Темные зеркала

Маори Рене

Где проходит грань между обычной реальной жизнью и жизнью параллельной – мистической? Как узнать, что ты переступил эту грань и видишь вещи не такими, какими они кажутся? Живешь ли ты в обыденности или уже перешел на территорию мечты? А может быть и наоборот. Где бы ни происходили события – в современности, в ХIХ веке, на другой планете - герои этого сборника рассказов узнаваемы, и жизнь их похожа на многие другие жизни. Но на бытовом фоне разворачиваются, поистине, фантастические события.

 

От автора

Это подборка состоит из рассказов разных лет. Что-то публиковалось, а что-то просто хранилось в архиве. Но наступает момент, когда необходимо упорядочить все, что написано за огромный промежуток времени. Иначе, такое небрежение грозит утерей текстов, что уже дважды случалось в моей жизни. Да-да, дважды были полностью потеряны архивы, тогда еще бумажные.

Жизнь скоротечна, и не хочется, чтобы после моей смерти ни одна живая душа не узнала, что был вот такой писатель – Рене Маори. Если смогу, то такие сборники сделаю из всех материалов, которые у меня хранятся. Я давно уже не стремлюсь к славе, тот скандальный кусочек славы, который имею – меня вполне устраивает. Но я буду счастлив, если мои произведения заставят кого-то задуматься хотя бы и на пять минут.

Жанр, в котором я работаю, трудно поддается известным определениям. Мои рассказы относят и к мистике, и к фантастике, и даже, не к ночи будь сказано, к фэнтези. Если первое и второе я приму, то уж третье – совсем не о том. Любители фэнтези могут не читать, для них существует масса специальной литературы.

В этот первый сборник вошли рассказы, написанные за последние четырнадцать лет. В них и кусочки нашей с вами жизни, и мои личные переживания и рассуждения. Надеюсь, рассказы найдут своего читателя.

 

Темные зеркала

Если пройти по одной крупной улице Москвы, да заглянуть во внутренний дворик, что находится прямо напротив лавки часовщика, можно увидеть высокий дом, выкрашенный когда-то в слабо зеленый цвет. Там в первом этаже, удивленными кошачьими глазами смотрят окна, напоминающие половинки круга. За этими окнами живет художник, живет и пишет свои картины. Попасть в его мастерскую можно только через внутренний двор, потому что парадным крыльцом мы воспользоваться не можем. Так уж получилось, иначе я повел бы вас совсем на другую улицу и сделал бы повествование более торжественным.

Стоит ли говорить, что большим признанием наш художник не пользовался, впрочем, как и многие представители его касты. Сейчас он арендовал непомерно дорогую для себя квартиру и, несмотря на солидный возраст, учился в Академии, проедая деньги с имения родителей.

Звали его Андрей Тимофеевич Варягин, и был он из тех самых мелкопоместных дворян, что проживают в самых глухих провинциях необъятной России. Мы застанем его в тот момент, когда он потчует чаем с ватрушками очередного гостя, писателя, некоего господина Яновского, и рассуждает о вещах, в которых имеет мало осведомленности. Но такова уж природа человека, мы любим кичиться просвещенностью, особенно в тех случаях, когда этой просвещенности не имеем. В то время особенно ценились разговоры о войнах. Но война с Наполеоном давно закончилась, а до Крымской было еще, ох, как далеко. Скажу с уверенностью, что герои моего рассказа до нее просто не дожили. Совсем чуть-чуть.

– А не скажите ли мне, милейший Николай Васильевич, не захочет ли Турция Крым отнять? – вопрошал Варягин, пощипывая скудную бородку. – Ведь они, поганцы, так и норовят наших земель откусить.

Тот, к кому он обращался, был худ и мал ростом. Лицо имел желтое, на котором выделялся лишь длинный нос, который при вопросе как-то странно наморщился, словно был отдельной частью и жил собственной жизнью, не обращая внимания на владельца.

– С чего бы это? – в свою очередь переспросил тот. – Разве разговоры такие идут?

– Идут – не идут, – уклончиво ответил Варягин, – А обезопаситься не мешало бы. А ну, как они свою армию двинут.

– Будет вам, любезнейший. Так и, бог знает, до каких глупостей договориться можно. Сейчас еще скажите, что Киев на Москву пойдет. Право, глупости.

– Вы уж скажете, – заулыбался Варягин. – Надо же, Киев на Москву. Спасибо, что не на Петербург. – И тут же перескочил на другое. – А я бы походом в Китай пошел. Ах, и страна, доложу я вам. А золота одного…

Он мечтательно возвел глаза к обшарпанному потолку и задумался.

– А я вот все больше человеком интересуюсь, – не слушая, собеседника продолжал Яновский. – Ведь что такое человек? Это – мир таинственный. И не знаешь, что ждать, а вот уже или враг тебе, или друг. И ведь не угадаешь. А смерть пришла, и все равно ей, колченогой, другом он кому был или нет. Страшно! А коли ты сам не распознал ближнего, так и не узнать никогда, кем же он был.

– Так есть ли в том смысл? – встрепенулся художник. – Ежели, все равно, не узнаешь, какой в этом прок?

– А мы, ну как помрем, Андрей Тимофеевич? Что про нас-то скажут? Может, скажут – пустые люди были, никчемные. А…

– Не все ли равно, милейший Николай Васильич? Раз помрем, так и не услышим, – перебил его Варягин. – Пусть себе…

– Не услышим, – словно в задумчивости повторил гость. – А вдруг? – шепнул он еле слышно, будто бы про себя. И дрожь всколыхнула его тело.

– Живем мы скучно, – пробормотал он, подавляя знобливость. – Ничего, кроме этого тумана не видим. Вы все в живописи спасаетесь, я в книжках своих. А нужны они, мои книжки, спрошу я вас? Вот и лезет всякое в голову. Сам бы все эти мысли вынул и новые вложил. Ан, никак не выходит. Стало быть, так и будем призрачные жизни создавать. А нет ли у вас чего нового? – перевел он разговор в безопасное русло. – Может, написали картинку какую? Давно я тут не был.

– А как же… Есть, есть. Вот, портрет неизвестного.

Варягин отвернул от стены холст и продемонстрировал портрет человека со впалыми щеками и горящими глазами. Впрочем, одет тот был прилично – белая рубашка, сюртук, на шее шелковый галстук. Что странным образом не вязалось с диковатым выражением лица.

– А? Хорош? Только вот, купит ли кто? – тоскливо добавил Варягин, глядя на портрет голодным взглядом.

– Это кто же такой? – слегка вздрогнув, удивился гость.

– Понятия не имею. Увидел как-то во сне, и запечатлел…мммм… видение.

Николай Васильевич вдруг как-то помрачнел и засобирался.

– Куда же вы, – удивился Варягин, – рано совсем, да и чай допить надобно.

– Не надобно, – отрезал гость. – Пойду. Утомился. Нехорошо я себя чувствую в последнее время. Звоночки с того света пошли, – попытался пошутить он, но лишь нервно скривился собственной шутке.

– Не в вашем возрасте думать о смерти, – предупредительно сказал Варягин, подавая гостю черный прогулочный плащ, который тот небрежно бросил на стул у двери. – Может, еще побудете, что же так убегать?

– Посетила меня одна мыслишка, – в тон ему ответил гость. – Спешу. Записать…, – он замялся и повторил. – Мыслишки кое-какие.

Николай Васильевич лукавил. Не было у него сейчас ни одной мыслишки, кроме той, что пробудил в нем портрет неизвестного. Если бы более точным, то он узнал человека, изображенного на портрете. Не то, чтобы он знал его лично – такого никогда не водилось. Ну, так и Варягин тоже его лично не знал, а увидал во сне. Николай Васильевич пытался заглушить в себе нервический трепет и отвлечься от мрачных мыслей, но, как бы он не старался, тайная тревога тяготила его разум. И была она связана с чем-то самым непонятным, непознанным и отвратительным любому здравомыслящему человеку. А все дело было в том, что уже несколько ночей подряд являлся ему этот незнакомец и говорил, говорил, не давая выспаться. Такое совпадение необычайно действовало на Николая Васильевича, и он все ускорял шаг, пока почти не добежал до своей квартиры, до кабинета, до письменного стола, возле которого без сил опустился на стул и погрузился в задумчивость.

Наконец, он заметил, что солнце уже садится. Затеплил свечу и размашистым почерком написал поперек листа: «Я вижу сам, что теперь всё, что ни выйдет из-под пера моего, будет значительнее прежнего». Странная эта мысль подбодрила его, Фраза нравилась. Он читал ее снова и снова, любовался, как ювелирным украшением, но не задал себе вопроса «каким образом, и с чего, все вдруг станет значительнее». К слову сказать, в последнее время он писал крайне редко и все больше статьи или письма. Иногда записывал мысли в потертый дневник, но того подъема, того запойного увлечения, что было прежде, не испытывал. Словно муза оставила его. Муза! Ему вдруг показалось, что само это слово – пошло. Нет, не муза, бог перестал водить его рукой. Зато вот этот давешний человек с портрета… Не он ли убивает дар, которым все восхищались. Внезапно его мысли переключились на другое. Андрей Тимофеевич, экий же смешной невежественный тип. «А не нападет ли Киев на Москву».

– Полноте, – вдруг вскрикнул он в темноту, – это же не он, а я сказал. Что же такое получается? Я схожу с ума? Не дождетесь! – крикнул он и погрозил кому-то в темном углу.

Чернота обволакивала комнату, не давая единственной свече рассеять вязкий мрак, что селился за шкафом и под столиком с гнутыми ножками, заваленном бумагами. И изо всех этих таинственных закоулков комнаты выползал ужас, природу которого объяснить было невозможно. Слишком часто в последнее время этот ужас заставлял его замирать, прислушиваясь к чему-то, как ему казалось, внешнему. Но на самом деле, он вслушивался в себя, ощущая тело свое той самой черной комнатой, которую не освещает ни единая свеча. И потом начинался припадок, во время которого все его тело пребывало в каталепсии. Вот и руки уже свело… По всему телу разливалось то, что он привык называть «окаменением», и только глаза оставались живы на оцепенелом лице. Он мог видеть, думать, но не мог пошевелиться. Проклятая наследственная болезнь превращала его в статую. В эти минуты он вспоминал, прочитанный в молодости «Трактат об ощущениях» Кондильяка, и мысленно хвалил себя за то, что не сошел с ума до сих пор. Хотя безумие было не за горами.

Прямо напротив стола висело огромное зеркало. Не то, чтобы он любил смотреться в него во время работы, но перевесить не решался, хотя часто ловил себя на мысли, что лицо его, освещенное снизу единственной свечой настолько странно и неприятно, что хорошо бы его и не видеть.

-Так и похоронят, не разобравшись, – тоскливо думал Яновский, вперяя взор свой в стеклянную поверхность. – Так и закопают живое тело живого человека. А то еще перед этим на анатомический стол уложат, и ну резать. Ох, доля… Надо бы написать, что завещаю тела моего не погребать по тех пор, пока не покажутся явные признаки разложения. Упомянуть, что уже во время самой болезни находили на меня минуты жизненного онемения, сердце и пульс переставали биться... Да бог ведает, успею ли… Зайдет утром посыльный из лавки или кухарка. И увидит меня, здесь, окоченевшего в креслах. Моргнуть не успеешь, как похоронят.

Пыльная поверхность зеркала меж тем затуманилась еще больше, напоминая глаз, затянутый бельмом. И из-под этого бельма вдруг стали выползать какие-то образы. Сначала несмело, а потом все четче и четче, раздваиваясь и налезая друг на друга. Вроде и мужик давешний с портрета промелькнул, еще что-то белое, длинное.

– Сморгнуть бы, – в отчаянии подумал Николай Васильевич, – какая только чертовщина не привидится. Меня холить нужно, лелеять, а я тут сижу чурбан чурбаном и ни одной живой души рядом.

Но веки были непослушны ему, как и все тело. Впору кричать «опустите мне веки!», да кто из людей может услышать немой крик, идущий из глубины души.

Незнакомец, словно отвечая на скорбные думы писателя, вдруг обрел резкость – мол, смотри, вот я каков. Он сидел, ссутулившись, будто бы над столом. И лицо его освещала такая же одинокая свеча. Николай Васильевич подумал было, что усталые глаза видят лишь его собственное отражение, но человек пошевелился, а наш герой, увы, этого сделать не мог.

Его впалые щеки и отсутствующий взгляд неприятно поражали. Человек что-то там писал на одиноком листке бумаги. То вдруг останавливался и заводил глаза к потолку, словно ища на нем подтверждение каким-то мыслям. В каждом его движении Яновский узнавал себя. Вот так же яростно он и сам обычно водил пером, прорывая бумагу, и сам, точно так же вдруг задумывался в середине недописанной фразы. Полно, уж не другая ли сторона его личности, скрытая доселе и вдруг освобожденная невиданными силами сидит теперь напротив, копируя его собственную повадку? Нехорошо это, не к добру.

Но тут раздались громкие удары, звон рвущихся цепей и скрежет досок. Человек замер, прислушиваясь, и лицо его превратилось в маску ужаса. Кто-то шел из темноты, и мерные медленные шаги его отдавались эхом, словно под сводами подземелья. Кто-то стонал и вздыхал так, что волосы поднимались дыбом. Если что-то на свете более жуткое, чем эти звуки?

Вот шевельнулся туман, и нечто начало подниматься во весь рост, превращаясь в мертвенно-белую женщину, закутанную в саван, покрытый пятнами крови. Спутанные пряди преждевременно поседевших волос беспорядочно падали на плечи и лицо. Она возвела страшные очи горе и вскричала:

– И заложена там воля, ей же нет смерти. Кто ведает тайны воли и силу ея? Понеже Бог -– всемогущая воля, что проникает во все сущее мощию своею. Человек не предается до конца ангелам, ниже самой смерти, но лишь по немощи слабыя воли своея!!!

Ужасные эти слова словно пронзили хмурого незнакомца, он обернулся и упал перед призраком на колени.

– Я так и знал, – вскричал он. – Мы похоронили ее живой.

Но покойница грозно отстранила его бледной дланью.

– Знаешь, знаешь ли ты, Эдгар, что бывает с тем, кого похоронили заживо? Он никогда не умирает, имея волю выйти из ненавистного гроба.

Николай Васильевич внутренне весь сжался и похолодел. На его неподвижном лице словно капли росы выступил пот. «Душно мне! душно!..» – хотел вскричать он, но из онемевших губ не вырвалось ни звука. «Господи, – взмолился он, – мне ничего не нужно, – только бы искупить бесполезность всего, доселе мною напечатанного. Я же у Гроба Господня буду молиться о всех моих соотечественниках, не исключая из них ни единого»....

Видение же в зеркале, тем временем, потускнело, хотя и не исчезло вовсе. Призрак вдруг пошатнулся. Челюсти его свела предсмертная судорога, и он повалился наземь, как груда тряпья. Туман, который узрел Николай Васильевич, был следствием умирания всего его организма. И только мысль одна билась в остывающих висках, как бабочка, попавшая в сачок, и тихонько нашептывала: «И заложена там воля, ей же нет смерти».

Все остальное было, как во сне. Кто-то его поворачивал, нес, резко пахло ладаном. Чьи-то незнакомые и грубые руки распрямляли его скорченное тело, укладывали на спину. Пристраивали руки на груди и долго прижимали к глазам медные холодные кругляши. Потом опять несли куда-то…

Он очнулся так же неожиданно. Ощутил вдруг, что лежит на чем-то твердом, поднял руку и коснулся дощатой поверхности, неоструганной и цепляющей кожу занозами. Попытался вытянуться и вздохнуть, но вместо вздоха издал лишь стон, вдруг осознав, где находится. Вскрикнул во весь голос, как мечталось ране – «Душно мне! душно!..» и в последнем усилии повернулся на бок…

– Николай Васильич! Николай Васильич! – кто-то упорно тряс его за плечо. Яновский открыл глаза и с удивлением обнаружил себя в удобных креслах. Перед ним стоял столик, уставленный чайными чашками, в ивовой плетенке белели круглыми желтоватыми серединами ватрушки. А прямо напротив – висело светящееся зеркало, в котором двигались фигуры людей.

– Где я, – спросил Яновский, протирая глаза. – Что со мной?

– Так у меня же, – ответил кто-то. – Вы задремали перед телевизором. Я и не будил, пока чайник не закипел.

Николай Васильевич перевел взор на говорящего. Лицо вроде знакомое, но какое-то не такое.

– Кто вы? – с изумлением спросил он.

– Варягин я, Андрей Тимофеевич. Не признали?

– Андрей Тимофеевич, – словно что-то вспоминая, проговорил Яновский. – А не с вами ли давеча я разговор имел?

– Так со мной. Вот, чаю с ватрушками попробуйте.

Яновский автоматически взял ватрушку, укусил ее, и вновь положил на стол. Тот, который назвал себя Варягиным, казался ему опухшим без бороды и усов, да и само помещение выглядело иначе. За окном быстро темнело, и звуки, которые врывались в комнату с посвежевшим воздухом, были другими. Не слышался цокот копыт и крики извозчиков, зато стоял какой-то неумолчный шум и грохот. Стесняясь показаться смешным и поэтому, не задавая лишних вопросов, Яновский решил сделать вид, что все в порядке.

– Темно становится, – откашлявшись, пробормотал он и покосился на светящееся в темноте зеркало. – Может свечку зажечь, а, как считаете, Андрей Тимофеич?

– Свечку? – в свою очередь удивился Варягин. – Помилуйте, какие свечи, когда электричество не отключали? Вот, когда отключат, тогда и свечами будем баловаться. А сейчас, извольте, – он повернул какую-то штуковину в стене, и комната осветилась таким ярким светом, словно само солнце засунули в стеклянный абажур, свисающий с потолка.

Яновский подивился такой странности, но тут же нашел объяснение всему, что происходило вокруг.

– А зеркало-то, – сказал он, указывая светящийся прямоугольник. – Там все и продолжается, значит, я еще сплю. Черт знает, что такое снится. И призраки всякие, и умереть успел. Надо бы проснуться, – понизил он голос, словно обращаясь к самому себе.

– Господи, ну какое зеркало, – изумился Варягин. – Вы что же, телевизор не узнаете? Николай Васильич, а чувствуете вы себя как? Может к врачу обратиться? Только пятнадцать минут и прошло с нашего разговора, а вы словно с другой планеты свалились. Дать градусник?

– Нет-нет, все в порядке, – поспешил заверить Яновский. Он твердо решил вести себя так, словно ничего и не случилось. Прояснится как-то. Сны вечно длиться не могут. А пока начал разговор издалека:

– А вот напомните-ка мне, дорогой Андрей Тимофеевич, о чем мы с вами речь вели до …мммм… моего сна?

