Утром Максим ушел на работу, не поцеловав жену на прощание, и сам запер за собой.

У них это означало крайнюю степень непонимания, потому что, какой бы сонной Даша ни была по утрам, она поднималась, обнимала топчущегося в крохотной прихожей мужа и закрывала за ним дверь. Такой вот маленький простой ритуал, повторявшийся ежедневно много лет подряд. Но если он отменялся, значит, в семье случилась ссора. На сей раз ссоры не было. Без всякого удовольствия прихлебывая утром горячий кофе с корицей и гвоздикой, Даша вспоминала то, что вчера сказал ей Максим.

— Ты эгоистка, — сказал он ей. — Я не знаю отношений между Боровицким и его сыновьями, но меня они и не интересуют — вполне достаточно того, что квартиру старик оставил тебе, а не им. Значит, у него были основания для такого поступка. А ты, вместо того чтобы выполнять волю человека, который так тебе нравился, придумываешь какие-то совершенно бредовые моральные оправдания вроде того, что чужое брать нехорошо. Вот ведь чушь! Квартира принадлежала Боровицкому, и он отдал ее тебе. Подарил, если хочешь. Так откуда же тут чужое?

— Максим, ну как ты не понимаешь! — возражала Даша отчаянно. — Ведь у него есть дети, и у них тоже есть свои проблемы. Они не Рокфеллеры! И в действительности квартира, конечно, должна принадлежать им, потому что они в ней выросли, потому что они обеспечивали своего отца. Да по тысяче причин! Но почему-то Боровицкий решил обделить их. Не осчастливить меня, а именно обделить их. Это же совершенно разные вещи! Меня он выбрал случайно, просто потому, что мы гуляли вместе, а вовсе не из-за каких-то теплых чувств. Может быть, он обиделся на них за что-то — не знаю! Но воспользоваться в такой ситуации его завещанием… На мой взгляд, нехорошо, непорядочно!

Максим ответил, что Даша домысливает какие-то нелепые ситуации и что он не ожидал от нее такого идиотского подхода к совершенно понятному вопросу. Разозлившись на «идиотский подход», Даша напомнила мужу:

— А ты не забыл, дорогой мой, что квартира завещана все-таки мне, а не тебе? Вот и вопрос, как с ней поступить, решать буду я. Тебя послушать, так может показаться, будто мы с тобой оба указаны в завещании Петра Васильевича. А ведь это не так!

Максим помолчал немного, глядя на нее, но Даша отвернулась к плите и старательно делала вид, что не замечает его взгляда. В конце концов он встал, по-прежнему не говоря ни слова, пошел в зал, но на пороге обернулся и негромко произнес, отчетливо выговаривая каждое слово:

— Да, квартира завещана тебе. И распоряжаешься ею ты. Однако ты сейчас учитываешь только свои интересы — в данном случае собственный психологический комфорт. Про то, что у тебя еще есть я и Олеська, ты благополучно забываешь, потому что тебе так удобнее. Но семья — она потому и семья, что при принятии важных решений учитываются интересы всех, а не одного — даже того, от кого полностью зависит решение. Хорошо, если ты будешь помнить об этом.

И вышел из комнаты.

— Я и так помню, — пробормотала разозлившаяся и немного испугавшаяся Даша — (муж никогда столь резко с ней не разговаривал!). — В конце концов, у нас уже есть где жить.

Но на душе у нее было неспокойно — она никак не ожидала, что получит от Максима такой отпор. И его молчаливый уход утром означал, что день для нее начинается плохо.

— В конце концов, я ничего не должна тебе, — произнесла она вслух, стоя с чашкой перед окном. — Останется квартира — замечательно, не останется — ты не имеешь права обижаться.

Но почему-то собственные правильные во всех отношениях слова ее совершенно не успокоили. Имел Максим право обижаться или нет, но сегодня он обиделся.

Даша не знала, как объяснить мужу то, что было вбито в нее с детства: чужое брать нельзя. Это нехорошо, не по-человечески. Даже если у тебя есть возможность воспользоваться чужим и тебе не грозит никакое наказание, главным наказанием должна быть твоя собственная совесть.

