Когда стало очевидно, что машина едет к Новому Арбату, Верман вжался в угол и, кажется, даже пискнул от ужаса. Дымов бросил на него насмешливый взгляд. «А чего ты ожидал, голубчик? Что тебя любезно подвезут до твоего салона? Нет уж, напортачил – так будешь лично отвечать перед Хрящевским! Не на мне одном ему срываться, пускай и тебе достанется».

Валентин Петрович позвонил боссу, как только они отъехали от банка. Две машины сопровождения летели впереди и сзади, и теперь-то было совершенно ясно, что операция завершилась успешно.

– Николай Павлович, груз у меня, – отрапортовал Дымов, довольно похлопывая себя по животу. – Едем! Все прошло нормально, Верман со мной.

– Тащи его сюда, сволочь обрезанную, – приказал Хрящ. – Как он в банке себя вел?

– Да вроде без эксцессов, – Дымов покосился на съежившегося ювелира.

Всю дорогу тот молчал, но когда «ауди» подъехала к серому офису Хрящевского, Верман бессознательно вцепился в ручку дверцы. В подземном гараже шум улиц стих, и в машине стало отчетливо слышно его тяжелое прерывистое дыхание.

«Как улитку придется его выковыривать, – озабоченно подумал Дымов. – Чего доброго, обгадится с перепугу, вонючка…»

Он с отвращением зыркнул на Вермана, и тут его осенила новая мысль. «Полбеды – обгадится, как бы не помер!»

Дымов отлично умел орать, угрожать, втаптывать в грязь чужое достоинство и издеваться. Успокаивать и утешать – гораздо хуже.

– Слушай, Верман! Хрящ хочет поговорить с тобой о Генрихе Краузе, – неуклюже соврал он. – Выложишь все по-быстрому – и отправишься на встречу со своим Дворкиным.

Фраза про встречу с Дворкиным отчего-то возымела ровно противоположный эффект: Верман уставился на Валентина Петровича с ужасом, беззвучно шевеля губами.

– От черт! – выругался Дымов, сообразив, что ювелир понял его превратно. – Да жив твой Дворкин, жив! Везут его к тебе в целости и сохранности.

Насчет «везут» Валентин Петрович, положим, соврал. Ему было отлично известно, что Сему Дворкина по-прежнему держат в подмосковном коттедже. А если быть точным, то не в самом коттедже, а в подвале. В последнее время небольшой поселок разросся, и, хотя дом окружал двухметровый забор, Дымов решил подстраховаться. Мало ли, что взбредет в голову пленнику – вдруг начнет орать или подавать знаки «Sos» в окно! А людишки нынче пошли бестактные, любопытные, готовые сунуть нос не в свое дело. Зачем рисковать? Пусть орет в подвале, там его точно никто не услышит.

Но Верман об этом не знал и немного приободрился. «Должно быть, сперва испугался, что его на расстрел ведут, – усмехнулся Дымов, но тут же помрачнел. – Хотя с Хряща станется, честное слово…»

У входа в кабинет Хрящевского ювелир вдруг встал как вкопанный.

– Э-э, ты чего, – прикрикнул Дымов. – Давай!

Он подтолкнул несчастного внутрь. Из малинового кресла навстречу им поднялся хозяин кабинета.

Хрящевский широко улыбался. От этой улыбки Моня скакнул назад, как перепуганная лошадь, но уперся в Дымова.

– Заходи, заходи! – дружелюбно пригласил Николай. – Что глаза прячешь? Хотел кинуть Колю, а? Хотел, хотел! – он удовлетворенно засмеялся. – Думал, ты самый хитрый. Думал, сука, а?

Хрящевский занес над Верманом растопыренную пятерню.

Моня вжал голову в плечи и зажмурился, ожидая удара. Но Хрящ не ударил: он влепил пятерню в лоб Моне и с силой толкнул его. Верман быстро-быстро попятился назад, смешно перебирая ножками и взмахивая руками, чтобы не свалиться на спину.

Дымов расхохотался – до того нелепо выглядел ювелир. Ну точь-в-точь жук, который боится, что шмякнется и больше не встанет. Так и будет лежать, дрыгая лапками, до тех пор, пока не переедет велосипед или не раздавит тяжелая подошва. Хрусть – и нету Вермана! То есть жука.

– А я ведь, Моня, хотел посмотреть в твои бесстыжие глаза, – приговаривал Хрящевский, кругами ходя вокруг ювелира. – Спросить, есть у тебя совесть? Теперь вижу, что нету. Дымов, скажи, как после такого верить людям?

Валентин Петрович был уверен, что Хрящевский будет измываться над ювелиром до последнего. Но босс обошелся с Верманом нежно: всего лишь сгреб его за грудки, подтащил к себе и внушительно сказал:

– Завтра же отвезешь мои бриллианты Купцову. Ты уже неделю как вернулся, ни к чему тебе у себя его товар держать. А про амстердамский аукцион забудь, нечего там делать. Все ясно?

Моня часто закивал.

Хрящевский стряхнул его на пол и кивнул Дымову:

– Пускай проводят его. Он здесь больше не нужен.

Верман выскочил из кабинета с проворством кролика. «Радуется, что легко отделался!» – подумал Дымов и спросил у шефа:

– Николай Павлович, с этим что делать, с Дворкиным?

– Да отпустить и все. Зачем он нам?

– Может, подержать его, пока Верман не передаст бриллианты? – предложил Дымов. – Чтобы больше осечек не было. А то мало ли…

Но Хрящевский не оценил его идею.

– Да куда Верман денется, с подводной-то лодки? Купцов своими руками вытряхнет его из шкуры, если Верман не принесет ему заказ. А если его напарника оставить у нас, то еще неизвестно, не съедет ли наш Моня крышей и не решит ли воевать до победного. Нам ведь лишние проблемы тоже не нужны, так?

Дымов согласился, что именно так.

– Ну и все. Позвони ребяткам, чтобы освободили еврейчика. Да предупреди, чтобы не били – нам они оба пока нужны живыми! Я сегодня как взглянул на Вермана, сразу подумал, что он, того гляди, сыграет в ящик.