– Так о войне ж, – встрепенулся Варягин.

– Это про то, что, мол, Киев на Москву нападет? – съязвил Яновский.

– Вы уж скажите. Киев да на Москву. Москва нынче на Киев пошла…

Николай Васильевич от удивления так выкатил свои небольшие глаза, что они стали что плошки, как у той шамаханской царевны.

– А Крым? – переспросил он. – Вот вы тут давеча говорили, что турки и так далее…

– Крым? Крым-то теперь наш.

– Это я помню. Стало быть, турки не наступали?

– Турки нет, не наступали, никто не наступал. Но Крым мы вернули.

– От кого вернули? Помилуйте… Чей он был, коли и так наш и турки не наступали? Что вы меня путаете, ей богу…

– Так украинский же…

– То есть принадлежал Украине? Так, понятно… А Украина чья, если не наша? Сами у себя отбирали?

– Украина – отдельное государство, – отчеканил Варягин, теряя терпение. – Уже двадцать три года. И Крым все это время был при ней.

– То есть, – вскричал Яновский. – Если верить вам, то царь пошел на Украину, как на какого-то там татарина?

– Нет у нас никаких царей давным-давно, – пробурчал художник. – У нас власть, избранная народом.

– А… Безвластие, стало быть. А царь, значит, от бунтовщиков в Киев подался? Так?

– Не так. Нет царя, нет царей. Ничего нет… Глупости какие говорите, а я все это слушать должен.

Яновский почувствовал, что совсем теряет нить разговора. Кто-то явно сошел с ума, но кто из них двоих? В тот самый момент, некая лысая голова в зеркале заговорила о том же, мол, Крым мы забрали и наш он теперь. Ей-то, голове, откуда знать болезной? А Варягин уж подскочил ближе и газету свежую в руки сунул. И не просто свежую, а наисвежайшую, аж 2014 года. Почти двести лет прошло с последнего разговора. Вот тут Яновский и понял, что значит «воля, которой нет смерти». «Выжил», – пробормотал он чуть слышно. И тут же запричитал, заламывая руки:

– Это же мир иной. Как разобраться, как понять? Вы уж, Андрей Тимофеич, хоть обрисуйте, что тут и как. Дурак ведь я дураком, ничего не понимаю. Ох, болезнь проклятущая, что со мной делает.

– Это бывает, – посочувствовал художник. – Это просто затмение. Склероз. Чаю попейте и все, как рукой…

– Нет уж, поведайте мне, неразумному, – настаивал Николай Васильевич. – Расскажите, что и как было за последние двести-то лет.

Варягин немного помялся, а потом медленно с расстановкой, словно нехотя, принялся рассказывать о том, о сем. По мере рассказа лицо его обретало все более красный цвет, и перехватывало дыхание, но не от ужаса, как предположил было Яновский, слушая рассказ, а от гордости. Все-все описал, и как царя выгнали, и как новый социалистический строй порушили, и как теперь жить думают. Если бы не Крым, просто бы и не знали как… Патриотизма совсем не осталось, а тут как раз и подвернулось и теперь…, наконец-то, есть, чем гордиться. Он так и сказал, мол, горжусь теперь своей страной, а раньше того и в помине не было. Посетовал же сам на себя, что вот стал таким чувствительным, прослезился даже. Гордо показал флаг, что приобрел в соседней лавке только вчера.

Из всего этого Яновский сделал тайный вывод, что Варягин не тот, а какой-то другой, новый, глупый. И не знакомый ему. Тот, старый, помнится, был художником. Да и этот – тоже. Вон в углу мольберт задвинут, красного дерева, однако.

– А нет ли у вас чего нового? Может, написали картинку какую? Давно я тут не был, – неожиданно громко спросил он.

– А как же…, – знакомо ответил незнакомец. – Есть, есть…

– Портрет неизвестного? – выдохнул Николай Васильевич, и весь покрылся испариной.

– Да что вы, обижаете…

Варягин отвернул от стены холст…

– Да что же это такое? – удивленно спросил Яновский, ожидая увидеть портрет, что так ярко запечатлелся в его памяти. Картина, представшая его глазам, напоминала месиво черно-бурой краски, небрежными мазками, покрывавшей всю ее поверхность. Так выглядит грязь под ногами во время паводка. – Что же это?

– Я назвал ее «Ужасы войны», – горделиво ответил Варягин. – И покупатель уже есть, – торопливо добавил он, заметив выражение лица собеседника. – Да что там, покупатели в очереди стоят за моими картинами.

Убедившись, таким образом, что Варягин не тот, и квартира не та, и время не то, и мир не тот, Яновский мрачно глянул исподлобья на луну, аккурат в этот час повисшую за стеклом и горько вздохнул. «Луна-то, луна хоть та или тоже подменная?», – подумалось ему, и горькие мысли одна за другой, догоняя и обгоняя друг друга, закружились в его усталой голове.

– Пойду, – угрюмо сказал он.

– Куда же вы, – удивился Варягин, – рано совсем – детское время, да и чай допить надо.

Николай Васильевич вдруг обернулся, подскочил к художнику и паучьими своими руками вцепился ему в ворот:

– Правда ли, правда ли то, что ты мне сейчас наговорил? Или все это лишь морок и сейчас исчезнет, как исчез тот призрак в зеркале?

Варягин искоса и с отвращением глянул на темные пальцы у своего горла и осторожно высвободился:

– Все правда, – подтвердил он. – Так все и произошло.

– Старческая жадность некогда великой державы, – пробормотал Яновский, отпуская от себя художника. Руки его безвольно упали вдоль тела. – Стыдно, стыдно-то как… Что-то делать! – вдруг вскричал он. – Менять, менять все надобно!

Он распахнул двери, ожидая увидеть за ними проход, но увидел лишь стену, из аккуратно уложенных кирпичей. Постучал по ним кулаком, но услышал только глухой звук, похоронивший последнюю надежду на то, что за стеной есть хоть какая-то пустота. Нет выхода!

В отчаянии он обернулся к Варягину, и тут заметил, что лицо его искажает какая-то недобрая ухмылка, сползает маска хлебосольного и благостного хозяина, а по бокам головы медленно и уверенно режутся два рожка, как молочные зубы у младенца.

– Я понял, – прошептал Николай Васильевич, бессильно опускаясь в кресла. – Это ад. Я в аду. Не к жизни ведет воля, а к аду!

Не имея более сил бороться с действительностью, он вновь вперился в странное зеркало, пытаясь понять о какой погоде вещает лысая голова, и почувствовал, что сводит руки.

Зеркало перед ним затуманилось, и сквозь белесые пятна проступило изображение. Николай Васильевич узнал себя, сидящим за письменным столом. Резкие черты лица его освещались снизу единственной свечой. Он был дома, в своей квартире, перед своим зеркалом.

«Привиделось», – подумалось ему. – «Иногда такое привидится. Конечно, все это только сон, дурной, нелогичный и пустой сон». И только какой-то маленький голос шептал, словно бы за спиной: «Может и сон… Да кто же его знает. А вдруг?»

Он придвинул к себе бумагу, и чувствуя, что не может больше молчать, размашистым почерком написал поперек листа:

«Соотечественники! страшно!.. Стонет весь умирающий состав мой, чуя исполинские возрастания и плоды, которых семена мы сеяли в жизни, не прозревая и не слыша, какие страшилища от них подымутся...»

В рассказе использованы фрагменты произведений Н.В.Гоголя, Э.А.По и Джозефа Гленвилла.

 

Смерть аббата Муре

Стемнело, и на Париж опустился промозглый и сырой вечер. Декабрь выдался бесснежным и теплым, но в канун Рождества небо затянули тяжелые тучи цвета сажи, тяжелые, обремененные водой и готовые разродиться нескончаемым дождем, переходящим в мокрый, липкий снег. Редкие прохожие, спасающиеся от холода, быстрыми шагами проходили по улицам, то появляясь в свете редких фонарей, то снова исчезая во мгле, подобно призракам. Несмотря на поздний час, сотни окон светились тусклым желтоватым светом, прибивающимся через плотно задернутые занавеси. Париж готовился к встрече Рождества.

Клотильда сидела возле камина, в просторной гостиной дома, с некоторых пор, принадлежавшем ее единственному сыну Шарлю. Несмотря на свои шестьдесят семь лет, она было сухощава, и туго затягивалась в неизменный корсет, невзирая на революционные веяния, поддавшись которым корсеты становились все меньше, короче и в скором времени грозили совсем исчезнуть из гардероба модниц новой волны. Ее светлые волосы давно поседели, хотя и не поредели, и все так же обрамляли волнами высокий лоб, уже испещренный морщинами.

Сейчас, в одиночестве, она позволила себе расслабиться, и откинулась на спинку кресла, давай отдых спине. Усталые глаза полуприкрытые веками неотрывно смотрели на горящее в камине полено, мышцы вокруг рта обвисли, выдавая ее истинный возраст.

За дверью послышался звонкий голос, и Клотильда мгновенно выпрямилась, сжимая сухонькими руками подлокотники.

– Бабушка! – Закричала тринадцатилетняя Нинон, различив в полумраке комнаты одинокую фигуру. – Я ищу тебя, а ты здесь. Прячешься? В столовой уже готовят стол. Как же долго тянется этот сочельник. Папы до сих пор нет, а мама наряжается у себя. Матье сидит в курительной и тянет одну сигарету за другой. Ему тоже скучно.

Она тараторила без умолку, разрушив зыбкое спокойствие гостиной. Нинон не могла и секунды усидеть на месте. Как она говорила; «любое ожидание сводило ее с ума». Схватив Клотильду за руки и чмокнув в обе щеки, она тут же отбежала к окну и выглянула на улицу.

– Снег пойдет! Пойдет, пойдет, пойдет…, – пела она на мотив модной песенки.

– Тихо, тихо, – остановила ее Клотильда. – Сегодня нельзя шуметь. И хотя никогда не была набожной, добавила. – Мы ведь должны услышать первый крик младенца Христа. Да, и сама дева Мария не заглянет в наше окно, если ты будешь так кричать. Лучше позови брата, и я расскажу пока вам чудесную историю, которую вспомнила только что.

Нинон обожала слушать необыкновенные истории, Только так можно было ее унять. А Клотильда помнила огромное количество таких полусказок, в которых реальность переплеталась с вымыслом. А заканчивались они непременной моралью, которую она предоставляла вывести внукам, никогда не утомляя их назиданиями.

Глядя на обращенные к ней лица внуков, подсвеченные сполохами огня в камине, она залюбовалась красотой Нинон и юной мужественностью двадцатилетнего Матье, которые расположились прямо на ковре у ее ног.

– Я расскажу вам, – таинственным голосом начала Клотильда, – о смерти одного аббата, которая случилась как раз в Рождество.

– Ты была с ним знакома, бабушка?

Клотильда покачала головой:

– Ваш дедушка Паскаль знал его, но он умер давным-давно, еще до рождения вашего отца. От него-то я впервые и услышала про аббата Муре, нашего дальнего родственника по боковой линии. Я говорила вам, что дедушка Паскаль писал огромный труд, в котором проследил всю историю нашей семьи? Да, там было и родословное древо… Но, после его смерти папки с документами сгорели, о чем я очень жалела. Но продолжала втайне интересоваться судьбами наших родственников, и поэтому знаю, что случилось с аббатом Муре двадцать лет назад.

В жарко натопленной комнате неспешно догорал камин, и Клотильда так же неспешно повела свой рассказ, читая воспоминания, словно открытую книгу.

В тот пасмурный день в церкви святого Евтропия, бедной церкви нищей деревушки Арто готовились к рождественской мессе. Чисто выбеленные стены храма украшали еловыми ветками и высушенными гирляндами бессмертников. Достать живые цветы в эту пору было немыслимо – во всей округе не было ни единой теплицы. Аббат церкви Серж Муре был занят с утра до вечера. Он следил за установкой исповедальни – вместо старой и источенной червями кабинки, сейчас устанавливали новую – из красного дерева с резной кружевной решеткой. На эту трату пошли только потому, что старая совсем уж рассохлась. Доски погнулись, образовав просветы, через которые можно было увидеть край платья, находящейся там дамы или смутный силуэт господина, пришедшего на исповедь. И это было единственным, что поменялось в церкви за последние сорок лет. Все так же смотрела из левого придела вызолоченная гипсовая статуя девы Марии с младенцем, который держал в руке звездную сферу вселенной, все так же продолжалась агония картонного Христа над алтарем, все так же проникал белесый свет сквозь простые стекла окон. Аббат Муре отдавал приказания рабочим и женщинам, украшавшим стены церкви. Подол его вытертой сутаны оборвался и подметал пол, впитывая в себя пыль, принесенную крестьянами на своих грубых башмаках. Аббат был высок ростом, худ и бледен, только на щеках горел болезненный румянец, словно, подтачивающая его много лет болезнь, то отступавшая, то проявляющаяся с новой силой решила заявить о себе в такой неподходящий момент. Шестидесятипятилетний Серж Муре с утра чувствовал недомогание, но со свойственными ему кротостью и упорством поднялся, как обычно, в пять утра, и умывшись ледяной водой из кувшина, принялся за свои каждодневные обязанности. Прихожане любили аббата за все добрые дела, за всю помощь, которую он им оказывал. Но за все время его службы в этом приходе не стали ничуть религиознее. А он уже давно махнул рукой на безобразия и разврат, царящие в деревушке и даже на то, что по воскресеньям церковь бывала почти пуста. Он относился к прихожанам с поистине пасторской любовью и снисхождением, как к любимым чадам своим. Многие называли аббата Муре святым, и им ли было не знать это наверняка – вся жизнь священника прошла на их глазах – с самой первой его службы и по сей день.

Аббат прошел к алтарю, чтобы снять с него расшитую шелком пелену и вдруг почувствовал сильный запах цветов. Ему показалось, что прямо на полу церкви свалены охапки тубероз, лилий, левкоев. Среди огромных разноцветных роз прятались скромные фиолетовые чашечки фиалок с желтыми серединками. Он различил пряный запах гвоздик, ароматного гелиотропа. Мощная симфония запахов ширилась и поднималась к своду, и каждый запах вел свою собственную мелодию, которая вливалась в общий гимн природе и любви.

Видение этой благоухающей жатвы длилось лишь секунду, а потом церковь обрела свой прежний вид с ее пахнущими сырой известкой стенами. Но в эту секунду в душе аббата успела поселиться капля забытой горечи, от которой он, казалось, избавился давным-давно. Так давно, что уже и не мог сказать – было все это наяву или пригрезилось во время ночных бдений. В часы изнурительных молитв, когда он бросался на холодный пол перед распятием и впадал в забытье, схожее со смертью.

Серж коснулся разгоряченного лба ледяной рукой. Несомненно, он заболевает. Вот ведь не вовремя. Службы сейчас идут одна за другой, а заменить его некому. Не означает ли это, что жители Арто останутся без праздника? Голова гудела, и через гул ниспадающей воды, постоянно звучащий в ушах, он различил, как кто-то его зовет:

– Святой отец! Святой отец, мне нужна ваша помощь!

На пороге церкви стоял Северен Тома, один из самых беднейших жителей деревни. Ни он, ни его семья никогда не посещали церковь. А вот аббат, довольно, часто навещал их лачугу на окраине. Тома имел больную жену и целый выводок чумазых ребятишек, младшему из которых, едва исполнилось три года.

– Святой отец, жена помирает – зовет вас.

– Хорошо, Северен, – усталым голосом ответил аббат, – сейчас мы придем. Ступай пока домой, ступай…

Он окликнул мальчика, прислуживающего в церкви, и приказал ему взять Святые Дары.

– Жан, Адель Тома умирает, хочет собороваться.

– Что такое? – Раздался за его спиной голос. – Вы собираетесь читать отходную этой безбожнице?

Одна из женщин, украшавших церковь, спустилась с лесенки и теперь стояла за его спиной, уперев руки в бока и прислушиваясь к каждому слову.

– Анетта, – аббат махнул рукой, словно отсылая ее к прерванному делу. – Иди. Не нам судить, кто и чего достоин. Больная женщина зовет меня, она хочет исповедаться и чистой предстать перед богом.

– Что и говорить, господин аббат, вы просто святой. – Развязно продолжала Анетта. – Вы причастили бы и дьявола, если бы он об этом попросил.

– Кто знает, кто знает, – ответил аббат. – Может быть еще и попросит…

Через пять минут аббат уже шагал по дороге, ведущей в деревню. Немного позади, прижимая к груди Святые Дары, заботливо уложенные в кожаный мешок, шел Жан. Их башмаки звонко стучали по обледенелой земле. А пронизывающий ветер гнал темные тучи, обещая к ночи сильную бурю. Аббат с трудом дышал, прикрывая лицо рукой. Временами ему казалось, что еще мгновение, и он упадет на холодную землю, и навсегда застынет скорбным черным холмиком. Но, преодолевая дурноту, он продолжал идти, не помышляя о том, чтобы вернуться назад в церковь.

Наконец, они дошли до дома Тома. Аббат наклонился, чтобы не удариться о притолоку и шагнул в темное и затхлое пространство дома.

– Pax huic domui, – провозгласил он

Навстречу выбежал Северен, чтобы проводить его к умирающей. Госпожа Тома лежала в маленькой комнатушке, похожей на склеп. И, увы, она уже была мертва. Истрепанное одеяло не поднималось на груди в такт ее дыханию, а заострившиеся черты лица приобрели строгое и холодное выражение.

Рядом с постелью стояла старшая дочь четы Тома, с чашкой в руке. Он стояла неподвижно с тупым выражением лица, ожидая, что мать попросит пить. Северен растерянным взглядом обвел всех присутствующих:

– Вот незадача, – пробормотал он. – Никак померла. Плохая примета, – продолжил он с ужасом. – Святые Дары опоздали. Теперь они точно еще раз в этом году понадобятся кому-то из моей семьи. А ведь до конца года осталось чуть больше недели.

Аббат вздрогнул. Хотя он считал примету лишь вымыслом невежественных крестьян, ему почудилось что-то зловещее в этой мрачной комнате с деревянной кроватью, на которой остывало тело госпожи Тома. Он словно издали увидел замершую группу – Северена, его дочь с чашкой в руках, мальчика держащего Святые Дары и себя, аббата Муре с лихорадочно блестевшими глазами. И почувствовав, как его коснулось холодное дыхание смерти, он встал на колени перед кроватью, чтобы прочесть молитву – это было единственным, что можно было сделать в такой ситуации. Северен удалился и увел дочь, которая теперь успокаивала младших, расшумевшихся не на шутку детей. Сквозь тонкие стены проникал их гомон, и она выпроводила их на улицу.