Как-то в детстве Даша нашла у подъезда кошелек с деньгами. Их было не очень много — рублей десять или двадцать, хотя сам по себе факт находки уже был маленьким чудом: Даша никогда ничего не находила. Но главным чудом был кошелек — маленький, белый, с красными и черными котятами, разбегавшимися в углы кошелька. Один котенок поворачивался к ней лукавой мордочкой, и его нарисованные усы топорщились на перегибе. Даша готова была отдать все деньги и еще добавить собственные карманные, хотя их было смехотворно мало, лишь бы кошелек с котятами остался у нее.

Конечно, она показала находку родителям и честно рассказала, что пыталась найти владельца: осмотрелась вокруг, догнала далеко впереди идущую женщину, спросила, не теряла ли та деньги. Нет, та не теряла. Да у нее и не могло быть такой прелестной вещи, Даша сразу поняла, а спрашивала только для очистки совести. «И теперь ты считаешь, что можешь спокойно оставить вещь себе?» — спросил тогда отец, внимательно глядя на нее.

И по его интонации, по словечку «спокойно», по жесту с оттенком легкой брезгливости, каким он показал на кошелек, Даша сразу поняла, что маленького счастья не будет, потому что папа думает иначе, чем она. И он был прав, конечно, потому что чужое брать нельзя, какие бы оправдания для себя ты ни придумывал.

— Нет, папа, я не оставлю, — заторопилась объяснить девочка, чтобы папа и мама не подумали о ней плохо. — Я хотела тебя попросить: давай вместе объявления расклеим, а? Нужно только бумажек побольше нарезать, чтобы на все подъезды хватило…

Маленькая Даша протараторила все быстро, запнулась, забыв, что еще хотела сказать, и в паузе заметила на лицах родителей облегчение — облегчение, которое стоило для нее десятка таких волшебных кошельков. Они не разочаровались в ней, они не подумали, что их дочь мелкая обманщица, которая только и жаждет присвоить чужое!

Они вместе писали объявления, вместе расклеивали их, и, когда пришла хозяйка кошелька — молодая, уверенная в себе, высокомерная, — отец настоял на том, чтобы Даша сама вышла отдать ей потерю. Он-то хотел, чтобы все благодарности достались дочери, чтобы она испытала в полной мере гордость от своего поступка. Но особых благодарностей не последовало: дама небрежно сказала «спасибо», сунула Даше пять рублей и ушла, унося с собой красных и черных котят.

— Ну ничего, — успокаивающе проговорил папа, чувствуя, что сцена получилась не совсем такой, как он предполагал. — Зато хорошее дело сделали.

Даша проглотила рыдания, кивнула и ушла в свою комнату. Папа был прав, она сделала доброе дело, и стыдно реветь только из-за того, что тебе очень хочется какую-то вещь. Чужое брать нельзя.

«Чужое брать нельзя! Как же Максим не понимает!» — воскликнула Даша мысленно, стараясь почувствовать себя оскорбленной. В углу шумно вздохнул Проша, и она спохватилась — пора гулять.

Они шли по парку, мокрому после дождя, и пес с удовольствием забегал в лужи и стоял там, косясь на Дашу и ожидая ее реакции. Но сегодня хозяйка почему-то не реагировала на его обычные шалости, и Проша, острым собачьим чутьем уловив, что что-то не в порядке, перестал привлекать к себе внимание и просто бежал чуть впереди, время от времени оборачиваясь и проверяя, где Даша. Та шла за ним, помахивая поводком, и размышляла о том, что же ей делать дальше.

Выступление ее у нотариуса было, конечно же, показательным — теперь она могла самой себе сознаться. Даже произнося «я не собираюсь ни от чего отказываться», она знала, что все равно откажется. Просто ей хотелось наказать сыновей Боровицкого, таких самодовольных и убежденных в собственной правоте людей. Ей опять вспомнился разговор с Максимом, она поморщилась и ускорила шаг.

Впереди показалась раскидистая сосна. Даша подошла к ней, заглянула в дупло и обнаружила пару хвоинок и кленовый листок, занесенный случайным порывом ветра. Тяжело вздохнув, она пошла дальше и сама не заметила, как оказалась около ворот пансионата «Прибрежный». Глядя сквозь решетку на скамеечки, около которых бродили старики, она испытала неожиданный приступ тоски — тоски по старому, умному, понимающему человеку, гулявшему с ней три раза в неделю, по его неторопливой речи с анахронизмами, со старомодными словечками, по его словесным портретам, заставлявшим ее задумываться о людях, которых она никогда не видела. Даша сглотнула ком в горле. Как все неправильно! Он не должен был умирать! Или не должен был оставлять после себя противную пустоту, постоянное желание обернуться и увидеть сухопарую фигуру под корявой раскидистой сосной, машущую рукой ей вслед.

