– Еще нет, мистер Перривезер, – сказал ученый.

– Ох, – разочарованно отозвался Валдрон Перривезер III.

– Вероятно, недели через три, сэр.

– Да, разумеется. А раньше никак?

– Боюсь, что это невозможно, сэр.

Перривезер вздохнул и еще раз взглянул в микроскоп.

– Нам нужно еще два поколения, сэр. По меньшей мере, – пояснил ученый.

– Понимаю, – кивнул Перривезер.

Он чувствовал дурноту. Дышать стало труднее, в груди теснило. Опять этот запах, он всегда вызывал у Валдрона тошноту и страх.

Биолог работал с ДДТ. Разумеется, он вынужден был это делать. Перривезер подошел к окну, пропускавшему лишь рассеянный свет благодаря тончайшей металлической сетке, покрывавшем стекло. Сквозь эту блестящую нейлоновую сетку не смогло бы протиснуться даже мушиное яичко. А снаружи был воздух, хороший чистый воздух. Перривезер вскинул обе руки и ударил в стекло.

– Нет! – завопил ученый, подскакивая к Перривезеру и отталкивая его от окна. – Что вы делаете? Да вы с ума сошли!

– Мне нужен воздух.

– Тогда воспользуйтесь дверью, – посоветовал ученый.

Он помог хозяину встать на ноги и подтащил его к выходу.

За дверьми лаборатории Перривезер оперся на мраморный столик, привезенный из царских покоев. Биолог поразился, увидев, как быстро Перривезер пришел в себя.

– А я было подумал, что у вас сердечный приступ, – сказал он.

– Нет. Это все ДДТ.

– В комнате его так мало, что даже мышку не отравишь, – сказал ученый. – Это поразительно. Я еще в жизни не видел, чтобы человек был так чувствителен к ДДТ, как вы. Но вы же знаете, я должен использовать его на этой стадии проекта. Вы же понимаете это?

– Понимаю, – подтвердил Перривезер.

– И пока мы не закончим, в лаборатории будет еще много и ДДТ, и других токсинов. Если, конечно, вы хотите, чтобы все было сделано как следует.

– Я понимаю, – снова кивнул Перривезер. – Продолжайте работу.

– Но я не буду дальше работать, просто не смогу продолжать, если вы когда-нибудь все-таки откроете окно в лаборатории, – сказал ученый. – Они должны находиться в запечатанном помещении.

– Делайте свою работу, я все понимаю, – сказал Перривезер.

– А когда мы добьемся успеха, нам надо будет занести все данные в компьютер, а потом уничтожить то, что мы создадим.

При этой мысли Валдрон Перривезер III внутренне содрогнулся. Но сумел хорошо скрыть свой душевный порыв.

– Конечно, – подтвердил он.

Он вынужден был так сказать. Ученый просто-напросто никогда не согласился бы работать над проектом, если бы Перривезер не пообещал ему уничтожить все, что будет создано.

Но Валдрон хорошо знал, что придет время, когда биолог уже не будет ему нужен, и тогда, злорадно думал Перривезер, он сможет с наслаждением и радостью выгрызть гнилые глазенки этого старика из его уродливой башки.

– Вы делаете великолепное дело, – заметил Перривезер с легкой ядовитой улыбочкой.

И уехал на очередную встречу с журналистами. Союз освобождения видов нанес новый удар.

Были задушены родители, имевшие пятерых детей.

Собственно говоря, не они являлись изначально основной мишенью Союза. СОВ пытался добраться до лаборатории Международной организации здравоохранения. Полиция преследовала членов Союза и, наконец, окружила в маленьком фермерском домике неподалеку от лаборатории, где они держали главу семьи и его жену в качестве заложников. Члены Союза передали полиции десять требований, обсуждать которые отказались, а когда требования удовлетворены не были, на глазах детей убили фермера и его жену.

