– Фапгер вызывает Адама Фолза. Прием, – слышит из динамика на плече Адам.

Он нажимает кнопку передачи:

– Что у тебя, Майк? Прием.

– Где ты? Надо поговорить. Прием.

– На верхнем ярусе башни. Прием.

– Я буду через пять минут. Конец связи.

Майкл отключается. Адам смотрит на то, как Криди-младший и Чень Ли надувают гелием безвольное обвисшее брюхо миниатюрного дирижабля, напоминающее рыхлое тело маленького надувного китенка. Он смотрит, как Чень и Джек помогают друг другу, видит, как движутся губы Ченя, он что-то объясняет Джеку, видит, как Джек внимательно смотрит на манометр высокого баллона с газом, посматривая на Ченя. Первую секунду Адам не может понять, почему он не слышит слов, которые Чень говорит Джеку, и только спустя некоторое время, он понимает, что он думает над тем, каково сейчас Майку. Он представляет, как ему сейчас больно, как страшно и пусто внутри, и поэтому Адам на какое-то время не слышит ничего, кроме стука крови в ушах.

Адам делает глубокий вздох и плавно выдыхает. Закрывает глаза и повторяет снова: вдох и выдох.

Когда он открывает глаза, он слышит и видит все вокруг, как обычно. Он слышит свист газа в гибкой трубке, связывающей кран баллона с приемным клапаном дирижабля. Он слышит как Чень говорит Джеку:

– В принципе, с любым сжатым газом в баллоне нужно обращаться очень осторожно. Ни в коем случае нельзя открывать вентиль на баллоне, когда не знаешь, что внутри.

– Да я просто…, – оправдывается Джек, а Чень спокойно продолжает:

– Ошибка в обращении с газовыми баллонами может стоить жизни не только тебе, но и окружающим.

– Да я…

– Не оправдывайся, Джек. Оправдания – свидетельство того, что человек виновен.

– Но я же не виноват, что не знал, что в баллоне! – единым духом выпаливает Джек. Его лицо напоминает переспевший помидор.

– Да, – невозмутимо говорит Чень, – ты не виноват, в том, чего ты не знаешь.

– Правильно, – подтверждает Джек смущенно.

– Тогда зачем ты хотел открыть вентиль?

Молчание.

– Вообще-то, ошибку при обращении со сжиженными газами могут допустить и опытные ученые, – лицо Ченя непроницаемо, но по его глазам Джек догадывается, что прощен.

Лицо Джека начинает принимать естественную окраску.

– Есть такой рассказ Айзека Азимова о том, как один ученый убил своего научного руководителя с помощью баллона со сжатым газом, – Чень понемногу закручивает вентиль на баллоне.

Теперь дирижабль больше похож на маленькую черную торпеду с плавниками вертикальных и горизонтальных рулей и двумя толстыми трубами электрических вентиляторов у хвоста. Он рвется в небо, но его удерживают две ременные петли, привязанные к ограждению площадки.

– Да ну? – удивляется Джек, прищуриваясь.

Теперь он очень похож на своего отца.

– Хороший рассказ, я дам тебе почитать, – говорит Чень, – кстати, у Азимова есть еще несколько произведений, в которых он использует некоторые аспекты прикладной химии.

– Так ведь Азимов писал фантастику…

– Не только. Еще детективы и научно-популярную литературу, в том числе несколько занимательных книг по химии для начинающих.

– Вот это да!

– Ты не знаешь, что у Азимова есть научная степень по химии?

– Нет.

Чень грустно вздыхает:

– Прелести американского образования…

…Адам встречает Майкла у платформы подъемника. Одного взгляда достаточно Адаму, чтобы понять, как плохо его другу. Внешне это ничем не проявлялось, лицо было спокойным и говорил Майкл тоже спокойно, выдавали только глаза – застывшие, черные.

– Ты уже слышал, что произошло? – спросил Майкл.

– Да, по радио.

– Их, наверное, было двое – один носился вокруг, отвлекал внимание. Второй подкрался исподтишка… Хотя там бы никто ничего не услышал – мы палили во все стороны, грохот стоял, как на стройке. Схватил парня и утащил. Пока мы поняли, что к чему, прошло минуты две, не больше. Его зачем-то затащили подальше, мы нашли его в зарослях, с раздробленной головой.

– Зачем?

– Не знаю, старший. Если бы мы имели дело с людьми, я бы подумал, что им был нужен «язык».

– Ты думаешь, они настолько разумны, что им понадобился наш пленный в первый же день? Это не логично, никто не может выучить чужой язык за несколько часов. Абсурд! Ты слышал, как они разговаривают, Майк?

– Нет – покачал головой Майкл, – иногда мне кажется, что они пытались заговорить с нами, там, с самого начала. Этот вой, наверное, был не просто воем.

– Надо поговорить с Дубининым, может быть, он сможет узнать, могут ли эти звери говорить.

– Они не просто звери, Адам. Теперь я уже не так уверен, что они – просто хитрые хищники. Но я хотел поговорить не об этом.

– О чем же? – Адам внутренне напрягся.

– Сними меня с батальона, Эйд, – Майкл посмотрел в глаза Адама.

Майкла посмотрел на Фолза глазами умирающей собаки.

– Ты не боишься, что все подумают, что ты просто-напросто струсил? – жестко спросил Адам.

– Да наплевать мне, кто что подумает, старший! Наплевать и растереть! – голос Майкла был тих, но, казалось, воздух от его слов мог вспыхнуть в любой момент.

– Люди решат, что ты предал их.

– Мне и на это наплевать. Поставь вместо меня Кима, он свое дело знает, он командовал людьми. Я не хочу носить эту вину! Я не хочу, чтобы еще чья-то смерть была на моей совести. Я не хочу отвечать за всех, я снова хочу быть ответственным только за себя. Мне больно, Эйд, – Майкл ударил себя кулаком по груди, – ты же знаешь, как мне больно!

– Да, я знаю.

Адама раздирали два противоположных чувства – ему было жаль Майкла и, в то же время, он ненавидел его. Эту ненависть было трудно объяснить словами. Фолзу казалось, что Фапгер предает его и всех остальных.

– Я знаю, как тебе больно, поэтому я расскажу тебе кое-что из своего опыта… – Адам посмотрел на Майкла, но тот продолжал смотреть в пол. – Сначала я был таким же, как и ты. Ведь это очень удобно, когда тебе отдают приказы – не надо думать, не надо сомневаться, правильный это приказ или нет. Ты просто делаешь, что тебе говорят, и все. Когда мы с тобой и Ричи вместе попали в спецназ, помнишь, Майк? Мы попали во взвод, в котором были только офицеры, много лейтенантов, таких же, как мы. Нам отдавали команды и мы их выполняли. Нас посылали выполнять грязную работу, но мы верили, что боремся во славу идеалов демократии, в глубине души надеясь, как дети, что боремся с мировым злом. Мы отстреливали наркоторговцев, сутками сидели в засадах, в грязи, нас жрали москиты, пиявки сосали нашу кровь, но мы продолжали верить, что все что мы делаем – правильно. Мы продолжали верить, что вся эта стрельба из засад, взрывы их машин, уничтожение лабораторий – не напрасный труд, а настоящее дело. Потом меня повысили, поставили во главе группы. Помнишь, нас было десять человек?.. Я в первый раз командовал людьми. Не могу сказать, что мне нравилось это. Мне пришлось повидать людей, которым нравилась власть над людьми. Я видел командиров, которые унижали своих подчиненных, издевались над ними, пользуясь своим положением. Я видел командиров, бездумно посылающих людей на смерть и не испытывающих по этому поводу ни сомнений, ни раскаяний, ни страха, абсолютно ничего. Я сразу сказал себе, что никогда в жизни таким не буду. Я не чувствовал никакой радости оттого, что мне приходилось командовать, я ощущал только тяжесть, Майк, чертов груз, хомут на шее. Я смотрел на вас, когда вы стояли передо мной в ожидании, пока я не отдам приказ, и дико завидовал вам. Вам не надо было бояться того, что если я ошибусь, то кто-то из вас погибнет. Вы не чувствовали, как мне страшно каждый раз, когда я приказываю вам идти в бой, и я ненавидел вас за это. В Панаме сначала нам повезло. Мы все сделали, как надо, выполнили задание, никого не потеряли. Помнишь, что произошло потом?

В Панаме группа, которой командовал Адам, возвращалась после выполнения задания на базу. Вертолет, перевозивший людей, был обстрелян. Майкл помнил это так же ясно, как будто бы это произошло два часа назад. Он помнил, как вдруг загремел вдруг металл вокруг, как будто отбойный молоток лупит по железному листу, помнил, как убитый первый пилот грузно обвис, откинувшись в кресле. Помнил, как за те десять секунд, пока их обстреливали из крупнокалиберного пулемета, второй пилот, раненый в левую руку и ногу, пытался выровнять машину, летевшую в двадцати метрах над деревьями. Он помнил, как кричали его друзья, когда пули прошивали их тела, с легкостью пробивая бронированную обшивку грузового отсека. Помнил, как разлетелась на кусочки голова Парсонса, когда очередь прошлась по кабине, выкашивая всех, кто сидел ближе к кабине пилотов, как его самого обрызгало ошметками крови и мозга. Он помнил, как кричали все – и те, кто умирал, и те, кто был ранен. Помнил, как стрелял куда-то вниз Ричард, как первые секунды непонимающе таращился на него Адам. Помнил, как недоумение на лице командира сменилось болью, такой болью, что сначала Майклу показалось, что Адам ранен. Помнил, как машина завалилась на правый бок и отсек наполнился дымом из пробитого двигателя. Помнил, как Адам пытался руками зажать кровь, хлещущую из двух огромных дырок на груди Войцеховского, и как он, Майкл, пытался сделать тоже самое с Джилеспи, только Джилеспи был ранен в живот. Помнил, как мельком глянул за борт и застыл от страха на секунду, когда увидел, как близко вырастают деревья. Помнил, как выпали убитые и раненые с правого борта, когда вертолет накренился так, что тело убитого первого пилота ударило раненного второго пилота и тот потерял контроль над машиной. Помнил, как Адам, повисший на страховочном тросе, держал в правой руке Войцеховского, а в левой – Ричарда, а сам Майкл вцепился в Джилеспи, когда вертолет врезался в верхушки пальмовых деревьев, срезая плоскостями жесткие листья. Майкл помнил страшный удар, когда вертолет развернуло, когда лопасти винта смяло о стволы деревьев со страшным заунывным скрежетом. Помнил собственный короткий полет и удар о дерево, дикую боль в переломанной челюсти, тошноту и рвоту из-за сотрясения мозга. Помнил, как Ричи смог перевязать сломанную руку Адама и помнил, как смотрел Адам на исковерканные и изувеченные тела своих друзей…

Они даже не смогли похоронить их по-человечески. Только Ричард был без единой царапины, счастливчик, ему пришлось помогать Майклу и Адаму. Двое суток они пробирались к базе, пока их не подобрала спасательная команда…

Фапгер помнит, помнит даже слишком хорошо.

– Тогда я чуть не сошел с ума, – продолжает говорить Адам, не глядя на Майкла.

Майкл внимательно смотрит на Адама, но он не замечает этого:

– Мне хотелось умереть вместо них, но это было неправильно. Их убил не я, а тот чертов пулеметчик. Я сделал все, что было в моих силах. Я прекрасно понимаю тебя, Майки, я понимаю, что тебе трудно, но сейчас ты просто психуешь, когда нужно разобраться в себе.

– Да не психую я! Просто… – Майкл замолкает.

– Я думаю, что ты сделал все, что мог, Майки. Я уверен в этом. Ты должен понять одну вещь: да, ты отдаешь приказы, да, ты можешь отдать такой приказ, который может стоить кому-нибудь жизни, но не ты убил этого парня, – это сделал волк. Ты не должен бросать батальон, ты должен найти силы, чтобы противостоять своему страху. Я знаю, что ты боишься ответственности, все этого боятся, но ты должен продолжать. Короче, я дам тебе неделю. Успокоишься, подумаешь. Если потом ты придешь ко мне и скажешь, что не готов, я передам командование Киму. Договорились? – Адам протягивает руку.

– Да, – Фапгер протягивает руку в ответ.

Они некоторое время молчат.

– Как ты, Майк?

– Хреново, старший, хреново, – вздыхает Майкл и идет к платформе.

– Через два часа мы дадим ток на периметр, будь готов.

– Ладно, – Майкл машет рукой в ответ и платформа уходит вниз ярким пятном света…

При выходе на площадку Адам чуть не сталкивается с Ченем.

– Мы закончили, Адам. Я вызвал Варшавского снизу, чтобы еще раз проверить его оборудование перед вылетом.

– Джек сам управится с гелием? – улыбается Адам.

– Я думаю, да, – невозмутимо кивает Чень, – Джек способный ученик. Я пойду, Адам, меня вызвал Дубинин, надо проверить образцы почвы и воздуха на предмет болезнетворных бактерий.

– Спасибо, Чень.

– Не за что.

В помещении снова появляется грузовая платформа, на ней стоит Варшавский. В руках у него – большой серебристый чемодан, в таких техники носят инструменты или необходимые приборы. Чень обменивается приветствием с Дэвидом и исчезает.

Адам и Варшавский вместе выходят на площадку. Джек придирчиво осматривает грузовые крепления, на которых подвешены две цифровые фотокамеры с мощными объективами, закрытыми черными кожухами светозащитных бленд.

– Проверим связь, – говорит техник, присаживаясь на корточки перед дирижаблем.

Он раскрывает чемодан. Внутри, на одной панели – экран монитора, на другой – клавиатура. Варшавский устанавливает компьютер на легком переносном столике. Адам позаботился о том, чтобы на обзорной площадке появилась кое-какая мебель, хотя бы пластмассовые столики и стулья.

Минуту техник терпеливо ждет, пока компьютер загрузит всю необходимую для работы информацию. Потом он нажимает клавиши на клавиатуре, поясняя свои таинственные манипуляции Адаму и Джеку, молча стоящих за его спиной:

– Сейчас я запускаю программу радиосвязи с камерами на дирижабле. Устанавливаю условия передачи изображений и частоту съемки. Запоминай, Джек, в следующий раз будешь делать сам, если придется.

– Хорошо, мистер Варшавский.

– Теперь я указываю путь передачи изображений. С камер они пойдут сюда, к станции приема и контроля, а затем к нам вниз, на вычислительный сервер. Проверим, как пройдет съемка.

Варшавский нажимает несколько клавиш, слышатся два четких щелчка. Через две секунды на экране появляется высококачественные изображения каменного пола площадки.

– Отлично, – удовлетворенно кивает техник, – теперь смотри внимательно, Джек.

Изображение на экране меняется: теперь экран разделен на шесть прямоугольных областей.

– Два нижних «окошка» – поля, в которых будут появляться изображения, – объясняет Варшавский, показывая на соответствующие прямоугольники, – четыре верхних – это навигационная система дирижабля и система управления двигателями.

Варшавский подключает к разъему компьютера джойстик с тремя функциональными клавишами и с улыбкой смотрит на Джека:

– Справишься?

– Не вопрос, – улыбается Криди-младший, – на чемпионатах у меня похожая техника была, только попроще и дешевле гораздо.

– Ну, тогда ты знаешь, – кивает на экран Варшавский, – два «окна» посредине показывают местоположение дирижабля. Две миниатюрные видеокамеры покажут тебе положение аппарата относительно земли, в случае необходимости ты сможешь откорректировать курс. Два «окна» наверху показывают состояние работы двигателей, силу ветра, угол крена и дифферента, упругость оболочки, в общем, разберешься.

– Разберусь, – уверенно говорит Джек.

– Тогда я побежал, надо проверить, как там мои парни установили программу картографирования. Если что-нибудь пойдет не так, вызывай меня по рации или через компьютер. Я там запустил программу связи, если что, прибегу, – Варшавский еще раз проверил компьютер и убежал.

– Не боишься, Джек? – спросил Адам.

– Немножко, мистер Фолз, – смущенно ответил Джек, – боюсь дирижабль угробить. Я ведь понимаю, что у нас любая техника на вес золота.