— Ладно, будем взрослыми людьми, — сказала негромко Даша самой себе и приготовилась возвращаться, но тут заметила человека, явно спешащего к ней.

Это была маленькая старушка с аккуратно уложенными вокруг головы седыми завитками, напомнившими Даше старые английские фильмы про буколическую деревенскую жизнь. Для полного совпадения образа старушке не хватало в руках срезанных роз и длинных садовых ножниц, а в остальном она была оттуда, из фильмов, и даже шляпка на ней была с мелкими аккуратными цветочками. «Где, интересно, она такую шляпку отыскала?» — подумала Даша с интересом, приглядываясь к пожилой женщине. Та была уже совсем близко и наконец, запыхавшись, подошла к самой ограде.

— Здравствуйте, — кивнула она головой, отчего седые завитки колыхнулись. — Вы Даша, правда? Я вас сразу узнала.

— Да, здравствуйте… — несколько растерянно отозвалась Даша. — А как вы меня узнали?

— Так по собачке, по собачке. Мне про нее Петр Васильевич, упокой господь его душу, рассказывал. Я ведь вам, деточка, сочувствие подошла свое выразить. Очень, очень я вам соболезную. Такой был человек удивительный, что просто слов нет!

Старушка достала маленький платочек и утерла им слезы, быстро покачивая головой в завиточках.

— Спасибо, — прочувствованно сказала Даша. — Вы хорошо его знали?

— Дружили мы с ним, — вздохнула та. — Он ведь много времени здесь проводил, все меня расспрашивал — про жизнь мою, про знакомых… Да он всех расспрашивал! Ой, — спохватилась старушка, — а что ж мы с вами через решетку-то разговариваем? Заходите, деточка, заходите ко мне сюда. Поговорим, вспомним Петра Васильевича…

Предложение было настойчивым, и Даша решила, что отказываться неудобно. К тому же ей хотелось поговорить о Боровицком с человеком, который, по-видимому, хорошо его знал. Она зашла внутрь, оставила Прошу за уже знакомым ему кустом, а сама пошла по тропинке рядом с маленькой и очень старой женщиной.

Звали ее Римма Сергеевна, но через десять минут Даша мысленно окрестила новую знакомую «божий одуванчик». Во-первых, она была похожа на цветок этими своими беленькими кудряшечками, легкими и тонкими, которые теребил ветер. Во-вторых, показалась Даше существом немного не от мира сего, но исключительно добрым и безобидным. Ей явно нужно было выговориться — и она рассказывала Даше свою историю, но не жалуясь, а словно представляясь: вот, мол, я, Римма Сергеевна, и вот моя история. Собственно говоря, истории как таковой и не было, а была обычная жизнь обычной женщины, учившей детей французскому языку, а под старость лет заделавшейся репетиторшей. Удивительным было только одно — в дом престарелых, носивший деликатное название «Патронажный пансионат „Прибрежный“, Римма Сергеевна Красницкая определила себя сама. Как и бывший преподаватель математики Иван Сергеевич Яковлев по прозвищу Виконт.

— Вот об этом-то меня Петр Васильевич и расспрашивал, — охотно делилась Красницкая, то и дело останавливаясь у клумб и изучая цветы. — Как, мол, попала-то сюда? А я ему все честно и рассказывала. Да что тут рассказывать? Детей у меня не было — бог не дал. Муж помер, царствие ему небесное, когда мне сорок пять лет было — в одну секунду упал и умер, в трамвае, сорок пятом. Совпадение такое — мне сорок пять лет было, и номер у трамвая сорок пятый. Родители давно уже умерли. Вот я и подумала — кто за мной на старости лет ухаживать будет? Денежек накопила — и сюда. А тут, Дашенька, хорошо! Птички так поют замечательно… Людей много интересных — вот хоть Петр Васильевич приезжал, говорил со мной. И сестры у нас заботливые, и Лидия Михайловна старается, делает все как лучше.