Теперь Валентину Петровичу стала ясна причина удивительной снисходительности Хрящевского. Точно так же, как и он сам, босс испугался, что доведет трусливого ювелира до инсульта.

– Черт с ним, с Верманом, – заторопился Хрящевский. – «Француз» у тебя?

Глаза его жадно блеснули, когда Дымов осторожно достал из кармана коробочку. Валентин Петрович собирался торжественно объявить название камня, но Хрящ не дал ему этого сделать: он выхватил коробочку из его рук и одним щелчком откинул крышку.

Оба так и впились глазами в камень.

Но на этот раз чуда не случилось. В бордово-золотом кабинете бриллиант отчего-то не захотел проявлять своих свойств. В тусклом хранилище он был единственным ярким пятном, как всплеск моря, а здесь потерялся на фоне портьер, часов, бюстов… Бриллиант как бриллиант, разве что необычного цвета и довольно крупный. Но ничего исключительного.

– Надо его в другое место, – посетовал Дымов. – Чтобы засверкал во всю мощь!

Хрящевский взял «Француза» и посмотрел через него на свет.

– Точно, голубой! Неплохой камешек, что говорить…

– Не хотите себе его оставить, а, Николай Павлович? – осторожно предложил Дымов.

Николай оторвался от камня и в изумлении воззрился на него.

– Я что, идиот?! Если у меня покупатель сидит под боком, спит и видит, как заполучить этот камушек в свою коллекцию! Думаешь, я десятку не выжму из Краузе? Выжму, не сомневайся! А то и побольше!

– Полагаете, одиннадцать миллионов даст? – усомнился Валентин Петрович.

– Даст все двенадцать! – захохотал Хрящевский. – Куда он денется!

Он радостно хлопнул помощника по плечу, и Дымов охнул.

– Ну и рука у вас, Николай Павлович, – поморщился он, потирая плечо. – Как вы думаете, может, его в оправу, а? Чтобы смотрелся в историческом обрамлении?

Но Хрящевский снова поднял бриллиант и смотрел на него, не отрываясь. Казалось, он не слышал помощника.

«Неужели проняло?» – подумал Дымов.

Хрящ обернулся к нему. Но на лице его не было и следа восторга, который испытал сам Дымов, увидев «Голубого Француза».

– Слушай, Валя, а ты уверен, что это не подделка?

У шефа безопасности отвисла челюсть. Он ни на секунду не усомнился в том, что бриллиант настоящий.

– Да вы что, Николай Павлович, – выдавил он наконец. – Вы посмотрите на него! Невооруженным глазом же видно…

– Мне ничего не видно, – отрезал Хрящ, – а тебе и подавно не может быть. Давно ли ты в минералах начал разбираться?

– Неужели вы думаете, что немец решил восемь кислых отвалить за фальшивку?! – нашелся Дымов. – Он, конечно, чудак, но не настолько же!

Хрящевский бережно положил бриллиант на место и в задумчивости провел ладонями по зализанным волосам от лба и назад.

– Чудак, но не настолько же, – медленно повторил он за помощником. – Это ты верно сказал, Валя. Немец камень проверил, не мог не проверить!

Валентин перевел озадаченный взгляд с шефа на бриллиант и обратно.

– Тогда в чем дело, я не пойму, Николай Павлович?

– А ты уверен, что брильянтик тебе не подменили? Например, Верман положил в ячейку фальшивку? Или в хранилище лежал один камень, а Верман подсунул тебе другой! А? Может такое быть?

Дымов слегка побледнел. Он торопливо прокрутил в памяти все, что случилось в банке, и облегченно выдохнул:

– Нет, Николай Павлович, совершенно точно – нет! Я ни на секунду от еврея не отворачивался. Он только выдвинул ящик, а бриллиант я сам взял.

– Уверен?!

– Уверен!

Дымов был тверд и стойко выдержал тяжелый, подозрительный взгляд Хряща. Но начальство следовало успокоить, и он предложил:

– Давайте его отправим на экспертизу, если сомневаетесь. Пускай вам геммологи наверняка скажут.

– Вот уж нет! – отказался Хрящевский. – Людишки все болтливые: если кто-нибудь узнает камень, у нас с тобой могут быть большие проблемы. Не мы одни за ним охотились.

– А никто не узнает! – заверил Дымов. – Лабораторную экспертизу мы делать не станем. Достаточно убедиться, что это и в самом деле бриллиант. Наш геммолог из «Падишаха» может это проверить. Если он скажет, что бриллиант, то все ясно – это «Голубой Француз». А если…

Тут он споткнулся.

– А если это стеклышко красивого синего цвета, – продолжил за него Хрящевский очень спокойным голосом, – то кое-кому мы это стеклышко вставим вместо глаза.

Геммолога доставили быстро. Молодой широкоплечий парень, больше похожий на футболиста, чем на геммолога, выслушал задание, понятливо кивнул, разложил инструменты и вежливо попросил ему не мешать.

За пятнадцать минут, что он изучал «Француза», Дымов весь извелся. Он раз за разом прокручивал в голове тот момент, когда ячейка в хранилище банка сама выехала из шкафа и он своими собственными руками достал бриллиант из свертка. От бесконечных повторений ему начало казаться, что он и в самом деле отвернулся, и по спине Дымова тонкой струйкой побежал холодный пот.

Хрящевский сидел в кресле, пощипывая нижнюю губу. Она распухла, покраснела, и Валентин Петрович избегал смотреть в лицо шефу: казалось, что у того вместо губы полоска сырого мяса.

Наконец из соседней комнаты раздалось деликатное покашливание. Геммолог появился на пороге.

– Ну что? – хладнокровно осведомился Хрящ. – Без предисловий, сразу к делу.

Дымов замер.

– Бриллиант, – констатировал парень. – Огранка «маркиз», вес…

– Стоп, стоп! – Хрящевский поднял ладонь. – Этого уже не надо. Молодец, больше от тебя ничего не требуется.