– Насчет этого не переживай, любой техникой надо управлять спокойно и не боятся. Когда боишься – всегда что-нибудь случится.

– Насчет управления я не очень боюсь, мистер Фолз. На соревнованиях я моделями управлял, там скорости большие, реакция нужна хорошая. А дирижаблем проще, у него скорость меньше, он больше устойчивый, чем модели самолетов. Чего я боюсь – чтобы не было сильного ветра.

– Так ветра почти нет, – Адам посмотрел на показания ветроуловителя. – Метр в секунду.

– А вдруг?

– Ну, если случится сильный ветер, тогда ты его и бояться будешь. А заранее бояться – попусту нервы тратить.

– Ладно, – Джек нажал клавиши на клавиатуре и взялся за ручку джойстика.

С глухим ворчанием сытого кота ожили электродвигатели, питавшиеся из миниатюрного аккумулятора.

– Отпускайте, мистер Фолз! – крикнул Джек.

Двумя руками Адам рывком потянул на себя свободные концы петель и дирижабль легко взмыл в небо.

– Порядок, – пробормотал Джек, уверенно нажимая клавиши, глядя на экран.

Дирижабль поднялся вверх на десяток метров и начал медленно удаляться от башни.

Адам подошел к Джеку и увидел, как побелели пальцы мальчика, сжимавшего ручку управления.

– Расслабься, Джек, – мягко сказал Майкл, – дыши спокойно. Представь, что все это игра.

Сжатые пальцы расслабляются, Криди-младший делает несколько глубоких вдохов и выдохов и поудобнее устраивается на стуле.

– Знаете, мистер Фолз…

– Адам.

– Адам, – благодарно улыбается Джек, – я ведь на Земле мало в игры с компьютером играл. Отец нас с малолетства к работе приучал, на земле ведь работа трудная, мистер Ф…, ой, Адам, – поправляется мальчик.

– Я знаю, Джек, четыре лета подряд я работал на ранчо своего деда в Монтане. Дед держал лошадей, был упрямый старик, суровый. Приходилось работать наравне с взрослыми мужчинами. И поначалу я думал, что вообще помру – целый день жара, пыль, потный весь, с головы до ног мокрый, как мышь.

Адам говорил и ему нравилось, что Джек не теряет контроля за управлением. Мальчик время от времени внимательно смотрел на Адама, но большую часть времени он смотрел на экран, иногда быстро нажимая какие-то клавиши, иногда чуть заметно наклоняя ручку джойстика.

– Вот-вот, – подхватывает Джек, – значит, знаете. У нас на ферме отец, конечно, лошадей не держал, дорого это, но коровы были, за ними уход нужен и глаз да глаз. Так вот, насчет игр. Лет в двенадцать я начал сам модели собирать дома, на чердаке. Читал книги про братьев Райт, про то, как люди сами свои самолеты строили, и мне захотелось. Отец поначалу ворчал, «лучше бы на рыбалку пошел» говорил, а потом, как моя модель на конкурсе штата третье место заняла, отец в меня поверил на все сто. Говорил, «если у тебя талант есть, так давай, младший, работай головой. Поступишь в колледж, ученым будешь, главное – работать и не останавливаться, все время пробиваться вперед».

– Твой отец – хороший человек.

– Да, сэр, мой па – молодец, – с гордостью подтвердил Джек. – Только, когда разорились мы, он расстроился сильно. Переживал, думал к кому-нибудь в наемные работники наняться, а тут – ваше объявление увидел. Поначалу па сомневался, конечно, а как с вами поговорил – так поверил сразу, на все сто. Сразу стал на нас всех покрикивать – «собирайтесь», мол, «будем работать, новый дом у нас будет». Па всегда мечтал, чтобы у него была хорошая земля. Он труженик у меня, никогда без дела не сидит.

Джек замолчал, с улыбкой глядя на экран компьютера.

Адам вспомнил своего отца – военного, ушедшего в армию наперекор желаниям собственного отца, деда Адама. Отец прошел долгий путь от рядового до полковника, служил честно, еще восемнадцатилетним ему пришлось воевать во Вьетнаме. Он остался жив и погиб случайно и трагически. Во время учений отец увидел, как новобранец выронил боевую гранату из рук. Вокруг него было еще много людей и отец, не раздумывая, накрыл гранату своим телом. Он спас другие человеческие жизни, пожертвовав своей. Адам часто размышлял, успел ли отец подумать о своей жене и сыне. Адаму было тогда всего десять лет, но смерть отца он запомнил навсегда. Это была первая смерть, которую ему пришлось пережить.

С течением времени Адам узнавал о своем отце из рассказов матери, он часто рассматривал фотографии, которые мать бережно хранила в семейном альбоме, прикасался к наградам отца, нежно проводя пальцами по холодным граням медалей. Когда ему исполнилось четырнадцать, мать рассказала ему, как погиб отец, и то, что отец пожертвовал собой, наполнила Адама чувством гордости.

Он гордился собственным отцом, считал его героем. Он пошел в армию только потому, что отец был военным. С самого детства Адам хотел быть таким, каким был его отец.

– Я прогоню его вокруг границы периметра, – отвлек Адама от его воспоминаний голос Джека, – а потом буду постепенно увеличивать радиус разворота. Нас же, в первую очередь, интересуют ближайшие окрестности?

– Да, конечно. Уже освоился?

– Да, – спокойно улыбнулся мальчик, – ничего сложного, ветер в норме, двигатели работают нормально, картинка с камер идет отличная.

Адам прошелся по площадке, разминая уставшие ноги. Джек с тревогой посмотрел на него. Адам понял его опасения и сказал:

– Посижу-ка я с тобой, Джек, воздухом подышу.

Джек с облегчением вздохнул: он не хотел оставаться один, но боялся сказать об этом прямо.

– А я вас ни от чего не отрываю? – спросил Джек, с сомнением глядя на Адама.

– Знаешь, в чем преимущество руководителя? – улыбнулся Адам.

Джек отрицательно покачал головой.

– Я даю всем работу, но чем заняться самому я выбираю сам. Контролировать выполнение можно и по рации.

– Точно.

– Да и кого контролировать? – заметил Адам, разминая мышцы шеи. – Наши ученые работают на совесть, Верховин уже протянул провода по всему лагерю, скоро включим защиту. Я, честно говоря, думал, что ограду мы поставим только через дня два, а видишь, как здорово вышло.

– Я думаю, это потому, что каждый делает то, что умеет и знает.

– Хорошая идея, – улыбнулся Адам и продолжил размышлять вслух, была у него такая привычка. – Техники наши тоже молодцы, тянут водопровод из подвалов, скоро горячая вода будет везде. Вот если бы они еще придумали, как канализацию и сточные воды отвести за пределы лагеря – цены бы им не было…

– Мистер Фолз, это Верховин, – раздался голос из рации, – где вы?

– Я на крыше башни, Николай. Прием.

– Мы проверяем параметры напряжения для ограждения. Ждем вас.

– Простите, пожалуйста, но я сейчас занят. Начинайте без меня.

– Хорошо, – голос искажался шипением помех.

– Николай?

– Да?

– Большое спасибо, Николай. У меня просто нет слов, чтобы выразить всю степень восхищения вашей работой. Спасибо.

– Да не за что, Адам. Вы меня просто в краску вгоняете.

Инженер отключился.

– Вот возьми мистера Верховина, – сказал Адам, – как ты думаешь, почему он испытывает неловкость, когда его благодарят за то, что он делает?

– Не знаю, – пожал плечами Джек.

– Скорее всего, тут две причины: первая – он по-настоящему скромный человек. В отличие от таких, знаешь, кокетливых умников, которым нравятся, когда их хвалят.

– Как девчонки в школе, – Джек изобразил лицом и свободной левой рукой некую пародию на стоящую перед классом лучшую ученицу, в притворной скромности закрывающую глаза и хлопающую ресницами.

– Наверное, – улыбнулся Адам, – я, честно говоря, слабо помню школу, старость, знаешь ли.

– А вторая причина?

– Мне кажется, что на прежней работе, которая была у мистера Верховина, его там просто не ценили. Он, наверное, работал так, как и сейчас, выкладывался, старался, а начальство не обращало на него никакого внимания. Некоторые люди не ценят таких, как мистер Верховин – незаметных тружеников. Есть разные виды начальства, одни считают подчиненных мусором, другие панибратски похлопывают по плечу и готовы сожрать, если допустишь хотя маленькую ошибку, третьи считают тяжелый труд своих подчиненных обычным делом, над которым не стоит особенно задумываться и за который не стоит хвалить.

– Нам очень повезло с мистером Верховиным.

– Я тоже так думаю. Ну, как там наша птичка?

– Пошел на второй круг, два километра от периметра в глубину…

В то время, как Адам в разговоре с Криди-младшим заставил себя не думать, над тем, как трудно сейчас Майклу Фапгеру, Джек Криди-старший разговаривал с Алексом Томпсоном возле палаток первого батальона.

– Травы набрали всего ничего, скотине еле-еле до завтра хватит.

– Ну хватит, – проворчал Томпсон, – не сдохнет твоя скотина. Я же говорил тебе еще на Земле – вместо бумажной упаковки или пенопласта для своих плугов и другого барахла использовать скошенное загодя сено.

– Да мы-то использовали, – махнул рукой Криди, – не дурнее тебя, да только хотелось сразу понять, как скотина местные корма примет.

– Вот сегодня и проверишь.

Они немного помолчали, поглядывая на то, как солдаты растягивают палатки, вбивают алюминиевые колышки поглубже в землю, носят кипы спальных мешков и одеял. Томпсон и старший Криди познакомились во время подготовки. Оба семейные, оба в годах, они сблизились, как могут сблизиться соседи при переезде в новый дом. Их жены подружились сразу же, у них сразу же нашлись общие темы – рецепты, дети, кухня, время от времени разбалтывающиеся мужики, в общем, вечные темы женских разговоров во время общей работы по кухне или вечерком за кофе. В тренировочном лагере на Земле Криди и Томпсоны жили в соседних домах и здесь палатки поставили рядом. У Томпсонов было двое мальчишек: Фред и Роджер, отчаянные хулиганы, боявшиеся только двух вещей: гнева отца и слез матери. Томпсон еще до Высадки приказал своим бандитам помочь матери и миссис Криди при устройстве палаточного городка. Филлис Криди, мать Натали и Джека-младшего, и Анжела Томпсон, мать Фреда и Роджера, сейчас наводили порядок в своих новых временных жилищах. Беспокойные сыновья Томпсона вели себя сегодня просто примерно: помогали Джеку Криди-младшему при разгрузке, потом помогали устанавливать палатки, носили вещи обеих семей, помогали матери и миссис Криди – Натали было всего двенадцать, и Филлис Криди с радостью приняла мужскую помощь, пусть даже и от двух мальчишек.

– Как там мои? – спросил Томпсон.

– Нормально, твои Фред и Роджер наработались, еле ноги волочат – помогали транспорты разгружать.

– Молодцы, что не отлынивали.

– Да они же у тебя совсем взрослые мужики, Алекс, все отлично понимают, что к чему.

– Это да, – довольно усмехнулся Томпсон.

– Наши старухи уже устроились, я заходил полчаса назад проверить – так они уже всех проглотов накормили, сами сидят себе, кофе пьют с булочками. Итальянец этот, Валлоне – толковый мужик, команда у него ничего себе. Это же, прикинь, на такую ораву еду наготовить.

– Так ты же говорил, что наши половины сами готовили?

– Ну, кто семейный – тем проще, жены еду готовят или дочки, а технарям и солдатам или неженатым – надо же питаться нормально. Наши только за булочками и сдобой сходили. Слышишь, ученые наши, – оживляется Джек, – говорят, вообще с самого утра не ели ничего – так в работу ударились. Мазаев лично распорядился, чтобы все ели в три смены.

– Да, я знаю. Наши тоже по ротам в столовую бегали.

Снова – молчание, его нарушает Томпсон:

– Что там твой Джек?

– Младший с самого утра в башне пропал, – улыбается старший Криди, – мне, слышишь, по рации докладывается, мол, па, к обеду не жди, приду, как стемнеет, дел полно. Слыхал, «дел полно»? – он довольно смеется.

– Он у тебя головастый.

– Да, – с гордостью за сына подтверждает Криди, – у нас в роду дураков не было. Джек, наверное, в деда подался. Отец мой с малолетства на земле трудился, но любил всякие штуки хитрые придумывать. У нас воду из колодца насос от ветряка вытягивал, повернул рычаг – и само полилось. Мог сам часы сделать, да такие точные что за год только на минуту опаздывали. Делал пугала такие, что сами руками-палками от ветра мотали, как живые, у нас сроду ни одной вороны на полях не было. Сам бочки делал, сейчас такого искусства уже никто и не помнит, а зачем, когда стальную бочку можно купить, – с горечью сказал Криди. – Никто отца не учил, сам придумал. Все сам мог сделать своими руками, все починить мог.

Снова молчание. И Томпсон и Криди из той породы мужчин, для которых паузы в разговорах часто важнее любых слов.

– Как он? – негромко спрашивает Джек, кивая в сторону широкоплечей фигуры Майкла, медленно идущего вдоль проволочного забора.

– Держится, – тихо отвечает Томпсон.

– Это же надо такая беда – в первый же день парня потеряли, – качает головой Джек.

– Судьба, – меланхолично пожимает плечами Томпсон, привыкший к потерям за долгие годы службы в миротворческом батальоне по всему миру, – тут уж как написано, так и будет. А комбат наш молоток – с каждым поговорит, пошутит, спросит, что да как. Первый бой вообще чисто прошел – сколько волков положили.

– Да что там «положили», – морщится Криди, как от кислого, – много ума надо, чтобы зверей стрелять в упор.

– Не скажи, старина, – возражает Томпсон, – ты в этих делах – бревно, вот и не суйся. Бой был грамотный, потому как стреляли все мало, но точно, и положили зверюг много, всех, которые из леса вышли.

– А как же паренька этого, в лесу? – осторожно спрашивает Криди.

– А так, – вздыхает солдат, – лес-то видишь, какой густой?

– Ну, чащоба страшная.

– Вот, мы же твоего Джексона и ваших вывели травы накосить. Ваши косили, косили, когда наши начали кричать, что видят зверя по термооптике. Комбат сразу приказал сворачиваться, я думаю, правильно, потому что где один – там могут и еще быть. Мы начали отходить, а эта зверюга начала вокруг нас носиться, пугать, рычать. Мы начали в него палить – да куда там, он быстрый оказался, верткий. Стреляли мы во все стороны – у страха глаза велики. И смотрели все, понятное дело, в ту сторону, где зверь бегал. Потом волк убежал, мы огляделись, смотрим – а Докса из первого взвода и нет. Только винтовка его на земле лежит. Комбат мне приказал людей отводить, а сам с первым отделением побежал по следам, хотел парня у волков отбить. Да не успели они, мертвым нашли, метрах в ста от нас.

– Да-а-а, дела, – протянул Криди. – Я в башне слышал, наши собирались праздничный ужин по случаю прибытия устроить, теперь то уже вряд ли.

– Конечно, какое тут теперь торжество.

– Ты когда домой, что Анжеле сказать? – спросил Криди.

– Точно не знаю, как дежурство на постах установим, так забегу на пару часов. Скажи, чтобы не волновалась.

– Ладно. Увидимся.

– Увидимся, Джек…

Майкл снова входит в госпиталь. В одном из многочисленных брезентовых «отсеков» он находит Сергеева. Хирург уже успел снять синий прорезиненный халат, в который он был одет во время вскрытия тела Докса и теперь он в такой же камуфляжной форме, в которую одеты почти все колонисты. Он сидит за столом и читает какие-то компьютерные распечатки, временами удивленно приподнимая брови.

– Заходи, присаживайся, – говорит вошедшему Майклу Сергеев, решительно сворачивая свои бумаги и освобождая стол.

Майкл осторожно садится на складной стул. Тонкий проволочный каркас со скрипом прогибается под сотней килограммов, Майкл напряженно замирает, но стул решает выдержать. Сергеев открывает один из ящиков, штабелем поставленных в углу «кабинета» и ставит на стол металлическую литровую канистру с пластмассовой пробкой. Из другого, маленького, ящика хирург достает два пластиковых стаканчика и бутылку минеральной воды.