Римма Сергеевна замолчала, глядя куда-то в сторону. Даша повернулась и заметила около прудика ту самую женщину, которая испугала ее в первый раз, массивную толстуху, мать-усыновительницу.

— Ирина Федотовна, — испуганно, как показалось Даше, заметила Красницкая. И вдруг заспешила: — Пойдемте, деточка, пойдемте.

Она взяла Дашу под руку и повела по тропинке, но Даша успела увидеть, каким внимательным взглядом провожает их старая толстая женщина в нелепом спортивном костюме. Навстречу медсестра в голубой униформе провезла инвалидную коляску с сидящим в ней стариком — руки у того подергивались, глаза время от времени закатывались, и Даша отвела взгляд.

— Капустин гулять поехал, — безмятежно прокомментировала Римма Сергеевна. — Значит, сегодня получше ему. К нему ведь каждый день сын приезжает, страдает, что отец здесь. А куда его девать? За ним постоянно присмотр врачебный нужен. Да не просто сиделка — а капельницы всякие, укольчики, да еще и массаж. Ну как это все найти? А здесь — хорошо. Борис Игоревич присматривает за всеми.

— Борис Игоревич Денисов? Главврач? — неожиданно вспомнила Даша.

— Да-да, Денисов. А вы его знаете?

— Петр Васильевич рассказывал, — уклончиво ответила Даша.

— Светлый человек, светлый, — покивала головой Римма Сергеевна. — Так заботится о нас — просто души не чает. А ведь у него, знаете, отец дома — и не видящий, и шумный до невозможности. Скандалит так, что просто ужас! Другой бы давным-давно перевез его сюда к нам, в приют, а Борис Игоревич нет, ни в какую. Так и живет с ним.

Она вздохнула, а Даша, удивившись про себя такой осведомленности, вслух спросила:

— Скажите, Римма Сергеевна, а вы не видели, как Петр Васильевич работает? Я имею в виду за своим компьютером?

Старушка задумалась.

— Пожалуй, что и нет, — ответила она в конце концов, покачивая головкой. — Заходить я заходила к нему в каморку, было дело, но вот чтобы писал он… Нет, не видела. Да я и не понимаю толком, как вообще можно на компьютере писать. Электричество перегорело — и где все твои записи?

— Да там же и останутся, — рассеянно ответила Даша, думая о ноутбуке Боровицкого.

— Как это? — удивилась Римма Сергеевна, и что-то в ее голосе заставило Дашу насторожиться.

— Конечно, останутся, — подтвердила она, искоса поглядывая на старушку. — Там же вся информация на диске сохраняется… Представьте себе, будто вы свой голос на магнитофонную ленту записываете, — попыталась она объяснить. — Если вы магнитофон из розетки выключите, запись останется? Останется. Вот и с компьютером так же.

— Но ведь он маленький! — удивилась Красницкая.

— Ну и что же? Все равно компьютер.

Римма Сергеевна остановилась и поглядела на Дашу светло-карими слезящимися глазами. На лице ее было какое-то выражение, которого Даша никак не могла понять. Только она хотела спросить еще что-то о Боровицком, как старушка покачала головой и сказала без всякой связи с предыдущим:

— Так ведь процедуры у меня, пойду я, деточка. Спасибо, что поговорили, вспомнили Петра Васильевича.

— Не за что, — растерянно ответила Даша, глядя ей вслед. Меньше всего они говорили о Петре Васильевиче. И вообще, что за странная манера заканчивать разговор? Хотя… если сделать скидку на возраст…

Даша вздохнула и пошла за Прошей. Дома ее ждала рукопись, которую нужно было очень внимательно прочитать, потому что по каким-то причинам, известным лишь ему одному, Петр Васильевич Боровицкий оставил ей свои пять рассказов.

* * *

«Ирина осталась сиротой в одночасье. Конец ее благополучной семьи наступил столь быстро и неожиданно, что на лице ее надолго поселилось выражение недоумения — как такое вообще могло случиться? Как могло произойти, что отец с матерью, отвозя дедушку на дачу, столкнулись с вылетевшей на встречную полосу машиной, за рулем которой сидел пьяный водитель? Как могло случиться, что дедушка и отец умерли на месте, мама дожила до приезда „Скорой“ и скончалась в ней, водитель „Волги“, столкнувшейся с ними, остался в живых? Как, наконец, могло случиться, что бабушка, узнав о смерти единственной дочери и обожаемого мужа, с которым она прожила пятьдесят пять лет, посинела, начала хватать ртом воздух, упала и умерла на пороге собственного дома еще до того, как перепуганная до смерти соседка успела позвать на помощь? Как она осталась одна?!