Потом преступники попытались с оружием в руках пробиться через кордоны полиции. Ранили нескольких правительственных солдат, но были остановлены прежде, чем им удалось швырнуть несколько гранат, которые у них имелись. Пули полицейских достали их на переднем сидении автомобиля, принадлежавшего убитому фермеру.

Именно об этом событии и вещал Валдрон Перривезер III. И тележурналист был уверен, что на этот раз ему удастся припереть Перривезера к стенке.

– Я понимаю вашу позицию, как ведущего в Америке представителя борцов за сохранение дикой природы, – сказал репортер. – Но скажите, ради всего святого, как можно оправдать, пусть даже косвенно, убийство родителей на глазах их детей? Эти люди всего лишь хотели жить, ничего больше. Они не отравляли воздух. Собственно, боевики СОВ убили фермера, проводившего биологически чистое хозяйство. Он даже не применял пестицидов. Что вы скажете на это?

Гладкое лицо Перривезера казалось совершенно невозмутимым и спокойным, а глаза его светились, как будто он созерцал что-то приятное, вроде большого шоколадного торта.

– Я бы хотел немедленно выразить свой протест по поводу использования полицией штата автоматического оружия. Это была явно излишняя демонстрация силы, так как члены СОВ использовали только небольшие револьверы. Куда движется эта страна, если полиция запросто расстреливает граждан из автоматического оружия?

– Но они были убийцами, – сказал репортер.

– А кто признал их виновными? Разве был суд присяжных? Нет. Их судьей и присяжными стали стволы винтовок М-16. А что пытались сделать эти двое, у которых даже не было возможности предстать перед справедливым судом? Они пытались только предупредить: «Посмотрите! Мы не единственные живые существа на земле. Живите и дайте жить другим. Мы не одни в этом мире». И за это они пали, раздавленные невероятной мощью.

– А как же фермер и его жена? Как быть с детьми, которые теперь остались сиротами? Что вы скажете о полицейских, раненных в стычке?

– Чтобы искоренить так называемый терроризм, следует бороться с его корнями. Вам никогда не удастся задушить вполне законные и справедливые упования тех, кто борется за справедливый и законный новый порядок для всех живых существ на земле, а не только тех, чье могущество позволяет им открыто заявлять о себе во всеуслышание, но и тех слабейших, которых творцы смертельного ДДТ и прочих токсинов считают недостойными существования.

В Вашингтоне руководитель специального отдела ФБР, которому было предписано защищать лаборатории Международной организации здравоохранения, сельского хозяйства и образования, смотрел интервью с Перривезером, задыхаясь от бессильной ярости. Несколько часов назад ему сообщили, что его учреждение освобождается от обязанностей по охране лабораторий МОЗСХО.

– Сегодня террористы напали на лабораторию. Они не пробились внутрь только потому, что мы были на месте, – сказал руководитель отдела. – Так почему же нас освобождают от этих обязанностей?

– Таков приказ, – ответил ему вышестоящий начальник, занимавший угловой кабинет в правительственном здании «Эдгар-Гувер-билдинг».

– По это же нелепо! Мы их остановили. Именно поэтому они и прицепились к тому фермеру и его семье. Мы не допустили их в лабораторию. Мы. Никто другой не смог бы этого сделать.

– Знаю – ответил начальник. – Но приказ есть приказ. Ваш отдел освобожден от этой службы.

Лаборатория МОЗСХО представляла собой одну из величайших тайн в области научных исследований. Это было одно из немногих действительно производительно работающих подразделений МОЗСХО, там проводились международные исследования в области борьбы с уничтожающими посевы насекомыми. И это было единственное подразделение МОЗСХО, на которое когда-либо нападали террористы.

Что было вдвойне странно, так как лаборатория одновременно являлась единственным учреждением внутри МОЗСХО, деятельность которого решительно поддерживали все нации, богатые и бедные, коммунисты и капиталисты. Собственно говоря, лаборатория занималась тем, что буквально каждый считал единственным, абсолютно безупречным делом из всех, к которым когда-либо имела отношение МОЗСХО.