– А я думал, что насчет спирта ты несерьезно, – усмехается Майкл.

– Я никогда не шучу насчет спирта, – серьезно говорит Сергеев, но глаза его улыбаются, – тот, кто шутит насчет спирта, может навлечь на себя серьезные неприятности.

– А может, не надо, Слава, не пожалеем ли мы потом, что растратили впустую то, что больным понадобится? – уже серьезно спрашивает Майкл.

– Насчет больных – сплюнь и постучи.

Майкл недоуменно смотрит на Сергеева и тот, улыбаясь, поясняет:

– У нас дома обычай такой есть, суеверие: чтобы не накликать беду, не сглазить, нужно три раза сплюнуть через правое плечо и постучать по дереву.

Майкл послушно плюет три раза и оглядывается вокруг.

– Тут же нигде дерева нет.

– Тогда по голове себе постучи, легонько.

– Издеваешься?

– Майк, – прижимает руки к груди Сергеев, – ни разу никогда.

– Ладно, – Майкл стучит костяшками пальцев по лбу. – Странные у вас, русских, обычаи.

– У кого как, – философски замечает хирург, – я вот у Марка Твена, в «Приключениях Геккльбери Фина» читал, как мальчик бросал соль через левое плечо и перевязывал волосы ниткой от дурного глаза. Или когда убиваешь паука, – он наморщил лоб, вспоминая, – точно не помню.

– Сам не помню, – рассмеялся Майкл, – я давно Твена читал, еще в школе.

– Да я тоже в школе. Ты как, спиритус так примешь или развести?

– Разведи, пожалуйста.

– Пополам?

– Да.

– Чувствуется подход специалиста, – с уважением говорит Сергеев, тщательно разливая спирт по стаканчикам.

От воды спирт быстро мутнеет. Сергеев отставляет канистру в сторону и достает из пластмассового тюбика две оранжевые таблетки.

– Ты, что, док, хочешь, чтобы мы от спирта с «колесами» загнулись?

– Не дергайся, это недельная норма витаминов, – успокаивает Сергеев, – с завтрашнего дня заставлю всех принимать. Пока еще наши ботаники найдут какие-нибудь травки местные полезные. Ну, давай, за упокой души Майкла Докса, светлая ему память.

Мужчины встали, как по команде, и поднесли стаканчики к губам. Складки брезентовой «двери» раздвинулись и в «кабинет» Сергеева вошла невысокая черноволосая женщина с тарелками в руках. Это была жена Сергеева, Марина, тоже врач, только женский. Она насмешливо посмотрела на мужчин, ее карие глаза лукаво прищурились.

– А я слышу…, – начала она, но Сергеев взглядом остановил ее, показав глазами на Майкла.

Марина была умной женщиной и поняла, почему они стоят и собираются пить стоя.

– Давайте, мужики, поминайте, и я с вами.

– Давай, Майк, – Сергеев поднял стаканчик, выдохнул, опрокинул в себя разведенный спирт, подождал секунду и резко выдохнул.

Майкл проделал ту же операцию, только выдохи его были гораздо тяжелее, чем у хирурга.

– Не по-русски сидите, мужики, – с улыбкой смотрит на витамины, лежащие перед мужчинами. – Ты что, собирался закусывать этим? И гостя угощать?

– Ну, дорогая, чем богаты, – разводит руками Сергеев.

– Балда, – говорит Сергеева, быстро расставляя тарелки на столе.

На тарелках – хлеб, нарезанная кусками консервированная ветчина, консервированные маслины, огурцы и помидоры.

– Я всегда говорила: если мужиков не покормишь – с голоду подохнут, а не догадаются в собственный холодильник заглянуть, – она раскладывает вилки и садится рядом с мужем.

– Спасибо, дорогая, – Сергеев ласково гладит ее по плечу.

Марина, усмехаясь, сбрасывает его руку:

– Наливай-ка и мне, дорогой.

– Выполняем, – отвинчивает красную пробку Сергеев.

– Майкл, вы кушайте, мой вас еще успеет догнать, – на тарелке перед Майклом мгновенно вырастает горка ветчины, заботливо окруженной пятком огурцов.

– Спасибо, – Майкл смущенно и благодарно смотрит на Марину.

Он откусывает кусок хлеба и понимает, как же он проголодался.

– Тебе на треть, дорогая?

– Да. Слышишь, Сергеев, а тебе не стыдно тратить казенное имущество?

– Стыдно, – признается он, разливая Майклу и себе, – но, представь себе, я сегодня успел договориться с Ченем Ли по поводу устройства аппарата для возгонки спирта из подручных средств.

– Это же из каких таких подручных средств?

– Да из чего угодно, что может бродить, из зерна, например. Найдем же мы где-нибудь в округе зерно, в конце концов.

– А если не найдем?

– Значит, посадим и вырастим. Ну, что ты привязалась, я же не фермер, – улыбаясь, смотрит на жену Сергеев. – Да и спирта у нас пока достаточно.

– Знаю я твое это «пока», – смеется Марина.

Майкл, улыбается, глядя на них. Не в первый раз в жизни он жалеет, что не нашел себе жену. Глядя на таких женщин, как Марина, и их мужей, таких как Слава Сергеев, Майкл понимал, чего он лишен в своей упрямо холостяцкой жизни. Еще двадцать минут назад он думал, что сойдет с ума, если не поговорит с кем-нибудь, кроме Майкла и Ричарда (их он не хотел загружать своими проблемами). Просто поговорит, поговорит о чем угодно, кроме смерти Майкла Докса. Ему казалось, что он не сможет проглотить ни кусочка пищи, горло было сжато стальными тисками спазма. Теперь, сидя за столом с Сергеевыми, он понимал, что жизнь продолжается, что надо продолжать жить и что он не виноват в смерти своего солдата. Он понимал, что Марина и Слава спорят между собой, говорят так, как будто бы ничего не случилось, потому, что понимают, как на душе у Майкла. И он был благодарен им.

– Давайте выпьем, друзья, – он поднял свой стакан.

Они подняли стаканы и выпили. Минуту посидели молча и Марина негромко сказала:

– Совсем еще молоденький.

– Да, – выдохнул Майкл.

– Моложе нашего Олега.

– Вашего сына?

– Да.

– У Олега неплохой бизнес в Штатах, – почему-то устало сказал Сергеев. – Он уехал туда на учебу по приглашению Калифорнийского университета, да там и остался.

– Мы ему посылали деньги первые два года, звонили каждую неделю, хоть это и было дорого, а он отвечал письмом раз в год, – горько сказала Марина, рассеянно вертя в руках вилку, – письмом из двух строчек. «Все нормально, жив, здоров». Ни «как у вас дела», ни «как живете», ничего.

– Ты думаешь, что Майклу интересны наши семейные дела, Мариш?

– Я же знаю, что вы подумали, Майкл, – улыбнувшись уголками губ, сказала Марина, пристально глядя на него. – Вы подумали, как же мы могли оставить там нашего сына, если любим его.

– Ну, – замялся Майкл.

– Вот видите, я угадала, – загадочная улыбка на миг возникла на губах женщины и тут же пропала.

– Мы где-то проморгали собственного сына, – сказал Сергеев.

– Не где-то, Слав. Ты – с утра до вечера в больнице, операции, операции, приходишь домой без задних ног и валишься от усталости. Я с утра до вечера в роддоме, когда и всю ночь, когда и весь день. А Олег всегда один – в школу, из школы, так и вырос, сам себе и сам в себе.

– Ну, один раз у него все-таки родственные чувства проснулись – он нас все-таки вызвал к себе, – сказал Сергеев.

– Да, вызвал, – спокойно ответила Марина.

Было видно, что ее гложет какая-то боль, старая незажившая рана.

– Вызвал, только на пять лет забыл про мои и твои дни рождения. Забыл сказать, что женился, что у него родились дети, наши с тобой внуки.

– Знаете, Майкл, страшно это было – смотрят на тебя твои внуки и боятся тебя, плачут, – говорит Сергеев.

– Потому, что их папочка постарался, – говорит Марина.

– И вы почувствовали себя чужими? – осторожно спрашивает Майкл.

– Да, – кивает Слава. – А потом как-то случайно Маринка увидела рекламу по телевизору о вашем фонде. Еще смеялась, мол, бесплатно проедемся через всю страну на поезде, природу посмотрим.

– Ну, смеялась, ну и что? – гордо смотрит на мужчин Марина.

– Адам взял нас за руки, – вспоминает Сергеев, – нас скрутило, сидим, как пришибленные. А потом Маринка мне и говорит: «Слышишь, Сергеев, мы же с тобой не старики еще, поехали, а?» И мы поехали.

– Как же вы не побоялись, Марина Петровна? – восхищенно смотрит на Сергееву Майкл.

– А чего бояться? – она совершенно так же, как муж, пожимает плечами. – Мы с Сергеевым в Чечне были три года, такого там навидались, что ни в одном кошмарном сне не увидишь. Сергеев, как всегда, хирургом, а я работу в роддоме бросила, по всем инстанциям прошла, в какие только двери не стучала, со сколькими только болванами в министерствах не ругалась, а все-таки уехала с ним вместе медсестрой.

– Страшно было? – спрашивает Майкл. – Говорили, там война серьезная вышла.

– Поначалу страшно, но привыкли. Я там потом в травмпункт при госпитале устроилась, легкораненых зашивала, вот ему, – она легонько толкает мужа в плечо, – на операциях ассистировала.

– Вам говорили, что вы великая женщина? – торжественным голосом спрашивает Майкл.

– Майкл, – утрированным тоном Отелло рычит Сергеев, его выдает только улыбка, – я ревную!

– Простите, – смущается Майкл, – простите, друзья, я что-то не то несу сегодня.

– Не ревнуй его, Сергеев, – Марина кладет голову мужу на плечо, – он правду говорит.

Они, улыбаясь, смотрят друг на друга – Сергеевы и Майкл.

– Вы держитесь, Майкл, – тихо говорит Марина, – вам нужно держаться, вы же солдат, должны понимать, что вам нельзя раскисать.

– Да я не раскисаю, Марина Петровна, – смотрит на нее Майкл и впервые в жизни не стесняется того, что у него в глазах появляются слезы и что голос предательски дрожит.

– Наливай, Сергеев, – решительно выпрямляется Марина.

– Слушаюсь, дорогая…

На смотровой площадке Адам и младший Джек смотрят на то, как диск чужого солнца медленно валится к горизонту. В первый раз на этой планете человеческий глаз наблюдает эту картину.

– Возвращай его, Джек.

– Хорошо.

Черное пятно медленно поворачивается округлым носом к башне. Дирижабль возвращается домой…

Из динамиков всех раций на частоте, предназначенной для экстренных сообщений, доносится взволнованный голос Верховина:

– Внимание, всем внимание! Включаем ток для внешних заграждений! Будьте внимательны! Отойдите от заграждений на безопасное расстояние!

Сообщение повторяется три раза. На первом ярусе башни Николай Верховин поворачивает верхний рубильник на распределительном пульте контроля. На щите загораются зеленые индикаторы – свидетельство того, что на ограждения секторов периметра подано напряжение.

Ни один красный индикатор не горит – аварий и неполадок нет. Стрелки, показывающие силу и напряжение тока, перемещаются в рассчитанные положения. Все в порядке.

Раздаются негромкие аплодисменты. Хлопают все, кто в данный момент находится на первом ярусе.

– Ф-ф-фу, – Верховин вытирает пот со лба, – управились.

Он с улыбкой смотрит на горящие зеленые огоньки, похожие на глаза волшебных кошек из сказок Бажова.

– Хорошо поработали, – улыбается Верховин.

Люди радостно хлопают его по плечам, он качается из стороны в сторону – радость окружающих его людей велика, и он понимает это.

– Спасибо, спасибо, – бормочет он устало и смущенно, – простите, а где тут можно чего-нибудь съесть? Кушать хочется ужасно.

Его обступает смеющаяся веселая толпа и бережно под руки ведет его, довольного и усталого, в столовую, ведет торжественно и почтительно, как только что коронованного короля…

Снаружи по проволочному забору из тончайшей проволоки бегут смертоносные для всего живого ярко-голубые искры, похожие на падающие звезды…

Ричард Вейно вместе со снайперами лежит на крыше транспорта, на разостланном толстом стеганом одеяле. Полчаса назад он сменился с все еще продолжающейся разгрузки и не мог отказать себе в удовольствии подержать в руках приклад снайперской винтовки. Он спокойно осматривает в окуляр прицела границу леса, вдыхая запах оружейной смазки. Ричард снова чувствует себя молодым. Иногда он думает, каково Майклу, но, в отличие от Адама, Ричард уверен, что Майк может выдержать любой удар. «Чего беспокоиться, он ведь мужик, значит, выдержит. Все выдерживают и Майк выдержит», философски размышляет Ричард, «должен выдержать»…

Ким Ли вместе с другими командирами договаривается о сроках и времени смены патрулей. Майкл поручил ему наладить охрану периметра и Ким выполняет приказ. Он знает, что Майкл должен отдохнуть…

Ужинают семьи Томпсонов и Криди. Старшего Томпсона все еще нет – дело служивое. Младший Джек уже вернулся и теперь с аппетитом ест вареную картошку и консервированную колбасу с зеленым горошком. Старший Криди ест неторопливо и спокойно. Он думает над тем, что будет делать завтра. Дел полно – травы надо накосить побольше, за скотиной проследить, есть там один бычок годовалый упрямый, надо бы его завтра от остальных оградить…

Ужинают все, кто свободен от службы. С наступлением темноты лагерь освещается мощными прожекторами, подвешенными на верхних ярусах Башни. Чего-чего, а недостатка в энергии колония не испытывает. Света много, периметр освещен, как днем.

Разгрузка на сегодня закончена, хотя разгрузочная площадка у транспортов тоже ярко освещена: люди устали, день был тяжелым. Все расходятся, их ждет ужин – команда толстяка Валлоне работает бесперебойно, в три смены. Никто не останется голодным.

Первый день для людей на далекой планете заканчивается. Это был длинный, практически бесконечный день, казалось, он никогда не кончится, но рано или поздно заканчивается все.

Один за одним загораются огоньки пока еще неизвестных созвездий на темно-синем небе. Тучи расступились к вечеру, небо очистилось, лес готовится к ночи, слышатся шорохи, непонятные шумы, треск сухих листьев под чьими-то мягкими лапами. В темноте загораются еще четыре новых огонька. Четыре ярко-желтых огонька внимательно смотрят на людской «муравейник», ярко освещенный огнями прожекторов. В этих огоньках застыла ненависть…

* * *

…Когда зашло солнце, мы с Касом прокрались к Пустоши. Теперь внутри Черного Круга, отгороженного металлической паутиной, было множество странно пахнущих черных холмиков, из которых доносился запах двуногих. Их «муравейник» был освещен яркими мертвенно-белыми огнями, по силе света многократно превосходящими свет двух лун нашего неба. Мы подкрались к деревьям на краю леса и услышали слабое гудение, похожее на звуки, издаваемые роем ос.

По «паутине» бежали цепочки ярко-голубых искр, похожих на звезды в небе. Почему-то мой друг захотел рассмотреть эти искорки поближе и, прежде чем я смог его остановить, подкрался поближе к «паутине» и прикоснулся к ней лапой. Я увидел синюю молнию, вцепившуюся в моего друга, – так паук впивается в запутавшуюся муху. Раздался страшный треск и огоньки побежали по шерсти Каса, его глаза выкатились, язык, мгновенно почерневший от крови, вывалился наружу. Запахло паленой шерстью и мясом. Его тело билось в агонии… Он умирал, лапы дергались в страшных судорогах. Все произошло так быстро, что я не успел помочь ему.

Я выбежал из леса, хотел оторвать Каса от проклятых металлических нитей, но не успел сделать и этого. Раздались пронзительные вопли, вспыхнул ослепительный свет, и несколько огненных шаров ударились в землю рядом со мной.