Аббат оказался в полной тишине, наедине с покойницей, желтое лицо которой уныло выделялось на белизне подушки. Ее провалившиеся глаза, прикрытые пергаментными веками, слепо глядели в потолок, подобно мраморным глазам статуй. Аббат как завороженный глядел на это лицо, впервые в своей жизни, испытывая страх перед смертью. Что-то странное было в облике госпожи Тома, что-то неестественное и пугающее. Впрочем, в этот день ему все казалось пугающим – и спокойная реакция Северена на смерть жены, и глупое лицо их дочери.

– Да-да, – прошептал он, стараясь привести в порядок свои мысли. – Святые Дары опоздали… Это не главное. Главное прочитать «Pater…» и все остальные необходимые молитвы.

И он торопливо взялся за «Pater» переставляя местами и глотая слова. Это была странная молитва, слово губы святого отца лишь говорили по привычке, а душа и разум его молчали, ибо были заняты совсем другими мыслями.

В какой-то миг ему вдруг показалось, что веки покойницы дрогнули, приоткрыв тусклую полоску глазного яблока. Он пошатнулся от ужаса и ухватился за постель, чтобы не упасть, слабеющие колени отказывались выдерживать вес его тела. Изо всех сил вцепившись в матрац, он с ужасом увидел, как на правую его руку опускается желтая и холодная рука покойницы. Адель Тома приподнялась на смертном одре, устремив белесые глаза на святого отца.

– Аббат Муре, – ее губы с трудом разомкнулись, преодолевая мертвенное оцепенение.

Серж отпрянул от постели, но покойница крепко удерживала его за руку, а вторая ее рука цепко впилась в его плечо, и он даже сквозь ткань сутаны ощутил ее холод и окоченение. Госпожа Тома склонила к нему восковое лицо, приблизившись к уху, и дыша воздухом могилы, продолжила:

– Аббат Муре. Мне велено предупредить тебя. Близится твой смертный час, но до сих пор ты не покаялся за свой грех.

– Нет у меня грехов, – Вскричал аббат. – Не было, не знаю, не помню…

– Тогда вспомни Параду…

– Я давно уже отмолил его, – выдохнул Аббат, – И бог простил меня.

– Бог, может, и простил. Я не прощаю. Ты пытался отмолить грех прелюбодеяния, а не грех убийства, – просипела покойница. – Но ты не смог из двух грехов определить тот, который был настоящим. Поэтому вся твоя жизнь оказалась лишь цепью грехов. Ты грешил в каждом покаянии, в каждой молитве… А теперь – время пришло. Время пришло! Время пришло!

– Кто ты? – прошептал он.

– Младшая сестра той, которая умерла.

– Она была сиротой и не имела сестер. Ты лжешь!

– Мертвые не лгут. Мы все сестры. Покайся – время пришло!

Аббату удалось, наконец, вырваться из холодных пальцев покойницы и он отлетел к стене, больно ударившись локтем.

– На помощь! – закричал он.

Мальчик-служка, который все это время стоял в темном углу, не спуская глаз с покойницы, подбежал к нему:

– Вы ушиблись, господин аббат? Что случилось? Вы читали молитву и вдруг упали? Э, да у вас жар!

С помощью мальчика, аббат поднялся на ноги и снова взглянул на госпожу Тома, которая лежала все в той же позе, в какой он застал ее, переступив порог этой комнаты.

Жан ответ его в кухню, где их встретил Северен.

– Да вы совсем расклеились, святой отец. Выпейте-ка горячей воды с ромом. Заплатить-то вам нечем за труды…. Адель ведь умерла не одна. Да-да, она унесла в могилу и нашего малыша. Беременная была…. Да, оно и к лучшему. – И он пустился в рассуждения о том, как трудно прокормить такую ораву, и что лишний рот был бы слишком большой обузой.

Аббат припал к чашке губами и жадно выпил все до самого дна. Ром оказал свое целительное действие, кровь быстрее побежала по жилам, а на лбу выступила испарина, свидетельствующая о том, что жар немного спал. Вскоре он уже мог подняться со стула, и направился к двери, ощущая мучительную дрожь в ногах.

Первые несколько шагов он проделал, тяжело опираясь на плечо мальчика, но потом, почувствовал прилив сил, отстранил его и весь обратный путь преодолел сам. Ветер дул теперь в спину, словно помогая аббату добраться до церкви.

В голове неотвязно вертелись слова, пригрезившиеся у смертного одра госпожи Тома. В том, что это была лишь греза, аббат теперь не сомневался, потому что Жан, находившийся в той же комнате, ничего не видел и не слышал. Но слова «грех убийства» снова и снова возвращали его мысли в нищую комнатку, хотя видел он ее совсем иной. Она представала перед его глазами сплошь заваленной грудами увядающих цветов, цветов, источающих смертельный яд, который сгущал и отравлял воздух вокруг скорбного ложа. И лицо покойницы представлялось иным – молодым с тонкими чертами и горестной складкой возле рта. А услужливая память создавала все новые и новые картинки того, что он видел когда-то, но так хотел забыть.

Жан шел рядом, искоса удивленно посматривая на аббата. Он не решался заговорить с ним, лишь внимательно следил, чтобы тот не споткнулся на скользкой дороге, готовый подхватить это измотанное постами и молитвами сухое и легкое тело.

Но аббат Муре не видел пустынной дороги и не чувствовал порывов ветра, в своих грезах он шел по саду Параду, залитому солнечным светом. По тому самому саду, где ему было даровано излечение от смертельной лихорадки, которое он считал своим вторым рождением. Параду – девственное море растений, скрытый от любопытных глаз кусочек райского сада, впускавший только солнце. Он видел разливанное море трав, которые никто не подстригал и они поднимались до самой груди, видел толстые стволы деревьев, стремящиеся к высокому небу, видел солнечные поляны, пестревшие цветами. Теми самыми цветами, которые в мгновение ока стали убийцами, скрывшими его смертный грех. И некая тень понимания коснулась его души. Он вдруг понял, что был заново рожден после смертельной лихорадки и очнулся уже не тем, кем был. Ребенок не приходит в мир аббатом или работником. Так и молодой Серж Муре не родился вновь священником, обремененным клятвами и обязательствами. Тот другой Серж умер на полу церкви во время приступа. И новый, вновь рожденный был лишь несмышленым ребенком. Первым человеком – Адамом, появившемся в райском саду и встретившим свою Еву. Он словно услышал голос библейского бога «Плодитесь и размножайтесь…» «И любите друг друга», – добавлял он про себя. «Любите, любите, любите…».

Жан с удивлением прислушался к шепоту аббата, полагая, что тот начал бредить на ходу. И подхватил его под костлявый локоть.

«Кого я любил кроме бога? – спрашивал себя аббат. И тут же отвечал. – «Никого». Его бог – неумолимый и ревнивый не потерпел бы рядом с собой в соперниках ни одного человеческого существа. И он отомстил. Он убил Еву, и покарал Адама годами холода и одиночества. Человеческая сущность подняла Сержа Муре на борьбу с богом – и он проиграл, как всегда проигрывает природа перед лицом неумолимой идеи, созданной тем же человеком. Снедаемый чувством вины, он бросился в ледяные объятия своего бога, уверенный в правоте, жаждущий искупить грех прелюбодеяния – и проиграл.

Аббат остановился и в ужасе закрыл глаза, испугавшись собственных мыслей, которые он успешно изгонял из своей головы все последние сорок лет. Нет-нет, он не предаст бога. Какие, право, страшные мысли приходят в болезни.

Исповедальню уже установили, и теперь Анетта сметала щеткой с каменного пола опилки и мусор. Другая женщина мыла ступени, ведущие к алтарю. Все стены были уже увешаны еловыми ветками, среди темной зелени которых выделялись яркие капли бессмертников – алых, желтых, оранжевых. Золоченая статуя девы Марии держала в руке гирлянду из сухих малиновых цветов, каждая складка ее одежды была протерта и сверкала как свежевыкрашенная. Церковь приобрела праздничный вид, и казалось, вот-вот зазвучит под ее куполом рождественский гимн, сопровождаемый надтреснутыми звуками старого органа.

Аббат преклонил колено перед алтарем, с трудом поднялся и решил присесть, чтобы дождаться окончания уборки и потом самому запереть церковь. Но сесть ему так и не удалось – на самой последней скамье, он увидел женщину в трауре. Ее лицо покрывала густая вуаль, а надломленная линия плеч выдавала человека, понесшего тяжкую утрату. Серж удивился – единственная смерть в Арто, о которой он знал – была смерть госпожи Тома, но вряд ли ее дочери уже успели сшить себе траурные наряды. И он направился к таинственной незнакомке, желая принести ей соболезнования и как-то утешить.

Аббат не сделал и двух шагов, как его снова оглушил сильный запах увядающих лилий и роз, настолько густой, что остальной путь он проделал как в тумане. Опираясь рукой о спинки скамей, он приблизился к даме в черном, и тут она откинула вуаль. Дрожь ужаса потрясла аббата с головы до ног, и он с криком рухнул на каменные плиты.

Анетта обернулась на крик, и увидела святого отца распростертым на полу. Другая женщина – тетушка Леру, тоже отбросила тряпку, и замерла, открыв рот.

– Господину аббату плохо, он упал! – Крикнула Анетта. – Иди сюда!

Женщины перевернули аббата на спину. Он был необыкновенно бледен, а из уголка рта текла струйка крови. Анетта нагнулась и уловила слабое дыхание.

– Он жив, – произнесла она с облегчением.

– Не думаю, что это надолго, – озабоченно ответила тетушка Леру. – У него кровь горлом идет. Плохо дело. Мне показалось, что он позвал кого-то из нас, перед тем как упасть?

– Не знаю, – покачала головой Анетта. – Он крикнул «Альбина!».

– Странно. В нашей деревне и нет никого с таким именем.

Муре перенесли в его домик при церкви, где под аханье Дезире и кухарки уложили его в пустой комнатке, с голыми стенами, на одной из которых чернел внушительных размеров крест. Срочно вызванный деревенский врач, неумело осмотрел его и огласил горестную весть – аббат не проживет и дня. Такая запущенная форма чахотки. Да он, как видно, совсем не следил за своим здоровьем!

– Необходимо позвать священника, – пробормотала кухарка и испуганно умолкла. Единственный священник прихода лежал сейчас распростертый на постели, а кюре ближайшей церкви святого Сатюрнена находился за много лье.

В конце концов, было решено снарядить Жана. Дезире вывела из конюшни единственную лошадь и впрягла ее в телегу. Жан тут же и уехал. При удачном стечении обстоятельств он мог бы вернуться через двадцать часов.

Аббат лежал с закрытыми глазами, и из его груди с каждый вздохом вырывался хрип. Кровотечение удалось остановить, но в сознание он так и не пришел. Рядом с кроватью сидела Дезире, задыхаясь от слез и держа брата за руку. Ее умственные способности так и не пробудились. И сейчас, уже достигнув почти своего шестидесятилетия, она оставалась большим ребенком, и как ребенок мгновенно переходила от отчаяния к радости. Сейчас она всхлипывала, широко открыв рот, и слезы как весенний дождь непрерывно лились из опухших глаз. Впрочем, она скоро успокоилась и торопливо принялась за уборку комнаты, аккуратно сложив одежду аббата на спинку стула. Потом ухватила таз с теплой водой и принялась губкой протирать лицо больного, забрызганное кровью. Всю свою заботу, которую она отдавала питомцам скотного двора, сейчас она перенесла на брата, которому раньше уделяла слишком мало времени.

Вопреки предсказанию врача, больной пережил ночь и наутро даже почувствовал прилив сил, какой чувствуют все больные чахоткой перед агонией. Дезире напоила его бульоном с ложки, и он устало откинулся на подушки. Перед его глазами проплывали все те же знакомые образы – сад Параду, Альбина. И снова и снова возвращался он к пугающей картине – Альбина бледная и застывшая на ложе из цветов, словно прекрасная шкатулка, заключающая в себе не рожденного ребенка. Те самые цветы, которыми они любовались вдвоем, приносившие столько радости – стали палачами для несчастной брошенной Альбины. Никто не видел, как она в отчаянии срезала все эти левкои и розы, полностью опустошив сад. Как принесла их в свою комнату, усыпав ими пол и кровать. Как плотно закрыла окна и двери и уснула на ложе из цветов, чтобы умереть вместе с ними, задохнувшись в их агонии.

– Pax huic domui, – Раздался голос кюре церкви святого Сатюрнена – отца Орельена.

Больной вздрогнул и заметался. А в комнату уже входили отец Орельен и Жан со Святыми дарами. Аббата Муре было решено соборовать и причастить.

– Если хочет бог, и я хочу! – Провозгласил кюре, – Не мучит ли тебя совесть? Доверь мне свои сомнения, облегчи свою душу, брат мой.

Он перекрестил воздух сосудом с миром. Но ответа на свои вопросы так и не получил. Тогда он окропил постель святой водой и произнес:

Asperges me, Domine, hyssopo, et mundabor; lavabis me, et super nivem dealbabor .

Едва капли холодной воды коснулись аббата, как он задрожал всем телом и в его угасающих глазах отразился ужас.

Муре поднял, дрожащую от слабости руку, покрытую сухой, словно пергаментной кожей. Это был жест защиты, отталкивающий и брата Орельена и Святые дары и самого бога. Его голова перекатывалась по подушке, а губы силились произнести что-то. Брат Орельен наклонился к больному, но вместо слов покаяния услышал лишь тихое «нет, нет, нет».

– Он бредит, – прошептал Жан.

Но умирающий осмысленно смотрел прямо в глаза кюре, все так же защищаясь как от удара слабой желтой рукой. И собрав все силы, громко прошептал:

– Я больше не хочу того, что хочет бог.

Кротчайший сын божий, святой пастырь умирал еретиком.

– Этим святым помазанием…, – начал было читать кюре. Но в ту же секунду аббат забился в жесточайшем припадке удушья.

– Нет, нет, нет…, – почти стонал он с каждым вздохом. – Уйдите, уйдите все…

Отец Орельен подхватил сосуд с миром, который больной едва не скинул на пол, и в растерянности начал отступать к двери.

– Дождемся, пока ему полегчает, – пробормотал он. Кюре не мог признаться, что желал бы оказаться за тридевять земель от этой комнаты. Неистовство умирающего в какой-то момент показалось сильнее его собственной веры.

Аббат снова впал в забытье. Теперь ему казалось, что он идет за гробом Альбины, высоко держа голову, ибо верил в правильность своего выбора. Ни один смертный не может соперничать с богом, и аббат Муре упивался своей нечеловеческой стойкостью перед искушением, упивался сознанием, что победил в себе человека. А потом он читал «De profundis» над ее гробом, и первым кинул горсть земли в разверстую могилу.

– Mea culpa… Mea maxima culpa…, – шептали его губы. Но только он один в этот раз знал, у кого просит прощения на самом деле.

Аббат Муре умер в тот час, когда во всех католических храмах вознеслись первые звуки рождественских гимнов. Он умер, так и не приходя в сознание. Отец Орельен совершил обряд соборования над умирающим, хотя так и не дождался от него слов покаяния – потому что святой отец так и не очнулся. И ни один из тех, кто знал его, не догадался, что их пастырь перед смертью отрекся от бога.

– Вот так все и было. – Закончила рассказ Клотильда.

– Грустная история, – печально заметила Нинон.

– И сентиментальная, – добавил Матье. – Кстати, ба, а откуда ты узнала о его смерти?

Клотильда неспешно поднялась с кресла и подошла к бюро. В одном из ящичков лежал белый узкий конверт. Она извлекла из него пожелтевшую газетную вырезку:

– «Приход церкви святого Евтропия извещает о смерти…», – прочитал вслух Матье и рассмеялся. – Здесь ничего не написано об отречении.

Клотильда строго взглянула на внука:

– Не написано. Но мне кажется, что все так и было. Во всяком случае – это было бы справедливо.

– По отношению к Альбине? – Тихо спросила Нинон. И не получив ответа, добавила, – мне очень жаль, что бедный Серж оказался таким несчастным, но исправить ведь уже ничего нельзя? – Она ухватила Клотильду за руку. – Ничего?

Нет, – со вздохом ответила Клотильда, -. Нельзя.

Она аккуратно положила вырезку обратно в конверт, присоединив его к стопке таких же конвертов в бюро – жалким остаткам сгоревшего труда доктора Паскаля.

 

Антитеррор

Нас собирали каждый день в одной и той же комнатке на пятом этаже Центральной автобусной станции Тель-Авива в половине седьмого утра. Зима в тот год выдалась затяжной. Шел февраль, но каждый день лили дожди, сопровождаемые такими раскатами грома, что сотрясалась земля. Температура днем едва переваливала за десять градусов по Цельсию, а ночью упорно держалась на шести. Собирали, чтобы в крохотном импровизированном зале заседаний рассортировать и направить на охрану входов этого огромного и бестолкового здания. Появлялся начальник охраны, весь обвешанный государственными секретами, и потому постоянно носивший таинственное выражение лица.

– Нас предупредили о возможности совершения теракта на этом объекте, – традиционно и заученно начинал он. Было ли такое предупреждение или не было – значения не имело. Но что еще можно услышать, когда ты работаешь охранником в Израиле в тяжелые времена интифады Аль-Акса?

Мы не были обычными сторожами. Нас называли гражданскими бойцами с террором. У многих было разрешение на ношение оружия. Те, кто такого разрешения не имел, всеми силами старался его заполучить, хотя пользоваться пистолетами запрещалось. Но само осознание того, что ты при оружии, снимало часть напряжения, в котором мы пребывали с утра и до вечера. Поэтому я с удовлетворением поглаживал кожаную одежку древней «Береты», которая досталась мне за копейки, и чувствовал себя защищенным. А все остальное было лишь работой, за которую платили не очень хорошие деньги.

В те дни казалось, что все репатрианты работали только в двух местах – на уборке и в охране. Только не подумайте, что такое разделение совершалось по половому признаку. Отнюдь! На уборке прекрасно работали и мужчины, а женщины часто шли в охрану. Как говорится, каждый выбирал себе дело по душе. Сейчас мне кажется, что в «антитеррор», как мы называли свою работу, шли те, у кого выработалось стойкое равнодушие к смерти, что сродни суицидальным наклонностям. Почему-то большая часть работников были разведены или никогда не состояли в браке. Семьи репатриантов в Израиле лопались как пузыри на воде. И каждый из бывших партнеров начинал строить свою собственную, отдельную жизнь. Я не берусь говорить за всех, но моя личная трагедия выбросила меня на обочину жизни, а может быть, я и сам туда выбросился, как кит на берег. Я снимал малюсенькую комнату в Южном Тель-Авиве, недалеко от этой самой станции. И даже был приписан к бомбоубежищу, располагавшемуся в подземных этажах. Думаю, что воспользоваться им в случае атаки я бы просто не успел. Добираться пришлось бы минут десять. Слишком долго.

