Кстати, баня неподалеку, – она махнула рукой в неопределенном направлении, – только дорогу перейти.– Хм, понятно, понятно… – Нежин продолжал осматривать комнату. Он надеялся зацепиться за что-нибудь. За что-нибудь такое, что сможет подсказать ему. Может быть, огрызок карандаша или листы исписанной бумаги. Глупо, конечно…Повисла пауза. Было слышно, как незнакомка затягивается папиросой, выдыхает дым, шмыгает носом.– Я живу здесь почти пять лет. За это время удалось кое-как обустроиться. Уж всяко лучше, чем жить с выжившей из ума старухой, верно?Нежин обернулся.– Это точно! Вы абсолютно правы! Абсолютно! Вы художница?Она улыбнулась.– Почти! Я скульптор. Марго, – она протянула Нежину руку. – Но это не от «Маргариты», нет, совершенно не оттуда.– А я Нежин. Просто Нежин, – ответил, заглядывая в ее черные, прищуренные от табачного дыма глаза. Только сейчас Нежину удалось хорошо рассмотреть ее лицо. У Марго были широкие скулы, что ее ничуть не портило. Когда она улыбалась, на впалых щеках появлялись очаровательные ямочки. Ее черные, как у цыганки, глаза не переставали смеяться над ним и в то же время пристально смотрели, изучали, оценивали.– А как ваше имя?– Нежин, называйте меня так.– Ну что же, хорошо, пусть будет Нежин, – вздохнула она, как обычно вздыхают родители, идущие на поводу у своего избалованного чада. – Так вы ищете жилье или хотите использовать студию как мастерскую?– Пожалуй, и то и другое.– Тогда смотрите сами. Арендная плата у меня небольшая. Насчет неудобств я вас предупредила. Неделю назад отсюда съехал молодой человек, писатель, кажется… Он проживал здесь постоянно, еще умудрялся и друзей приглашать!– Писатель?– Не уверена на сто процентов, но, по-моему, да… Все что-то писал, может, книгу, а может быть, он был журналистом и готовил статью. Носился вверх-вниз по лестнице. Один раз даже чуть не упал, когда был навеселе, – она запрокинула голову назад и рассмеялась.– А долго он здесь квартировал?– С полгода, может быть, и дольше. Если вас это так интересует, могу свериться со своими записями.– Нет-нет! В этом нет никакой необходимости!– Приятный такой юноша. Всегда приветливый и очень вежливый…– Да уж, сейчас людям больше свойственны скрытность и замкнутость.– Ну таких тоже можно понять…Нежин засунул руки в карманы пальто. Ладони вспотели.– Мне потребуется некоторое время, чтобы принять решение.– Конечно, я вас прекрасно понимаю…– Думаю, хватит завтрашнего дня. Марго, сможете денек придержать это местечко для меня?Черные цыганские глаза широко распахнулись, в них заиграл огонек. Марго выглядела обрадованной:– Конечно, нет проблем! Только прошу, не затягивайте слишком долго!– Я вернусь завтра же днем, – твердо заверил ее Нежин.Они вновь оказались на лестничной площадке, снова сгустился полумрак.– Вы… вы не хотите зайти ко мне? Опять снег повалил, а у меня чай заварен. Чувствуете? – она артистично потянула носом, подгоняя ладонями несуществующий аромат. – Пахнет превосходно, и на вкус ничуть не хуже!– К сожалению, тороплюсь, так что вынужден отказаться. Кое-что не терпит отлагательств. Конторские дела…– Но там же метель! Вас заметет по пути к автобусной остановке!– Я на машине, – соврал он, – стоит прямо под окнами.– Ну что же, жаль, очень жаль, – она опустила глаза и стала разглядывать свои старые шлепки, из которых торчали нитки. – Но вы уверены?– Конечно, – кивнул он в ответ.– Тогда, может быть, завтра… Я бы могла приготовить что-нибудь к столу…– Почему бы и нет, – обнадеживающе улыбнулся он Марго, – ведь завтра у меня день рождения! А в этот день можно делать все, что заблагорассудится.Они попрощались. Загадочный посетитель уже спустился, а Марго так и осталась стоять на лестничной площадке, жадно затягиваясь очередной папиросой, продолжая о чем-то размышлять…