Но в последнее десятилетие лаборатория находилась под постоянным силовым нажимом. Ученых похищали, убивали, запугивали, калечили и взрывали бомбами. В разных странах, где бы ни обосновывалась лаборатория, работавшие в ней ученые становились мишенями террористов.

И разведывательные силы многих стран, объединившись, начали втайне самую широкую совместную акцию в своей истории. Лаборатория обосновалась в Убанге, развивающейся африканской стране, чьи посевы особенно страдали от нашествия насекомых. Но когда ученые МОЗСХО стали один за другим исчезать в кишащих крокодилами реках, Убанге пришлось проглотить свою гордость и признать, что она больше не в состоянии обеспечить безопасность приехавших ученых. Убанга, хоть и неохотно, передала статус страны-хозяйки Великобритании. Англичане доверили охрану исследователей своим знаменитым спецкомандам, объединив их в систему под шифром МИ-26.

Через четыре дня после приезда в Англию эксперт по токсинам был найден около камина в своем новом доме в Суссексе с вырванными глазами. После второго сходного инцидента британцы, забыв про гордость, предложили Франции принять эстафету. Лаборатория переехала в Париж, где сгорела дотла еще до того, как успели подключить центрифуги.

По требованию всех работников лаборатория была переведена в самую мощную полицейскую державу мира. Она обосновалась в центре Москвы, а КГБ было поручено охранять ученых ради блага всего человечества.

С помощью постоянного наблюдения и пользуясь правом арестовать любого человека, замеченного вблизи лаборатории, КГБ оказалось в состоянии обеспечить безопасность ученых, хотя и нельзя сказать, что доставило им при этом массу удовольствия. Так продолжалось три месяца. А потом в запертой изнутри комнате был найден ботаник, разодранный насмерть.

Русские передали лабораторию Соединенным Штатам, и ФБР, используя самые современные технические средства в мире, в течение четырех месяцев обеспечивало безопасность ученых. Даже и в тот день это им удалось, и нападение СОВ было отбито.

И все же ФБР отстранили от выполнения задания, и начальник отдела хотел знать почему. Террористам не удалось проникнуть за последний лучевой барьер, ученые остались живы. Все. Более того, появился даже хоть какой-то след, возможно, ведущий к тому, кто стоял за таинственными нападениями на исследователей. Так почему же все-таки отстранили ФБР? Глава отдела требовал ответа.

– Я только исполняю приказ. Он исходит с самого верха.

– Значит, директор свихнулся, – сказал руководитель службы.

– Бери выше, – ответил начальник.

– Тогда и главный прокурор тронулся.

– Как раз он тоже не согласен с решением о вашем отстранении, – заметил начальник.

Руководитель службы уже хотел было обругать принимающих решения пустоголовых политиков, но вдруг осознал, что это совершенно лишено смысла. Совершенно очевидно, что кто-то близкий к президенту или даже сам президент принял это решение. Но если оно вызвано политическими мотивами, то это большая ошибка. Даже в Белом Доме это увидят. Ведь вот же, удалось Америке сделать то, что не смогла ни одна другая страна. Такой урок в мире не забудут, и Белый Дом должен понимать это. Но охранную службу ФБР все-таки отозвали.

Руководитель службы испытывал большой соблазн предать всю историю гласности через прессу. И он почти поддался этому соблазну. Но он слишком много лет служил верой и правдой, да к тому же еще не доверял прессе, которая вполне могла вмешаться в какое-то событие, принести несчастье, а потом, не испытывая ни малейшего чувства вины, не ощущая ответственности за содеянное, продолжать упорно талдычить как раз то, что и стало первопричиной всех бед.

И он успокоил себя, сказав:

– Какое безумие.

– Таков приказ, – ответил его начальник. – Мы проделали хорошую работенку. Никто у нас этого не отнимет, и мы будем продолжать расследование деятельности СОВ. Мне кажется, за этим Союзом кроется что-то гораздо более мощное, и надеюсь, до них все-таки доберутся.