Моя квартира находилась в здании бывшей фабрики. Понятия не имею, что там раньше выпускали. Но я имел грубую железную дверь с заклепанным глазком, которая отгораживала меня от грязной лестницы, где постоянно толпились китайцы. Гастарбайтеры заселяли это ветхое трехэтажное строение, словно муравьи. В выходные дни они распахивали двери, создавая видимость нищей китайской улицы, жарили вонючую рыбу и слушали свою музыку, которую включали в одной из квартир для всех. Им было хорошо в окружении родных и близких. А я был один.

Каждое утро я шел на работу, чтобы вернуться домой через десять часов, если повезет. А то и поздней ночью, когда здание станции уже закрывается. Людей не хватало, и мы ухитрялись нарабатывать по триста часов в месяц, увеличивая, таким образом, нищенскую почасовую зарплату. Никто и не догадывался, что такие уважаемые и важные люди в форме не получали даже установленного минимума. Ну и черт с ними! Мне хватало.

Сейчас, когда я вспоминаю все это, мне кажется, что время тогда остановилось или сделало петлю, и на полгода я выпал из жизни, зато и не состарился. Делая механическую работу, я постоянно прокручивал в голове тексты своих будущих рассказов или даже романов, хотя и не знал, будут ли они написаны вообще. Но это занимало. Отвлекало от действительности и даже немного возвышало меня в собственных глазах, потому что я был в одном шаге от окончательного падения, от того, чтобы стать бомжем в случае потери этой работы. Если я даже этого не понимал так ясно, как сейчас – смутное чувство ненадежности моего существования не отпускало ни днем, ни ночью.

– Нас предупредили о возможности совершения теракта на этом объекте, – сказал наш босс. Эта фраза обычно была сигналом к тому, что требуется тишина – летучка началась. Поэтому все умолкли как один: русские репатрианты обоих полов, репатрианты из Эфиопии, единственный немногословный индус и, невесть как, занесенная к нам единственная сабра – светловолосая девочка с экзотическим именем Смадар. Она тонула в огромной безобразной черной куртке с эмблемой хевры на кармане. Точно так же выглядели и все остальные женщины. Под куртками у каждой была надета серая футболка необъятной ширины и длины. Так, наверное, одевают заключенных.

– Будьте бдительны, – бесцветный голос главного охранника шуршал по комнате, плавно огибая углы. – Вы все знаете, что нужно делать при появлении террориста. – Вот ты ответь, – обратился он к одному из «русских». Кажется, того звали Виктор.

Парень бойко вскочил:

– Завести всех гражданских лиц на станцию, плотно закрыть двери, а потом подойти и обнять террориста.

– А для чего такая инструкция?

– Чтобы спасти мирных граждан! – заученно выпалил Виктор.

– А вот и нет, неправильно, – ехидно отозвался главный. – Мы не станем никого запускать внутрь, ведь в толпу могут затесаться и другие террористы. Мы только закроем двери, сообщим по рации всем постам, а потом уже подойдем и обнимем шахида. Для того, чтобы осколки далеко не разлетелись. Всем ясно?

Инструкция была глупой: при появлении шахида в толпе перед дверью никто бы никуда позвонить не успел, взорвались бы все вместе к чертовой матери. Если, конечно, у смертника не было бы других планов, а насколько я знаю, план у них обычно один – убить как можно больше людей. А уж внутри здания или снаружи – какая разница?

После «занятий» нас распределили по многочисленным входам и выходам станции. Мы быстро расхватали металлоискатели и рации и отправились на свои посты. Тахана мерказит, как называется на иврите центральная автобусная станция – строение уникальное. Вы когда-нибудь видели автобусную станцию о семи этажах? Причём два из них находятся под землёй, и автобусы на них не прибывают. Зато, начиная с третьего – везде автобусные остановки. Внутри полно всяких магазинов, киосков, даже своя пекарня есть, где пекут самые вкусные булочки на свете. Работа у входов, куда прибывают автобусы, не сложная. Потому что и люди, и транспорт уже проверены несколько раз. Хотя это не избавляет от риска, но и не сильно напрягает. Пришел автобус, проверили прибывших и – пауза, пока не придет следующий. Можно даже присесть. Благо везде есть служебный стул или скамейка и обязательный стол, на котором проверяют чемоданы.

Вы, наверное, думаете, что это легкая работа. Знаю, так думают все. Но когда перед тобой стоит толпа с чемоданами, и каждого из этой толпы нужно тщательно проверить металлоискателем, запросить документы на ношение оружия, если оно при человеке имеется, – а таких очень много, – когда надо проверить все-все сумки и чемоданы, работа вовсе не кажется легкой. Все привыкли видеть охранников, подрёмывающих на посту возле банков и проверяющих одного человека в час, но Тахана Мерказит совсем не такое место. На пунктах, пропускающих людей из города – это третий и четвертый этажи – творится настоящий ад. Поток входящих не иссякает ни на секунду, и каждый в этом потоке потенциально опасен. Да еще на тебя смотрят две камеры, а за ограждением туда-сюда бродят несколько полицейских. Бывало, что в жару охранникам на этих участках становилось плохо.

Меня сначала усадили в дальнем конце четвертого этажа, где неожиданно открыли настежь обычно плотно закрытую дверь. Это был вход на станцию с глухой улочки, по которой почти никто не ходил. В проём двери было видно, что дождь льёт стеной, и я предположил, что ближайшие шесть часов смогу просто посидеть в одиночестве и отдохнуть ото всех. Но этому не было суждено сбыться. Сначала появился наркоман. Самая пустынная часть здания всегда полна наркоманов всех рас и национальностей. Их, конечно, стараются не впускать, но этот народ обладает дьявольской хитростью, когда дело идет о первой утренней дозе.

Наркоман возник перед моими глазами неожиданно, словно материализовался из воздуха, и заканючил по-русски, но с сильным акцентом:

– Дай шекель. На автобус надо. К маме.

На мой вежливый посыл его «к такой-то маме» он сначала не отреагировал. Но как будто задумался, сморщив лицо. А потом вдруг радостно закивал:

– Да. Кибенимат. Дай шекель.

– Брысь отсюда! – сказал я ему и жестом показал куда. Но он все кружил надо мной, как пчела. Что же, покой в нашем жестоком мире нужно покупать. И я дал ему шекель.

А сам вернулся к своим размышлениям. Бывало, что в такие минуты я почти дословно собирал рассказ, который потом записывал. В тот раз я обдумывал часть романа о роботах, которые верили в бога и, якобы по его указке решили, завоевать землю. Так, – глупость, еще и не до конца сформированная. Ливень не прекращался, и сырость начала проникать под куртку. Какое-то время я мужественно терпел, а потом вскочил со стула, надеясь согреться хотя бы таким коротким движением. Уходить с поста было никак нельзя, я даже не мог хотя бы на пять минут отступить вглубь помещения. Впрочем, там было не теплее. Если летом многочисленные кондиционеры прекрасно справлялись со своими обязанностями, то зимой наступал жуткий холод. Черт его знает, как проектируют такие здания. Наверное, думают, что в Тель-Авиве никакой зимы и быть не может. Конечно, раз температура не уползает в минус, то какая уж тут зима?

Я всегда старался сидеть, привалившись к стене: терпеть не могу ощущать спиной пустоту. Один психолог мне объяснил, что на самом деле – это страх. Оказывается, наши предки никогда не садились спиной к выходу из пещеры, потому что боялись хищников, которые запросто могли подойти и напасть со спины. Но здесь был только дверной проем, а впереди и позади меня – пустота. Спереди улица, сзади длинный пустой коридор. И я услышал шаги за спиной. Где-то далеко шумели приглушенные голоса, и на их фоне шаги за спиной казались зловещими. Я обернулся.

Он был высок и слишком уж аккуратен. Светлые волосы расчесаны на косой пробор и прилизаны волосок к волоску. Рубашка застегнута на последнюю пуговицу у горла и заправлена в брюки со стрелками. В руке он держал несколько тощих брошюрок, и я заметил, что ногти у него наманикюрены. Возможно, что в любой другой стране такой человек показался бы одним из многих, но не в Израиле. Он выглядел чуждым, и мне стало тревожно. Нет, не подумайте, что я почуял в нем террориста. Террористы такими не бывают.

– Здравствуйте! – ласково произнес он. Именно ласково и никак иначе. Его голос обволакивал как пышное и мягкое облако.

– Здравствуйте! – ответил я сквозь зубы. И весь внутренне подобрался, ожидая чего угодно, даже того, что этот человек окажется представителем Кнессета.

То, что он не из Кнессета, я понял с первых же его слов.

– Я хочу побеседовать с вами… – загадочно начал незнакомец, – об истине…

Ну, конечно, это был всего-навсего миссионер какой-то христианской организации. На редкость прилипчивые типы. Я глянул ему в глаза самым зверским своим взглядом, но ему мой взгляд – что слону дробина. Он уже оседлал своего конька, и понеслось.

– Я расскажу вам про адские муки… тра-та-та… Покайтесь пока не поздно … тра-та-та….

Естественно, что я пропускал все эти тексты мимо ушей. Я даже от него демонстративно отвернулся и уставился на мокрый тротуар. Пока… Не знаю, что же произошло на самом деле, но в какой-то момент вдруг все во мне взбунтовалось. С какой стати я должен выслушивать эти оскорбительные намеки?! А то, что они были оскорбительными, поймет каждый, кто хоть раз сталкивался с любыми верующими. Вот я тут стою, мерзну, каждый день рискую жизнью, чтобы такие, как он, могли безопасно ездить по стране. И, тем не менее, я грешник, место которого в аду. А этот хлыщ, живущий на средства миссии, собирается за мой счет сделать себе еще одну зарубку в списке добрых дел, который он должен представить своему богу в момент смерти.

Когда он заявил, что я провожу свои дни в праздности, я озверел окончательно. Дать ему в морду я не мог, потому что сразу же лишился бы работы, да еще этот подонок мог подать в суд. Поэтому я просто заорал что-то нечленораздельное и изо всех сил стукнул кулаком по столу. От толчка на пол слетели его гнусные книжонки, которые он успел красиво разложить для наглядности. И почти в тот же миг раздался ужасающий грохот, и меня ослепила вспышка света. И тут же по рации понеслось «Пигуа, пицуц, пигуа, пицуц!» (теракт, взрыв) на разные голоса. Лишь минутой позже кто-то спокойным голосом объяснил, что это был лишь сильнейший раскат грома. Но этой минуты хватило, чтобы христианский поганец, до смерти напуганный грохотом, исчез в неизвестном направлении. Кажется, он выскочил под дождь. А еще через десять минут пришел мой сменщик, и меня перевели на другой пост. Наше начальство очень любило перемещать охранников по автостанции.

В том, что раскат грома был принят за теракт, не было ничего странного. Шла интифада, гордо именуемая интифадой Аль-Акса. Для тех, кто не знает, что такое Аль-Акса – объясняю: так палестинские арабы называют Иерусалим. Взрывы гремели по всему Израилю каждый день, а Тахана Мерказит была одним из самых уязвимых участков.

Любой громкий звук пугал людей почти до смерти. Однажды мне пришлось наблюдать панику в автобусе, когда у ребенка в руках лопнул воздушный шарик. Автобус мгновенно остановился и из него как горох посыпались люди. А потом, поняв, в чем дело, оставшиеся пассажиры обрушились на мать неловкого дитяти с укорами, да так ее достали, что она покинула автобус, таща за руку своего непутевого малыша, горькими слезами оплакивающего желтый шарик.

Перевели меня на пост номер один. О нем следует рассказать особо. Вообще, дежурство там считается легким, потому что это не вход, и не выход, а спуск со станции, через который выезжают автобусы. Прямо на выезде стоит одинокая фанерная будка с тремя стенами и сидением внутри, напоминающая скамейку под навесом на автобусной остановке, но рассчитанная на одного человека. Охранника не интересуют автобусы, поэтому будка повернута к ним спиной. Зато открывается широкий вид на улицу. Справа – глухая стена станции, слева низенький заборчик, под которым, уровнем ниже находится еще один въезд – в подвалы. Там постоянно дежурят вооруженные до зубов охранники, с автоматами, пистолетами и гораздо большими полномочиями, нежели у нас.

Я не имел бы ничего против поста номер один, если бы не Ави. На каждый этаж приходился один, а то и два инспектора. Это были люди, отслужившие в израильской армии: по сути – военные. Их называли почему-то «мафтехим»: ключи. Возможно, что на самом деле это было совсем другое слово, но я тогда не мог похвастаться хорошим знанием иврита, поэтому мысленно называл их «ключами». Мафтеахом третьего этажа, к которому был приписан пост номер один, был эфиоп Ави. В экстренном случае нужно было обращаться по рации прямо к нему. А уж он, если возникала необходимость, доводил все до сведения высшего начальства. Но, дело в том, что мы с Ави не разговаривали. Мы были врагами. Представляете себе, в стране почти военное положение, а в полугражданском «антитерроре» не разговаривают начальник и подчиненный. Наверное, в Великую Отечественную за такое расстреляли бы обоих. Но мне плевать, я был вольнонаемный.

Эта история началась в одно из первых моих дежурств, еще в августе. Меня, новичка, поставили на один из тяжелых постов – вход третьего этажа. И, как назло, именно в тот день перед входом был назначен сбор школьников. Куда-то там они собирались ехать, ждали автобуса и сходили с ума, как и все дети. Но, доложу я вам, израильские дети – это совсем не те дети, к которым вы, может быть, и привыкли. Это – исчадия ада. Вечно орут дикими голосами, постоянно что-то едят и плюют на любые авторитеты. На мое несчастье, у самого входа, прямо за моей спиной, располагался киоск с чипсами, «бамбой», шоколадками и прочими вредными продуктами, без которых израильский ребенок не может прожить и минуты. Чтобы попасть с киоск, нужно пройти досмотр. То есть я честно должен поводить металлоискателем по спине и ногам каждого, кто хочет войти. Когда партия юных обжор в первый раз устремилась к киоску, я всех их проверил. Проверил и во второй раз, и в третий. Они пожирали все добытое тут же, прямо на моих глазах, и вновь устремлялись к кормушке. В конце концов, мне надоело изображать кипучую бестолковую деятельность и по сто раз ощупывать металлоискателем каждого ребенка, а они начали проходить и просто так, чтобы их лишний раз обыскали. Нравилась им такая забава. Многие уже крутили пальцами у виска и обзывали меня дураком. Да я и сам себя чувствовал полным идиотом, роботом с заложенной программой.

Мне это надоело, и я перестал проверять этих хулиганов, одетых по времени года совсем легко, тем более, что все они были постоянно перед глазами, даже за автобус не заходили. Вот тут и возник Ави. Оказывается, он следил откуда-то за моей работой. Он возник передо мной, гордо подбоченившись и вытянувшись во весь свой незначительный рост, со взглядом, полным укоризны. Я сначала даже не понял, что ему от меня нужно. Но потом он открыл рот и на иврите объяснил мне, что я пропустил террориста на Тахану.

– Какого террориста? – с удивлением спросил я.

Тут он зашел мне за спину и вытянул оттуда пацана, едва достигающего ему до пояса.

– Вот этого.

Уж на что я привык к абсурду, но такое даже бы и в голову не пришло. Именно этот ребенок был мною проверен раз пятьдесят. Но объяснений Ави и слушать не стал, а позвонил куда-то и вызвал одного из хозяев нашего благословенного охранного предприятия, на моё счастье говорящего по-русски. Ави же явно не знал этого языка. Я понял, что эфиоп меня подставляет, и не остался в долгу: объяснил хозяину, в чем дело, а потом добавил, понизив голос и кивнув на Ави:

– И передайте ему, что Ку-Клукс-Клан еще не отменили.

Хозяин вдруг заулыбался как-то особенно светло и радостно и ушел. Если вы думаете, что на этом конфликт был исчерпан, то сильно ошибаетесь.

Вечером я дежурил в другом месте, у входа на четвертый этаж, но не у центрального, а у бокового. Обычно там бывает не очень много народа, но заезжают автобусы, которые проверяются двумя военными. А мое дело простое – пропускать на станцию обычных израильтян, желающих попасть внутрь. Уже стемнело, и автобусов было мало, а людей и того меньше. Поэтому мы просто сидели возле металлического стола и попивали кофе из пластиковых стаканчиков. Пожалуй, эти часы бывали особенно спокойными. Слабый рассеянный свет проникал сквозь стеклянные окна, а одинокий фонарь был повернут в сторону автобусной остановки. Мы сидели почти в полутьме. Было уже почти одиннадцать вечера. И когда вдалеке показалась одинокая пошатывающаяся фигура, один из военных, Рони, мне подмигнул: твоя, мол, работа. На станцию не пропускали пьяных, тем более, вечером. Пьяница мог оказаться бомжем, рвущимся внутрь в поисках ночлега.

Когда фигура приблизилась, мы поняли, что никакой это не бомж, а совершенно пьяный Ави в гражданской одежде и синей бейсболке, напяленной козырьком назад. Обычно говорят, что это только русские все алкоголики, а остальные – непьющие ангелы с крылышками. Но пьяный негр, зрелище не менее отвратительное, хотя для неискушенного российского взора весьма экзотичное. Пьяный Ави был еще более экзотичен, чем можно было бы ожидать. Он доковылял до поста, прислонился к стене, по которой и сполз вниз, словно силы его покинули навеки, и застыл. Мы даже подумали, что он уснул, и решили оттащить его попозже, когда станция закроется на ночь, так как не могли покинуть пост даже для тысячи таких Ави.

Но, неожиданно, эфиоп вдруг заговорил по-русски, плачущим высоким голосом.

– Я, – почти рыдал он, – сам почти русский. Учился в университете Патриса Лумумбы… Учился! Я умный! И я не позволю, чтобы… какой-то… жид… отправлял меня в Ку-Клукс-Клан.

Это было неожиданно. Я весь обратился в слух, не веря собственным ушам. Мало ли что может померещиться на шестнадцатом часу рабочего дня. Но нет, он точно говорил на чисто русском языке. Потому что ни Рони, ни Эйтан не понимали ни слова, хотя тоже напряженно прислушивались. Эйтан вздрогнул при слове «жид» и даже потянулся к автомату, он был убежденным сионистом. А Рони из Уганды, расслышав «Ку-Клукс-Клан», сурово сдвинул брови. Оба поняли, что их как-то оскорбили, но не могли понять, чем именно. Нужно было разрядить обстановку, поэтому я миролюбиво сказал им:

– Он же пьяный… Завтра и не вспомнит.