Геммолог ушел. Хрящ поднялся и снисходительно похлопал Дымова по плечу:

– И ты тоже молодец!

Валентин Петрович выдохнул и обмяк.

– А теперь разыщи мне Краузе! – приказал босс. – Будем с ним делать бизнес по-русски!

Часом раньше Моня Верман вывалился из дверей серого здания, хватая воздух ртом, словно вытащенная из воды рыба. В офисе Хрящевского работали кондиционеры, а снаружи от асфальта поднималось тепло, и прогретый воздух пах жарой и бензином. У Вермана появилось ощущение, что он только что выбрался из ада и понемногу возвращается к жизни. Но ад все еще оставался за спиной, совсем близко – подними голову, и увидишь отблески дьявольского пламени из окон. Кто-то мог бы сказать, что это солнце отражается в стекле – но только не Моня! Моня знал, что за огонь в действительности вырывается с восьмого этажа.

Верман икнул и потрусил прочь от страшного места.

Отойдя как можно дальше и почувствовав, что задыхается, он остановился. Мимо него пробежала девушка в белом платье и нелепых желтых ботинках, бросила недовольный взгляд на застывшего посреди тротуара немолодого мужчину – и неожиданно вернулась.

– Простите, с вами все в порядке? Э-эй! Все нормально?

Моня не сразу понял, что обращаются к нему. Он поднял на нее измученный взгляд.

– Мужчина, вы хорошо себя чувствуете? – настойчиво повторила девушка.

Он заметил, что у нее грубое лицо и очень нежное шелковое платье. Они плохо сочетались друг с другом. Эта мысль вытеснила все остальное из головы Вермана, и он тупо смотрел на девушку, гадая, отчего она так вырядилась. Ведь платье ей не подходит!

– Слушайте, вы немой? – рассердилась девушка.

– Да-да, – невпопад пробормотал Моня. – Со мной все в порядке, честное слово. Спасибо!

– Точно?

Она с подозрением вглядывалась в его красное лицо. На алкаша этот смешной толстячок не был похож. «А даже если бы и алкаш! – подумала девушка. – Что ж теперь, не человек?»

У девушки в белом платье дедушка умер летом, упав на улице с сердечным приступом. Толстячок ничем не напоминал ей деда, но она никогда не проходила мимо людей, вид которых взывал о помощи.

Моня дернул головой и словно проснулся. Некрасивая девица участливо наклонялась к нему и допытывалась, не нужно ли вызвать «скорую».

– Простите! – извинился Верман, с трудом обретая былую галантность. – Я немного не в себе! Но это уже прошло. Со мной все в порядке.

Девица понимающе кивнула:

– На работе проблемы, что ли?

– Именно! – с чувством ответил Моня. – Вы очень правильно поняли. Спасибо вам!

Она пожала плечами:

– За что спасибо-то? Счастливо, не болейте.

И потопала вперед, громыхая дурацкими ботинками по асфальту.

Моня некоторое время смотрел ей вслед, потом крикнул:

– Девушка!

Она обернулась.

– Девушка, вам очень идет это платье! Вы потрясающе выглядите! Верьте мне, старому человеку!

Издалека он видел, как некрасивое ее лицо расцветилось неожиданно прелестной улыбкой. Девушка взмахнула рукой и побежала дальше по своим делам.

А Моня Верман, кряхтя, залез в карман и вытащил телефон. Денег у него не осталось ни рубля: ребята Дымова выгребли все из его карманов, включая мелочь.

– Марецкая? – продребезжал он, когда ему ответили. – Они меня отпустили. Заберите меня!

Когда Антон привез Моню в салон, там его ждали и Яша, и Майя. Яшка, казалось, похудел за те дни, что не появлялся в магазине, и даже волосы у него потускнели. Он бросился к дяде, но на полпути смущенно остановился, и первой Вермана обняла Майя.

– Моня, как вы?! – она отстранилась, рассматривая его.

– Марецкая, ты так смотришь, будто я с войны вернулся, – беззлобно огрызнулся тот.

«Отчасти так оно и есть», – подумал Антон, поворачивая табличку «закрыто».

Он нашел Вермана в переулке за Старым Арбатом – тот сидел за столиком в кафе и покорно ожидал, когда приедет Белов и расплатится за его чай. Посмотрев на ювелира, Антон хотел доставить Вермана домой, но тот объявил, что командный пункт у них в «Афродите», поэтому он поедет только туда и никуда больше.

«Вот же упрямец, – подумал Белов с невольным восхищением. – Побывал в лапах у Хряща, а все равно бодрится».

У него еще свежи были впечатления от собственной встречи с Хрящевским, и он понимал, каково пришлось Верману.

– «Француза» отняли? – спросил он, когда они ехали в машине.

– А как вы думаете? – вопросом на вопрос ответил Моня. – Чуть с руками не оторвали.

Он нахохлился, сунул ладони под мышки и до конца дороги больше не проронил ни слова. А Антон больше ни о чем не спрашивал.

Теперь же Моню забросали вопросами со всех сторон:

– Что с камнем?

– Где Сема?

– Что тебе сказал Хрящевский?

Верман поднял руки, защищаясь.

– Тише, дети, тише! Что сказал Хрящевский, я воздержусь повторять при женщинах и детях. А что касается Семы, то он скоро должен прибыть. Господин Хрящевский пообещал мне, что его отпустят, и он не бросает слов на ветер!

– Они вас били? – тихо спросила Майя.

Моня вскинул голову и презрительно оттопырил нижнюю губу.

– Били? – переспросил он, высокомерно оглядев Майю с головы до ног. – Били?! Меня?! Да будет вам известно, Марецкая, – от возмущения он перешел на «вы», – что единственный способ договориться с Моней Верманом – это убедить его! В нашей семье никто не позволяет издеваться над собой! Все знают: попробуйте пригрозить Верману, и вы получите разъяренного льва! Бешеного быка!

– Неистового кролика, – еле слышно шепнул Яша.

Моня раздулся от возмущения.