Я бежал в темноту, я – предатель своего друга. Боль и отчаяние грызли мое сердце с усердием голодных лесных крыс. Я бежал и мой вой, мое прощание, моя мольба о прощении, летел над нашим лесом, – над лесом, который я еще вчера так любил…

* * *

Около двух часов ночи по местному времени в восточном секторе сработала световая сигнализация. Датчики зафиксировали прикосновение к заградительной сетке, вверх взлетели осветительные ракеты, автоматически зажглись дополнительные прожекторы, осветив место возможного проникновения. Солдаты батальона Майкла Фапгера бежали, ориентируясь на свет ракет, снайперы, дежурившие в ночную смену, осматривали ярко освещенный участок ограды и прилегающий лес, но не видели ничего подозрительного ни с помощью приборов ночного видения, ни с помощью термооптики. Люди спешили на вой сирены, истошно разрывающей воздух, но они могли бы и не спешить.

На сетке, вцепившись в проволочные ячейки почерневшими когтями правой лапы, висело тело волка. Электрические разряды большой мощности, проходившие через его уже мертвое тело, заставляли мышцы сокращаться и биться в судорогах, но это были только остаточные рефлексы.

Кровь, хлеставшая из прокушенного в агонии языка, запеклась черной коркой, выпученные глаза напоминали два шарика желе, раздавленных ногой – от действия тока внутриглазная жидкость кипела до тех пор, пока глаза не взорвались в глазницах.

Зрелище было страшным. Электрики, отвечающие за контроль напряжения, отключили секцию восточного сектора и тело мертвого волка смогло, наконец, обрести покой. Солдаты, посланные, чтобы снять труп с проволоки, долго не могли оторвать лапу, практически приварившуюся к сетке. Судорожно сжатые когти не хотели разжиматься, их пришлось отрезать вместе с пальцами, каждый отдельно.

Дубинин мельком осмотрел тело и приказал отнести его в холодильник биолаборатории, уже практически забитый до отказа телами волков, доставленными с поля боя.

– Я посмотрю его завтра, Адам, – сказал Сергей, зевая – он заснул только час назад и спать хотел неимоверно.

– Конечно, Сергей, – проворчал Адам, сам с трудом сдерживая зевок, – я же не садист, чтобы лишать вас сна.

Как ни странно, эта одинокая смерть прошла почти незамеченной, если не считать, что все колонисты были разбужены воем сирены. Те, кто нашел в себе силы добежать или дойти до восточного сектора, молча наблюдали, как волка снимают с ограды, и так же молча разошлись по своим палаткам. Кто-то из толпы сказал вполголоса: «Так ему и надо», большинство одобрительно проворчало что-то вроде: «Хорошо, что технари поставили сетку. Так бы эта зверюга вломилась бы к нам, еще тепленьким». Солдаты посчитали эту смерть достойной карой за смерть Докса; Верховин был доволен тем, что его защита сработала как надо; ученые и техники порадовались тому, что успели поставить защитные ограждения в кратчайшие сроки. Особых эмоций эта смерть, больше похожая на казнь на электрическом стуле, не вызвала. Поначалу, конечно, все перенервничали, когда завыла сирена. Но люди своими глазами: через защиту невозможно перебраться даже таким страшным тварям, как волки. И они испытали чувство какого-то первобытного удовлетворения и тихого торжества над проявлениями внешнего мира.

Люди возвращались к своим кроватям и с наслаждением вытягивались в полный рост в еще теплых спальных мешках. У них было еще пять часов до рассвета, все вокруг них казалось таким надежным. Они ощущали себя в безопасности под охраной солдат и проволочной оградой. Можно спокойно заснуть. И увидеть какие-нибудь приятные сны.

И люди спокойно засыпали в своих палатках и ничто не могло им помешать, даже далекий вой, разносящийся на километры вокруг. Этот вой был заунывен и печален, как реквием на похоронах. Он высоко взлетал в чистое небо, слабо освещенное тусклым светом двух лун – спутников Лимбы, и разносился над лесом, не находя сочувствия и жалости. Это был вой отчаяния и боли, но люди не знали и не хотели знать об этом. Они лишь поудобнее устраивались в своих теплых постелях и погружались в сон с довольными улыбками на лицах. Люди тихонько шептали: «Скули, скули на здоровье, чтоб тебе пропасть». Им нечего было бояться. Этот вой они считали свидетельством превосходства своей силы над волками, и отчасти это было правдой…

Следующий день прошел гораздо спокойней. Батальон Ричардсона, сменивший людей Майкла Фапгера, с самого утра вывел в лес группу фермеров, косившим траву с раннего утра до трех часов дня, с перерывом на обед. В этот день коровы, овцы, козы и лошади получили большие порции свежего душистого сена. Не остались без внимания и свиньи. Куры склевали зерно, обогащенное витаминами и минералами и, в благодарность, выдали на свет первые яйца. Батальон Ричардсона вывела в лес бригаду Ферье и лес впервые услышал до тех пор неведомые ему звуки смерти собственных детей-деревьев – визг пил, стук топоров и глубокие предсмертные выдохи и скрипы падающих на землю лесных великанов.

Весь второй день продолжалась разгрузка первых двух транспортов, все свободное гражданское население, в основном, мужчины, переносило необходимое оборудование и снаряжение.

Ученые занимались устройством своих лабораторий и рабочих мест в помещениях Башни. Они не спеша налаживали аппаратуру, помогали друг другу с переноской громоздких вещей – шкафов, стеллажей, рабочих столов, верстаков и прочего. Электрики проходились по наспех проложенным вчера линиям электропроводки, развешивали кабели так, как этого требуют нормы безопасности, – одним словом, подчищали за собой. Техники, устроившие свои мастерские в подвалах башни, занялись проведением водопроводных труб по помещениям башни и палаточному городку. Работы было много, но проблема утилизации возможных отходов и отвода сточных и канализационных вод разрешилась практически сама собой.

В подвалах Башни, получивших название «минус уровней» (первый уровень ниже первого яруса башни получил название «уровень минус один», второй – «уровень минус два» и так далее), на «минус-первом» уровне было обнаружено устройство, созданное, наверное, слугами Полигона, получившее, с легкой руки Мазаева, название – Утилизатор. Оказалось, что профессор узнал об Утилизаторе еще на Земле от Хозяев Стихий, но в спешке и суматохе первого дня забыл о нем.

– Значит, байки о феноменальной профессорской забывчивости и рассеянности – правда, Борис Сергеевич? – улыбаясь, спросил Адам на утреннем совещании.

– Я, смею вас заверить, еще не пал до уровня кэрроловского Белого Кролика, уж будьте спокойны, Адам, – беззлобно отозвался Мазаев, – вы как будто не понимаете, что вчерашний день был днем вавилонского столпотворения, Содомом и Гоморрой и, не побоюсь этого слова, апокалипсисом установки системы энергоснабжения колонии, установки защитных ограждений, тестирования множества сложнейших приборов, и …

– Ладно, ладно, профессор, простите, – смеясь, склонил голову Адам.

– Извинения приняты, – скупо улыбнулся Мазаев, открывая толстую черную папку.

– Хочу поблагодарить весь техотдел за проделанный титанический труд и отдельно Николая Верховина за запуск системы защиты, – встал со стула Адам и захлопал в ладоши.

Все похлопали. Верховин приподнялся со стула, быстро раскланялся во все стороны и также быстро сел на место.

– Теперь, когда все поняли, как важно было установить заграждения в кратчайший срок, особенно после происшествия нынешней ночи, я хочу услышать предварительные отчеты о состоянии технических служб и службы снабжения. Но сначала позвольте попросить Бориса Сергеевича рассказать об устройстве утилизации – проговорил Адам и уселся опять.

Мазаев неторопливо перевернул несколько листов бумаги в своей папке и начал:

– Хочу сразу сказать, что устройство Утилизатора для меня тайна за семью печатями. Наши наниматели, я имею в виду Хозяев Стихий, не нашли или не смогли найти подходящих понятий, чтобы объяснить мне, кто создал Утилизатор, но я думаю, что он действует по принципу антиматерии. Утилизатор представляет собой полусферу ярко-красного света, активно излучающую в инфракрасном диапазоне волн.

Мазаев передал своим соседям за столом фотографии объекта и продолжил:

– В помещение, в котором находится Утилизатор, ведут два входа, плюс имеется большое видимое отверстие в потолке непосредственно над сферой. Утилизатор действует следующим образом: любой предмет, попавший в зону видимого красного свечения, мгновенно уничтожается, пропадает, аннигилируется – и так далее, любые определения, хватило бы фантазии и словарного запаса. Мы можем сбрасывать в Утилизатор хоть тонны предметов, количество и состав неограничен. Сфера поглощает, повторяю, любое материальное тело без вредных воздействий на окружающую среду.

– Как вы об этом узнали, профессор? – спросил Ричард.

– Мне сказали об этом наши наниматели, но я провел кое-какие опыты самостоятельно и сделал некоторые выводы.

– Какие выводы, профессор? – не унимался Ричард.

Все с недоумением смотрели на него.

– Эмпирические, – сказал Мазаев и почему-то улыбнулся и покраснел.

Адам почувствовал, что в воздухе пахнет розыгрышем и решил поддержать Ричарда.

– Я думаю, Борис Сергеевич, что всем присутствующим интересно, какого рода были эти опыты. Может, вы рисковали жизнью или совершили что-нибудь опасное?

– Нет, нет, что вы, – Мазаев смущенно потер нос и улыбнулся, – я туда просто помочился.

Секунду стояла тишина, а потом грянул смех. Мазаев смеялся вместе со всеми и, вытирая платком глаза, стал оправдываться:

– Просто я пошел к Утилизатору рано утром, осмотрелся, бросил вниз кусочек земли, несколько бумажек ненужных скомкал и бросил следом – и тут, как на грех, приспичило.

– А вы думаете, каково было мне, – вмешался Ричард. – Я ищу профессора, чтобы позвать на совещание, мне говорят, что он отправился куда-то на минусовые уровни… Хожу, хожу, ищу, фонариком себе подсвечиваю. Вхожу в огромный такой зал, там эта сфера красная, я, естественно, сразу замираю на месте. Смотрю, на балюстраде сверху стоит Борис Сергеевич, вниз смотрит. Вижу – бросил вниз что-то, посмотрел, подождал, вырвал из блокнота пару листочков, опять вниз бросил. Я – в недоумении, думаю, чем это наш профессор занят. А он, простите меня, оглядывается по сторонам, как будто проверяет, не видит ли его кто-нибудь, и начинает брюки расстегивать.

Снова хохот. Мазаев, смеясь, протирает очки:

– Скажу вам, коллеги, по секрету, какое же это было космическое чувство: помочиться в источник антиматерии…

Хохотали, наверное, минуты две.

– Ладно, посмеялись и хватит, – Фолз вытер глаза.

– Вам, Ричард, повезло, что вы не вошли в зону действия Утилизатора, – уже серьезным тоном сказал Мазаев. – Предлагаю установить в помещения, расположенные рядом с Утилизатором, двери с цифровыми замками, чтобы ограничить доступ посторонних.

– Росселини, займитесь, пожалуйста, – сказал Адам.

– Сделаем, – отозвался техник.

– Теперь технические службы. Начнем с Николая.

– Электричество подается бесперебойно, восемь трансформаторов работают в рабочем режиме и подключено еще четыре вспомогательных, чтобы ток был даже в том случае, если основные трансформаторы, не приведи бог, полетят. Ночью, вы знаете, мы убедились, что система защиты работает нормально. Генераторы работали в нормальном режиме, автоматика успешно выдержала скачок напряжения, когда животное, ну …, вы понимаете. Установили ограждения вокруг Источника, дали ток по всему лагерю, установили прожекторы, провели свет в палаточный городок. Тянули все на живую нитку, как говорится, сегодня все установим, закрепим, подтянем. Будем проводить свет в лаборатории, мастерские. Отдельно я выделю людей, чтобы снабдить светом палатки. Госпиталь, кстати, мы подключили в первую очередь. У меня все.

– Спасибо. Техники?

– Мастерские развернули в подвалах, – сказал Росселини, потирая щеку, покрытую жесткой черной щетиной, – проводку сделали сами, таскаем станки, инструменты. Если будут какие поломки, уже сможем приступить к ремонту.

– Хорошо. Как вычислительный центр?

– Также, – пожал плечами Варшавский, – носим компьютеры, оборудование, устраиваемся потихоньку. Программа картографирования уже обработала вчерашние снимки, ждем новых. Карту я занесу вам через час, Адам, у нас, смешно, сказать, розеток не хватает, некуда принтер подключить.

– Простите, Дэвид, не успел я, – приподнялся со стула Верховин, но Варшавский тут же остановил его:

– Да не извиняйтесь, Николай, все и так понимают, что вы вчера сделали практически невозможное.

– Что скажет наука? – поинтересовался Адам.

– Я и мои ассистенты помогут коллеге Верховину непосредственно в Башне, – невозмутимо сказал Мазаев, – и я думаю, что весь технический персонал, способный квалифицированно работать в качестве электриков, должен помочь команде Николая. Хотя бы провести электричество в свои собственные лаборатории, как это сделал мистер Росселини и его техники.

– Зовите меня Бенни, профессор.

– Буду, если вы будете звать меня Борисом.

– Заметано, – помахал рукой со своего места Росселини.

– Значит, техотдел знает свои задачи на сегодня и последующие дни – наладить работу технических служб и помочь самим себе с энергоснабжением, – сказал Адам. – Жан, Майкл, Джозеф, как ваши подчиненные? Майкл?

– Батальон в полном порядке. Сегодня в шесть утра нас сменил батальон Ричардсона. Будем сегодня на разгрузке транспортов вместо батальона Дюморье, – ответил Майкл.

Голова у него немного побаливала после вечера проведенного у Сергеевых, но зато на душе было гораздо спокойнее и сердце уже не болело. А голова – это ерунда, побольше холодной воды снаружи и томатного сока внутрь – и все пройдет.

– Джозеф?

– Приняли посты, ведем наблюдение за периметром и оградой. Все в норме.

– Жан?

– Приняли посты у батальона Ричардсона. Работаем.

– Хочу сообщить военным об изменении планов охраны периметра. Так как включена защита, я решил поделить периметр на два сектора – северный и южный. Для охраны секторов хватит двух батальонов. Третий батальон в полном составе будет охранять гражданских, которые будут работать в лесу. Тебе, Майк, придется снова сменить Джозефа, как твои люди, смогут справиться без отдыха?

– Конечно, Эйд, парни в порядке. Мы дежурили повзводно, я лично проследил, чтобы каждый спал хотя бы по четыре часа – ответил Майкл.

– Вот и славно. Тебе, Джозеф, придется сегодня поработать в лесу. Ты уже знаешь, на что способны волки, наши люди имеют представление о возможных опасностях, так что прошу быть предельно внимательными и не рисковать жизнями солдат и особенно гражданских.

– Понял, Адам, – кивнул Ричардсон.

– Жан, объяви благодарность своим парням, они отлично поработали вчера на разгрузке и растяжке заграждений. Твоя задача обычная – охрана периметра.

– Понял, – спокойно ответил Дюморье.

– Ну, вот, всех напряг, – улыбнулся Адам, – а сам пойду спать.

Все рассмеялись и Адам сказал:

– Совещание закончено. Прошу остаться Джека Криди-младшего, Ченя Ли и Сергея Дубинина.

Когда комната совещаний опустела, Адам сказал Джеку Криди:

– У нас с тобой работа вчерашняя – съемка окрестностей. Запустим два дирижабля, так будет быстрее. Придется тебе меня научить, что к чему, Джек.

– Без проблем, – уверенно ответил младший Криди.

– Тогда давай наверх, готовь второй дирижабль, я подойду через пять минут.

– У нас с вами, господа, задача будет посложней, – улыбнулся Адам. – Так получилось, что вы оба – единственные официальные представители своих профессий в экспедиции. У нас полно солдат, электриков, механиков – словом, технарей, прикладных специалистов. У нас ни в ком нет недостатка – у нас есть даже повара и пекари, но вы у нас, простите за грубость, в единственном экземпляре, и это надо исправить. Вам, Чень, надо будет найти и привлечь к работе всех, кто имеет хотя бы отдаленное представление о химии, вам, Сергей, предстоит проделать то же самое, только в приложении к биологии и ботанике. Какие есть мысли по этому поводу?