Точный текст пьяного Ави я предусмотрительно не стал переводить.

Еще в обед я купил для дочери пушистую огромную гориллу с бананом в лапе, прельстившись ее необычным ярко-лиловым цветом. Она так и лежала в пластиковом пакете рядом со мной. Пока Ави продолжал бормотать что-то бессвязное, я незаметно вытащил обезьяну и продемонстрировал ему. Эфиоп взвыл на иврите, призывая окружающих проявить к нему милосердие:

– Смотрите, что он со мной делает!

Но эффект получился обратным. Оба великовозрастных дяди прямо-таки взвизгнули от счастья и принялись выдирать обезьяну друг у друга, уже не слушая воплей эфиопа. В Израиле все любят игрушки, вне зависимости от возраста или половой принадлежности. Вот и теперь Эйтан изображал, как обезьяна идет по столу, и при этом радостно восклицал:

– Эй зе, Тедди!

Почему-то все плюшевые игрушки здесь называют «Тедди», хотя у него в руках был вовсе не медведь, а горилла. Когда мы все досыта наигрались, то оказалось, что Ави исчез. Ушел, даже не попрощавшись. И все, больше мы с ним никогда не разговаривали. Правда, и особой надобности не было, мои дежурства проходили теперь спокойно даже на его территории.

Я знаю, что, прочитав этот кусок, многие «политкорректные» читатели возмутятся. Хорошо рассуждать о политкорректности, мире и дружбе, находясь за тысячи километров от расизма, войны и вражды. Каждый из нас, выходя утром на работу, не знал, вернется ли он домой. Да что мы… Вся страна так жила. Взрослые и дети каждую минуту находились под дулом пистолета, под страхом взрыва очередного смертника, и на этом фоне мелкая внутренняя вражда только раздражала, хотя и прорывалась иногда неприкрытым недовольством. Черные не любили белых, марокканцы – русских, русские – почти всех. Потому что были самой незащищенной частью общества. А из-за постоянного внутреннего напряжения мелкие стычки выливались в конфликты. Друзьями все становились, только слушая по радио сообщение об очередном теракте. Поэтому я не хочу врать. Ведь врут от страха перед чем-то, а я уже давно ничего не боюсь, кроме пауков.

Итак, я отправился на пост номер один, чтобы сменить Хаву. Хава была толстой парси – еврейкой иранского происхождения. Парси легко узнать, они чаще всего такие квадратные, с квадратными же лицами. Не агрессивные, зато очень жадные. Конечно, я не мог бы сказать то же самое о Хаве, мы почти не были знакомы, и денежных отношений между нами не возникало. Она уже поджидала меня, и с места в карьер затребовала мою рацию.

– Сказали, чтобы ты мне отдал свою, а взял эту. Она не работает – батарейки сели. Я сейчас пойду и закажу новые батарейки, кто-нибудь принесет. У меня с утра была другая, но ее забрал Ави полчаса назад, а вот эту принес. Хочешь, сам сейчас свяжись с ним….

Я не хотел. Тогда она клятвенно пообещала сразу же напомнить обо мне начальству и уплыла в дождливую даль. Сначала я ждал, что вот-вот кто-то появится, но никого не было, и я перестал оглядываться и замер, прислонившись головой к фанерной стенке. В будке было холодно, поэтому я застегнул куртку доверху и натянул на уши черную вязаную шапочку с эмблемой, изображающей американский флаг. Погода становилась все поганее, к непрекращающемуся дождю прибавились порывы какого-то особенно холодного ветра. То и дело сверкали молнии и раздавались оглушительные раскаты грома. Сначала ветром снесло заднюю стенку моей жалкой будки, я не услышал грохота падения фанеры, зато оказался на таком сквозняке, что чуть не околел. При этом некоторое время еще и не понимал, откуда так дует, а потом обернулся и увидел, что открыт всем ветрам. Чертыхаясь, я вылез под дождь и сделал все, что мог. Прислонил лист фанеры к будке. По-хорошему его надо было бы прибить гвоздями, но у меня не было гвоздей, была лишь неработающая рация. Понятно, что так и пошло, ветер сдувал фанеру, я вылезал и ставил ее на место. Некоторое время меня это развлекало.

Потом я вдруг заметил, что ветер гонит прямо на меня три разноцветных воздушных шара. Взлететь они не могли, потому что два уже совсем обессилели, и только третий – красный, все рвался в небеса, а уставшие братья тянули его к земле.

– Давай их сюда, – сказал я ветру, и он послушался.

Через мгновение нитка, соединяющая шары, запуталась в низенькой металлической ограде. Я отцепил их и привязал внутри будки к гвоздю. Белый и голубой выглядели уставшими, хотя еще и не совсем сдулись, а продолговатый красный был свеж и бодр, только покачивался на нитке в такт порывам ветра. Его покачивания напоминали движения, увлеченного беседой человека. Конечно, он не мог мне ответить, зато я мог с ним поговорить.

Если бы сейчас подошел кто-то из сабр, то непременно бы спросил, увидев шары: «У тебя День рождения?». Почему-то у них возникали только такие ассоциации. А мне шары напоминали всегда о первомайских праздниках. Глядя на них, я невольно перешел к мыслям о праздниках вообще.

– У меня праздник, – сказал я шару. Он кивнул. Конечно, праздник, льет как из ведра, на улице ни души, только автобусы бесшумно проезжают. Пустой мир – мечта мизантропа.

А потом я начал думать о Новом годе, и мне вспомнилось одно из моих дежурств месяц назад: мне пришлось работать в новогоднюю ночь.

Мы с индусом Абаи сидели на седьмом этаже и ждали последний автобус. От нечего делать он напевал мантры, хотя и считался иудеем, и показывал какие-то сложные фокусы с горящими спичками. До нового года оставалось минут пять, а автобус должен был прибыть ровно в двенадцать. В Израиле Новый год не признают, но из-за большого количества русских репатриантов, для которых этот праздник всегда был священной коровой, придумали ему новое название – Сильвестр, и даже позволили первого числа брать выходной. Поэтому уже второй год праздник отмечали все, а не только русские. Я видел наряженные елки в витринах магазинов на Алленби, а на станции работал целый елочный базар на четвертом этаже.

Хотя дома меня никто не ждал, я был зол чрезвычайно, так как рассчитывал провести этот вечер перед телевизором и хоть немного отдохнуть от своей проклятой работы.

– Как Новый год встретишь, так и проведешь, – бубнил я себе под нос. И, раздумывая над приметой, желал провести весь год хотя бы в Индии под пение мантр, но никак не на седьмом этаже Таханы Мерказит. Абаи было наплевать, его праздник наступал только в начале февраля.

И вот свершилось. Подкатил последний автобус, и из него вылез последний пассажир. Но что это был за пассажир – старый араб в бело-красной куфие и в белом дишдаше, если я правильно запомнил это слово. Это был классический араб, традиционный до мозга костей. Он с трудом выполз из автобуса, и тут загремели салюты. Наступил новый 2002 год. Араб как-то так замер, даже пригнулся, словно попал под обстрел, потом увидел разноцветные фейерверки, заулыбался и шагнул ко мне. Я в этот момент уже стоял в огороженном проходе, вооружившись металлоискателем.

– Happy new year, – громогласно сообщил он, и заключил меня в объятия прежде, чем я успел отступить на безопасное расстояние. Краем глаза я успел заметить, что рука Абаи непроизвольно дернулась к пистолету: инструкции он знал.

За время это краткого объятия я понял, что на арабе нет никакого шахидского пояса или любого другого оружия: он был тощ, чист, и странно пах, вроде сандалом и кипарисом. Поэтому я перевел дыхание и тоже поздравил его с праздником. Кто бы только знал, чего мне это стоило. С одной стороны было приятно сознавать, что все люди братья, но с другой….

– Вот такой и был у меня праздник, – сказал я шару. – Вот такой год и имею теперь. Все здесь, все в хлопотах.

Шар тут же кивнул. Ветер не утихал, хотя дождь стал пореже, и на улице появились люди с зонтиками. Израильтяне такие импрессионисты, любят зонтики самых ярких цветов, которые по размеру ни за что не сравнятся с привычными для нас – японскими. Это целые крыши – бело-красные, красно-синие, ярко-фиолетовые. Даже мужчины прикрываются от дождя зонтиками любых цветов, как видно, предпочитая их унылому черному. Часто ветер выворачивает зонт наизнанку, и тогда его просто бросают, чтобы в ближайшем киоске купить новый. После бури, все улицы усеяны искалеченными зонтами. Их подбирают бомжи или новые репатрианты, одним движением возвращают в нормальное состояние, и экономят, таким образом, десять-двенадцать шекелей, которые истратили бы на покупку. Согласен, сумма невелика, но зато какое удовлетворение.

В какой-то момент я заметил, что людей, идущих от станции, больше, чем идущих туда. Да и все те, кто шел туда, быстро возвращались и снова шли мимо меня уже в обратную сторону. Мне было наплевать на эти перемещения, главное, чтобы никто не попытался подняться к автобусам. Никто и не пытался, наоборот все пролетали мимо так, словно их подпалили сзади. Кому охота торчать под дождем и ветром.

Наконец дождь прекратился, но стало еще холоднее. Я давно заметил, что во время дождя как-то теплее, зато после него – хоть умирай. Никто не торопился меня сменить, хотя обычно дежурство на посту номер один длилось не более трех часов. Желая немного согреться и размять ноги, я начал прогуливаться недалеко от будки. Пересек спуск, дошел до стены автостанции, потом повернул обратно. «Мороз воевода дозором, обходит владенья свои». Прошел немного вверх, потом вниз. И уже собирался вернуться на свое место и покурить, как увидел человека, направляющегося прямо ко мне. Скорее всего, я ему был не нужен, он пытался добраться до автобусов, но случилось так, что мы пошли навстречу друг другу. Еще издали я закричал на иврите

– Здесь нет входа, иди на Тахану.

Он не ответил, но делал какие-то знаки руками и продолжал идти. Я ускорил шаги, все также крича, что входа нет. Бесполезно. Человек деловито взбирался наверх. Я схватился за рацию и вспомнил, что она не работает, а это означало, что ситуацию придется разруливать самому. Никому не позволено заходить на автостанцию отсюда. Когда между нами оставалось метров десять, человек остановился. Но я продолжал идти:

– Нельзя! – кричал я ему. – Закрыто! Поворачивай!

Похоже, он был пьян, потому что стоял как-то странно и покачивался. Я услышал, как он бубнит, растягивая слова, словно испорченный магнитофон:

– Мне надо… на автобус.

– Нельзя на автобус, вход оттуда, – я махнул рукой в сторону здания, – там много входов. Оттуда. Сюда нельзя!

Мой иврит был настолько небогат, что как бы я ни хотел сказать больше, но не мог. Хотя с наслаждением перешел бы сейчас на русский мат.

Человек топтался на месте и неуверенным движением ощупывал живот. Я уже мог рассмотреть его лицо и странный, словно слепой взгляд. Создавалось впечатление, что он никак не может сфокусировать глаза в одной точке. «Наркоман», – мелькнуло в голове, – «поэтому его и не пустили там, на входе». Я собрался поступить с ним точно так же, как и с остальными его собратьями: вытолкнуть на тротуар и послать подальше. И уже даже протянул руку, но он увернулся. Полы его куртки разошлись, открывая то, что за ними пряталось. Еще толком не осознавая, что явилось моему взору, я застыл, как жена Лота в один из критических моментов ее жизни. На пузе человека красовался широкий пояс, весь увитый проводами, и он точно не был стимулятором сердечной мышцы из больницы Ихилов. Хотя я никогда не видел ничего подобного, но ежесекундно, сознательно или бессознательно думал о нем, об этом самом поясе, думал об этих проводах, поэтому и сразу понял. Сейчас, когда все это уже в прошлом, я описываю этот момент достаточно иронично. Хотелось бы написать, что, подобно Иоанну Грозному, я мысленно воскликнул: «Вот знамение моей смерти, вот оно!» И добавить, что в этот момент вся моя жизнь пронеслась перед глазами. Да, так писать принято, но это всего лишь художественный прием. На деле же я просто замер, не рискуя потянуться к пистолету, чтобы не спровоцировать товарища шахида на его бессмертный подвиг. Как просто было все в инструкциях. Но в этот момент я был согласен выучить хоть тысячу дурацких инструкций, лишь бы оказаться подальше от этого места. Я не мог убежать, не мог сообщить никому и самое главное, не мог стрелять: не потому, что это было запрещено, а потому, что просто не успел бы выхватить пистолет из кобуры. Зато, конечно, мог бы подойти и обнять его. Но делать этого не хотел. Потому, что не чертов герой. Лишь волна ненависти и возмущения захлестнула меня. Мутный поток злости, накопленной за день, начал свободно изливаться в мой мозг. В мозг интеллигентного и творческого человека. Человека, который в своей жизни никого не убил, и, в общем-то, убивать не собирался. Как могло получиться, что я оказался один на один с этим чудовищем? Кто позволил лишить меня даже рации? И почему я должен отдавать ни за что свою жизнь, даже если она и стоит всего семнадцать шекелей в час? И тогда я сделал единственное, что мог себе позволить, замахнулся на него бесполезной, немой рацией и заорал:

– Пошел вон!!! – по-русски.

Шахид как-то странно ощерился, может даже улыбнулся, повернулся ко мне спиной и, нелепо пошатываясь, пошел прочь от поста номер один. Я двинулся за ним на почтительном расстоянии, умоляя небеса, чтобы хоть кто-то из наших попался мне сейчас навстречу, кому бы я мог передать эту жуткую информацию, за которой охотились каждый день сотни разведчиков. Стрелять по инструкции теперь я уже и вовсе не имел права, далеко отходить от поста – тоже. И, как назло, ни один из охранников мне в этот момент не повстречался. Шахид вошел в дверь небольшой кафешки. Я замахал руками и закричал, но порыв ветра заглушил мои слова, а через секунду раздался взрыв. Звон стекла, крики прохожих. Все, как обычно. Со злости я швырнул рацию на асфальт. От удара отскочила крышечка, прикрывающая обычно батарейки, но никакие батарейки не выкатились. Их просто не было.

А от Таханы к месту взрыва бежали полицейские и все наши мафтеахи. В тот день я больше не смог работать. Меня отпустили, ничего не сказав. И конец трагедии я досмотрел по телевизору.

Только на другой день, когда пришел увольняться, я смог узнать подробности этого несчастного дня. Оказывается, было предупреждение, что по окрестностям бродит шахид, и автостанцию мгновенно закрыли. Предупреждение было передано всем постам, как и полагается. Но только мой пост остался без связи, сами понимаете почему. Моя теплая встреча с самоубийцей была заснята на камеру, которая беспристрастно показала, что я все сделал по инструкции. А что вы хотите, все правильно, я его не впустил, отогнал. Все остальное роли не играло. Кроме того, никто ведь и не знал, кого я гоню. Это уж только потом смогли сравнить изображение человека, который пытался прорваться через мой пост, с останками террориста.

Иногда я думаю о том, что, если бы рация была исправна, а начальство нашего охранного предприятия не придумывало бы идиотских инструкций, трагедии бы вообще не произошло. В кафе не погибли бы люди, да и я не оказался бы на волосок от смерти. Хотя мне потом пояснили, что взрывать одного человека на пустой улице нет смысла, поэтому я и остался жив. Спасибо и на этом. Говорят, что хозяин охраны даже получил благодарность за то, что шахида не пропустили на автостанцию – так как этим самым он спас десятки людей. Но разве это оправдывает безалаберность? И еще: глубоко в душе я убежден, что рацию намеренно испортил Ави. Хотя он и не знал, чем это может обернуться. Рассчитывал, наверное, что меня опять отругают за то, что не выхожу на связь, а может, – и совсем уволят. А я уволился сам…

 

Семма

На планете Вейанавиг жили маленькие синие существа под названием эшре. С виду все они были одинаковыми – большие уши, длинные носы, костяной гребень на затылке, пара коротких передних лапок и большой живот, опирающийся на две массивные ноги, с широкими лапами, каждый палец которых был украшен длинным когтем. Ходили эти существа на двух ногах, в отличие от других примитивных видов, и, исключительно по этой причине, считали себя венцом творения. Что и говорить, на планете Вейанавиг не было никого умнее, красивее и величественнее эшре. На остальных видах природа сумела не только отдохнуть, но и хорошо выспаться. Эшре называли других общим словом «поплы», и не обращали на них ни малейшего внимания. Поплы и сами сознавали свою ничтожность, ведь они не умели уважать. Людям на Земле бог дал разум, а эшре в дар получили другую способность. Они научились «уважать». Чем больше у представителя эшре было самоуважение или, чем больше его уважало окружение, тем больше он становился в размерах. Если обычный неуважаемый эшре был величиной с кошку, то уважаемый мог потягаться размерами с тигром. Конечно, ни кошки, ни тигры на Вейанавиге не водились, но вы же должны с чем-то сравнивать.

Еще, хотя все эшре внешне были похожи, они делились на группы – общины. Каждая имела самоназвание. Были флюмарги, хильдеже и когнаги. Причем когнаги были самыми изобретательными и находчивыми. За это все остальные их не любили. Флюмарги, напротив, были самыми ленивыми и хитрыми, а хильдеже на редкость глупыми и жадными.

Спросите, зачем одинаковым существам делиться еще и на группы? Оглянитесь – таковы усмешки эволюции. Всегда какая-то группа людей отличается от другой, что вызывает взаимную нелюбовь и вражду. Я не хочу сказать, что все эти общины враждовали. Вовсе нет. Скажем так – они недолюбливали друг друга, хотя в решении насущных проблем обычно объединялись.

Хорошо ли жили эшре на своей планете Вейанавиг, судить не нам. Но, похоже, что жили они не очень хорошо. Их хижины из листьев люпуса (такое растение, чьи листья обладают твердостью металла) покрывали целое плато. Когда-то в этих местах были рощи и кущи, дающие основное питание и материал для строительства. Но эшре принимали дары природы, как должное, поэтому растительность отступила, и теперь приходилось добираться до нее, преодолевая десятки километров. К тому же племя не отличалось аккуратностью, отчего протоптанные дорожки в деревне сплошь были загажены. Такой уж это вид – гадят там, где ходят. Как наши голуби. Над деревней висела вонь, роились кхемы, а дети часто болели. Те, кто был побогаче, передвигали хижины на окраину. За ними тянулись остальные, и вскоре вся деревня переезжала на новое место, которое быстро становилось непригодным для жизни. И это было печально. На старом месте оставались зловонные трущобы, в которых ютились отбросы общества, не имеющие возможности отстроить собственную хижину, и селящиеся в брошенных. Они безудержно размножались, и становились главной угрозой для более удачливых соплеменников. Конечно, это была все больше мелочь, и любой уважаемый эшре мог прибить ладонью сразу десяток. Но, тем не менее, они раздражали.