– Никто! Никогда! Не смел поднять руку на Вермана! – негодующе воскликнул он. – У нас в крови мстительность обидчикам! Моей тетушке Рае из Одессы однажды угрожал один поклонник. Она отказала ему, хотя это был такой форсовый человек, что он мог купить всю Одессу и перевезти в саквояже на Брайтон-Бич.

– Так-таки всю? – раздался сзади ехидный голос.

Антон обернулся и увидел в дверях Сему.

– Может быть, и не всю, – согласился Верман. Он разливался соловьем и не заметил его появления. – Но за Киевский район могу ручаться. Так этот человек грозился зарезать себя и всю тетю Раю! И что, вы думаете, она ему ответила?

– Она ответила – зарежьте лучше моего племянника Моню, и я буду вся ваша? – предположил Сема.

На этот раз Верман подскочил словно ужаленный и обернулся.

– Дворкин! Боже ж мой, разве можно так пугать людей?!

Все окружили Сему, заговорили хором. На Дворкина, как и на Моню недавно, посыпались вопросы. Антон внимательно оглядел его: ювелир выглядел уставшим, но было непохоже, что над ним издевались.

– Все нормально? – спросил он негромко.

Как ни странно, из всех вопросов Дворкин отреагировал именно на его. Сема посмотрел на Белова и помолчал, словно взвешивая ответ.

– Да, – сказал он наконец. – Если не считать того, что мы остались без «Голубого Француза» и денег господина Краузе.

– Вы еще кое-что не учли. Завтра мы должны отдать двенадцать бриллиантов Хрящевского Аману Купцову, – дополнил Моня.

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

В номере Генриха Краузе звучал Вивальди. Краузе любил легкомысленную музыку, а «Лето. Аллегро нон мольто» как никогда подходило к его настроению.

Генрих стоял посреди комнаты в одних кальсонах чудесного зеленого цвета, названного производителем «храбрый лягушонок». Он разминался.

Боевая стойка. Атака. Батман с воображаемым противником. Отступление – и немедленная контратака.

Генрих Краузе фехтовал. Только вместо рапиры в его руке была длинная тяжелая трость с резной ручкой. Он походил на танцора – поджарый, мускулистый, легко перемещающийся по комнате. Краузе гарцевал, отскакивал, набрасывался на противника и совершал обманные маневры. Он хитрил, отчаянно защищался и в конце концов безупречным уколом сразил врага.

Сделав выпад, Генрих вернулся в исходную позицию и поклонился. Бой был окончен. Краузе, как обычно, вышел из него победителем.

На бюро заиграл телефон, и довольный немец, утирая лоб, выключил Вивальди.

– Слушаю, – по-немецки сказал он.

– Господин Краузе? – спросил с сильным акцентом нежный девичий голос. – С вами желал бы поговорить Николай Хрящевский. Вы имеете время?

– Имею, – подтвердил Генрих, которому стало смешно.

– Так я соединяю вас с Николаем? – вопросительно сказала его собеседница, очевидно, не уверенная в том, что правильно поняла.

– Соединяйте, – разрешил Краузе.

В трубке что-то щелкнуло, но вместо одного голоса на линии образовалось два: низкий мужской, выговаривавший слова почти не меняя интонации, и тот же нежный женский. Мужской начинал, женский принимался переводить с середины фразы.

Озадаченный этой стереофонией, Краузе первые несколько секунд не мог сосредоточиться и понять, что ему говорят, тем более, что немецкий у переводчицы был слабоват. Но мало-помалу он уяснил, что его собеседник – московский предприниматель и коллекционер.

– Николя Крясчевски, – с трудом выговорил Генрих. – Очень приятно.

Предприниматель перешел сразу к делу. У него есть то, что может представлять интерес для господина Краузе. Эта вещь называется «Голубой Француз». Господин Краузе понимает, о чем идет речь?

Немец осторожно подтвердил, что понимает. Но дело в том, что у него уже есть договоренность относительно «Голубого Француза».

Генриху показалось, что в голосе собеседника зазвучало легкое раздражение. Очевидно, господин Краузе не совсем понял его, предположил тот. Господин Верман больше не является владельцем «Француза». Верман продал его, и теперь владелец – он, Николай.

Генрих Краузе выразил сильное удивление таким поворотом событий. Отчего же господин Верман не соизволил сообщить ему о том, что намеченная сделка не состоится? Продавец пообещал подготовить документы, поскольку они достигли договоренности по всем принципиальным вопросам, и вот теперь выясняется, что их договоренность ничего не значит.

Или значит? Может быть, он плохо понял, и господин Крясчевски выступает как преемник господина Вермана по всем вопросам?

Собеседник заверил бедного немца, что не выступает. Причем был излишне категоричен, по мнению Генриха. А чтобы у господина Краузе не было больше никаких сомнений, предложил ему немедленно связаться с господином Верманом и получить от него подтверждение.

Именно это Генрих Краузе и сделал. Ювелир ответил сразу же, как будто ждал его звонка.

– Простите, Генрих, – устало сказал Моня. – Я должен был предупредить вас. Хрящевский предложил мне лучшую цену. Поэтому я заключил сделку с ним, а не с вами.

Краузе разволновался. Может быть, он тоже готов был бы предложить другую цену! Но его лишили этой возможности, поскольку он считал, что они обо всем договорились!

– Генрих, мне очень жаль, – повторил Верман. – «Француз» теперь у Хрящевского. Вам придется иметь дело с ним, а не со мной.

Краузе не удержался и наговорил ему резких слов – и о самом Моне, и о способах ведения бизнеса в России. Бросив трубку, он с досадой выругался, схватил трость и воинственно поскакал по комнате, разя противника. Удар, выпад, укол, еще удар! Генрих как раз добивал врага, когда телефон зазвонил снова.

Краузе догадывался, кому он понадобился – и не ошибся.

– Господин Краузе, вас можно соединить с господином Хрящевским?

– Можно, – по-русски буркнул Генрих.

Девушка-переводчик явно растерялась, и инициативу взял в свои руки ее патрон. Краузе ни секунды не сомневался, что тот слышал разговор с самого начала.