– Мы остановили нападение на лабораторию. Так почему же нас отстранили?

– Сдается мне, этой работой займется кто-то другой, – заметил начальник.

– Великолепно. И кто именно? Я должен им передать то, что мы уже знаем.

– Понятия не имею.

– ЦРУ?

– Нет, – ответил начальник. – После Пената Брейна им никогда больше не позволят работать внутри Америки.

– Тогда кто же?

– Никто не знает. То есть, буквально никто, – сказал начальник.

– Если это не мы и не ЦРУ, КГБ, второй отдел французской разведки и МИ-26 тоже исключаются, тогда, во имя Господа, кто же это может быть?

– Добро пожаловать в лаборатории МОЗСХО, штат Вашингтон, – сказала Дара Вортингтон.

Девушка раздумывала над тем, осмелится ли она подружиться с этими двумя. Она ведь уже потеряла столько друзей в МОЗСХО. Поначалу она хотела только показать новеньким их личную лабораторию и упорхнуть. Но пожилой был столь любезен и обходителен, что она просто не могла не сказать пару слов о его восхитительном блестящем зеленом кимоно.

– Оно великолепно, – сказала Дара.

– Вам обязательно надо болтать все эти глупости? – грубо осведомился белый партнер старика-азиата.

Его звали Римо. Выглядел он невероятно сексуально, именно с таким мужчиной Дара мечтала бы оказаться в постели, но Римо вел себя так грубо, что его поведение оттолкнуло девушку. Это была безразличная холодность, отсутствие даже малейшего проявления интереса к ней. Когда Дара тепло приветствовала его при встрече, он даже не обратил на нее внимание. Впрочем, девушку не слишком беспокоило такое равнодушие. Она и сама знала, что хороша собой. Еще бы, с такими роскошными рыжими волосами и телом, за обладание которым многие мужчины клялись умереть. Разумеется, Дара никому не желала смерти. И без того ее слишком много было в последнее время вокруг этих лабораторий. Но в конце концов, если уж она так тепло приветствует кого-либо, то вправе ожидать соответствующего ответа, хотя бы слабого проявления интереса к ней.

– Просто покажите нам лаборатории и представьте остальным исследователям, – сказал тот, кого звали Римо.

Она сделала вид, что не слышит его, и обращалась только к старшему, восточного вида мужчине который был столь мил и любезен.

– И не вздумайте потерять что-нибудь из его записей в компьютере, – предупредил ее Римо.

– Неужели он всегда так разговаривает с вами? – спросила Дара.

– Ничего страшного, – ответил Чиун.

Дара решила, что он не только чрезвычайно приятный и чуткий человек, но и имя у него такое милое.

– Я вас серьезно предупреждаю не вздумайте играть с его компьютером, – громко повторил Римо.

– У меня были неприятности из-за компьютера, – пояснил ей Чиун. – И меня же тогда обвинили в его неудаче.

– Это выглядит весьма несправедливо, – сказала Дара.

– Мы уже много лет работаем вместе, я и это вот белое существо, – грустно заметил Чиун. – И я больше не ищу справедливости.

– Просто не играйте с его компьютером, и все, – сказал Римо, – или вам и в самом деле придется столкнуться с несправедливостью.

– Совсем не обязательно вести себя так грубо, – сказала ему Дара.

– Нет, обязательно, – отрезал Римо.

– Почему?

– Потому что если я не буду груб, вы можете полезть в его компьютер.

Дара решила не обсуждать больше эту тему, но она не могла позволить Римо осуждать пожилого человека за то, что тот так любезно принял похвалы своему кимоно.

– Я знаю вас обоих всего несколько минут, но честно говоря, мне очень хочется прямо сказать, что я о вас думаю.

– Можете не беспокоиться.

– Нет. Я настроена высказаться, и я скажу, – заявила Дара.