И вот однажды все более или менее уважаемые эшре собрались на главной деревенской площади. На повестке дня стоял один вопрос – «как жить дальше?». Как есть – невозможно, что делать – непонятно. Пока судили, да рядили, казалось, что этот вопрос никогда решен не будет, потому что сколько эшре, столько и мнений. Наконец, призвали самого старого, самого умного из когнагов. Он был настолько стар, что синяя шкура его выгорела почти до белого цвета, зато и уважаемым был настолько, что пальчики оближешь – размером с автомобиль. Призвали, расселись кружком и уважительно замолчали. Когнаг еще немного подрос, откашлялся и произнес речь.

– Кхе, я долго думал над судьбами моего народа, – сказал он. – Мы горды, что можем называть себя эшре! Кто еще может похвастаться этим именем? – он помолчал, выдержав паузу, и важно изрек, – никто! А раз мы эшре, то должны быть вместе. Только в этом наша сила.

Слушатели одобрительно зашумели. Как все просто – быть вместе. Они уже начали обниматься и целоваться, но когнаг прервал этот увлекательный процесс, он, видите ли, еще не закончил речь.

– Нам нужна семма, – изрек он. (На языке эшре слово «семма» означает «совет, который будет управлять качеством жизни»).

Все опять запрыгали и закричали «ура!», но неугомонный когнаг не умолк, а даже возвысил голос и провозгласил:

– И первое, что нам нужно – это вождь! Вождь будет управлять семмой, а семма станет делать нашу жизнь лучше.

– А где взять вождя? – тихо спросил кто-то из первого ряда.

Когнаг почесал гребень, и это простое действие тут же помогло ему найти ответ.

– Мы выберем трех, уважаемых жителей деревни, и пусть они начнут бороться за ваше уважение так, как умеют. Самый уважаемый станет вождем. Оглянитесь!

Эшре заоозирались и быстро определили трех претендентов. Звали их – Утгот, Ольнерт и Отора. Все они были из разных общин, а значит подходили, как нельзя лучше. Все трое были большого роста и их гребни горделиво возвышались над толпой.

– Друзья, – обратился к ним старейшина, – богатыри. Тот, кто из вас завоюет большее уважение народа, тот и станет вождем. Задание поняли?

– Чего ж тут не понять, – проворчал Отора. – Я все понял.

Он медленно прошел мимо восторженного народа, протопал по дорожке и уселся на пенек, который заменял скамейку уставшим путникам.

– Вы там решайте, а я здесь посижу. Лень, знаете ли, рекламироваться.

Конечно, ему было лень, ведь он происходил из флюмаргов. О нем тут же забыли, и он даже уменьшился в размерах.

Выборы – это вам не шутка. Это совсем даже непросто. Сколько всего нужно подготовить и не рассказать.

Женщины уже ткали полотно для огромного шатра. Мужчины сколачивали огромное ложе и трон. Ночь спустилась на благословенную планету Вейанавиг, темнело небо, выползала мармеладная луна. Скоро уснули жители деревни, а два кандидата в вожди все не спали, размышляя о том, как вызвать к себе уважение эшре. В мечтах они видели себя огромными, затмевающими небо и звезды. Великими вождями великого народа. Совсем, как в той песне, которую писклявыми голосами старательно выводили ткачихи.

Утро встречали все вместе на главной площади. Еще затемно к месту выборов потянулись сонные, и поэтому нервные, эшре. Но любопытство брало верх над желанием поспать, ведь никто еще на этой планете никогда никого не выбирал, за исключением жены, естественно. Утгот и Ольнерт уселись прямо на землю посреди площади, Отора занял свой пенек. Он не изменил принципам своей общины – лениться, так лениться.

«Двое – это меньше, чем трое. Выбирать легче будет», – решили все и поспешили занять удобные места поближе к кандидатам. И только те, что пришли позже и вынуждены были довольствоваться задними рядами, могли видеть, что Оторо тоже без дела не сидит – срывает большие круглые листья с соседнего дерева и складывает их в кучу у своих ног.

– Пожалуй, начнем! – воскликнул старейшина. Утгот и Ольнерт вскочили на ноги и, словно борцы, подбоченясь, встали друг напротив друга. По их наморщенным лбам можно было прочитать, какая напряженная работа мысли происходить в этих головах прямо сейчас, при большом скоплении народа. У ног и того, и другого суетилось несколько эшре. Ростом они были совсем небольшими неуважаемыми, зато активными и полными свежих идей.

– Эй! – крикнул из толпы немолодой флюмарг. – Это кто же такие? Тоже кандидаты? Такие мелкие?

– Это наши советники, – с достоинством ответил Утгот.

– А сами, что же, дураки? – не успокаивался любопытный. – Советники понадобились? Хороши советники из такой мелочи. Пусть сюда валят, в зал. А то, ишь, прильнули. И когда только успели? Ужас, хоть спать не ложись, – обратился он к толпе. – Уже и присосались к власти.

Толпа одобрительно загудела. А Утгод с ужасом заметил, что начинает уменьшаться. Но недаром он вел свой род от находчивых и изобретательных когнагов, которые издревле промышляли торговлей. Вмиг оценив свое шаткое положение, он пнул ближайшего эшре так, что тот, пискнув, улетел в «зал», куда его и приглашали. К несчастью, побитый оказался хильдеже, и расправа вызвала недовольный ропот среди оных и бурную радость среди когнагов. В результате, размеры Утгода не изменились. Этот раунд он сыграл вничью.

– Начинаем дебаты, – объявил старейшина.

Утгод обернулся к толпе и, неожиданно, увидев сотни, направленных на него, глаз, смутился.

– Наша деревня… Наша деревня очень грязная. Не нужно гадить на дорожки.

– А куда? – прозвучал ехидный вопрос.

Утгот смешался. Он тоже не знал куда, если не как всегда. Но тут же нашелся:

– Я предлагаю… предлагаю на каждом углу поставить мужика с лопатой. Как только… тут он лопату и подставит.

– О! – раздался восхищенный возглас. И тут же Утгот почувствовал, что растет. Он мило раскланялся и уступил место сопернику.

– А я, а я, – воскликнул Ольнерт, закрывая в ужасе глаза и бледнея от собственной щедрости, – я подарю каждому жителю деревни шелковую ленточку на шею. Ее можно будет завязывать бантиком. Любого цвета, какой только пожелаете.

– О! – восторженно взвыла толпа. И Ольнерт стал даже чуть повыше Утгота.

– Нет, нет, – вы не поняли, закричал испуганный Утгот, – я сделаю больше, я посажу плодовые деревья прямо вокруг ваших жилищ. Вы не будете больше страдать от голода и ходить так далеко за завтраком, обедом и ужином. Все будет прямо здесь.

– Ах! – вздохнула толпа.

Ольнерт взглянул снизу вверх в ненавистное синее лицо соперника и открыл было рот, но тут понял, что не знает, чего бы такого еще пообещать. В это время маленький советник, жавшийся у его ног, ущипнул кандидата за палец и что-то быстро прошептал.

– А он, – рявкнул Ольнерт, – он, Утгот, обещал оборвать уши всей общине хильдеже. Я ваш представитель слезно умоляю – уважать меня, а не его. Он уже только что на ваших глазах пнул хильдеже. Разве такое прощается? – на лице кандидата появилась слеза и голос дрогнул. – Не забудем, не простим.

– Не забудем, не простим! – вскричали все хильдеже и так сразу зауважали своего представителя, что он стал ростом с дом.

Утгот печально взирал на это достижение и мысленно уже прощался с должностью, когда вдруг и его осенило.

– А он, – когтистый синий палец уткнулся в соперника, – только и будет продвигать своих хильдеже, в то время, как флюмарги и когнаги будут прозябать в холоде и голоде.

Ольнерта облили презрением, и он уменьшился до размеров обычного тигра. Утгот же, напротив, стал, как дом.

– Ты все врешь, все врешь, – возмутился Ольнерт. – Я вождь для всех, а не только для хильдеже. Я убью тебя!

Через секунду соперники молотили друг друга лапами, царапали когтями, кусали и жевали по мере всех своих убывающих сил. И превратились в малюсеньких эшре, которые быстро смешались с толпой, которая бросилась их разнимать.

– Ну не получилось…, – пробормотал старейший когнег. – разве ж все предугадаешь. Хотя какие хорошие мысли они излагали. Но знаете, еще не все потеряно, и вождь у нас будет сегодня же. Пусть эти двое не выдержали предвыборной гонки, но ведь есть еще один кандидат.

И он посмотрел на Отору, лениво жующего конфету. (Конечно, может быть, это была и не конфета. Неизвестно, знали ли эшре, что такое конфеты. Мы можем только предполагать). На его лице была написана откровенная скука.

– Вот он! – закричали все. – Наконец-то, у нас есть вождь – честный, неподкупный. Он будет заботиться о нас, он выполнит все-все свои обещания.

Отора начал расти. Сначала он стал с автомобиль, потом с дом, а потом с колокольню. Его голова напоминала страшную синюю тучу где-то там, в небесах. Он вызывал восхищение и уважение. Еще немного и сама планета Вейанавиг не выдержала бы вес своего сына и сошла бы с орбиты.

Отора вздохнул и словно ураган пронесся над деревней, срывая крыши с хижин. Он подманил к себе десяток эшре и раздал всем по большому круглому листу, которые срывал с дерева в течение всех дебатов. Тяжело поднялся с пенька и тут все увидели, что пенек почти полностью ушел в землю. И тяжело волоча брюхо поплелся к огромному шатру цвета зари, который с такой любовью раскинул для него благодарный народ. Все эшре с песнями и плясками двинулись за ним, попутно запуская ракеты и кидаясь серпантином. Но в шатер он впустил только десяток тех, кто держал в руках листья.

– Он выбрал семму, – пронесся восторженный шепот. – У нас есть семма!

В розовом полумраке шатра Отора улегся на ложе и окинул взглядом десять эшре, почтительно стоящих перед ним.

– Вы, – сказал он, – отгоняйте листьями кхемов. А я спать стану.

Эшри послушно замахали листьями, отгоняя кхемов и создавая приятный холодок. Отора разнежился и захрапел. Разбудил его непонятный шум, исходящий снаружи.

– Что там? – недовольно спросил вождь.

– Народ пришел. За обещаниями, – пояснили ему хором.

– Ах, за обещаниями. Передайте, что сейчас выйду – все раздам.

С улицы раздавались крики: «Где мужики с лопатами?», «Где бантики?», «Где посадки?».

Отора высунул гигантскую голову наружу и спросил:

– Что я вам обещал?

Эшре умолкли. Задумались. И, наконец, один самый смелый сказал:

– Ничего.

– Прекрасно, – усмехнулся Отора. – Я вам обещал НИЧЕГО. И я выполню свое обещание. Никто из вас не скажет, что Отора лгун и не выполняет своих обещаний. Вы получите ровно ничего, все так, как я вам и обещал. Да, и не забудьте убрать вокруг шатра и принести мне поесть.

Много лет прошло с тех пор, но благодарные эшре до сих пор помнят своего первого вождя, который никогда не нарушал обещаний.

 

Сегодня будет хороший день

Экси понял, что проснулся, и в эту же секунду нудно задребезжал будильник. Хотя может быть, что сначала был будильник, а уже потом Экси проснулся. Он никогда не мог понять этой странности. Он ткнул пальцем кнопку, и не размыкая глаз, тем же самым движением включил компьютер, мысленно следуя за тем, что происходит на экране. Это была каждодневная игра – суметь открыть глаза как раз в тот момент, когда на мониторе появится дежурное предсказание электронного оракула. Экси хитрил – он знал, что весь процесс можно предугадать, досчитав медленно до двадцати пяти с момента нажатия кнопки. Но суеверия порой превращаются в неврозы. Он верил, что если откроет глаза одновременно с появлением предсказания, то и прогноз окажется лучше и сбудется наверняка.

Когда он взглянул на экран, cреди цветочков и сердечек светились ярко-красные буквы – «Сегодня будет хороший день».

– Сегодня будет хороший день, – одними губами повторил Экси и улыбнулся.

Это значило, что можно без раздражения идти умываться и бриться. Надеть что-нибудь светлое... После таких предсказаний предпочтительнее – светлое.

Поэтому, когда он вышел в болезненную синюшность раннего утра, ему даже показалось, что состояние души его менее тягостное, чем обычно в такое время.

И тут же он увидел ворону. Он видел ее каждое утро – она жила поблизости и никогда не изменяла своим привычкам. Ровно в шесть тридцать утра она сидела на первом фонаре по пути следования Экси и приветствовала его хриплым воплем. Может быть, конечно, она не обращалась конкретно к нему, но всегда ее тревожный голос ассоциировался у Экси с началом рабочего дня. Потом он слышал за спиной мягкий шелест крыльев – ворона планировала на тротуар и неслышно шла за ним до самой автобусной остановки. На остановке стоял темно желтый стеклянный куб со скамьями. Экси усаживался внутри куба и вынимал сигарету. Ворона пристраивалась снаружи за прозрачной стенкой, и усиленно делая вид, что ее интересуют только крошки на тротуаре, искоса поглядывала на него, не забывая при этом отгонять кошек. На кошек ее усилия впечатления не производили, для них любой человек на улице в это время означал первый звонок к завтраку. Хотя кормильцы из муниципалитета не появлялись раньше девяти часов, кошки начинали томиться в ожидании, едва только рассветало. Заметив Экси, они радостно бежали к нему, но тут возникала злобная ворона. Щелкая клювом и растопырив полуметровые крылья, она недвусмысленно давала понять, что Экси принадлежит только ей.

Во всяком случае, ему хотелось так думать всякий раз, когда он видел этот немой танец животных. Но подходил автобус, кошки разбегались, ворона снималась с места и взмывала на фонарь. Но никогда она не подошла ближе и не взглянула Экси в глаза. А он ждал...

Но, в этот раз, ворона вдруг подошла ближе и остановилась напротив Экси. Она смотрела прямо на него, и он как очарованный уставился в туманные непрозрачные бусинки ее глаз. Он почувствовал, что сейчас в этот самый момент что-то произойдет, но подошел автобус. Экси оторвался от вороны и заторопился. Автобус ходил крайне редко, и пропустить его, означало опоздание на работу и неприятности по этому поводу. Он уселся на первое сидение, расположенное над колесом. Оно было выше всех остальных, и Экси чувствовал себя на пьедестале. И сейчас же его охватил жестоким холодом кондиционированный воздух. Словно он попал в холодильник. Водитель автобуса как видно любил грубые шутки.

Экси посмотрел в окно. Ворона стояла на том же месте, но повернулась. Теперь она смотрела на Экси через стекло автобуса. Его передернуло – то ли от холода, то ли от глубокого взгляда этой серой птицы. Ворона поняла по-своему. Она вдруг подлетела к стеклу и, мгновение удерживаясь в воздухе, стукнула по нему клювом. Экси зажмурился. Когда он открыл глаза, вороны не было, ничего не было. Мир исчез, потому что стекло пошло мелкими трещинами и уже не было прозрачным.

Водитель ничего не заметил, потому что автобус в этот момент взревел и сорвался с места, а в салоне кроме Экси, как всегда, не было ни одного человека, и этот факт тоже изо дня в день способствовал ощущению отверженности. Экси не стал пересаживаться. Но, поскольку, ворона лишила его бокового обзора, он задумчиво уставился в лобовое стекло. Солнце еще не взошло, и небо упорно удерживало свинцовый оттенок. Оно не было запачкано облаками, и не приходилось ждать дождей, потому что дождей сроду не бывало летом. Поэтому когда на горизонте показалась башня самого высокого здания, носящего гордое имя «Ворота города», Экси почувствовал тревогу. Примерно на уровне шестьдесят пятого этажа он заметил темное облачко. Это было всего-навсего обычное облачко – напоминающее кольцо дыма. Полюбовавшись им, и представив башню огромной сигаретой, Экси вдруг понял, что страстно хочет дождя. Сию же минуту. И хотя он прекрасно знал, что никаких дождей еще не будет целых четыре месяца, его лица коснулось сырое дыхание грозы.

Перед стеклянной дверью Экси бросил окурок. Раздался шлепок, словно на землю плюхнулся кусок мокрой глины. Экси прислушался, звуки не сливались в одно целое, потому что умирали, не оставляя эха. Шаги, шорох шин, отдельные далекие голоса – все звучало глухо и как-то раздельно. В свинцовость утра так и не прорвался ни единый луч солнца. Экси вздохнул и прошел в холодное нутро здания.

В курилке, несмотря на ранний час, висел плотный дым, и сидели курильщики, нежно сжимая в руках бумажные стаканчики с кофе. Почти все молчали, только один голос настойчиво что-то бубнил. Экси осмотрелся – бубнил программист Алекс из отдела статистики. Рядом с ним, усиленно изображая заинтересованность, сидела толстая секретарша Люси.

-... к истине..., – услышал Экси, – нет, к тени истины мы можем дойти через двоичную систему ответов. Это система вычислительной машины, когда существует только два возможных варианта – да и нет. Единственная трудность, что вопрос должен быть конкретным, соответствующим только этим двум ответам. Например, нельзя спросить «откуда ты пришел?» «Ты пришел из N?» – можно. Каждый последующий вопрос должен вытекать из предыдущего, потому что мы имеем ветку из двух вариантов, и в зависимости от ответа выбираем следующий вопрос. Это позволяет в подробностях рассмотреть путь мыслей спрашивающего. Мы можем проанализировать его интересы и его потребности, не отвлекаясь на угадывание логики ассоциаций, что происходит в обычном разговоре, когда чаще всего мы не слышим, какими путями трансформируется мысль, и в конечном итоге, получаем неконкретный ответ, который не помогает, а мешает общению. Словом, если вы хотите понять другого или максимально быть понятым, то пользуйтесь двоичной системой. Ну, а если вы сторонник туманных домыслов, и полагаетесь на интуицию, ваше право высмеять меня.

Он замолчал, ожидая ответа. Но Люси молчала, приоткрыв рот, хотя выражение ее лица выдавало некую работу мысли. Но поскольку она не издала ни звука, мысль эта явно пробуксовывала.