– Давайте обсудим все вопросы лично, – любезно предложил Николай. – Нам ведь есть о чем поговорить. Я заинтересован в продаже, вы – в покупке.

Краузе помолчал.

– Хорошо, – сказал он наконец с усилившимся акцентом. – Нам действительно есть что обсудить. Приезжайте в отель к пяти часам. Здесь отличный ресторан, мы сможем поужинать и поговорить.

– Договорились.

Повесив трубку, Генрих постоял, постукивая легонько тростью по столешнице. Ему не задали вопроса, в каком отеле он остановился. Что ж, новый хозяин «Голубого Француза» даже не скрывает, что хорошо осведомлен о Генрихе Краузе.

– А я буду хорошо осведомлен о Николя Крясчевски, – вслух сказал немец.

Он достал из своего рюкзака разговорник и с размаху бросил на кровать.

Генрих спустился в ресторан раньше назначенного времени. Огляделся, не торопясь, и выбрал столик в углу возле окна. Краузе сел спиной к окну, про себя улыбаясь детской уловке: Крясчевски вынужден будет сидеть лицом к свету, а в переговорах всегда полезно хорошенько видеть лицо противника.

Генрих догадывался, что предприниматель придет не один. И не ошибся. Ровно в пять в ресторан вошли двое: крупный, рыхлый мужчина начальственного облика, несущий впереди себя свой живот, и невысокий кряжистый тип довольно странного вида.

Первым делом Генрих обратил внимание на его прическу. Краузе часто бывал в Италии и наблюдал такие, обильно смазанные гелем, волосы на юных геях, женственных и грациозных. Но в этом типе не было ничего грациозного. «Как топором срубленный», – вспомнил Краузе русское выражение. Тип приближался вразвалочку, и нехорошая усмешка на его физиономии, очевидно, должна была означать приветственную улыбку. Глаза у типа не улыбались, сверлили Генриха двумя буравчиками.

Немец поднялся.

– Господин Крясчевски, – уверенно обратился он к набриолиненному типу. – Здравствуйте!

И угадал, конечно же. Представительного спутника предприниматель представил как своего помощника.

– Дымов, Валентин Дымов, – повторил Генрих, словно пробуя имя на вкус, и крепко пожал помощнику руку.

Тот, впрочем, ответил таким же крепким рукопожатием (хотя выглядел тюфяк тюфяком).

– Прошу вас! – Краузе указал на кресла.

Хрящевский поморщился, когда свет упал ему на лицо, но ничего не сказал.

Пока ждали официанта и делали заказ, шел ничего не значащий разговор. Николай сделал Генриху комплимент по поводу владения русским языком. Краузе очень естественно засмущался и поведал, что на русском он не общался уже пять лет. Оба собеседника вновь хором выразили восторг его успехами в таком сложном языке, а Генрих вкратце изложил историю своей семьи, не переставая присматриваться к своим гостям.

Все это напоминало сложный ритуальный танец, в котором танцоры то сходятся, то вновь расходятся, не касаясь друг друга.

Первое впечатление Генриха Краузе от Хрящевского было отвратительным. Но уже через несколько минут он вынужден был признать, что в этом русском предпринимателе есть своеобразное обаяние. Вскоре Генрих уже не замечал ни дурацкую прическу, ни изрытую щербинами кожу.

Хрящевский же с каждой минутой убеждался, что немец далеко не так прост, как хочет казаться. С виду – отощавший Санта-Клаус, только оленей не хватает, а мешок уже есть – вот он, болтается на кресле за его спиной. Но взгляд острый, как бритва. «Дождешься от тебя подарочков, как же, – поморщился про себя Хрящевский. – Волчара старый».

– Что ж, перейдем к делу? – предложил Николай.

Предварительные танцы кончились. Ходить кругами с немцем было бесполезно, это Хрящевский понимал интуитивно.

– Перейдем, – кивнул Генрих. – У вас – мой «Голубой Француз».

Дымов крякнул про себя. Вот даже как! Его «Голубой Француз»!

Хрящевский в ответ только улыбнулся, показав острые зубы.

– У меня – мой «Голубой Француз», – поправил он. – Верман продал его мне.

– Как вы его сломали? – с любопытством спросил Краузе, но тут же исправился: – Я хотел сказать, уломали.

Дымов не понял, была ли это ошибка или немец владел русским лучше, чем изображал.

– Вы, наверное, не имели прежде дел с Верманом, – спокойно сказал Хрящевский, ничем не показав, что заметил оговорку. – Он всегда ищет свою выгоду. Верман вышел на меня и предложил мне «Француза». Почему я должен был отказаться? Это бизнес. Никого не пришлось уламывать.

– Да, я давно не был в России, – непонятно к чему протянул Краузе.

Он махнул рукой, подзывая официанта, и попросил сигару.

– Вы не возражаете?

Хрящевский и Дымов не возражали.

Генрих раскурил толстую сигару, похожую на красно-коричневую торпеду, и с наслаждением втянул горьковатый дым.

– Отличные кубинские сигары, – поделился он. – Но вы не курите, Николай?

– Завязал.

Немец непонимающе вскинул брови, и Хрящевский «перевел»:

– Бросил.

– А, понимаю. Мой врач тоже советовал мне отказаться от всех радостей. Алкоголь, сигары…

– Кто не курит и не пьет – ровно дышит, сильно бьет, – пробормотал Дымов.

Генрих негромко заухал, как довольная сова. Валентин Петрович не сразу понял, что старикан смеется.

– Фрейд сказал: как только ты берешь в руки сигару, становишься философом. Вы философ, Николя?

– Пожалуй, – согласился Хрящевский. – Материалист.

– А я – идеалист, – вздохнул Краузе. – Вам, материалистам, труднее живется. Сколько вы хотите за бриллиант?

Слушая их светскую беседу, Дымов расслабился, и вопрос немца застал его врасплох. Он ожидал, что старикан затеет философскую дискуссию.

– Верману я заплатил десять, – с полуулыбкой ответил Хрящевский.

Немец сочувственно поцокал языком:

– Невыгодная сделка.