– Так я и думал.

– Я совершенно не понимаю, почему этот любезный человек вообще имеет с вами какое бы то ни было дело.

– Вы закончили? – осведомился Римо.

– Да.

– Прекрасно. А теперь покажите лабораторию.

– Я уже привык мириться с этим, – грустно сказал ей Чиун. – Знаете ли, ведь я даже вынужден сам выносить мусор.

– Это ужасно – сказала Дара. – Он мог бы по крайней мере выказывать хоть какое-то уважение к вам.

– Вы молоды и прелестны, – сказал Чиун, – и не по годам мудры.

– Я тронута, – отозвалась Дара.

– Где лаборатория? – осведомился Римо.

– Сами можете ее найти, – резко оборвала она.

– Прошу вас, – вмешался Чиун. – Мы должны быть разумны и терпимы к грубости и неблагодарности. Такова цена мудрости.

– Папочка, может ты еще сообщишь ей, какой именно мусор я отказался выносить за тобой? – поинтересовался Римо у Чиуна.

– Он – ваш отец, и вы так с ним обращаетесь? – спросила потрясенная Дара Вортингтон.

– Я его отец, но не по крови, а по тем трудам, что посвятил я, пытаясь наставить его на добрый путь.

Это Дара поняла. Старец был просто прекрасен. Пока они проходили контрольные устройства, которые теперь из соображения безопасности были установлены при входе в каждую лабораторию комплекса, Чиун рассказывал, сколь многое он дал молодому человеку, так и не оценившему этого дара. Девушка подумала, что Римо очень похож на всех мужчин, встреченных ею в жизни.

Она посмотрела на Римо, но он снова не обращал на нее никакого внимания. Он на самом деле глубоко заинтересовался лабораторным комплексом, потому что, когда Смит давал нм это задание, директор КЮРЕ находился в полном отчаянии.

Это был не страх, а тихое безнадежное отчаяние. Римо и раньше видел такое выражение в глазах людей. Они знали, что приближается неотвратимая гибель, но их движения становились не быстрее, а наоборот, как бы замедлялись. Похоже, у таких обреченных истощались даже мыслительные процессы, будто они не хотели больше тратить энергию на жизнь, которую считали уже потерянной. Именно так и вел себя Смит. Он напоминал человека, который видит, как вокруг него погибает привычный мир, и у Римо мгновенно включилось его чувство опасности, он всегда осознавал гибельную бесполезность отчаяния. Именно из-за него Смит казался таким старым.

– Где лаборатория доктора Ревитса? – спросил Римо у Дары.

– Именно там вы с отцом и будете работать, – ответила Дара. – Чтобы попасть туда, надо пройти еще через одни двери. ФБР не позволило бы доктору даже носа высунуть из лаборатории, поэтому, насколько я могу судить, вы тоже не сможете выходить оттуда.

– ФБР держит его в качестве заключенного? – спросил Римо.

– Вы не знаете доктора Ревитса, – ответила Дара, с холодной улыбкой прерывая разговор.

Но Римо знал доктора Ревитса. Он знал, когда тот родился, когда и где ходил в школу и как стал энтомологом. Он также знал наперечет все его научные успехи и неудачи.

Смит все это рассказал Римо, когда пришел в бунгало на берегу океана, чтобы дать ему и Чиуну их новое задание. Смит рассказал следующее:

Существовал некий вид жука, который исконно кормился на зерновых полях трех племен в средней Африке. На протяжении десятков тысяч лет жук быстро плодился и уничтожал посевы, однако в его развитии намечалось несколько циклов. Когда урожаи резко уменьшались, в организме жука происходили какие-то химические реакции, указывавшие на то, что ему следует сократить воспроизводство, потому что для нормального потомства не хватит пищи. Освобожденные от нашествия жука посевы давали обильные урожаи, и в течение нескольких лет племена питались нормально. Но потом жук получал новый сигнал – размножаться, точно он чувствовал появление обильной еды, и бедствие снова обрушивалось на многострадальные поля.