– Люси, вы поняли меня? – опять заговорил Алекс. – Постарайтесь вникнуть. Я анализирую непонимание. Каждый, хоть раз в жизни жаловался на то, что не понят. Так ведь?

Люси сдержанно кивнула. У нее было выражение лица человека идущего по карнизу. Сосредоточенное и обреченное.

– И вы искали ответы, где только можно. И все равно, вас не понимали и вы не понимали. А на самом деле рядовой математик сможет объяснить загадку этого явления, не прибегая к особо сложным расчетам.

Экси хмыкнул. Ухаживания Алекса выглядели глупыми. Тут вдруг резко потемнело, и огромные окна покрылись каплями, а еще через мгновение мир был размыт сплошным потоком, низвергнувшимся с небес.

Экси ощутил благословенную радость предчувствия, как всегда с ним бывало во время дождя.

Люси прилипла к стеклу, забыв и про двоичную систему и про самого Алекса.

Программисты еще какое-то время тупо рассматривали, ставшие вдруг почти непрозрачными, окна курилки, а потом со вздохом обреченности разбрелись по своим рабочим местам. Экси дождался, пока последний бумажный стаканчик упадет в урну, и тоже принялся за свою работу. А работал он – уборщиком. Как-то так получается, что одни становятся программистами, а другие уборщиками, хотя уровень интеллекта у них может быть даже одинаковым. Экси умел пользоваться компьютером, но он сомневался, что тот же Алекс сможет убрать так же хорошо, как это делал он сам. Хотя Алекс и стараться-то не станет. Убрать он не сможет, зато сможет оплатить уборку своей квартиры – а это равнозначно. Во всяком случае, Экси так думал, находясь все еще под воздействием «двоичной системы» поиска истины. Он тер тряпкой блестящий металлический ободок урны, и размышлял о том, что через полчаса тот снова испачкается, а это означает лишь то, что у него есть два пути – вычистить ободок, или не чистить его – в любом случае он останется грязным. Только в первом случае примерно через полчаса, а во втором – сразу. Но в ближайшие полчаса никого в курилке не будет, а это означает, что никто не насладится чистым ободком урны, а первый же посетитель притушит об него окурок или неловко выкинет полупустой кофейный стаканчик и сразу же зальет былое великолепие данного предмета. Так стоит ли его мыть ни для кого?

Подобное философическое настроение часто посещало нашего героя. Ведь восемь часов в день он должен был молчать, бродить по вверенному ему этажу и устранять малейший беспорядок. Но триста работников этажа не желали беречь труд Экси, и беспорядок возникал снова и снова, сохраняя рабочее место и зарплату уборщика. А в наш век безработицы – это очень даже немало.

Весь этаж был поделен низенькими стенками на закутки и закуточки, в которых стояли столы с компьютерами и крутящиеся кресла. На стенках в рост Экси – скапливалась пыль и ненужные предметы. Вот и теперь, словно солнце в закатный час на одной из стенок красовалась памела, грушевидный цитрус размером с голову макроцефала. А это означало, что у господина Рона Ковальского снова случился запор и к обеду памела исчезнет, зато прибавится работа для Экси. Да, туалеты он тоже мыл.

Половину этажа занимала биржа. Туда строго запрещалось входить во время торгов. Только в конце рабочего дня можно было собрать мусор и пропылесосить ковровое покрытие. Но, сейчас вдруг Экси срочно вызвали в эту заповедную зону. Оказалось, что прямо на синее ковровое покрытие, которое он чистил только вчера, злонамеренный некто высыпал целую гору шелухи от семечек. Когда Экси увидел это безобразие, то прямо сразу и представил себе, как лощеный работник биржи, проносит в кармане пакетик с шелухой и, воровато оглядываясь, высыпает его прямо в центре комнаты на пол. А потом, сам же поднимает трубку телефона и звонит Элен – главной по уборке этого здания. А уж она, с омерзительным визгом несется искать Экси с его пылесосом.

Уборщик тоскливым взглядом окинул помещение биржи, но все работники сидели молча, уткнув носы в компьютеры. И не было никакой возможности найти виноватого. Но, не успел Экси включить пылесос, как прямо над ним раздался недовольный голос:

– Не вздумай шуметь. С ума сошел, что ли?

Вновь подивившись двойственной ситуации, которые в этот день множились как грибы, уборщик замер, не в состоянии разрешить дилемму. В самом деле, не убрать мусор – означало выговор, начать пылесосить – означало то же самое. И хорошо, если только выговор. Такая ситуация могла иметь и более грустные последствия, позорное увольнение.

Был и третий путь, унизительный для самого Экси. Опуститься на колени и собрать мусор руками. Но этот путь был самым безболезненным, он лишь задевал самолюбие, а реальных последствий не имел. Шелуха расплывалась перед глазами от нежданно вскипавших слез унижения. Руки собирали мусор, а душа полнилась ненавистью к неизвестному подлецу, так тонко сумевшему рассчитать последствия своего поступка. Экси твердо был уверен, что каждый мечтает унизить уборщика, особенно если этот уборщик имеет высшее образование и знает больше любого работника, окопавшегося на этом этаже. Как бы однажды набраться смелости и крикнут в этот зал:

– Да, я эмигрант, но я еще и человек!

Увы, сделать этого он не мог, потому что тогда его бы точно уволили, А это вновь означало бы бесплодные поиски работы. Страшное слово «безработица» делало его слезливым и покорным. Но в глубине души копилась горечь и ненависть.

«Будь философом», – говорил он себе. – «Сознавай, что тебе повезло, у тебя есть работа. Какая разница тебе, кем ты являешься лишь восемь часов в день?» «Восемь часов в день», – тут же возражал он. – «Треть жизни».

Треть жизни он чувствовал себя рабом. И все это время не мог бороться с желанием бунта, как не может бороться с ним ни один раб.

Виной этому было лишь вживание в образ его артистической натуры. Он почему-то не мог оставаться в стороне от образа уборщика. Ему необходимо было прочувствовать эту роль, как и многие другие, в которых приходилось оказываться. Есть люди, умеющие принимать действительность легко, и плевать на всякие там рефлексии. Экси этого не умел. Когда он был ученым, до был им до мозга костей. Когда стал эмигрантом, то выпил чашу эмиграции до дна. А теперь он был уборщиком и рабом обстоятельств. Именно эта особенность натуры и заставляла его теперь молчать. Там в курилке, он бы с удовольствием вклинился бы в разговор о двойственности. Но будучи уборщиком, он не смел раскрыть рот. «Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку» – говорил он себе, не понимая, что, в конечном итоге, существующие рамки и допуски сформулированы им самим, и просто отражают его собственное отношение к уборщикам. У Алекса мог оказаться и другой взгляд, но ведь он мог бы быть и точно таким же…

Главная уборщица противная Элен часто говорила Экси:

– Мне наплевать, кем ты был там, в прошлой жизни. Может быть, ты был мужем профессора или даже закончил техникум. Но здесь – ты уборщик, делай свое дело и молчи. Оратор еще нашелся. Дослужись сначала до моей должности, а потом открывай рот!

Элен тоже была эмигранткой, но давней. За двадцать лет пребывания в стране, она дослужилась до главной уборщицы. И само слово «главная» придавало ей блеск в собственных глазах. Поэтому Экси ни разу не сказал:

– Я – сам профессор.

Или хотя бы:

– Я сам был профессором.

Экси закончил собирать шелуху в пластиковый пакет, и направился в туалеты. Туалетов было четыре – два женских и два мужских. Обязанностью уборщиков было навещать эти симпатичные места не реже, чем каждые полчаса и устранять непорядок, который там возникал. Вот и сейчас, зеркало над умывальником оказалось все забрызганным водой. А вода имела обыкновение засыхать белесыми пятнами. Экси тщательно протер стекло и принялся полировать тряпкой белый мраморный умывальник с таким усердием, словно хотел протереть в нем дыру. Работал он механически, а в голове сменялись мысли, одна другой обиднее. Мысли о том, что жизнь, конечно, предоставляла выбор, но выбор этот всегда оказывался лучшим из худшего. Не было предложено ничего «абсолютно хорошего», хорошего без нюансов. Только плохое и еще хуже…. Экси видел себя несчастным насекомым, вплавленным в кусок янтаря, и все перемещения его зависели от перемещения этого куска. Сам же он не мог пошевелить и пальцем, чтобы изменить свое местоположение. И вынужден был плыть по течению, которое создавала неведомая рука владельца драгоценности, для которого первичен был, все-таки янтарь, а не несчастная мошка, в нем застрявшая. Хотя мошка и придавала ценность, сама по себе, отдельно, она ничего не стоила. Почему-то эта, отдельная от социума мошка больше всего и занимала Экси. «Счастливой мошкою летаю, живу ли я, иль умираю», – вспомнил он песенку из «Овода». И страстно, до смерти, захотел стать этой мошкой. Внеянтарной, зато свободной.

Из пяти кабинок, расположенных за его спиной не раздавалось ни шороха. Туалет был пуст. Протирая кран, Экси бросил взгляд в зеркало, и вдруг увидел, что за его спиной открывается дверца одной из кабинок. Медленно, как в фильме ужасов, без скрипа она распахнулась полностью, предоставив взору нутро кабинки с девственно белым унитазом, из-за которого вдруг появилась ворона, которая важно прошла по красно-белым плиткам пола и остановилась как раз посередине помещения. Экси прекрасно видел ее в зеркале – серую ворону на белой плитке. Но, когда он обернулся – то ворона исчезла, а дверца была закрыта.Он бросился открывать все кабинки, думая, что ворона забилась где-то за унитаз, что она прячется там. Но поиски были тщетны, хотя он и чувствовал на себе взгляд немигающих черных бусин. Точнее, он знал, что на него смотрят.

Открылась наружная дверь и в туалет вплыла Элен. И ворона тут же вылетела из головы уборщика.

Элен была элегантна, одета в белый костюм. Ее длинные ногти были выкрашены в алый цвет, а холеные руки давно уже не знали, что такое – «швабра». Боковым, каким-то сорочьим взглядом она окинула пространство и тут же увидела малюсенькое пятнышко на стене. Экси проследил за ее взглядом и похолодел, ожидая выговора. Волна ненависти затопила его. Ему казалось, что так сильно он еще не ненавидел никого и никогда. Это было осязаемое и плотное чувство, которое передалось стенам, и полу, и потолку, и всему, что было вокруг. И тогда Экси остался один, одинокой точкой реальности в зыбком окружении иллюзий. Туалет, биржа, «Ворота города» – все было иллюзией. Бесплотным призраком скользила Элен. Какое дело было до того, что она носит имя, именем принято называть любое явление, чтобы не запутаться в странностях природы. А на самом деле, была она или не было ее вовсе, не играло никакой роли, потому что ее существование не имело для Экси никакого смысла. Он смотрел на мир непрозрачными глазами вороны, и как бы со стороны видел себя этой серой вороной. А ей было все безразлично.

Видение длилось секунду, а потом исчезло точно так же, как проявилось. Элен даже не успела пройти и нескольких шагов вглубь помещения. А потом произошло следующее. Экси сделал невольный жест, словно дирижер в театре. Словно большой начальник, отдающий кому-то приказ. И в тот же миг – приказ его был исполнен. Раздался треск, бульканье, и с потолка полился поток коричневой жижи. В мгновение ока белый костюм Элен оказался залит содержимым канализационной трубы, проложенной в потолке, и наполненной трудами работников верхнего этажа. Да что костюм… Жижа сделала ее брюнеткой, и постепенно превращала белое холеное лицо в ужасающую негритянскую маску. Она напоминала застывшую на экране картинку – только что все двигалось и вдруг, оборвалась пленка.

И Экси начал смеяться. Он смеялся так, что сполз по стене на пол. Его громкий смех несся вверх, заставляя умолкнуть жужжащее здание с первого этажа до последнего. И все утихало, и оставался только его смех, безудержный и бесконечный. Слезы лились из его глаз, а он никак не мог остановиться. Смех вызывал удушье и страх. Но, он не мог остановиться. Задрожали стены небоскреба, зазмеились волнами и прорвались дырами, за которыми виднелось небо. И последним усилием оборвав этот дьявольский смех, Экси обнаружил себя сидящим на серо-розовых плитах тротуара. Вокруг была тишина и пустота. И понимание, что нет больше двоичной системы выбора, потому что выбор сделан.

Экси бросил последний взгляд на «Ворота города», и тяжело взлетев, отправился к своему любимому фонарю.

Это был, и вправду, хороший день. Лучший в его жизни.

 

Гульзор

Давно это было. Еще дед моего деда рассказывал. А ему – старый караванщик, которому от роду было сто двадцать лет. Давняя это история. Тогда в пустыне Кызылкум там и сям оазисы были, вода в арыках текла. Везде стояли кишлаки и жили люди. Разводили овец, торговали с проходящими караванами. Хорошо жили – пустыня не смела заходить в их дома. За гранью зеленого пастбища лежала пустыня. Люди не ходили в пески, а пески не шли к людям. Так и было всегда.

Стоял тогда один кишлак, не хуже и не лучше других. И люди в нем жили обыкновенные. Бога не гневили, грешили не больше других. А кишлак тот назывался – Гульзор, что означает цветник. Цветов там росло видимо-невидимо. Тюльпаны росли и розы. А весной на крышах зацветали маки, и тогда весь кишлак казался цветником.

В то время в одном доме жили три брата – Хасан, Хусан и Рустам. Родились они в один день и один час. Поэтому всегда вместе были. Вместе работали, вместе песни пели. Братьев люди любили, за помощью к ним шли. Они никому не отказывали. Добрые были и смелые.

Но пришла в тот кишлак беда. Черная смерть пришла для всех растений. То ли ее проезжие караваны завезли, то ли ветер из пустыни принес. Древесной чумой называли тогда эту болезнь. Пожухли и почернели листья на деревьях. Умерли цветы, уронив некогда яркие головки свои на землю. Скрюченные высохшие стебли виноградников торчали, словно руки мертвецов, застигнутых смертью в пустыне. Пересохли колодцы и арыки. Ветер постепенно заносил их песком, пустыня начинала отвоевывать этот клочок земли. Ночью братья слышали, как песок шуршит по стенам их дома. Стремится залезть во все щели, в двери и окна. А утром у порога они обнаруживали барханчики, которые выметали, вновь и вновь выгоняя пустыню из своего дома. Но что может сделать человек против природы?

Наступил день, когда осталась вода только в одном колодце. Всех овец давно пришлось зарезать, и голод начался в Гульзоре. Тогда и решили братья двинуться в путь, поискать другое место для жизни. Навьючили они двух верблюдов и двинулись в путь. Пятнадцать дней и ночей шли они по пескам. А на утро шестнадцатого дня увидели городскую стену. Такую высокую, что шапка падала с головы того, кто хотел увидеть ее край. И такую длинную, что десять дней понадобилось бы тому, кто вздумал бы объехать ее вокруг. Братья подошли к чугунным воротам. И ворота гостеприимно распахнулись перед ними. Чудный город предстал их взорам. Кругом били фонтаны, рассыпая алмазные брызги, сияющие в лучах солнца. Тенистые уголки манили путников прилечь и вкусить отдых.

Навстречу им вышли люди в белых одеждах. Поклонились и повели во дворец правителя этого города. Никогда еще братья не видели такой красоты. Дворец из белого мрамора стоял в гранатовом саду, и эти удивительные деревья, уже отягощенные плодами, продолжали цвести, наполняя воздух изумительным ароматом.

Молодой правитель города радушно принял их. Подарил новые одежды, усадил за стол, на котором чего только не было и плов, и шашлык, и шурпа. А какие воздушные лепешки подали к столу. Таких белых лепешек братьям никогда не приходилось пробовать. Долго-долго длилось застолье. Прислужницы в блестящих одеждах сменяли блюда, разносили шербет в серебряных кувшинах. Взор услаждали танцовщицы с лицами гурий. А потом братьев уложили в богатой спальне на высокие подушки, на шелковые покрывала. И они уснули так спокойно, как никогда не спали еще в жизни.

Наутро правитель вызвал их к себе и долго расспрашивал, что за беда привела братьев в его город. Они, не таясь, рассказали, как было дело. И про чуму рассказали, и про голод. Правитель слушал их, опустив голову на грудь, и несколько слезинок скатилась из его глаз. Жемчужинами проскользнули по бороде и упали на белоснежную одежду, оставив темные пятнышки. Доброе сердце было у правителя. Счастливый человек всегда добр.

И велел он снарядить караван. Заполнил бурдюки водой, а сумы едой. Много всего дал, чтобы на целый год хватило. А потом, если Аллах будет милостив, может и отступит пустыня от кишлака, и возродятся деревья. А братьям подарил золотую клетку, в которой сидели белоснежные голуби, и сказал:

– Если не уйдет чума с ваших земель, то пришлите мне весточку с этими голубями. Я отправлю караван, который привезет всех вас сюда. Здесь жить будете».

Обласканные, покинули братья чудесный город и двинулись в обратный путь. Но не благодарность поселилась в их сердцах, а жгучая зависть.

– Разве это справедливо, что у одних есть все, а у других ничего? – Спрашивал Рустам.

– Нет, не справедливо, – отвечали Хасан и Хусан. – Все в мире должно быть поровну – это будет справедливо.

Так они говорили. А когда вернулись в свой кишлак, то поровну поделили все, что привезли. И хватило этого всем ровно на год. И хотя шли зимой дожди, но не смогли они заполнить колодцы, а деревья и травы не ожили. Дома до половины погрузились в песок, и стало хуже, чем было.

Однажды, скармливая голубям остатки зерна, Рустам задумался. Голуби знали обратный путь. Нужно было только привязать послание к их лапкам и выпустить на волю. Даже ничего можно было не привязывать. Правитель чудесного города и так бы понял, что беда не отступила от Гульзора. Он позвал братьев, чтобы держать совет.

– Если мы поедем туда, то станем рабами, – сказал Хасан. – Где это видано, чтобы чужеземцев принимали как своих. Нет, скорее всего, нас пошлют на работы, а детей наших заставят с утра до вечера гнуть спину на богатых жителей города.

– Я тоже не верю этому правителю, – согласился Хусан. – Не просто же так он помог нашим людям. Все богачи только и думают, как бы вернуть затраченное с лихвой.

– Так, что же делать? – Спросил Рустам.

– Чума! – Воскликнул Хасан, подняв вверх указательный палец.

– Чума! – Как это вторил ему Хусан.

– Хорошо, – согласился Рустам. – Так и сделаем.