– Не факт, – возразил Николай. – Бриллиант стоит этих денег. Вы же его видели.

Генрих пожал плечами:

– Двенадцать карат. Это смешно. Я собиратель, да, но не готов платить столько за каприз. Вы переплатили.

– За «Француза» нельзя переплатить. Если объявить его на рынке, он вызовет бурю.

Краузе прищурился:

– Так что вам мешает сделать это? Объявите. И подождите покупателя, готового расстаться с десятью миллионами.

Хрящевский пожал плечами:

– А зачем ждать, если у меня уже есть такой покупатель?

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Затем в глазах старика блеснули лукавые огоньки, и оба рассмеялись. Краузе погрозил Николаю пальцем:

– Вы хитрый человек! Но вы предлагаете мне убыточную сделку. Восемь – хорошая цена для «Француза».

Хрящевский грустно покачал головой, как будто Генрих огорчил его:

– Я отдал Верману десять!

– Но это ваши с Верманом дела, – заметил старик. – Как говорят у вас в России, мухи – отдельно, котлеты – отдельно. Вы говорите о вашей сделке так, как будто я должен отталкиваться от нее. Прыгать выше, понимаете?

«Чего ж тут не понять, – хмыкнул Дымов. – Что, жаба душит выкладывать десять лимонов?»

Старик затянулся, пустил вверх густую струю дыма и на секунду будто бы растаял в тумане.

– Пожалуй, я тоже возьму сигару, – неожиданно сказал Хрящевский. – Значит, вы советуете кубинские?

Следующие два часа прошли для Валентина Петровича в сигарном дыму. Босс взял его на переговоры для количественного превосходства, следуя старому правилу давить противника числом. Но на встрече с Краузе Дымов оказался лишним. С каждой минутой он все больше ощущал себя мебелью, которую обкуривают со всех сторон. Несколько раз Валентин Петрович пытался ввернуть пару слов, придя на помощь боссу, но Генрих Краузе так откровенно игнорировал его, что Дымов смирился со своей ролью и умолк окончательно.

Краузе и Хрящевский вели бой по всем правилам. Они изматывали друг друга доводами, осаждали аргументами, били вескими доказательствами, резко меняли тактику и заходили с флангов.

К концу второго часа Хрящ чувствовал себя так, будто провел это время на боксерском поединке. Чертов немец измотал его. Не переставая любезно улыбаться, Краузе наносил один удар за другим, логически обосновывая, почему бриллиант не может стоить десять миллионов.

Но Николай держался стойко. Он видел, что старикан до смерти хочет получить «Голубого Француза». В пылу спора они сделали вид, что забыли слова Хрящевского, будто именно эту сумму он заплатил Верману. Оба понимали, что это всего лишь уловка. Не имело значения, сколько в действительности получил ювелир: он сыграл свою роль, и больше о нем не вспоминали.

Генрих Краузе никогда не ощущал себя на свой возраст, но последние полтора часа ему казалось, что его придавливает грузом лет. Он едва держался, чтобы не ссутулиться – он, всегда сохранявший горделивую осанку! Этот Крясчевски оказался сущим вампиром: он вытягивал из Генриха жизненные силы, и Краузе слабел с каждой минутой.

Он должен был раньше разобраться в этом Николае. Непростительно! Но Генрих поддался обаянию, забыв, что вампиры именно так и действуют на людей: сначала кажутся им неприятными, а затем исподволь подчиняют себе, чтобы добиться желаемого.

Сигара несколько защищала Генриха. Выпуская дым, старик мысленно представлял, что он окутывает его, как джина, сидящего в бутылке, и скрывает от недоброго взгляда человека напротив. Это помогало, но ненадолго: стоило дыму рассеяться, и он снова ощущал, как противник пытается залезть в его мысли.

Поняв, что старик слабеет, Хрящевский усилил напор. В конце концов, речь идет вовсе не о десяти миллионах, заметил он. Если Генрих готов был выложить восемь, покупая «Голубого Француза» у Вермана, значит, сейчас они спорят лишь из-за двух миллионов. Всего из-за двух! Разве это серьезно, когда на кону стоит такой исключительный бриллиант?

Генрих Краузе молчал. И тогда Хрящевский пошел ва-банк.

Он вынул из кармана и положил на стол крошечную шкатулку. Мягко, по-кошачьи придвинул к немцу.

– Что это? – насторожился тот.

– Откройте, – вкрадчиво посоветовал Николай.

Немец протянул руку к коробочке, но замер, не дотронувшись до нее.

– Там – что? – изменившимся голосом спросил он. – Неужели?.. Не может быть! Вы привезли его сюда? Без охраны, без сейфа?

Хрящевский смотрел на немца, наслаждаясь его ужасом.

– Почему бы и нет? – легко спросил он. – Москва сейчас стала вполне безопасна. Откройте, Генрих, откройте!

Искусительные нотки прозвучали в его низком голосе.

– Вы привезли его сюда… – ошеломленно повторил Краузе. – «Француза»!

Он схватил шкатулку – и медленно разжал пальцы.

Дымов недоуменно посмотрел на него. «Да открывай же! – хотелось крикнуть ему. – Открывай, я тоже хочу посмотреть на него!»

– Нет, – хрипло проговорил старик, покачав головой. – Нельзя. Уберите его. Мы будем разговаривать без него.

В речи Краузе снова прорезался сильный акцент, от которого он почти избавился, разговаривая с Хрящевским. Он не сводил глаз с белой шкатулки, скрывавшей в себе сокровище.

Николай перегнулся через стол.

– Откройте, – шепнул он. – Может быть, потом вы всю жизнь будете жалеть, что не посмотрели на него! В конце концов, там всего лишь ограненный минерал редкого цвета. Только и всего.

Словно под гипнозом, Генрих Краузе откинул крышку шкатулки. И тихо вздохнул.

Внутри лежал синий бриллиант. При взгляде на него Дымов вновь испытал то же ощущение ошеломленного восторга, что и в хранилище.

Хрящевский смотрел спокойно, даже снисходительно, как будто не понимал, из-за чего столько шума.