Человек и насекомое сосуществовали так в течение тысячелетий. А потом вдруг жук перестал сокращать свое воспроизводство, как это бывало обычно. МОЗСХО начала исследование жука. Если бы удалось найти химические сигналы, останавливавшие его воспроизводство, можно было бы предотвратить новое очередное бедствие и навсегда взять под контроль популяцию этого насекомого.

Но потом пришел кошмар, как объяснил Смит Римо и Чиуну. Настоящий ужас. На каждое изменение, которое ученые МОЗСХО вносили в организм жука, насекомое вырабатывало контризменение. Это превратилось в игру наподобие биологических шахмат, где были свои ходы и ответные ходы, а самым страшным оказалось то, что изменения в организме насекомого происходили очень быстро, в течение трех поколений, что составляло всего лишь несколько месяцев. Подобной приспособляемости у насекомых до сих пор не встречалось.

Смит добавил:

– Единственное, что хоть пока, к счастью, препятствует превращению несчастья в мировую катастрофу, это ограниченность места обитания жука Унг пределами Центральной Африки. Но принимая во внимание его сопротивляемость и быстроту приспособления к сосуществованию с другими насекомыми, очень скоро человечество во всем мире лишится своих посевов. А это означает, что мы все умрем с голоду. Трагедия Центральной Африки станет мировой трагедией. Теперь вы знаете, почему так важна работа МОЗСХО.

– Я все еще не понимаю, для чего вам понадобился я, – сказал тогда Римо. – Найдите какого-нибудь мушиного доктора.

– Энтомолога, – сказал Смит. – У нас они уже есть. И мы их теряем.

– Кому это нужно убивать мушиных докторов? – осведомился Римо.

– Энтомологов, – поправил Смит.

– Вот именно. Этих самых.

– Мы не знаем Но кому-то нужно. Несмотря на защиту, которую им обеспечивали по всему миру, кто-то все-таки добирался до ученых. Это все равно, как если бы все человечество находилось на одном плоту, а какие-то ненормальные пытались провертеть в нем дырки.

Смит объяснил, что человечество еще может победить. Доктор Ревитс выделил биохимическую субстанцию под названием феромон. Она привлекала насекомых друг к другу, но ее побочным действием было подавление высокой приспособляемости жука, его собственные защитные механизмы начинали работать против себя же.

Тут Чиун, который все это время сердито разглядывал лежащее за компьютером тело, вступил в разговор. Он сказал Римо по-корейски:

– Не спрашивай императора Смита, о чем он толкует, чтобы он не начал нам объяснять этого.

На английском же Чиун обратился к Смиту:

– Как это чудесно, о мудрый император!

– Я не буду вам подробно излагать учение о полипах, – заметил Смит.

– Как вам будет угодно, о милостивый император, – отозвался Чиун.

– Мы хотим, чтобы вы проникли в лабораторию, и когда враг попытается нанести следующий удар, вы его выследите. До сих пор они проникали сквозь любые правительственные системы охраны и безопасности, и нам до сих пор неизвестно, кто же они такие. Доктор Ревитс говорит, что феромон уже почти закончен. Его необходимо защитить.

– Сегодня тоже было нападение, – сказал Римо, – но работникам лабораторий удалось спастись, верно?

– Да, – подтвердил Смит. – Пока ФБР удавалось их защитить. Вам может показаться это странным но, именно потому, что до сих пор охрана в Штатах была успешной, мы чувствуем, что пришло время ее сменить.

Чиун даже чуть не мигнул от изумления. И обронил по-корейски:

– Наконец они стали думать.

– Да, – ответил Римо.

Он понял. Не было еще такой стены, которая могла бы оставаться надежной в течение долгого времени. Даже гениально выстроенные гробницы египетских фараонов через несколько веков отдали свои сокровища ворам. Мир все время меняется, и тот, кто стремится выжить, тоже должен меняться прежде, чем станет слишком поздно. Именно поэтому Чиун и пытался купить компьютер.