– Мне бы пригодился Джек, – не раздумывая, сказал Чень Ли.

– Простите, Чень, – улыбнулся Адам, – он сейчас у нас что-то вроде министра авиации. Я не могу позволить ему разбрасываться до тех пор, пока у нас не будет подробных карт. Без карт – мы, как слепые котята, будем тыкаться мордами в острые углы и набивать шишку за шишкой. Вы же прекрасно это понимаете.

– В науке, Адам, – улыбнулся Чень, – каждый тянет одеяло на себя. У Джека есть способности, поэтому я сразу подумал о нем.

– И я тоже, – сказал Сергей, положив руки на стол перед собой, – жаль, что у нас нет хотя бы еще таких двух вундеркиндов, как Джек. Чень бы забрал одного себе, я бы забрал второго – и работали бы нормально.

– Хорошо, какие есть конкретные предложения, кроме фантастических? – усмехнулся Адам.

– Кроме фантастических остается только реклама, – предложил Сергей. – Сообщить по радио – «Мы ищем талантливых людей на никак не оплачиваемую работу. Требуются специалисты, способные отличить катионы от анионов»…

– «Или дельфиниум от дельфинов», – расхохотался Чень.

– Вот-вот, – Сергей протянул ему ладонь и Чень хлопнул по ней своей ладонью.

– Вы, я вижу, спелись, – заметил Адам.

– Общий труд плюс общность интересов, – сказал Сергей.

– Насчет моей химии, Адам, у меня есть идея. Я могу привлечь Седжа Вилсона. Он геолог. По идее, должен знать химию. Конрад Нильсен – тоже кандидат ко мне в лабораторию, он специалист по металлам, – следовательно, должен хорошо разбираться в неорганической химии.

– А мне тогда, по идее, путь лежит прямиком к врачам нашим и медсестрам. Хотя бы по анатомии они мне смогут помочь. Ветеринаров, у нас, к сожалению, профессиональных нет, но, думаю, вскрытие вчерашних трупов сейров их не очень затруднит. Еще я помню, что врачам читают лекции о лекарственных растениях, тоже плюс. Насколько я знаю, Владислав Сергеев, военный врач, значит, должен помнить, как проверять пробы грунта, воды и воздуха на болезнетворные бактерии, вирусы и прочую микрогадость.

– Еще одно пожелание на будущее: постарайтесь привлечь в свои лаборатории добровольцев помоложе, для обучения. В скором будущем, учеников придется брать всем, не только вам. Так что удачи, учителя…

* * *

…Через два дня прибыли гонцы, которых я послал к соседним племенам, и вернулись они с неутешительными новостями. Вожди всех племен отказали нам в нашей просьбе – прислать всех взрослых охотников, чтобы напасть на поселение людей. Отчасти я был этому рад: нити смертоносной железной паутины, опутавшие синими ослепительными молниями тело моего друга, все время стояли перед моими глазами. Было ясно, что мы не сможем проникнуть в людской «муравейник».

Гонцы спросили у меня:

– Где Кас?

Я не мог дать им ответ, мое горло сковало, будто льдом. Они поняли без слов и склонили головы.

Общий сбор был назначен у Лунного озера через три заката солнца…

* * *

В четыре часа ночи третьих суток после Высадки снайперы, работавшие в «инфра» (как сокращенно называли приборы ночного видения), застрелили двух волков, вышедших из леса. Первый упал в двух метрах возле ограждения. Снайпер, застреливший его, попал волку прямо в голову с расстояния семисот метров. Наблюдатели известили роту, стоявшую в охране и договорились оставить яркое освещение в том участке периметра, где лежит волк, а тело забрать утром. Солдаты охранения справедливо опасались, что на них могут напасть – от тела до леса было слишком близко. Каково же было удивление снайперов, когда из леса выпрыгнул еще один волк, крупнее предыдущего, с более темной шерстью. Они увидели, как волк захватил зубами шкуру убитого на шее и пытался оттащить тело в лес. Снайпер выстрелил, не раздумывая, и снова попал.

Таким образом, счет жертв со стороны волков продолжал увеличиваться, их ненависть – расти и жажда мести – крепнуть…

* * *

…Я допустил, чтобы Векс, один из пятерых гонцов, погиб. Мало того, в попытке уберечь хотя бы его тело, я позволил погибнуть Ургу, самому старшему из нас.

Я приказал всем своим, всем, кто уцелел после той страшной бойни, не показываться на глаза людям и не выходить на открытые места возле Пустоши. Наблюдать. Смотреть, как люди выходят из железного кокона «паутины», запоминать, сколько их, чем они занимаются. И больше ничего.

Векс был слишком молодым и нетерпеливым для охотника, он был хорошим загонщиком, он мог бегать быстрее многих в нашем племени, но у него была слишком горячая кровь.

Он отправился посмотреть на чужаков. Ему очень хотелось увидеть мертвые белые огни, он никогда не видел ничего подобного. Он был любопытен, он знал о моих запретах, поэтому он никому не сказал, куда идет. Векс дождался, когда я засну. Мне очень хотелось спать.

Мы услышали приглушенный раскат грома – такой звук издает оружие людей. Этот звук называется «выстрел». Мы вскочили на ноги. Сон пропал, как не бывало. Мы помчались на этот звук, криком смерти прозвучавшим в ночи. Мы увидели, безмолвными тенями прячась за деревьями, как лежит тело Векса в одном прыжке от спасительного леса. Его тело было ярко освещено тем самым белым светом, который он так хотел увидеть. Рядом с ним не было людей, мы даже не чувствовали их запах. Мы не видели ни одного чужака и я приказал Ургу вытащить Векса, хотя по запаху знал, что он уже мертв. Ург выскочил в этот проклятый, трижды проклятый свет, схватил Векса, – и тут снова прогремел выстрел. Ург упал на тело своего младшего друга и я увидел, как их кровь смешалась.

Я приказал всем отступить и мы оставили своих сородичей на произвол наших врагов…

Весь день я провел, наблюдая за тем, как громко гогочущие чужаки, с помощью железных зубьев, крючьев и когтей, валят деревья. Я устал от их ненавистного запаха, устал слышать, как визжит и стучит железо в их лапах, видеть, как падают на землю, роняя листву, деревья, стоявшие на своих местах еще с тех времен, как я помнил себя маленьким, пугливым сейром. Когда железо вгрызалось в жесткие тела деревьев, я видел, как сотрясаются ветви и дрожат листья, будто от порывов зимнего ветра. И мне было так больно… словно люди грызли и раскалывали мое тело. Никогда не думал, что так люблю деревья. Я и раньше знал, что деревья – наши друзья: они защищают тебя от дождя и снега, дают спасительную тень летом, укрывая в своей тени, помогают подкрадываться к добыче. Теперь же они стали нашими безмолвными соратниками, друзьями, которые никогда не предадут. Ныне они скрывают сейров от чужих злобных глаз, их жесткие тела принимают в себя комочки железа из оружия людей, предназначенные нам.

Эти комочки зовутся «пулями», это я узнал от того двуногого. Его странно звали – Майкл Докс.

Люди почти ничего не знали о нас. Разве можно назвать знанием страх за свою жизнь и ненависть к нам, потому что мы владеем землями, которые они, люди, хотят захватить? Они понимали, насколько мы сильны, поэтому убивали нас издалека. Они знали, как мы умеем воевать, поэтому ночью прятались за своей «паутиной». Они разбирались в вещах, неподвластных нам. С помощью своего оружия они видели в темноте. Они могли заметить нас за сотни прыжков взрослого сейра и с этого расстояния убить.

Я уже не мог заснуть, я лежал и пытался размышлять над тем, что же нам делать дальше.

«Ты должен спокойно обдумать все, что знаешь. Ты не должен принимать в расчет свои эмоции. Ты не должен чувствовать страх или ярость, эмоции мешают разумно мыслить. Порядок вещей, которые ты знаешь, и нить твоих мыслей подскажут тебе, как поступить», – вспомнил я голос наставника.

Я знал, что люди пришли сюда надолго. Они собирались жить здесь, строить свое логово в недрах Башни и вокруг нее. Они собираются отобрать у моего народа наши леса и наши земли… Нет, нет! Этот путь ни к чему не ведет.

Есть мы и есть они. У них имеется оружие, способное убивать нас на расстоянии. Значит, мы должны воевать с ними, так как мы воюем со всеми: подкарауливать их и нападать внезапно. При быстром нападении их оружие уже не будет таким же страшным. Они не собираются оставаться в кольце «паутины», им нужны еда, возможно, вода. И зачем-то им потребовались деревья. Значит, они выйдут наружу. Допустим, они будут выходить наружу каждый день и оставаться в лесу все больше и больше времени. Поначалу они, боясь нападения, будут настороже. Мы же не будем нападать сразу, в ярости и злобе, без надлежащих приготовлений. Мы вообще не нападем на них – какое-то время. Мы приучим их к мысли, что мы ушли и что лес безопасен. Потом мы соберем много охотников. Я сам буду говорить с вождями. Я смогу убедить, что мне надо много отважных и сильных воинов. Мы выберем такое время, когда в лесу окажется много чужаков, и мы внезапно атакуем их.

Тогда мы расплатимся с ними и заставим пролиться их кровь.

А что касается «паутины»…

Я вскочил и побежал к смертоносной ограде. У меня промелькнула одна мысль, почти незаметная, но важная, о которой я забыл. Забыл по той простой причине, что меня съедала ярость, когда я видел, как мучительно и страшно умирает мой друг. Спокойно, спокойно. Вспоминаю: Кас протягивает правую лапу к «паутине», молнии бьют его, он кричит, потом его зубы прокусывают язык, я вижу, как кровь мгновенно запекается, как будто опаленная пламенем. Кровь живая, значит, колдовские молнии убивают живое. Я вижу, как дымится шкура моего друга, слышу, как хрустят его кости.. Нет, нет! Не надо! Я вижу, как обгорает его шкура, но также я вижу, что сосновые иглы, приставшие к его шерсти, не горят. Иглы неживые, значит…

Я лежу возле «паутины» и весь дрожу от напряжения. Справа от меня лежат сухие ветви, которые я обломал с засохшего несколько лет назад дерева. Когтями я зацепляю ветку и что есть силы швыряю в сторону «паутины». Неудачно: ветка разворачивается в воздухе и падает, не долетев. Я повторяю попытку. Палка падает, упираясь обломанной вершиной прямо в железные нити. Не видно никаких искр, сухое дерево не сотрясается, не дрожит, не горит, как горел Кас. Я снова бросаю ветки на «паутину», одна за одной, все что есть, в каком-то исступлении. Смертельные нити спокойно и безразлично принимают мои дары. Мертвое не может убить мертвое. Значит, чтобы пробраться сквозь «паутину» нужно быть мертвым? Или нет?

Я с мрачным торжеством в душе осматриваю деревья, растущие вблизи «паутины». Наверное, не трудно будет найти одно, растущее так, как мне нужно…

* * *

Проходит неделя спокойной жизни. Жизнь техотдела в Башне налажена, электропроводка проведена во все лаборатории, во всех комнатах горит привычный белый свет люминесцентных ламп. Все уже научились работать с окнами Башни: оказалось, что возле каждого непрозрачного окна есть невидимый глазу голографический регулятор. В нужном месте на нужном расстоянии надо провести рукой – и окно станет прозрачным. Можно регулировать уровень освещенности в комнате, можно сделать так, чтобы комната проветривалась, по желанию, холодным или даже горячим воздухом – удобная система кондиционирования.

В вычислительном центре полным ходом идет картографирование, дирижабли успели налетать немало часов, сделаны миллионы снимков, которые нужно обработать. Варшавский со своими коллегами целыми днями устанавливает компьютеры во все лаборатории, поэтому у него вид не выспавшийся, но почему-то довольный. Может потому, что Дэвид часто думает о том, что работает за еду и крышу над головой, и от этой мысли, ему, одинокому холостяку, зарабатывавшему на Земле много тысяч в год, даже с вычетом налогов, становится смешно.

Смешно потому, что Дэвид вырос в небогатой семье. Он вспоминает, как он впервые увидел свой личный персональный компьютер. Тогда ему было четырнадцать лет. Его мать, Ванда, работавшая уборщицей в двух местах сразу, так гордилась своим умным, но плохо одетым сыном! Она гордилась им, когда учителя в школе говорили ей, какие блестящие способности у ее одаренного сына, и плакала тайком, потому что денег у них хватало только на оплату убогой квартирки, на еду, на учебу Дэвида и покупку самой дешевой одежды.

Ванда была простой женщиной из Польши, нелегально въехавшей в Штаты. Всех ее денег хватило на только то, чтобы купить фальшивое свидетельство о рождении на территории США, в которое ей вписали имя по ее выбору. Теперь вместо труднопроизносимой фамилии Кшесинская Ванда приобрела другую, она выбрала ее потому, что была родом из Варшавы. Ванда прекрасно понимала, что ее акцент выдаст ее и поэтому не рискнула взять истинно американскую фамилию – Смит, Джонс, Адамс. Она приехала в Америку на нелегальной волне эмиграции из-за разваливающегося на глазах «железного занавеса» в середине семидесятых. Америка казалась ей раем, красивой глянцевой картинкой из журналов, страной, свободной для всех. К сожалению, это оказалось не так. У себя дома она была молоденькой библиотекаршей, сиротой из приюта, попавшей по распределению в библиотечный техникум, способной с трудом перевести несколько строчек с английского на польский и совсем не способной говорить по-английски. В Америке она стала никем, неквалифицированной рабочей силой, без образования и знания языка.

Она навсегда распрощалась с уютными стенами библиотек и стала уборщицей. Ванда побоялась получать пособие по безработице: для этого нужно было слишком много документов, и она серьезно опасалась, что какой-нибудь ушлый чиновник заметит подделку. Поэтому ей пришлось работать уборщицей. Она не смогла устроиться официанткой, потому что требовалось знание блюд и нужно было быстро говорить. И поэтому ей предложили место посудомойки. С утра до вечера Ванда мыла тарелки, с вечера до полуночи убиралась в офисах, спала пять часов в день – и так каждый день, с утра все сначала.

Потом ей показалось, что удача улыбнулась ей: она забеременела от шеф-повара ресторана, в котором работала. Хотя повар был женатым человеком, он наивно полагала, что он разведется со своей женой и женится на ней, Ванде, и у нее будет свой собственный дом, свои дети, своя жизнь. Когда повар посмеялся над ней, она не расплакалась, нет, Ванда Варшавская-Кшесинская, давно выплакала все слезы, предназначенные для жалости к самой себе. Ванда Варшавская взяла повара за жирную складку на подбородке своими сильными пальцами. Да, Ванда была высокой сильной женщиной, пальцы которой превратились в жесткие рукавицы из-за ежедневного многочасового пребывания в холодной и горячей воде. Ее пальцы были крепче слесарных тисков – она перенесла несколько тонн тарелок, мисок и кастрюль и выкрутила миллион тонн воды из тряпок и щеток. Она перекрыла доступ кислорода в чужое тело и доходчиво объяснила этому телу, что она собирается сделать. Ванда пригрозила что пойдет к жене повара вместе со своей квартирной хозяйкой, неоднократно впускавшей повара в комнатку Ванды по ночам, и вместе с официальным заключением гинеколога, о том, что она, Ванда, беременна. Потом она дала телу повара подышать и предложила заплатить ей десять тысяч.

Ожившее тело повара ужасно пожалело о том, что проговорилось своей любовнице, что у него имеются некоторые сбережения в банке. Тело неоднократно пожалело о том, что один орган этого тела имел обыкновение вставать в явно неподходящее время, но было уже поздно.