Он перемешал с зерном, растертую в прах кору зараженного дерева, и высыпал голубям. И голуби ее клевали. А потом братья выпустили голубей на волю, и те взмыли ввысь и превратились в белые точки на синем небе, которые быстро растворились и исчезли из глаз.

Через неделю собрали братья всех жителей города, нагрузили верблюдов, взяли воды на пятнадцать дней, и пустились в дорогу. Они надеялись, что к их прибытию, чума сделает свое дело и город достанется им. Зависть часто толкает на дурные поступки, но иногда эти поступки оказываются еще и глупыми.

Когда караван Гульзор приблизился к воротам города, они оказались открытыми. Вокруг стены была мертвая пустыня, но она была и за стеной. Умолкли фонтаны, осыпались и высохли деревья. Но самым страшным оказалось то, что древесная чума, занесенная голубями, изменила свою природу. Все население города унесла черная смерть. По засыпанной песком дороге вошли они в сад правителя, но только черные остовы гранатовых деревьев, как скелеты торчали из песка. Братья вошли в покои, где там и сям виднелись тела прислужников и танцовщиц. И в самой дальней спальне они обнаружили тело самого правителя, на лице которого застыла маска скорбного недоумения.

В ужасе братья бросились к своему каравану, и увидели, что всех людей их кишлака уже посетила черная смерть. Один за другим они падали на землю и застывали недвижными. А за ними, в раскрытые вороты двигалась пустыня, готовясь поглотить то, что еще было живо.

Давно это было. Но неблагодарность человеческая была еще раньше и останется во веки веков.

Когда б ты в споре мудрых превзошел Но вероломство дружбе предпочел, То грош цена тебе среди живущих Неблагодарность – худшее из зол.

 

Голод

Было два часа пополудни, когда я, перечитав свежеисписанные убиристым почерком страницы, вдруг испугался мыслей, занимавших меня последние несколько дней. Поразмышляв еще пару минут над странностями собственных чувств, я с удивлением заметил, что легкий испуг начинает перерастать в животный ужас. Я резко оглянулся, но никто не стоял за моей спиной с тяжелым подсвечником в руках, никто не грозил кочергой из темного угла – из чего я заключил, что ужас этот – продукт нервического происхождения, и создан как моей впечатлительностью, так и чем-то еще более ирреальным – чем-то сквозящим и смутным, расположившемся между строк неоконченного рассказа. А сквозило там вот что: никогда, ни под каким видом этот рассказ не увидит света, назовись он хоть новеллой. «А если вдруг?..» – пискнула слабая надежда, но тут же была подавлена. Ибо слова, написанные только что шариковой ручкой, были противны роду человеческому, неестественны и вредны.

Ровно через пятнадцать минут я откинулся наболевшей головой на спинку кресла и закрыл глаза, намереваясь пережить эту трагедию в одиночестве.

«Самое трудное – это метаться между объективной реальностью и общественным мнением, – сказал я себе. – Вечно кто-то качает головой и, омерзительно цокая языком, укоряет: Ай-ай-ай, мы предоставили вам полную свободу вашего слова, а вы (такой-сякой) написали чушь и даже в некотором смысле клевету. Помилуйте, разве такой мир вас окружает?»

Противно, а как же. Но еще противнее, когда этот самый добровольный цензор устроился не где-то, а в вашей собственной голове. И где же при всем этом она – эта самая объективная реальность?

Развалившись в кресле и не открывая глаз, я все пытался вспомнить, когда и кто так сильно ударил меня по пальцам, что я до сих пор продолжаю лгать. Всегда знаю, что можно говорить, а чего нельзя. Всей душою люблю то, что любить нельзя, но теряю дар речи, когда нужно поведать это вслух. Да еще и перед написанным на бумаге, испытываю настоящий ужас. «Ужас!» – зловеще прошептал я, и это меня добило. Добило потому, что патетически произнося слово «ужас», я опять лукавил. Придумал громкое имя маленькому-малюсенькому подлому страху. Я боялся показаться с м е ш н ы м. Моя реальность оказывалась недостаточно объективной, а мнение прохожего молодца приравнивалось к гласу Божьему. М о я реальность была не в состоянии противостоять фразе, оброненной всуе и тут же забытой – она съеживалась и мгновенно превращалась в глупость. Соответственно и я превращался в идиота. Но ведь не выглядел же идиотом ***, ни в одной строке, хотя и его, мягко выражаясь, не очень-то воспринимал пресловутый прохожий молодец. Неожиданно для себя, я панически закомплексовал перед ***, и это походило на следующий этап, стремительно развивающегося невроза. «Остановись! – отчаянно приказал я себе. – Замри! Перестань думать!» Легко сказать – «перестань думать», дурные мысли ведут себя иногда назойливее мух. Но я честно боролся, превращая измученный мозг в круглый белый, идеально гладкий шарик.

Трудно понять, в какое именно мгновение начали происходить перемены. Вдруг чуть приметный ветерок подул и запахи чуть-чуть изменились. Собственный запах кабинета был мне уже давно знаком, и я не чувствовал его, но в воздухе появилось что-то новое. И ручка кресла вдруг стала ощущаться по-другому под правой ладонью. Почему только под правой? Не знаю, понятия не имею. Но реальность стала другой, может быть даже «объективной». Я-то твердо знал, что стоит только открыть глаза – и все станет по-прежнему. Мне же совсем не хотелось никаких возвратов. Я представил себя тем небезызвестным японцем, который однажды, вот так закрыв глаза, очутился на корабле, плывущем в неведомую страну. Конечно, он был японцем, а у них всякое может случиться...

– Печаль многосложна, – шепчет кто-то возле моего уха, и я открываю глаза. Прямо перед глазами грязное стекло. сквозь которое смутно видны очертания улицы. Я нахожусь в маленьком кафе со стеклянными стенами. Потолок, затянутый бурой закопченной тканью, производит впечатление времянки, впрочем, как и все остальное в этом городе. Откуда я это знаю? Про город и про все остальное? Откуда-то. Может быть, я здесь живу.

Вон там за окном серое здание – это издательство. И об этом я тоже откуда-то знаю. Справа вход, но его не видно, потому что его загораживает шиферная заплата на месте некогда разбитого стекла. Корявый остов керосиновой лампы, точащий из стены лишь усиливает ощущение заброшенности. Такие кафе почему-то принято называть стильными, словно ржавые останки, вышедшей из употребления лампы – признак безукоризненного вкуса. Бармен возится с замолчавшей вдруг стереосистемой и тихо, но грубо чертыхается. Я же наслаждаюсь наступившей тишиной и странно концентрированным чувством одиночества.

К моему столику пробирается некто со стаканом пива в руках и я чувствую легкое раздражение оттого, что уединение мое будет нарушено, и вот этот тощий человек с кустистыми бровями уже выбрал меня своей жертвой. Он собирается вести бесконечные разговоры о погоде и политике, и сейчас мне остается лишь заглотнуть остывший кофе и спешно покинуть прохладное помещение, спасаясь от невыносимой трескотни.

Несмотря на то, что в кафе пустовала целая куча столиков, он направлялся ко мне, как видно, не сомневаясь в моей готовности завести с ним разговор. «Я ему понравился. О, Боже!» На протяжении всей жизни мне приходилось нравиться великому множеству людей, причем никого из них взаимность не интересовала. За их симпатию я был вынужден платить своим временем и покоем, сочувствовать их проблемам и выслушивать их советы. И все это только потому, что имел несчастье им нравиться. Случалось, я запирал двери, но настойчивые звонки заставляли зажимать уши, отключать электричество и вырывать из розетки шнур телефона. Я часами сидел, будто арестант в темной квартире, содрогаясь от стука в дверь, боясь подойти к окну, потому, что точила тайная мысль об обиде, какую может испытать человек, вдруг понявший, что его не хотят видеть. Не мой навязчивый посетитель, а я – чувствовал себя виноватым. Но почему-то ни разу я просто не сказал: «Извините, занят!» или «Я не желаю тебя видеть, ты мне надоел». Я ненавидел свою слабость и успокаивал себя тем, что это лишь издержки «хорошего воспитания», не позволявшего послать живого человека туда, где, по мнению многих, он и должен находиться.

И вот этот, сидящий напротив незнакомец, кажется мне чем-то вроде квинтэссенции всех моих мучений. И вновь болтовня, вместо блаженного покоя.

– Я не представляюсь, – говорит он. – Это не в моих правилах – называть себя. Что такое имя, как не набор звуков, призванный включать ваше внимание? предпочитаю обходиться без таких кнопок, на которые может нажать любой.

А разве я жду каких-либо расшаркиваний? Вовсе нет. Я чувствую глубокое отвращение к этому самодовольному хлыщу, но продолжаю молчать, упорно рассматривая тусклую пленку на поверхности кофе. Мои пальцы гладят крышку стола. Поначалу мне это даже нравится. Под толстым слоем лака угадывается благородное дерево, со всеми его темными прожилками и сучками. Потом я начинаю понимать, что стол притворяется деревянным – под блестящим лицом угадывается нутро – пропитанные клеем опилки, опилки, которые существуют на самом деле, в отличие от миллиметрового иллюзорного слоя. И тогда я понимаю, что обманное дерево раздражает меня едва ли не более чем незапланированная беседа. Оказываясь во власти двойственного первого впечатления, я радуюсь, что нашел более сильное оправдание своей раздражительности – стол, если перенести на стол все свое негодование, то незнакомец, право, оказывается уже не такой помехой. А он говорит что-то, и мне кажется, что я пропустил хороший кусок его излияний. Я поднимаю глаза и смотрю ему прямо в лицо. Его взгляд обращен ко мне, но ни выражает он ни жадного любопытства, ни назойливого ожидания. Он не задает вопросов, чтобы бесконечно ожидать ответов. Он сам знает ответы и взгляд его неподвижно глубок и ясен. Вопросов он не задает – он отвечает.

– Нет, – говорит он, – я не одинок, если вы имеете в виду общечеловеческое бытовое понятие. Но ваш вопрос предвосхищает наш разговор, и мне неприятно, что я вынужден оправдываться. Нет, повторяю я – я не одинок. У меня есть все, что положено человеку – жена, дети, друг.

И пока я лихорадочно пытаюсь вспомнить, не задал ли я, действительно, какого-либо вопроса, он продолжает, словно спешить выговориться, пока его не прервали:

– И я бы мог удовлетвориться этим. Но... печаль многосложна, – грустно повторяет он.

Красивая фраза пригвождает меня к стулу. Я люблю красивые фразы, и эта – одна из них. Я хочу услышать продолжение. Поэтому вместо того, чтобы попросить счет, заказываю еще одну чашку кофе.

– Кругозор человека определяется количеством используемых слов и понятий. Чем их больше, тем многогранней восприятие. Если же их круг узок, то происходит, своего рода, замещение – расширяется инстинктивное животное чувствование, – мой собеседник усмехается. – Там, где я бы мог получать интеллектуальное удовольствие – некто скучает, но стоит ему присесть за накрытый стол и вот, он уже удовлетворен и душа его не знает противоречий. Не поймите меня неправильно, я тоже не против хорошего стола, но на закуску я предпочитаю оставлять другие лакомства.

Мне не нравится его эстетское презрение, потому что оно по определению нравиться не должно. Однако, другая часть мой души с этим соглашается. Я даже позволяю себе испытать этакую мстительную радость.

– Конечно, с каждым можно найти общий язык и даже убить время, – продолжает он. – Но, будет ли это общение справедливым? Ты сделаешь все, чтобы понять этого каждого и будешь говорить на его языке, но достойно ли это для тебя? Болтать, чтобы провести время о чем угодно... Ах, увольте! Это даже не альтруизм, а глупость.

У меня вырывается невольный вздох. Я готов откланяться, сказав, что не хочу толкать его на глупость и бесплодное времяпрепровождение. Я чувствую себя униженным. И не могу доискаться причины этого щемящего чувства. Я опять унижен мимолетной фразой малознакомого человека.

– Сядьте, – говорит он, – однако, какая чувствительность... Разве я стал бы говорить, если бы не рассчитывал на понимание?

– Вы мне льстите, – мрачно отвечаю я, – я ничем не заслужил вашего доверия. Я просто молчал – а вы говорили.

– Вы поняли меня (я видел по вашим глазам) и это задело вас. Значит ли это, что я прав? И не оказывались ли вы в подобной ситуации? Знаю, оказывались. И что же, ваш собеседник трещал без умолку, а вы лишь кивали головой, даже не вдумываясь в его слова. И на настойчивые вопросы отвечали что-то автоматически. Почему? Потому, что нечего было сказать? Потому, что предмет разговора был слишком сложным?

– Потому, что мне было скучно, – рявкаю я, – потому, что пятьсот раз пережеванная тема неинтересна. Потому, что это всегда только их проблемы, а я на них плевать хотел!

– Но вы все понимали? Не оставалось ли при этом каких-то загадочных мест, непонятных вам?

– Если бы... – со стоном отвечаю я. – Да я бы полжизни отдал за какую-нибудь загадочную фразу, которая удержала бы мое внимание.

Но я все понимал. Еще бы. Чёрта мне в этом понимании! В разговоре должна работать мысль, а не язык.

– Язык – тоже не последнее средство для передачи мысли, – ехидничает он. – Но почему вы верили сказанному слову? Вы ведь верили?

– Верил, – признаюсь я. – Верил, что пишу неправильно, неинтересно, плохо. Бросал писать. Бросал все. Ненавидел их, но не мог не верить.

Он странно смотрит на меня:

– А вы не думали, почему это они так говорят? Потому, что это, действительно, плохо или есть какие-то другие причины, не имеющие ни к вам, ни к вашей писанине никакого отношения? А ваше дело – издаться и посмотреть, что из этого выйдет. А потом уже решать провальная вещь или нет. Не перечитывая. Слышащий услышит. Дурак назовет дураком – ну и пусть, какое мне до него дело. А тот, кто умнее поправит или промолчит, мысленно продолжая разговор, споря или соглашаясь.

– А художественная ценность? – не выдерживаю я. – Кто определит, имеет ли вещь художественную ценность?

– Вы и замахнулись! Время решит, но это будет позже.

– И все?

– А вы бы хотели сейчас и сразу? Могу утешить только одним – графоманы не сомневаются. Если вас посещают сомнения – это уже некое рациональное зерно в вашей работе. А насчет оценок... Что ж приведу два примера из личной, так сказать, практики. Как я уже говорил, у меня есть жена. В высшей степени достойная женщина. Может быть, даже один из лучших экземпляров своего племени. И рассуждает так разумно. У нее много друзей и все ее любят. За советом приходят. А как она за всех переживает. Ночь не спит если там у господина Х вскочил прыщ на лысине, или господина У покинула жена. Все уже по домам разошлись, а она все переживает. Удивительная женщина! Я часто говорю ей: «Киса, прочти-ка мои новые стишки. Ну, что скажешь?» «О-о-о! – ответит она, едва взглянув на листок, – прекрасно, дорогой!» И всегда так «прекрасно, дорогой». Еще бы, ведь нет у меня на лысине прыща (у меня и лысины-то нет), и жена меня не бросила – вот она, рядом сидит. Значит, все в порядке и стихи прекрасны. Это ли не определении художественной ценности? Вот, когда бы я попал в разряд несчастных... Удивительная женщина! – он кривится словно от зубной боли. – Словом, как оценщиком ею можно свободно пренебречь.

Но у меня есть еще и друг (я не завожу косой десяток друзей, мне и одного хватает). Мне очень повезло, что у меня есть еще и друг. Очень хороший человек. Но у него есть маленький изъян. О, совсем малюсенький – он физик. А, поскольку, физика всегда согласовалась только с сухими фактами и вечно отрицала всяческие заблуждения, он по инерции и отрицает все. То есть абсолютно все. Любая моя, даже ничего не значащая фраза для него – сигнал. Он садиться на своего конька и начинает разбивать наголову каждое слово и успокаивается только тогда, когда ему нальют выпить. Однажды он два дня мучил меня безумными рассуждениями о спектре, прочитав в одном из моих рассказов «сине-оранжевая шевелюра», и доказал, в конце-концов, что шевелюра была темнозеленой. Я вынужден был согласиться с ним, чтобы отдохнуть в тишине. Конечно, без оппонента в разговоре скучно, но когда это превращается в самоцель... Это не утоляет голод, как не заменит настоящий табак бумага, пропитанная никотином. Однажды он спросил: В чем смысл любования луной? «Но почему же не получить удовольствие от созерцания красивого явления», – ответил я. «Чушь, – мгновенно отреагировал он, – это не рационально потому, что нельзя использовать практически».

– Можно, – отвечаю я. – Можно написать картину или стихи. Можно вспомнить то, что уже написано кем-то другим.

– Вот-вот. Все это нерационально. Так... поэзия... «Можно и вспомнить, – ответил он, – только зачем?» Что я мог ответить? Я замолчал и предоставил ему браниться. Что он и сделал с наслаждением.

И вот я сижу здесь перед вами и анализирую печаль, как понятие абстрактное. Да, я одинок, но не в общепринятом смысле. Когда я закрываю глаза, то вижу иные места – японские домики с бумажными окнами, цветущие хризантемы... И это мой дом. Или старинные улицы европейского города – и это мой дом. И тогда возникает печаль, как воспоминание о непрожитом. Я спорю с Кондильяком или Гегелем или слушаю стихи Серебряного века в исполнении авторов. Открываю глаза – и возникает печаль, потому что не с кем поделиться этим счастьем. Это мое убежище, но это моя тюрьма. Одиночная камера с круглым окном, в которое видны прошлое, будущее, связь вещей и смысл существования. И вновь приходит печаль. И некому ее разделить со мной. А в ваших глазах тот же голод, и я могу точно сказать, что он никогда не будет утолен. «Печаль многосложна».

– «И многострадальность человеческая необъятна».

– Ой! – восклицает он. – Выпьем за автора этих слов, показавшего миру все грани печали.

– За автора, – эхом отзываюсь я и обнаруживаю перед собой невесть откуда взявшееся пиво. (Может, это официант перепутал заказ?)

Раздается грохот и шум – бармену удалось наладить систему и он празднует это какой-то особенно громкой музыкой, что вызывает одобрение посетителей. Я хочу вновь вернуться к прерванному разговору, но мой незнакомец исчез. И я замечаю, что та объективная реальность, за которую я пытаюсь ухватиться, дрожит и расплывается и образует дыры, сквозь которые видно иное.

«Помилуйте, разве такой мир вас окружает?» Я не желаю другого мира. И теперь мне очень хочется верить, что со мной говорил сам автор этих слов: «Печаль многосложна».

Ссылки

[1] Ты осыпешь меня, господи, исопом, и я очищусь, ты омоешь меня, и убелюсь паче снега