Ирина была домашней, благополучной девочкой. Она любила родителей и любила бабушку с дедушкой. Когда училась в школе, иногда ходила на дискотеки, но мальчишки там вели себя грубо, а девчонки глупо хихикали, поглядывая на ребят, говорили всякую ерунду, а после дискотеки обсуждали, кто с кем танцевал, кто на кого посмотрел и кто с кем целовался на заднем дворе школы. Ирину это не интересовало. Не интересовало это ее и позже, в институте, — она закончила свой филфак и вышла с никому не нужным дипломом и полным отсутствием того опыта, который почти неизбежно накапливает любая студентка за пять лет учебы. У нее была семья — вот что было важно! Она знала, что начнет работать, встретит своего мужчину, полюбит его, у них будут дети, и ее дети будут ездить на дачу к бабушке и дедушке так же, как раньше она сама. Книжки, кулинарные рецепты, свитер, связанный совместно с мамой, учеба — жизнь ее показалась бы скучной любому, кроме самой Иры. Подружек у нее не было, потому что им с ней было неинтересно, а она в них не нуждалась. Учителя в школе и преподаватели в институте ее любили — хорошая, послушная девочка, и уроки всегда делает в срок, и на любом семинаре готова отвечать. Чтение книжек и просмотр поучительных фильмов подготовили Ирину к тому, что, возможно, за свою будущую любовь ей придется бороться (правда, она не совсем понимала как), но не подготовили ее к одному — что все, что она имела в жизни, рухнет в один момент, когда ей будет восемнадцать лет.

Похороны прошли незаметно. Приходили коллеги отца и матери, говорили о чем-то, было много цветов… Если бы на следующий день Иру попросили ответить, на каком кладбище похоронены все ее родные, она не знала бы, что сказать. Вокруг была пустота. Несколько раз заходили сердобольные соседки, но, видя, что Ирина держится спокойно, не плачет, только смотрит вокруг каким-то странным, остановившимся взглядом, решили, что обойдется — переживет девчонка. Беда, конечно, страшная — да у кого беды не случаются? Взрослая, самостоятельная, с квартирой — найдет себе место в жизни, не заплутает. Они продолжали время от времени заходить к ней, но Ирине их визиты были так явно в тягость, что вскоре даже соседка по лестничной клетке перестала заглядывать каждый день, ограничиваясь дежурным звонком раз в неделю. А вскоре соседи узнали, что Ирина продает квартиру, и махнули рукой — все равно уедет.

Два месяца после смерти семьи Ира жила так: утром вставала, садилась к окну, долго смотрела во двор. Иногда выходила, чтобы купить хлеба и молока. Если бы кто-то ей сказал, что два месяца подряд она питается одним хлебом и молоком, то она не поверила бы. Хотя не замечала, что ест вообще. В голове ее вели разговоры бабушка с дедушкой, заканчивали какие-то споры родители, а Ира возражала или, наоборот, поддерживала их. Иногда голова была пустая и легкая, и тогда она целый день смотрела на деревья за окном или на бегающих во дворе ребятишек. Когда темнело, ложилась спать.

Через два месяца она проснулась от телефонного звонка. Незнакомый голос с легким акцентом поинтересовался, не собирается ли она продавать квартиру? Есть хороший вариант для обмена, прямо около парка. Может быть, она подумает?

Ирина огляделась вокруг и увидела сантиметровый слой пыли, почувствовала запах плесени, заметила, словно в первый раз, все вещи, оставшиеся от родителей… Решение продать этот склеп пришло немедленно и было единственно верным и правильным. Надо все сменить. Все. А после она начнет новую жизнь.

Ирине показали предлагаемую ей квартиру, она очень быстро подписала какие-то документы и так же быстро оказалась… на улице. Милая паспортистка, прекрасно понимавшая, что она делает, когда передавала информацию о девчонке, оставшейся одной в трехкомнатной квартире, утешала себя: все равно той в наследство еще дом в деревне останется. Не пропадет. А ей самой деньги, полученные за информацию, необходимы были для лечения сынишки. Каждый крутится, как может.