Повар предложил Ванде оплатить аборт, но Ванда отказалась. Она не была примерной католичкой, ее не очень беспокоила мысль о том, что она живет в грехе с женатым мужчиной и все такое, но когда на первичном осмотре она увидела на экране аппарата ультразвукового обследования маленькую серебристую рыбку глубоко внутри себя, она захотела родить. Ее нельзя было остановить, ее не остановил бы никто, включая самого господа бога. Поэтому она получила свои деньги и переехала в другой город, не уволившись с работы и не оставив никому никаких сведений о том, куда же она уезжает.

В положенное время Ванда родила здорового мальчика и назвала его Дэвидом. Они жили бедно, но Ванда никогда не жалела о том, что осталась одна. Все, что она зарабатывала, она тратила на своего сына. Он был ее жизнью, она очень любила его, но никогда не показывала этого на людях. Она была спокойной уравновешенной женщиной, выполнявшей грязную работу, драившей чужие кабинеты и сортиры. Она честно зарабатывала свои деньги, чего нельзя было сказать о других.

Еще с первых классов школы Дэвид показал себя способным учеником. Он с легкостью решал математические задачи для старших классов. Одноклассники могли бы невзлюбить его, если бы не тот факт, что Дэвид не любил остальные предметы и получал по ним посредственные оценки. Больше всего страданий ему доставляла литература. Он не любил художественную литературу и стихи, ему нравились научно-популярные книги и журналы. Когда их класс впервые вошел в комнату, в которой были установлены компьютеры, Дэвид увидел невзрачные серые ящики, на которых стояли черно-белые мониторы, похожие на допотопные телевизоры – и влюбился на всю жизнь.

Компьютеры стали для него всем. Он не обращал внимания на подначки окружающих по поводу его потрепанной обуви и рваных джинсов. Кому какое дело? Он умел заставить пластмассовый ящик с электронной начинкой решать алгебраические задачи за несколько минут, чертить сложные графики на монохромных мониторах, от излучения которых дико болели глаза. Он заходил в класс, всовывал дискету в дисковод, нажимал пару клавиш – и компьютер начинал сходить с ума, не слушаться команд с клавиатуры, жужжать на разные лады. На крики преподавателя «Что ты наделал, Варшавский?!» Дэвид отвечал: «А слабо вам заставить его работать, не выключая питание?» Его вызывали к директору, а он доказывал, что их преподаватель ни черта не соображает в компьютерах и использует технику для сложения двухзначных чисел. Его отстраняли от занятий, грозились выгнать, но это было просто угрозы. Директор, неглупый человек, понимал: мальчишка с твердо сжатыми губами и носом картошкой разбирается в этих чертовых машинах куда лучше тех людей, которые эти чертовы машины разработали.

Через год о Дэвиде пошла слава. Говорили, что к нему обратился преподаватель математики с просьбой составить программу для расчета орбит искусственных спутников Земли, и Варшавский повторил один в один алгоритм, применявшийся в НАСА, сам не зная об этом. Говорили, что он способен заставить компьютер делать расчеты любой сложности, и что пасует он только тогда, когда школьным компьютерам не хватает, грубо говоря, мозгов и мощности для работы.

Ванда гордилась им. В тайне от сына она копила деньги ему на колледж, но зная, как нужен ему компьютер, она потратила все деньги на самую дорогую модель. В день его рождения Ванда привела сына в его комнату после того, как он вернулся из школы. На его столе стоял компьютер. Дэвид не смог дышать:

– Это же очень дорого, мама.

– Я потратила твои деньги на колледж, Дэви, – не удержалась и заплакала Ванда. – Тебе придется самому пробиться туда, заслужить стипендию или как это там называется. Ты ведь сможешь, Дэви?

Дэвид Варшавский вспоминает, как он расплакался вслед за мамой, которая ни разу за всю его жизнь не проронила ни слезинки, как прижался к ней и прошептал, на ощупь вытирая ее горячие слезы:

– Не волнуйся, мама. Я пробьюсь!

И он пробился. Но мать свою спасти не смог. Ванда Варшавская умерла во время уборки собственного дома на третий день после того, как ее сын, Дэвид, получил должность системного программиста с годовым окладом, превышающим всю оценочную стоимость их старого домика. Умерла совсем еще не старой женщиной от сердечного приступа…

* * *

Техники обнаружили сеть водопроводных труб и насосы, поднимающие воду на все уровни башни. Проблем с водой не возникало, проблема была в другом – во всей Башне не было ничего, даже отдаленно напоминающего туалет. Первую неделю, как это ни прискорбно слышать, всем пришлось пользоваться биотуалетами, но техники напряглись и смогли устроить канализацию в Башне. Им пришлось пробить сотни потолков, полов и стен, чтобы наладить хотя бы какое-нибудь подобие цивилизованных уборных. В палаточном городке было проще – яму поглубже вырыл – и довольно. Техники смогли наладить отвод и сброс нечистот, проведя трубы в помещение Утилизатора, исправно поглощающего все, что в него сбрасывали люди.

Всю неделю бывшие канадцы бригады Ферье валят лес. Им нравится эта работа. Им нравятся новые цепные пилы на аккумуляторах Верховина – эти пилы не хуже бензиновых, и также хищно вгрызаются в древесину. Канадцы – бывалые люди, к своему ремеслу привыкшие.

Казалось, какое тут требуется умение – подпилил дерево, рубанул пару раз топором и само упало. Черта с два! Попробуй, непривычный человек, подступись к дереву в три обхвата. Попробуй, подпили его так, чтобы полотно в сердцевине не завязло. Попробуй не сломать себе руку, когда пила начинает завывать в тугой древесине и норовит выпрыгнуть из надпила. Попробуй завалить дерево так, чтобы оно не то, чтобы просто рухнуло на стоящие рядом и застряло в их кроне или не завалилось на тебя также быстро, как слово «мама» произносится, а упало свободно, никого и ничего не задев. Попробуй одним ударом топора обрубить ветви в три пальца толщиной. Попробуй просто поработать топором хотя бы полчаса и не отрубить себе пальцы на ноге или всю ногу целиком.

Работают лесорубы. Ферье еще успевает добровольцев технике обучать:

– На себя тяни!

Или:

– Глубже, глубже! Да не так, мерд! Замах больше, петит! Вот так, хорошо, се бон, месье.

Обрушиваются на землю деревья. Кричат канадцы «поберегись» так зычно, что эхо по всему лесу раскатывается. Ходят среди канадцев байки про старика Пола Баньяна, лучшего лесоруба всех времен. В одной из баек рассказывается, как Поль Баньян, подрубив дерево, кричал «Берегись!» так громко и с такой силой, что помимо подрубленного дерева валилось еще три неподрубленных. Поэтому особенно крикливых они называют Полями и прибавляют собственное имя крикуна.

– Поберегись! – раздается.

– Берегись, это Поль-Франк, берегись! – надсаживаются насмешники.

Падает дерево, в стороны ветви разбрасывая, как падает ничком застреленный человек.

– Эй, Поль-Франк, почему только одно?

– Что-то маловато, Поль-Франк.

В ответ огрызаются крикуны, кто незлым тихим словом, кто громким, но всегда без злобы, а так, чтобы дыхание перевести.

Валятся деревья. Тут ведь не Земля, это там почти все леса повырубали ради бумаги туалетной. Это там люди без лесов вековечных задыхаются в духоте городской, в пыли, смоге и выхлопах автомобильных. Здесь – дыши сколько хочешь. Пьянит воздух. Растут тут деревья, такие же, как на Земле – странно, правда? Но растут ведь. Сосны высоченные, такие деревья с длинными прямыми, как стрела, стволами называют корабельным лесом. Из таких красавиц на Земле раньше еще мачты на парусники ставили. Растет лиственница, ели растут, вперемешку с дубовыми рощицами и одинокими дубами-великанами, растет ольха, падуб, кое-где тополя возносятся в небо серебряными телами. Растут деревья, к солнцу тянутся.

С тревогой прислушивается лес к звукам странным, дотоле незнакомым.

– Хэх, хэх!

Стук топоров, воют пилы, как свиньи под ножом острым мясника, как ветер в доме с привидениями. Слышится глухой шум ветвей и звук падающего тяжелого тела – еще одно дерево погибло.

Люди валят лес…

* * *

Подошло время сбора. Я пришел раньше всех и устало глядел на небо, отражающееся в озере, сидя у воды. Множество смертей не давало мне покоя, бесцельно пролитая убийцами кровь, казалось, кричала о мщении. Впервые в жизни я был близок к тому, чтобы потерять рассудок, поддавшись жажде мести. Мне приходилось сдерживать себя. Я провел три дня, наблюдая за людьми, и я очень устал. Я устал видеть их отвратительные морды. Я устал слышать их гортанную речь. Устал скрываться в тени и ждать.

Легкие тени моих братьев по крови скользили под лунным светом, острые белые зубы знакомо сверкали в темноте, желтые сверкающие глаза светились в полумраке теней. Собрались все – Касп, Лоро, Велор и Сайди – вожаки племен сейров севера. Они пришли сюда по моей просьбе. Мы сидели плечом к плечу у воды и никто не мог заговорить первым, все чувствовали непонятное смятение. Я начал первым и рассказал все, что мне удалось выяснить.

– Вас застали врасплох! – прорычал Лоро. – Как могло такое случиться?

– Мы никогда не убивали никого, помимо охоты, – Сайди подал голос, пригнув голову к земле.

– Но они убивают вас, как огонь пожирает траву, и, как лесной пожар, они не собираются останавливаться. Я спрашиваю: что делать нам? – угрюмо проворчал Велор, самый сильный и самый мудрый северный вожак.

– Надо драться.

– Мы слишком слабы.

– Что же ты молчишь, Белый? – спросил меня Сайди, увидев, что молчу.

– Я видел, как нас убивали ни за что, ни про что. Я видел, как наши дети горят в огне, а наши яссы падают на землю, становясь пеплом. Вкус этого пепла стоит у меня в горле…

– Чего же ты хочешь от нас? – спросил Велор.

Он мог позволить себе не торопиться. Все наши племена жили в согласии только потому, что давным-давно земля была поделена между племенами. Наши границы никогда не соприкасались с границами соседей. Земли хватало для всех, нам нечего было делить. Но все же мы были разобщены. Беда, касавшаяся одного племени, могла оставить другое племя безучастным к своей беде, но могла и сплотить два племени на время вражды с племенем чужаков, как это происходило во времена наших предков. Мы долго жили без войны, нам не с кем было воевать. Поэтому все связи между племенами ослабли, но не прервались. Все разногласия решались мирным путем. Мы не помнили, что один сейр когда-либо убил другого. Все знали: разумные существа не убивают себе подобных.

Кровь наших племен обновлялась и смешивалась во время праздника Весенних Ветров, проводящегося раз в несколько лет.

На пару дней племена собирались на землях одного из племен. Мы проводили время за совместной охотой и отдыхом. Молодые сейры, – самцы-валги и самки-яссы, – могли пообщаться, выбрать себе пару из другого племени, перейти в другое племя. Так в наше племя пришел когда-то мой отец. Мы, сейры, выбираем себе подруг раз и навсегда. Мы вместе охотимся, живем вместе, делим как радости, так и горе, мы старимся вместе и вместе умираем. По крайней мере, если доживаем вместе до старости. Я знаю много случаев, когда сейры, потерявшие своих партнеров, отказывались о пищи и воды и умирали вслед за своим избранником. Я знаю много подобных случаев, но бывают и исключения. Я, например, остался, когда погибли моя ясса, Лайра. Она скончалась в муках, пытаясь во второй раз разродиться нашими детьми.

– Мои дети, Лон и Чани, погибли там, когда люди впервые увидели нас, – говорю я и мои собеседники склоняют головы в знак скорби о моей потере. – Я говорю об этом впервые. Болью, поедает мое сердце и выжигает мою душу. Я говорю это вам, отцам, чьи дети продолжают жить, чьи дети видят небо каждый день. Я говорю это отцам, чьи дети уже сами стали отцами и матерями. Я, отец, потерявший своих детей, спрашиваю у вас: чем вы можете мне помочь?…

…Мы говорили недолго, но быстро пришли к общему согласию. Молодые охотники, не более чем по два десятка от каждого племени, войдут в мое племя и признают меня своим вождем. Я же начну с пришельцами безжалостную войну – на смерть.

Лоро, невзлюбивший меня по какой-то причине уже давно, сказал:

– Я понимаю твою утрату, но неужели ты будешь подвергать опасности сейров своего племени только из жажды мести? Ведь ты сам признаешь, что чужаки сильнее нас. Не лучше ли отступить и не терять жизни наших братьев? Неужели смерти твоих сородичей мало, чтобы убедить тебя сохранить жизни других сейров и не начинать войну?

Я хладнокровно ответил ему:

– Я знаю, что люди не остановятся. Рано или поздно, при нашей жизни, или при жизни наших детей, или детей наших детей, люди придут на твои земли, Лоро. Что тогда будешь делать ты? Что ты будешь делать, когда людей будет много, больше, чем их есть. Ты хочешь дать им время? Отступить, позволить делать все, что они хотят? Тогда не удивляйся, если увидишь перед собой смерть в виде двуногих с железом в руках. Я хочу остановить их раньше, чем они станут еще сильнее…

* * *

С каждым днем лесорубы Ферье вместе с бригадами добровольцев отхватывали от леса все большие куски. Механики из мастерских Росселини собрали маленький гусеничный трактор с приличной тяговой силой. С его помощью перетаскивали бревна с мест вырубки поближе к периметру.

Прошла еще одна неделя. Ни одного нападения на людей, работавших в лесу. Больше ни один волк не выходил к ограждениям и снайперы зря несли свою вахту. Ни днем, ни ночью не был убит ни один волк. Иногда наблюдатели видели волков с помощью термооптики, видели поодиночке или небольшими группами по двое или по трое; но волки быстро исчезали в лесу. К тому же они были вне досягаемости прицельного выстрела даже из крупнокалиберных снайперских винтовок.

Адам считал это еще одним проявлением расчетливости волков.

– Они наверняка поняли, что случай с Доксом больше не повторится, что им не удастся напасть на отдельного человека, даже в условиях засады в лесу.

Адам говорил, а Майкл его внимательно слушал. Они сидели на толстом куске брезента, брошенном в одном из окопов в ста метрах от ограды. Батальон Майкла вновь заступил на охрану северного сектора. Люди Ричардсона охраняли южный сектор, батальон Дюморье работал в лесу.

– Они увидели, как мы теперь охраняем людей. Солдаты стоят цепью на расстоянии метра друг от друга. Триста человек с оружием, гранатами, термооптикой, все наготове. Сзади шум, грохот, деревья падают, в общем, творится черт знает что.

– Вот-вот, из-за этого шума, они как раз могли бы подкрасться незаметно, – говорит Майкл.

– Ты не прав, звери боятся незнакомых шумов, – возразил Адам.

– Ты, наверное, забыл собственные слова. Еще в самом начале ты говорил, что это не просто звери. Давай с самого начала: они слышат грохот этих чертовых Гончих. Идут на вспышку и сейсмический толчок. Видят нас, мы видим их. Мы убиваем их, – Майкл прерывается на секунду и продолжает, – но они не хотели нападать на нас.

– Теперь ты тоже в этом уверен, – в тоне Адама больше уверенности, чем сомнения.

– Да, теперь я абсолютно уверен, что они не собирались воевать. Та волчица меня убедила. Так вот, – откашливается Фапгер, – мы убиваем их. Какая ответная реакция может быть у разумных существ?

– Гнев, ярость, желание отомстить.

– Это сначала. Если они настолько разумны, как ты говоришь, то, конечно, сначала они в ярости. Почему тогда они не нападают на нас сразу же?

– Потому что они узнали силу нашего оружия.

– Правильно. Их мало, они растерянны, не знают, что делать. Потом, в лесу, когда мы вышли туда в первый раз, их было там всего двое. Что они делают? Отводят нам глаза и похищают Докса. Вот это-то зачем? Ты сам говорил – они не знают наш язык, они ничего не знают о нас, кроме того, что мы способны убивать их. Тогда зачем второй волк тащит Докса сто метров в лес, затаскивает в заросли, чтобы их не было видно? Ведь он мог убить двоих или троих, мы бы не услышали – такой там стоял грохот.

– Да, этого я не могу понять.