– Это хорошая мысль, Смитти, – сказал Римо Смиту. А теперь вы можете расслабиться и предоставить это дело нам, – он попытался улыбнуться. – Я не хочу работать с кем-то другим.

– Боюсь, что в один прекрасный день придется. Я становлюсь слишком старым, а о вас этого сказать нельзя, – ответил Смит.

– О нет, милостивый император, – вступил Чиун. – Вы – точно растение, чье цветение становится еще более прекрасным с истечением его дней.

– Вы крайне добры ко мне, Мастер Синанджу, – ответил Смит.

А когда Смит ушел, Чиун пробормотал по-корейски:

– Посмотри, Римо, что получается, когда ешь негодное мясо. Видишь? Вон там, на шаркающих ногах движется пожиратель гамбургеров.

– Я так и думал, – ответил Римо без всего воодушевления.

Но он сочувствовал Смиту, как он сочувствовал бы каждому человеку, который заботится о тех же вещах, к которым и сам Римо был неравнодушен. Мир стоило спасать, а особенно ту его часть, которую Римо любил – Соединенные Штаты.

– Я так и думал, – грустно повторил Римо. Он собирался выполнить это задание Смита, которое вполне могло оказаться последним заданием старика, поэтому Римо и Чиун отправились в лабораторный комплекс МОЗСХО и встретили там Дару Вортингтон.

А теперь в ее сопровождении шли в лабораторию доктора Ревитса.

Ревитс разглядывал выходящие из компьютерного принтера данные, пережевывая огромные куски шоколадного торта, которые он запивал сладкой содовой с кофеиновыми добавками. Его лицо напоминало поле битвы времен Второй мировой войны, где триумфально наступающие прыщи оставляли обширные воронки.

Руки у него тряслись, а белый лабораторный халат был грязен. Очевидно, доктор Ревитс не слишком верил в пользу чистой одежды и умывания.

В коридоре Дара Вортингтон предупредила Римо и Чиуна, что Ревитс попросту потерял связь с окружающей действительностью полностью погрузившись в свою работу. Он не был по натуре разгильдяем, просто работа настолько поглотила все его интересы, что на весь остальной мир времени уже не оставалось. Он предпочитал есть торт с содовой, поскольку даже не помнил хорошенько, как выглядит нормальная еда. Однажды, когда они были в России, Дара принесла ему теплой еды на тарелке и заставила ее съесть.

– Возьмите немного салата, – посоветовала она.

– Вы выйдете за меня замуж? – спросил тогда Ревитс.

– Я только сказала, чтобы вы попробовали салату.

– С вами у меня возникли самые значительные и близкие взаимоотношения.

– Они же и единственные, а кроме того, я всего лишь принесла вам поесть.

– Значит, вы не выйдете за меня? – спросил он.

– Нет, – отвечала Дара.

– Тогда не могли бы вы вынести мусорные корзинки? Будьте так любезны, – ответил доктор Ревитс. – А то они уже полным-полны.

Ревитс поднял глаза от принтера, когда Дара ввела в лабораторию Римо и Чиуна.

– Эти два энтомолога будут вам помогать доктор Ревитс, – сказала Дара.

Казалось, она решительно устремляется вперед – так сильно выступала под строгой белой блузкой ее пышная грудь. В лаборатории пахло так, будто в течение последнего месяца тут беспрерывно стряпали на электроплите. Римо обнаружил, что запах исходит от Ревитса.

– Хорошо, – отозвался Ревитс. Он кивнул Римо и Чиуну. – Я полагаю, вы должны знать, что мы уже потеряли несколько человек из этой лаборатории, погибших от руки террористов, так?

– Мы знаем, – сказал Римо.

– Я оставляю вас втроем, – сказала Дара, раскланиваясь. – Доктор Ревитс, вы должны поладить с доктором Чиуном. По-моему, он очень мил.