В милиции, куда Ирина догадалась прийти, на нее посмотрели равнодушно и даже с легким презрением — смотреть надо, что подписываешь, чай, не девочка. И развели руками. В августе Ирина шла по городу, свежему после дождя, и в голове ее опять была та же пустота, что и после смерти родителей. Теперь она потеряла и квартиру.

Дача в деревне была расположена недалеко от Москвы. Ирина купила билет и на электричке поехала туда — сама толком не зная зачем. В деревне выяснилось, что, во-первых, у нее еще нет права собственности, а во-вторых, вряд ли оно вообще появится. Какой-то незнакомый мужик долго объяснял Ирине, что ее дедушка не оформил в свое время такие-то и такие-то документы, а без них… Она поняла только одно — продать домик она не может. Жить в нем — пожалуйста, но домик был чисто дачным, с маленькой печкой-голландкой, с продуваемыми всеми ветрами стенами. Бабушка с дедушкой приезжали сюда только на лето, ради урожая, который потом целый год кормил всю семью. Жить здесь круглый год было невозможно, да и не на что — деньги, оставшиеся от родителей, у которых за всю жизнь не собралось серьезных накоплений, заканчивались.

Ира вернулась в Москву, проведя ночь в пустом, стылом, промозглом дачном доме. Выйдя с вокзала, она огляделась вокруг и в первый раз поняла со всей четкостью и беспощадностью, что идти ей некуда. Коллег и приятелей родителей она не знала. Своих подруг у нее не имелось. Квартиру ее давно продали незнакомым людям, и туда даже идти было страшно. У нее остались только могилы.

Подумав про могилы, она вдруг осознала, что понятия не имеет, где похоронены ее родители и бабушка с дедушкой. Но, покопавшись в памяти, все-таки вспомнила название кладбища — Елабужское. Оно ей ничего не говорило, но добросердечная женщина в кассе подсказала, на какой автобус нужно сесть, чтобы туда добраться. Достав из кармана последние деньги, Ира купила билет и дождливым августовским днем поехала на кладбище — к своей семье. Сидя у четырех могил, огороженных низенькой убогой оградкой, она читала имена отца и матери на надгробиях и даты жизни и смерти. Ира просидела почти до вечера, когда чувство голода выгнало ее с кладбища и заставило, как собаку по запаху, подойти к маленькому магазинчику, в который подвезли хлеб.

Ирина зашла внутрь и долго смотрела, как пухлая продавщица сноровисто разбрасывает булки и буханки по полкам. Она и не думала ничего просить, но продавщица, глянув на нее, недовольно сказала:

— Иди, иди отсюдова. Нечего тут попрошайничать.

Ирина повернулась и пошла прочь, поняв только одно — что стоять здесь ей нельзя. Она уже дошла до выхода, когда женщина опять окликнула ее:

— Эй, ты, ну-ка постой! На вот тебе…

Выйдя из-за прилавка, она сунула Ирине румяный, мягкий батон и подтолкнула к двери. Стоя под навесом и глядя на косые струи дождя, Ира откусывала хлеб большими кусками и, давясь, торопливо глотала. Четверть батона она припрятала, хотя ей очень хотелось доесть и его. Но она поняла, что завтра здесь может быть другая продавщица и она окажется не такой доброй. Нужно было подумать о том, где взять еды.

Со следующего дня посетители кладбища могли видеть у входа женщину неопределенного возраста, с землистым лицом, сутулую, которая молча стояла, положив возле ног невесть откуда взявшуюся коробку из-под конфет «Баунти». Коробка была совершенно неуместна для подаяния, но женщина этого не замечала. Она кланялась каждому, кто бросал какие-нибудь деньги в коробку, и смотрела перед собой невидящими глазами.

Поначалу Ирину пытались гнать местные нищие, но ей повезло — ее взяла под свою защиту Марья-искусница, толстая гнусавая баба лет пятидесяти, быстро передвигавшаяся на инвалидной коляске. Она сразу поняла, что новенькая не в себе, и взяла ее в оборот — привела в свой закуток, одела, как полагается (на голову — черный платок, на ноги — стоптанные кроссовки), научила креститься. С тех пор Ирина приходила ночевать к Марье-искуснице в ее убогую конуру, а днем стояла на своем обычном месте около ограды, крестясь и отбивая поклоны. По вечерам она шла на свои могилы, пока Марья-искусница распоряжалась собранными ею деньгами — покупала в магазинчике бутылку портвейна и немудрящую закуску, а безмозглой девке, к которой она даже привязалась, — хлеба и чего-нибудь пожрать попроще.