А вот Генриху Краузе выдержка совсем отказала.

Старик больше не владел собой. Он смотрел на бриллиант, и на лице его застыла улыбка, которую Дымов назвал бы полубезумной. Старческая рука, протянутая к бриллианту, дрожала, и на ней отчетливо выступили вены. Будто тело Краузе не подчинялось ему, притягивалось, словно магнитом, к синему зернышку на белой подложке. В глазах полыхали два синих огонька. Генрих больше был не с ними, а в другом мире, наедине со своим бриллиантом.

Перед Краузе лежала не драгоценность, стоящая миллионы, – перед ним лежала его мечта.

– Я знаю, что вы искали его, – прошелестел Николай. Немец вздрогнул, выходя из транса. – Вы нанимали людей, пытаясь разузнать его судьбу, и были уверены, что искать нужно в России. Вы оказались правы, Генрих. Все эти годы «Француз» оставался здесь. Знаете, где он хранился? У сумасшедшей старухи, которая даже не догадывалась о его ценности. Неужели вы думаете, что это случайность? Нет! Только теперь у него появился шанс обрести настоящего хозяина. Он ведь ваш, Генрих! Все это время он ждал вас.

Дымов бросил взгляд на босса. Произнося всю эту галиматью, Хрящ оставался серьезен, и – странное дело! – его слова действовали на старика подобно шаманскому заклинанию. Краузе даже подался к нему, точно кобра, повинующаяся напевам дудочки.

О том, что Краузе охотился за бриллиантом, им рассказал Белов. А тот выведал это у рыдающего Вермана, оплакивавшего камень и чудесного немца, который мог спасти их от уготованной Хрящом судьбы. Хрящевский узнал об этом всего за час до встречи, и только теперь Дымов оценил, как грамотно босс распорядился этим знанием. Выложи он это раньше, его слова не произвели бы такого поразительного эффекта.

– Так что вы решили, Генрих? – ласково спросил Хрящевский. – Я не хочу давить на вас…

Краузе оторвал взгляд от камня и рассмеялся. Дымов и Хрящ отлично поняли, что немец смеется над последними словами Николая: он раскусил, что проделал с ним его противник… Но этот смех был смехом побежденного.

– Согласен, – выдохнул Генрих, махнув рукой. – Вы правы, он действительно стоит этих денег.

Хотя Дымов и ожидал этого, в первый момент он не поверил своим ушам. «Сделал! Хрящ его сделал! Развел старикана на бабки!»

В глазах его босса засветилось ликование победителя, но умный Хрящевский тут же притушил его. Он широко улыбнулся, поднялся и протянул Краузе открытую ладонь:

– Рад, что мы договорились!

Они потрясли друг другу руки, стоя над открытой шкатулкой с бриллиантом.

Дымов дождался, пока высокие договаривающиеся стороны сядут, и придвинул шкатулку к шефу. Хрящ спрятал коробочку, а Краузе проводил ее тоскливым взглядом.

– Давайте сразу обговорим детали, – предложил Николай.

Генрих сел. Казалось, он еще толком не осознал, что согласился.

– Передача в банке через ячейку, – деловито продолжал Хрящ. – Какой у вас банк?

– «Резидент».

– Что ж, подходит. Закладываем две ячейки, в одной бриллиант, в другой – деньги. Сколько вам нужно времени?

Краузе мысленно подсчитал и ответил:

– Сутки, не больше.

– Отлично. Тогда сделка – послезавтра. Дымов встретит вас в банке и осуществит передачу…

– Дымов? – переспросил Генрих Краузе. – Кто такой Дымов?

Валентин побагровел. Вот же мерзкий старикашка!

Однако Генрих и не думал оскорблять его. Он смотрел на Хрящевского с искренним недоумением.

Николай усмехнулся.

– Вот это – Дымов, – сказал он и обнял шефа безопасности за плечи. – Валентин наш Петрович.

Немец уставился на толстяка с таким видом, словно видел его впервые. Дымова кольнуло обидное подозрение: неужели Краузе и в самом деле все это время не замечал его?!

– Дымов… – повторил Генрих, сосредоточенно кивая. Он будто пытался разобраться в чем-то. – Хорошо. Я понял. Дымов. Но что вы сказали про банк?

Хрящ и Валентин обменялись быстрыми взглядами. Похоже, сдал старик. Слишком долго они его трясли.

– Я сказал, – отчетливо повторил Николай, – что обмен проведет Валентин. Послезавтра. В банке «Резидент». О’кей?

Дымов покосился на немца. С Краузе явно что-то происходило. Старик запрокинул голову, раздул ноздри, как норовистый конь, и разве что не выбил дробь копытом.

– Я не совсем понял, – высокомерно начал он, – какое отношение к нашей сделке имеет Валентин.

Хрящевский, только что смотревший победителем, слегка озадачился.

– Я же сказал… – Он говорил внятно, как с маленьким ребенком. – Дымов – мой помощник, поэтому…

Но старик не дал ему договорить.

– Я, Генрих Краузе, имею дело с вами, Николя Крясчевски, – сообщил он. – Мне не понятно, почему вы не считаете возможным личное участие в сделке.

Хрящевский пожал плечами:

– Считаю. Но зачем самому-то суетиться? Мы вроде обо всем договорились…

Из немца в один миг улетучились остатки его доброжелательности. Услышав слово «суетиться», Генрих поджал губы, и Дымов понял, какую ошибку совершил его шеф.

– Значит, мне вы даете суетиться, а себе нет, – отчеканил он. Фраза получилась немного несуразной, но собеседники его поняли. – Я не согласен. Это есть проявление неуважения ко мне! Вы даете своему помощнику довести до конца такую сделку! Но я заключаю ее с вами. Не с ним! Должно быть… – Краузе пощелкал пальцами, вспоминая слово. – Паретэт!

– Паритет, – тихо перевел Дымов. – Равенство, короче.