– Вот и я не мог. Все думал над этим, думал, вертел так и эдак, пытался строить какие-то теории, а потом меня осенило.

– Как это, интересно? – усмехается Фолз.

– Будешь смеяться, Эйд, – я заткнусь, и сам будешь у Дубинина допытываться про волков.

– Ладно-ладно, не пугай, – говорит Адам, – ты же знаешь, я не серьезно. Просто давно не видел тебя, а сейчас время свободное появилось и захотелось немного посмеяться по старой привычке. Ты стал каким-то обидчивым, Майки, стареешь, что ли?

– Иди ты, Эйд, – добродушно ворчит Майкл. – С чего бы это у тебя свободное время появилось?

– Мы с Джеком-младшим уже закончили аэрофотосъемку. Дирижабли уже не могут забираться далеко – не хватает мощности радиосигнала для уверенной передачи изображений. Мы чуть не потеряли одну машину, но Джек молодец, справился с управлением.

– Хороший парень.

– Толковый. Так что ты там хотел сказать насчет…

– Я остановился на том, что не мог объяснить себе, зачем утащили парня в лес. Ведь явно не для того, чтобы съесть на досуге – слишком сложная комбинация для простой охоты. Если бы зверь хотел отомстить, то тело было бы больше изувечено. Мы нашли его с проломленной головой. Это явно было сделано одним ударом.

– Может, он почуял, как вы приближаетесь, ударил и убежал?

– Может быть, но тогда мы возвращаемся к тому, с чего начали: зачем волку вообще было утаскивать его?

– Да, загадка.

– Вот и нет, Эйд, – печально выдохнул Майкл, – никакая это не загадка, если подумать логически. Я поставил себя на их место. Подумал, чтобы я делал, если бы на меня, мою семью, моих людей напали неизвестные твари? Я подумал, что я бы вытащил одного из этих тварей и попытался бы узнать, кто они, чего хотят, чего добиваются.

– И опять мы упираемся в то, что уже говорилось, – раздраженно говорит Фолз. – Как волк мог узнать от Докса, кто мы и чего хотим? Провел спиритический сеанс? Влез в мозги?

– А что, если влез, Адам? Что, если он каким-то образом смог вытащить из парня нужную ему информацию?

– Ну, это уже бред.

– А ты предположи на минуту, что это правда, Эйд. Вспомни, Докс не знал или на тот момент не представлял себе опасность заграждений. Да наверняка волка это и не интересовало. Волк узнал самое главное – кто мы и зачем пришли. Вспомни, что было потом: волк погибает на проволоке. И все, как отрезало, никто из них больше на ограду не лез. Потом стреляют волка у ограды. Другой волк хочет вытащить и тоже погибает. Потом неделю мы никого не видим вообще. Насчет того случая с убийством сразу двоих у меня тоже есть кое-какие идеи. Во-первых, первый убитый волк был молодой. Дубинин сказал, что ему было всего года два-три, не больше. Может, ему просто было интересно посмотреть на поселок. Откуда им знать, что наши снайперы могут валить волков на расстоянии километра? Молодой выходит и получает пулю. Но смотри, Эйд, второй волк, постарше, выскочил из зарослей минуты три спустя. Значит, он прибежал на звук выстрела и увидел труп своего. Как бы поступили люди, нормальные солдаты, как ты и я? Ясное дело, постарались бы вытащить убитого. Второй выскакивает, пытается оттащить тело и его убивают наши.

– Некоторые животные тоже помогают своим сородичам.

– Эйд, ты преувеличиваешь. Тот, второй волк… он поступил, как поступают солдаты. Он не бросил своего.

– Ну, хорошо, я верю, что ты веришь в то, что эти животные – на самом деле не животные, а разумные существа, просто похожие на животных. Допустим, они способны узнавать информацию путем какого-то воздействия на сознание жертвы.

– Для этого им нужно находиться вблизи жертвы, – дополнил Майкл.

– Допустим. Они что-то узнают от Докса, но как они используют полученные сведения для своих целей?

– А тот факт, что они перестали выходить на открытую местность и не появляются вблизи ограды, разве не свидетельство того, что они знают больше, чем должны знать?

– А ты не думаешь, что они просто быстро учатся на своих ошибках? Они знают, что ограда смертельна – и не подходят к ней. Они поняли, что мы способны убивать на расстоянии – и поэтому не бродят открыто. Вот тебе и ответ.

– Они учатся слишком быстро.

– Ну, ты уперся, Майк. Ладно, они – разумные существа, почему же они оставили нас в покое на две недели? К твоему сведению: они не ушли далеко – камеры на дирижаблях периодически фиксируют их в лесу.

– Наши батальоны в лесу тоже видели их, не напрямую, конечно. А ответ на твой вопрос может тебе не понравиться – они что-то замышляют.

– Гениальная интуиция, мистер Холмс. «Что-то замышляют»… Супер!

– Заткнись, Эйд, – раздраженно проворчал Майкл. – Я тебя не узнаю – с самого начала твердишь, что они не просто звери, что они умные и хитрые, две недели назад ты чуть не плачешь над их трупами, а теперь ты думаешь, что они просто животные!

– Я просто делаю вид, что они животные, Майк, – Адам устало закрывает глаза ладонью, – все люди уверены, в том, что они просто хищники, людям, по большому счету, наплевать на то, что мы убиваем существ разумных. Они видят трупы, похожие на смесь огромных волков с огромными львами. Когти длиной с ладонь. И зубы, способные запросто разгрызть кирпич. И их не волнует, что эти звери могут думать и, наверняка, так же, как мы могут страдать, ненавидеть, любить.

– Зачем ты тогда притворяешься передо мной, старший?

– С ума схожу потихоньку, – через силу улыбается Адам. – А если серьезно, то мне с каждым днем все проще и проще считать их животными.

– Это еще почему?

– А ты что, не помнишь, как мы поступаем в том случае, когда нам приходится убивать? Мы считаем противника кем угодно, но только не нормальными людьми. Если видеть во враге, которого ты должен убить, чтобы не убили тебя, человека, равного тебе, то можно быстро сойти с ума. Поэтому мы представляем, что стреляем в …

– Зверей, – заканчивает Майкл.

– И здесь то же самое. Ничего не меняется, Майки. Какая разница, разумны они или нет, нам все равно придется убивать их, потому что они будут убивать нас.

– И все потому, что я открыл огонь.

– Нет, – в голосе Адама нет горечи, только грусть, – я думал об этом. Любой бы на твоем месте скомандовал стрелять, даже Ричард, будь он командиром. Даже я.

– Но это был я, Эйд.

– Какая разница, – Фолз перевернулся на спину и лег, заложив руки за спину.

Майкл молча сидел и смотрел на лес, но вряд ли что-нибудь видел: его глаза были широко открыты и смотрели в одну точку. Потом он моргнул, мотнул головой, как бы отгоняя назойливое насекомое и сказал:

– Они хотят напасть на нас, Эйд. Поэтому они оставили нас в покое. Чтобы мы расслабились. Они не оставят нас в покое. Только не после того, что мы с ними сделали…

В ночь шестнадцатого дня после Высадки огромное дерево, росшее на границе леса и Черной Пустоши, упало прямо на ограждения северного сектора. Две секции проволочного забора были раздавлены, но вся линия ограждений продолжала оставаться под напряжением – проволока профессора Нильсена выдержала массу двадцатитонного ствола. Сработала сигнализация, место повреждения было освещено прожекторами, солдаты батальона Майкла Фапгера бежали к месту пролома, сирены выли – в общем, все было, как должно быть по инструкции.

Дежурный электрик запросил по рации обстановку и, когда ему сказали, что на ограду упало дерево, он увидел, что нагрузка на сеть периметра существенно возросла. Он решил не отключать ток, подающийся на эту секцию до тех пор, пока к месту повреждения не прибудет аварийная команда.

Из-за громкого воя сирен в северном секторе никто, кроме поста охраны, расположенного за транспортами, в двадцати метрах от ограждения, не заметил, как еще одно дерево упало на ограду в южном секторе. Транспорты, оставленные Гончими почти на границе Пустоши были высотой семь метров, стояли они друг возле друга, как дома в жилых микрорайонах и закрывали ограждения южного сектора от палаточного городка, в котором жили гражданские колонисты. Участок периметра длиной около двухсот метров не просматривался никем, кроме часовых. Здесь было расположено два поста охранения, представлявших собой широкие капониры, окруженные земляной насыпью высотой около полуметра, к которым с двух сторон подходили окопы.

Защитная сетка была протянута на расстоянии двух-трех метров от границы леса, поэтому дерево высотой сорок метров, упавшее в южном секторе, почти достало своей пышной кроной до постов охранения. Завывания сирен сделали падение почти бесшумным. Нагрузка на сеть возросла в несколько раз, поэтому аварийное дополнительное освещение не было включено. Командир третьей роты батальона Дюморье, Кристофер Олбри, пытался доложить о падении дерева и возможной аварии, но не смог этого сделать – на всех диапазонах царил хаос: вызывали аварийную группу, дежурный электрик монотонно запрашивал у диспетчера параметры напряжения на северном участке, основной диапазон был забит разговорами солдат батальона Фапгера. Олбри, попытавшись несколько раз прорваться в эфир, раздраженно отложил микрофон и уже собирался послать одного из своих подчиненных к ближайшей подстанции, когда застыл в полном изумлении и ужасе.

Тут было чему удивляться – по стволу гигантского рухнувшего дерева, как по мосту через бурную горную реку, бесшумными и плавными длинными скачками неслись черные желтоглазые тени…

Первые волки уже взбегали на насыпь капониров, когда Кристофер Олбри приказал открыть огонь. С этой командой он запоздал, с соседнего капонира уже вовсю стреляли по волкам и промахивались в темноте. Олбри выхватил гранату, сорвал чеку и замахнулся, чтобы бросить гранату туда, откуда новые черные тени спрыгивали с дерева внутрь периметра. Сильное тело мощным рывком пролетело невысокий земляной вал и сбило Кристофера Олбри с ног. Мощные челюсти, отвратительно пахнущие протухшим мясом и кровью, легко прокусили правое плечо Кристофера Олбри, когти пронзили мягкие ткани живота и глубоко вошли в человеческое тело. Волк и человек упали на землю, пальцы руки, сжимавшие смертоносный кусок металла, начиненный взрывчаткой, бессильно разжались. Волк с рычанием покрепче сжал зубы. Кристофер Олбри еще успел почувствовать, как у него ломается правая ключица, и, когда волк рывком приподнял его, разрывая живот, успел подумать: «Быстрее бы все кончилось». Ему было очень больно. Волк трепал его, как фокстерьер трясет убитую мышь. Еще Кристофер Олбри успел услышать, как где-то рядом справа прозвучала короткая очередь из крупнокалиберного пулемета, только одна короткая очередь. И тут взорвалась граната…

Бой на сдвоенных постах южного сектора был коротким и жестким. Волки сумели войти в близкий контакт, стрелковое оружие оказалось бесполезным в стремительной и яростной рукопашной. Взрыв гранаты оставил мертвыми двух людей и трех волков, еще пятеро волков были застрелены, когда они бежали к постам.

Но когда звери спрыгнули в окопы и проникли внутрь открытых капониров, люди стали легкой добычей. Некоторые солдаты не могли стрелять, опасаясь попасть друг в друга, некоторые в панике стреляли в волков, но промахивались и попадали в своих товарищей.

В одном из капониров волки уподобились хорькам, сумевшим ночью пробраться в курятник. С легкостью призраков и скоростью падающего на жертву орла метались среди солдат, разбивали черепа, взмахами страшных когтей наносили ужасные рваные раны. Вонзив зубы в одну из жертв, волки перегрызали жизненно важные артерии, и оставляли раненых биться в агонии, чтобы напасть на следующего. Это была бойня, на этот раз устроенная не людьми.

Стрельбу в южном секторе, в первую очередь, услышали соседи – справа и слева от злополучного, «слепого», участка ограждений, были расположены посты батальона Дюморье. С двух сторон транспорты окружили солдаты из первой и третьей рот, два взвода, сформированные из гражданских, оставались в резерве. По команде Жана Дюморье, были выпущены осветительные ракеты и солдаты одновременно с двух сторон стали окружать сдвоенные посты, прозванные Двойкой. На них тут же напали волки, разделившиеся на две группы.

Волки пытались проникнуть в лагерь, обойдя транспорты с двух сторон, но напоролись на быстро отреагировавших на нападение солдат.

С левой стороны волки смогли рассечь строй и вклинились в толпу, щедро раздавая удары налево и направо. В них стреляли, попадая в спины разбегающихся товарищей. Было убито трое человек и ранено шестеро, прежде чем волков перебили прицельным огнем.

Справа волки наткнулись на шквальный огонь и отступили так же стремительно, как и появились.

Орали кругом много, но Дюморье и ротные командиры смогли заставить своих подчиненных прекратить панику. Они снова приказали наступать и люди успели занять посты Двойки раньше, чем последний волк успел покинуть лагерь. Еще двое волков были убиты, когда бежали из лагеря по упавшему дереву, а последний был застрелен снайпером у границы леса.

Волки ушли также стремительно, как и появились, оставив за собой два пролома в ограде, шестьдесят убитых солдат и лишь двадцать два своих трупа. Еще двенадцать человек были ранены, семеро тяжело, пятеро легко. Волки оставили за собой не только разрушения и смерть, они смогли поселить в людей страх, страх перед своей хитростью и жестокостью. Волки показали людям, как они могут убивать, и впервые смогли достойно отомстить за первую бойню – устроенную людьми. Об их силе и стремительности говорил тот факт, что из пятидесяти четырех человек, дежуривших на Двойке в ночь прорыва, в живых не осталось никого…

Был поднят батальон Ричардсона и, хотя все понимали, что волки сегодня больше не нападут, солдаты несли усиленное дежурство по всему периметру. Проломы в заграждения были освещены переносными прожекторами и аварийные бригады остаток ночи пилили поваленные деревья, чтобы восстановить целостность защитной сети. Нужно ли говорить, что до рассвета никто не сомкнул глаз…

* * *

…Мы смогли отомстить! Мы смогли попробовать их кровь на вкус! Мой план удался!

На языке их кровь отдавала привкусом металла. Но сегодня ночью даже этот мерзкий вкус не мог отбить у меня аппетит к охоте.

Как же это упоительно – снова почувствовать себя сильным! Как же хорошо снова чувствовать запах страха двуногих и знать, что причина этого страха – ты! Как приятно вонзить зубы в податливую теплую плоть, ощутить, как брызжет во все стороны кровь, как ломаются их хрупкие кости, когда обрушиваешься на них всем своим весом. Как приятно осознавать, что ты – снова охотник, а они – просто жертвы. Как приятно чувствовать мощь своих ударов, от которых их головы трескаются, как лесные орехи в зубах у белок!

Я убивал, да, я – убийца! Я убивал с наслаждением, я убивал своих врагов, я убивал бы их тысячу раз и буду убивать до тех пор, пока в моих жилах течет кровь. Каждый раз, когда я смотрел в их широко распахнутые от боли глаза, каждый раз, когда я чувствовал, когда дыхание затихало в их груди, с каждым ударом, с каждым рывком челюстей, я снова и снова видел, как падают на землю мои дети, и во мне не было ни капли жалости к чужакам, разорвавшим мой мир грохотом железа.

Мне хотелось крикнуть в их побелевшие от ужаса лица, в эти умирающие глаза, в эти беспомощно поднятые кверху руки, крикнуть во всю мощь своих легких, крикнуть так, чтобы мой крик услышали все, живые и мертвые:

– Моя дочь носила в чреве моего внука! Вы слышите, вы, пожиратели падали, навозные жуки, моя дочь могла стать матерью, если бы не вы!

Но я молчал. Они все равно бы не поняли. Они считают, что мы не способны говорить. Они не заслуживают объяснений. Они имеют только одно право – упасть замертво от моей руки…

* * *

У Адама не поворачивался язык назвать этот кошмар сюрпризом. Просто когда он услышал вой сирен, а потом крики, стрельбу и взрывы, у него заледенели руки и сердце замерло на миг, а потом забилось с удвоенной силой. У него не было никаких мыслей, когда он лихорадочно пытался завязать онемевшими пальцами шнурки высоких десантных ботинок. Только в голове билась, как попавший в сети мотылек, идиотская фраза: «А вот и сюрприз!»