Такая простая жизнь продолжалась до тех пор, пока однажды около Ирины не остановился приличного вида парень и, присмотревшись к ней повнимательней, не ахнул:

— Ирка! Елки-палки, Ирка Шемякина! Ты что, не узнаешь меня? Я Алеша. Алеша Тихонов.

Он смотрел на нее во все глаза, качая головой. Оживившиеся нищие подошли поближе, а Марья-искусница, почувствовав невнятную угрозу, подкатила к парню.

— Вы, молодой человек, кем ей приходитесь? — лицемерно улыбаясь во весь беззубый рот, спросила она.

— Я ей прихожусь одногруппником, — ответил парень, покосившись на калеку. — Ирка, да что с тобой случилось?

Ирина только хлопала глазами, не зная, что объяснять этому настойчивому человеку. Она вспомнила, что когда-то они вместе учились, но никак не могла вспомнить где. И только когда парень, решительно взяв ее под руку, потащил куда-то за собой, в голове ее всплыло имя — Алеша Тихонов, единственный парень в их девчачьей группе, невесть каким ветром занесенный на филфак. Вечно он хватал кого-нибудь из девчонок под руку и, начиная что-то бешено втолковывать, утаскивал в курилку, чтобы поспорить от души. Девчонки над ним подшучивали, но беззлобно, а преподаватели иронизировали по поводу неуемного темперамента студента.

Все это она вспомнила, пока парень открывал дверь машины и усаживал ее внутрь. Отъехав от кладбища на приличное расстояние, он обернулся и сказал:

— Так, Ирина, я тебя сейчас отвезу к себе, и ты мне все расскажешь. Где твои родители?

— На кладбище, — честно ответила Ира.

— Что — оба?! — ахнул Алеша.

— Да. И бабушка с дедушкой, — добавила она, потому что они лежали вчетвером, и не сказать об этом было бы нечестно.

Он замолчал. Ирина отвернулась и стала смотреть в окно. Машина тронулась с места, и через десять минут они заходили в подъезд многоэтажки. Пока поднимались на лифте, Ира с интересом рассматривала кнопки и пыталась составить из них дату смерти родителей. Ничего не получалось. Зато номер квартиры Алексея совпал с бабушкиным днем рождения, и это ее обрадовало.

Зайдя в прихожую, Ирина сделала два шага по коридору, недоумевая, зачем ее сюда привезли, и тут увидела идущую ей навстречу пожилую женщину в черном платке. Лицо женщины показалось Ирине смутно знакомым, и она вежливо поздоровалась.

— Ира, — окликнули сзади.

Она обернулась и поглядела на Алешу, который уже разулся и смотрел на нее тем же странным взглядом, что и в машине.

— Ира, это зеркало, — тихо сказал он.

Не сразу поняв, что он имеет в виду, Ирина сделала шаг навстречу пожилой женщине в черном платке и с удивлением провела пальцем по стеклянной поверхности. Отражение… Всего-навсего ее отражение. Вот эта незнакомая женщина — она сама, Ирочка Шемякина, хорошая домашняя девочка, немного скучная, но очень правильная, у которой все будет хорошо в жизни, потому что ее так любят бабушка, и дедушка, и мама, и папа. Которой в сентябре исполнилось двадцать лет, а она про это совсем забыла.

— Алеша, как же так? — непонимающе прошептала Ирина, вскидывая на него глаза. — Алеша, что же получается… Это — я? А мама с папой… они же умерли, Лешенька… Они же все у меня умерли…

Она упала на колени перед зеркалом и в первый раз с того момента, как услышала о гибели своих родных, разрыдалась. Ее колотило от слез, руки тряслись, но она ничего не чувствовала, кроме невыносимого облегчения, и не слышала собственных диких, разрывающих тело рыданий за ласковым голосом, шепчущим у нее над ухом:

— Бедная моя Иринка… Бедная. Ну поплачь, поплачь… Все прошло. Все прошло».