Теперь и Хрящ тоже понял. «Вот самолюбивый хрыч! Дымов его не устраивает! Привык все делать своими руками и от меня хочет того же…»

Николай Хрящевский не переносил, когда кто-то давил на него. А немец пытался сделать именно это. Поэтому Хрящ решил окончательно показать свихнувшемуся миллионеру, кто здесь главный. Он знал, что Краузе уже не выпустит крючок – немец видел «Голубого Француза»! Цель была слишком близка, чтобы отказываться от нее.

– У нас так не принято, Генрих! – Хрящевский с видимым сожалением развел руками. – Я вас очень уважаю! Иначе не предложил бы «Голубого Француза» именно вам. Но я не понимаю, зачем мне самому ехать в банк, если мы все решили. Ведь самое главное – это принять решение!

И он широко улыбнулся, приглашая немца разделить его радость.

Но Краузе резко поскучнел лицом. Он поднялся, и Хрящевский с Дымовым машинально встали.

– В таком случае намерен известить вас, – с чопорностью английского лорда сказал Генрих, – что я считаю наши договоренности недействительными.

Дымов открыл рот.

– Как? – ахнул он, придя в себя. – А бриллиант?!

В первый раз за все время господин Краузе изволил обратить на него внимание.

– Знаете, чем отличается бриллиант от самоуважения? – надменно бросил он. – Бриллиант можно купить. Приятно было поговорить.

Он наклонился за рюкзаком.

– Минуту, Генрих!

Хрящ осознал, что проклятый немец, которого он уламывал почти три часа, вот-вот уйдет. Краузе не шутил, не пытался из принципа продавить Хрящевского – он действительно был оскорблен в лучших чувствах.

Но Николай все еще считал, что угрозой можно исправить положение.

– Генрих, вы думаете, я не продам «Француза»? – поинтересовался он и снова сел, широко развалившись на стуле. Дымов остался стоять, озабоченно глядя то на шефа, то на упрямого немца. – Продам! Ведь вы не единственный возможный покупатель. И вы сейчас сильно рискуете! Как только вы уйдете, я объявлю на амстердамском аукционе, что «Голубой Француз» у меня в руках, и ко мне выстроится очередь из желающих приобрести его.

Хрящевский вызывающе смотрел на немца снизу вверх. Нет, он дожмет этого высокомерного хрыча! Еще чуть-чуть – и тот сдуется.

Но высокомерный хрыч отчего-то не сдулся.

– Попробовать вам можно, – усмехнулся он. – На амстердамскую выставку? Хе-хе. Сначала вы будете долго доказывать, что у вас в руках именно «Голубой Француз». Без единого сомнения, найдутся люди, которые оспорят это. «Француз» сейчас голый камень. Если бы бриллиант был в оправе, вопросов бы не возникло. Но самой броши нет!

Валентину Дымову очень не понравилось, каким холодным уверенным тоном стал говорить Краузе. Они потеряли преимущество.

– Ваши сложности этим путем только начнутся, – продолжал немец. – Если вы хотите продать камень в Европе, вам придется легализовать его. Открыть его историю. Что вы расскажете, Николя? Что купили его у господина Вермана? И господин Верман подтвердит это и тоже откроет, как ему достался «Француз»? Вы уверены? Я не задаю вам вопросов, потому что долго разыскивал его. Я не любитель лишних вопросов. Зачем? Кто хочет, тот отвечает сам, не ждет, пока спросят. Я так считаю. Но другие обязательно их зададут.

Хрящевский молчал, сверля немца тяжелым взглядом.

– И это не конец. Даже если вам удастся продать бриллиант. Если! Не забудьте, что вам придется заплатить налог с продажи. Потому что никто не отдаст деньги так, как вы хотите. Как это говорят в России? Черная касса? А, черный нал! Нет-нет, никакого черного нала. Никаких серых переводов в оффшорные зоны. Во мне течет русская кровь, поэтому я готов нарушать закон. Но другие не готовы. Я могу сделать наличными в России десять миллионов и отдать их вам. Но другие не могут. Вот о чем вы можете подумать перед ярмаркой.

Краузе потянулся за рюкзаком. Хрящевский упруго вскочил и перехватил его руку.

– Генрих, Генрих, вы меня не так поняли! – посетовал он. – Разумеется, если для вас это имеет значение, я лично доведу сделку до конца. Это такой пустяк, что даже неловко говорить. Не сердитесь за это небольшое недоразумение!

Краузе уставился на Хряща как сова и смотрел, не мигая, так долго, что Николай занервничал.

– Вы окажете мне такую любезность? – недоверчиво уточнил Краузе.

– Да о чем речь! Само собой!

Дымов увидел, как Генрих Краузе расслабился. Он отпустил рюкзак и отечески похлопал его босса по руке.

– Это все сложности языка, – примирительно заметил старик. – Как правильно? Языковые, да. Мы думаем, что понимаем друг друга, но, по правде, все время теряемся за стволами.

– За каких еще стволами? – напрягся Хрящевский.

– За соснами, Николай Павлович, – успокоил его Дымов. – За тремя соснами.

Когда немец ушел, церемонно распрощавшись с ними, Хрящевский подозвал официанта:

– Эту гадость убери, – распорядился он, указывая на сигары. – И принеси коньяк. Нет, стой: водки!

Официант испарился. Хрящ задумчиво пригладил волосы на висках.

– На каких тонких ниточках все висит, а, Дымов? Взять немца: ты видел, какими глазами он на камень смотрел? Мать на ребенка так не смотрит, как он на «Француза». А чуть тронули его гордость – и сразу на дыбы. Откуда это в простом русском немце, а, Дымов? Я сперва думал – ну, понты! Думал, Краузе цену себе набивает. А потом он как копытами забил – ты видел, а? И ведь ушел бы! Ушел бы?

– Ушел бы, – подтвердил Дымов. – Он сильно обиделся. Решил, что вы не хотите с ним иметь дела.

– Ну не баклан? – весело сказал Хрящ. – Едва не улетел. Хорошо, я вовремя спохватился, а то проворонили бы немца. И, кстати, – добавил он. – Верман должен отдать нашу бразильскую дюжину Купцову. Проследи-ка, Дымов, чтобы тут уж точно, без осечек.