Римо пропустил оскорбление мимо ушей. Он взглянул на окно и заметил очень маленький чувствительный датчик, который включал систему тревоги. Стекло было достаточно толстым, чтобы противостоять гаубичному снаряду. Кондиционеры не пропускали внутрь наружный воздух, который мог оказаться отравленным, а восстанавливали уже отработанный воздух, насыщая его кислородом и другими элементами.

Все это выглядело достаточно надежно и безопасно. Черная кошка с белыми лапками довольно мурлыкала около небольшого нагревателя в углу.

– Это мой лучший друг, – сказал Ревитс. – Кошки – просто чудесные существа. Они оставляют вас в покое.

Ревитс улыбнулся так, будто старался воспроизвести выражение, когда-то виденное им на фотографии и вернулся к компьютерной распечатке.

– Здесь есть телефон? – спросил Римо.

– Должен быть. Я так думаю. Я им не пользуюсь. Мне некому звонить. А вы всегда столько разговариваете?

– Мы этимологи, – сказал Чиун, пряча в складках кимоно свои длинные ногти.

Он очень медленно произнес это слово, почти по слогам.

– Тогда что вы тут делаете? – спросил Ревитс. – Этимология изучает слова.

– Нет, другое слово, – сказал Римо.

– Энтомологи? – переспросил Ревитс.

– Верно, – кивнул Римо. – Это самое.

– Тогда понятно. Поэтому вы находитесь со мной, – заявил Ревитс и снова с головой погрузился в изучение репродуктивных привычек жука Унга.

Телефон Римо разыскал в углу. Он набрал номер, который дал Смит. Он не работал. Римо часто ошибался в телефонных кодах, но как раз этот Смит ему записал.

Римо набрал снова, и опять никаких гудков. Придется выйти и позвонить снаружи. Ревитс понятия не имел, где находится ближайший телефон вне лаборатории. Вонь от его тела пропитывала все помещение.

– Ты оставайся здесь, а я пойду свяжусь со Смитти, – сказал Римо Чиуну.

– Я лучше подожду за дверью, там воздух получше, – ответил Чиун.

Римо отыскал работающий телефон в помещении соседней лаборатории. Чиун дожидался его у единственного входа в помещение доктора Ревитса, все остальные лазейки были перекрыты. Ревитс находился в безопасности.

Этот телефон работал.

– Да? – раздался в трубке щелкающий голос Смита.

– Просто хотел вам сообщить, что все в порядке, – сказал Римо.

– Хорошо.

– Он находится в комнате с единственным входом, около которого сторожит Чиун.

– Хорошо, – отозвался Смит.

– Теперь мы подождем, пока они нападут.

– Хорошо, – повторил Смит.

– Как выглядит залив Лонг-Айденд?

– Я не в Фолкрофте, – ответил Смит.

– На островах? – спросил Римо.

– Сент-Мартин. Хранилище дублирующих записей компьютера, – сказал Смит.

– Хорошо. Желаю хорошей погоды, – сказал Римо. – Послушайте, Смитти, не волнуйтесь там, ладно?

– Ладно, – отозвался Смит.

Римо повесил трубку и вышел в залитый флюоресцентным светом коридор, который был буквально выстлан стальными листами, так что напоминал внутренность подводной лодки.

– Мы просто подождем, – сказал Римо Чиуну.

Он был доволен, что сумел успокоить Смита.

– Только не внутри, – заявил Чиун. – Я подожду здесь.

– Внутри, – настаивал Римо.

– Ты будешь ждать внутри, – ответил Чиун. – Я буду ждать здесь.

Римо открыл дверь в лабораторию. Печатающее устройство, над которым склонялся Ревитс, стало теперь красным и блестящим. Груда, напоминавшая отходы мясника, высилась на бумагах. Взгляд Римо привлек бледный клочок розоватой кожи. На клочке был прыщ.

Груда представляла собой все, что осталось от доктора Ревитса.