Он не помнил, кто, когда и где произнес эти слова, было ли это в каком-нибудь фильме или же это был образ из книги. Он просто видел лицо рыжего клоуна, на лице которого была нарисована ярко-красной краской идиотская ухмылка до ушей. Эта голова выпрыгивала из черной шляпы, из которой фокусники достают белых кроликов, и истошно орала, обнажив зубы, покрытые налетом красной помады, похожей на кровь: «А вот и сюрприз»!

– А вот и сюрприз! А вот и сюрприз! – повторял себе под нос Адам, едва ли сознавая, что он говорит.

Когда он выбежал из башни все уже было кончено. Встречный ночной бой не был затяжным и длился около десяти минут, может быть, даже меньше. Адам знал, что время – субъективная вещь, особенно в бою. Однажды он и его группа в джунглях наткнулись на группу местных военных, состоящих на службе у наркокартелей. Завязался встречный бой, они успели отойти, не потеряв никого из своих и тогда Фолз впервые был поражен тем, как остановилось для него время.

Он падал на землю, казалось, целую вечность, срывая гранату с пояса. Он бросает гранату вперед, в светлые пятна защитного цвета и видит отрывочные вспышки света на фоне этих пятен. Он прицеливается, прицел кажется огромной горой, винтовка сотрясается в его руках, и ему кажется, она стреляет слишком медленно, примерно раз в десять секунд. Фолз заворожено смотрит, как медленно вырастает земляной черный столб от разрыва его гранаты, брошенной несколько лет назад. Он стреляет, магазин быстро пустеет, и он слышит сухой щелчок затвора длящийся несколько секунд. Он перезаряжает винтовку так медленно, как будто находится под водой. Он видит, как кричащие в панике солдаты исчезают в зарослях, провожаемые очередями. Ричард, упавший рядом, осторожно прикасается к его плечу, и время возвращается.

По часам Адама прошло тогда сорок пять секунд.

Сейчас все опять как на глубине пяти метров. Платформа падает вниз бесконечно, он закрывает глаза и сжимает зубами костяшки пальцев на руках.

Время возвращается. Адам выбегает из башни вместе с толпой ученых. Он видит низкую фигуру Мазаева в белой пижаме. Профессор весьма профессионально сжимает в руках автомат, на ногах, вопреки ожиданиям, короткие сапоги. Губы крепко сжаты, глаза за толстыми стеклами очков упрямо смотрят прямо перед собой.

– Что случилось, Адам?

– Не имею понятия, что-то в южном секторе.

– Да-да, я тоже слышал.

Проходы к транспортам перекрыты отрядом фермеров. На второй день после высадки Криди-старший, единственный полномочный делегат от гражданского населения, которому полностью и безоговорочно доверяли все, предложил создать небольшой отряд из добровольцев, чтобы помогать солдатам охранять лагерь. Многие гражданские колонисты возражали против этого, мол, «а зачем тогда солдаты»? Но Криди настоял на создании отряда, выполнявшего функции полиции.

Мало кто понимал, зачем это нужно, но военные согласились с тем, чтобы отряд охранял палаточный городок – солдатам и так было много работы. Добровольцев мгновенно назвали приставами. Некоторые смеялись над тем, что они не спят ночи, обходя палаточный городок попарно. Но теперь отряд Криди оказался весьма кстати.

Приставы оградили участок с транспортами и не пропускали гражданских, только военных. Это было разумно, потому что возле транспортов уже столпилась толпа как попало одетых людей, некоторые еще толком не проснувшиеся мужчины потрясали в воздухе винтовками и Адам искренне надеялся, что хотя бы часть этих стволов находится на предохранителях.

– Мы хотим знать, что происходит, Криди! – истошно вопила группа женщин во главе с Маргарет Аттертон, пожилой матерью двух взрослых уже мужчин, братьев Аттертон, весьма вздорной и крикливой особой.

В руках у Мамаши Аттертон был внушительно выглядевший кольт сорок пятого калибра и она размахивала им перед носом взбешенного Джека Криди, как пьяный ковбой из вестерна:

– Ты чего это, Криди, а? – орала Мамаша, быстро вошедшая в актерский раж. – Мы все тут свободные люди и я хочу знать, что там происходит и почему вы будите честных людей посреди ночи?!

– Тебе там нечего делать, Маргарет! – кричал на нее Криди. – Там солдаты без тебя разберутся!

– Да плевала я на твоих солдат! Взрывают что попало, стреляют посреди ночи – сумасшедший дом какой-то!

– Это точно сумасшедший дом, Маргарет, ведь ты сюда приперлась! – орал в конец взбешенный Криди.

– В чем дело, миссис Аттертон? – спокойно спросил Фолз, становясь рядом с Джеком Криди.

– Ага, вот и главный, – довольно подбоченилась Мамаша, – дело вот в чем, мистер Фолз: я хочу знать, что происходит там, – она ткнула револьвером в сторону темных глыб транспортов, за которыми ярко горел свет.

– Зачем, позвольте узнать? – вежливо поинтересовался Адам.

– Позволю, – ухмыльнулась Мамаша. – Я думаю, что вы там что-то затеваете и я хочу знать, что.

– Да ты…, – не сдержался Криди, но Адам сжал руками его плечо:

– Хорошо, миссис Аттертон, вы можете пойти посмотреть. Кто-нибудь еще хочет посмотреть? – спросил Адам у толпы притихших женщин, которые начинали понимать, что они не понимают, зачем они оказались здесь, побежав за истошно вопящей Маргарет Аттертон. Мужчинам стало стыдно, что они пошли на поводу у своих жен.

Кроме Мамаши, желающих не оказалось, и Адам приказал пропустить ее сквозь оцепление.

Мамаша Аттертон гордо прошла мимо расступившихся нахмуренных фермеров и быстрым шагом направилась к посту Двойки. Назад она возвращалась уже не таким гордо, ее шатало из стороны в сторону, она где-то выронила свой револьвер, больше похожий на пушку, и прижимала руки ко рту. Было видно, что миссис Аттертон по дороге обратно успела распрощаться со своим ужином, причем весьма обильным, судя по темным пятнам на темно-синем домашнем халате.

– Ну, что там, Маргарет? – ехидно поинтересовался Джек Криди.

Она посмотрела на него выпученными, как у рака, глазами и надломленным глухим голосом проговорила:

– Там – смерть.

Женщины обступили ее и Маргарет Аттертон дала им себя увести.

– Расходитесь, люди, вам здесь нечего делать, – мягко сказал Джек Криди и все послушались его: толпа редела на глазах.

Скоро рядом с транспортами не осталось никого постороннего. Джек Криди осмотрел строй своих добровольцев:

– Хорошая работа, ребята.

«Ребята» ответили недружно:

– Да, ладно, Джек. Скажешь тоже.

– Теперь у нас точно нормальный город, – сказал Джек, повернувшись к Адаму.

– В каком смысле, Джек?

– В том смысле, что у нас есть все, что нужно для города – мэр, управа, полиция, солдаты, в общем, есть все. Даже своя собственная городская сумасшедшая.

– Я бы посмеялся с тобой, Джек, если бы это не было так грустно, – ответил Адам и посмотрел на стоящего рядом Мазаева и группку ученых:

– Вы точно хотите идти туда?

– По правде говоря, не очень, – ответил Мазаев, – но я чувствую, что должен.

Чень Ли, Сергей Дубинин, Дэвид Варшавский и двое его помощников – Эдди Лейтер и Мозес Лиер поддержали профессора – вперед выступил Варшавский:

– Да, Адам, мы должны.

– Эх, – выдохнул Фолз, – не будет из этого ничего хорошего.

Еще на подходе к Двойке они увидели четыре волчьих трупа, трое лежали головами в сторону лагеря, один – в сторону леса. Поодаль – еще два. Адам заметил валяющийся на земле револьвер, которым еще недавно размахивала Аттертон и подобрал его.

В капонирах Двойки солдаты переносили своих мертвых товарищей, складывая израненные тела на брезентовое полотнище на земле. Места не хватало и кто-то громко крикнул:

– Нужен брезент!

Адам подошел вплотную к дереву, с легкостью перечеркнувшему тонкую линию ограды. Он рассматривал дерево, не приближаясь к ограждению, когда к нему подошел Ким Ли:

– По нему они и пробрались внутрь.

– Я понял, Ким, – Адам указал на тело волка, повисшее на проволоке.

– Мы отключили участок на двести метров вокруг, питание на составные части секторов идет отдельно, ты же помнишь схему.

– Помню, – уныло согласился Фолз. – Пойдем, посмотрим.

Они медленно шли вдоль ломаной линии окопов, обходя солдат, бережно поднимающих на руках тела, темные от пролитой крови. Страшное было зрелище – пули и осколки не оставляют таких ран. В первом капонире была воронка от взрыва, повсюду были разбросаны частицы плоти и клочья одежды. Ствол пулемета был задран в небо, пулемет был сбит с сошек, патронные ленты в беспорядке валялись вокруг.

У пулемета лежал труп сейра, его туловище было иссечено осколками.

Во втором капонире оказалось еще ужаснее. Тела валялись в беспорядке, как будто были разбросаны в стороны взрывом. Тела были страшно изуродованы, исчерканы черными кривыми линиями волчьих когтей. Майкл отметил, как мало стреляных гильз, – и спросил у Кима:

– Воронка только одна?

– Да, у нас за спиной.

– Они не успели.

– Да, все произошло слишком быстро.

– Где Жан?

– В госпитале, сказал, что будет ждать, пока Сергеев будет сшивать тяжело раненных.

– Сколько раненых?

– Двенадцать, семеро тяжело, трое очень тяжело – страшные раны в живот, вряд ли они дотянут до утра.

– Убитые?

– Шестьдесят. Все, кто был в карауле, плюс шестеро прибежавших на помощь.

– Как все было, уже понятно? Я все пропустил, ночевал в Башне.

– Сейчас расскажу, только Майкл просил уточнить кое-что. Пойдем.

Ким с легкостью взобрался на ствол дерева, в обхвате не меньше полутора метров. Адам последовал его примеру и они перешли границу периметра по этому коварному «мосту». Перед тем, как спрыгнуть с дерева, Адам с болью отметил, как близко к кромке леса расположена ограда. Ким вошел в густые густы, сломанные под весом упавшего дерева, и оттуда донесся его голос:

– Адам, посвети мне.

Фолз снял с пояса мощный фонарь – один из предметов стандартной экипировки любого колониста, и конус белого света пронзил темноту.

– Ближе подойди.

Адам продрался сквозь густую мешанину тонких, туго сцепленных между собой, веточек и увидел вывороченные из земли колоссальные корни, облепленные мокрой землей.

– Черт, Майкл, как в воду глядел, – раздался голос Кима и через секунду он показался в свете фонаря.

– Они завалили дерево? – тупо спросил Адам. – Но как?

– С твоей стороны глубокая яма. С моей стороны я видел на дереве следы когтей, примерно на уровне полуметра. Я думаю, что они подкапывали корни до тех пор, пока дерево не было готово упасть, а потом, они навалились на дерево с нужной стороны – и все, бабах.

– И их никто не заметил из-за кустов, – пробормотал Адам себе под нос, но Ким услышал его:

– Ага, за этими кустами они были как за занавесом театра.

– А как же наша термооптика?

– Не знаю, Адам, может наши проморгали, а может, они придумали что-нибудь.

– Ты говоришь о них, как о равных, – заметил Фолз.

– А разве это не так?…

Они стояли у капониров Двойки, уже освобожденных от тел убитых. Теперь солдаты носили трупы сейров в лабораторию Дубинина, про себя проклиная приказ Адама, чтобы каждый волчий труп был бережно сохранен.

– Значит, они подрыли два дерева, – говорил Ким, – одно завалили для отвода глаз.

– Там, – показал пальцем в сторону северного сектора Майкл, – то же самое: дерево, окруженное густыми зарослями, подрыто со стороны периметра.

– Они роняют дерево на севере, слышат сирены, крики, шум, и тут же валят второе дерево. Место выбрано идеально – эти гребаные транспорты закрывают обзор, как ширмой. Перебегают по дереву сюда и…, – Ким умолкает – дальше и так все понятно.

– Хорошо, что Жан успел подтянуться слева и справа, – говорит Адам, – я даже и думать не хочу, что было бы, если бы они пробрались к палаткам.

– Там была бы бойня, Эйд, – ворчит Майкл устало, – мы бы не смогли стрелять из тяжелого калибра, волки бы здорово порезвились там, прежде чем их смогли бы прицельно завалить.

– Еще они на удивление быстро успели отойти, когда увидели, что их не пропустят дальше.

– Они не сумасшедшие, Ким, они увидели, что на них напирают люди Дюморье, и слиняли.

– Я сейчас скажу кощунственную вещь, ребята, но я должен ее сказать. Хорошо, что Жан успел подойти вовремя, когда наши на Двойке были уже мертвы.

– Что ты такое говоришь, Адам? – вскричал Ким.

– Он говорит правду, Ким, не кипятись, – встал перед ним Майкл. – Лично я тоже рад, что Жан не взял грех на душу.

– Да о чем вы, мать вашу так?!

– Представь, что Жану пришлось бы отдавать приказ стрелять по Двойке, когда тут еще шел бой, – тихо сказал Адам. – Представь себе: наши видят, как волки рвут пацанов на Двойке, и что остается Жану?

– Убивать и своих, и чужих, – скрипя зубами, отвечает Ким.

– Или еще хуже – ждать, пока волки закончат, – говорит Майкл.

– Да, – со свистом выдыхает Ким, – дерьмо.

– Забыли, мужики, – тихо говорит Адам, переводя взгляд с Кима на Майкла и обратно. – Я просто не мог не сказать.

– Да понятно, старший, не извиняйся.

Мазаев осторожно прикасается к плечу Фолза:

– Мне очень жаль, Адам. Господи, они же все такие молодые!

– Смерть не смотрит на возраст, профессор, – говорит Майкл.

– Я должен что-то сделать по этому поводу, я должен что-то предпринять. Должен помочь, – тихо говорит Мазаев, глядя на тела, сложенные в тесный ряд на брезенте.

Его глаза за толстыми стеклами очков предательски блестят.

К ним подходит Сергей Дубинин. Он бледен, но держится спокойно. Сергей аккуратно берет профессора под локоть:

– Пойдемте, профессор. Если мы хотим помочь, нам нужно работать. А чтобы нормально работать, необходимо хотя бы немного поспать, хотя я и сам понимаю, какой сейчас к чертям сон.

– Да-да, – потерянно бормочет Мазаев, снимая очки и вытирая глаза ладонью.

– Черт, – ворчит он своим обычным тоном, от которого присутствующие чувствуют себя чуть-чуть уверенней, – чего это я, старый дурак, рассиропился. Все правильно говорите, Сережа, – он поворачивается к Дубинину, – мы – ученые, мы должны работать. Нам требуется сделать что-то, чтобы не допустить этот ужас еще раз.

– Мы и делаем, профессор, – спокойно говорит Дубинин, – вы уже давно помогаете людям, разработанные вами энергозаборники, подключенные к Источнику в Башне, дают людям энергию. Вы собрали прекрасную команду одаренных ученых, ваши идеи помогают нам всем выжить. Разве этого недостаточно?

– Этого недостаточно, – упрямо смотрит на него Мазаев.

– Тогда мы придумаем что-нибудь еще, – пожимает плечами Дубинин, – мы же ученые.

Мазаев едва заметно улыбается, потом обращается к Адаму:

– Вот за что я люблю молодежь. «Придумаем что-нибудь» – разве это не прекрасно? Ладно, Адам, мы пойдем, наше поле боя – лаборатория.

– Конечно, Борис Сергеевич, – Адам пожимает его руку и ученые уходят.

Впереди идет Мазаев, гордо подняв голову, его губы шепчут что-то себе, глаза смотрят прямо перед собой. Профессор приступил к работе…

Начинается новый день – всходит солнце…