Некоторое время Даша сидела, глядя на исписанный листок в своей руке, потом еще раз перечитала историю. Какая-то догадка мелькнула у нее в голове и уже почти сложилась в слова, но тут громко, назойливо зазвонил телефон. Чертыхнувшись, Даша бросилась искать трубку, которая долго не находилась, но в конце концов обнаружилась в Олесиной комнате.

— Алло, — запыхавшись, выдохнула Даша, совершенно уверенная в том, что звонит Максим.

— Дарья Андреевна? — раздался в трубке уверенный мужской голос, показавшийся Даше знакомым.

— Да, я слушаю.

— Это Глеб Боровицкий. Дарья Андреевна, я хотел бы поговорить с вами. Сегодня в два часа вас устроит?

В первые секунды Даша слегка оторопела, но тут же собралась.

— Я не совсем уверена, что меня вообще устроит встречаться с вами, — медленно произнесла она и почувствовала, что человека на том конце провода ее слова удивили. «Потрясающая самоуверенность! — мелькнуло у нее в голове. — Ведь он даже не сомневался в моем ответе. Интересно, это воспитание Боровицкого или его дети сами по себе получились такие… убежденные в собственной правоте?»

— Дарья Андреевна, я все-таки убедительно прошу вас выбрать время для встречи. — Подумав, Глеб Боровицкий заговорил немного другим тоном: — В моих и в ваших интересах.

«Ну что ж, — подумала Даша, — уже имеется прогресс — он не ставит меня перед фактом, не заявляет, что чего-то хочет, а просит». Но вслух ответила иначе:

— Где вы хотели бы встретиться?

— В «Игуане». Бар находится на…

— Спасибо, я знаю, где находится «Игуана», — перебила его Даша. — Извините, но меня это место не устраивает.

— Почему? — удивился младший Боровицкий.

— Потому что это бар, ориентированный на гомосексуалистов, — объяснила Даша, стараясь удержать смешок. — Я против лиц с нетрадиционной ориентацией ничего не имею, но проводить встречи предпочитаю в более… э-э… традиционных местах. Хотя, если вы настаиваете…

— Нет-нет, не настаиваю, — заторопился Глеб Боровицкий.

— Тогда моя очередь предлагать, — сказала Даша. — «Мой Париж» вас устроит?

— Хорошо, — огласился Боровицкий. — В два часа.

И повесил трубку, не прощаясь.

Спустя три часа Даша вышла из маленького уютного кафе с таким выражением лица, что проходившая мимо женщина средних лет удивленно обернулась ей вслед. Глеб Боровицкий не любил тратить лишних слов и поэтому сразу предложил ей: треть стоимости квартиры наличными — и она передает ему с братом все права на недвижимость, как и собиралась вначале.

— В противном случае, — объяснял он, методично перемешивая в тарелке салат из чего-то проросшего, напоминавшего Даше замоченных в сметане гусениц, — вас ожидает длительный судебный процесс, и вовсе не обязательно, что он закончится в вашу пользу. Подумайте. Мы вас не торопим. И, пожалуйста, учтите еще одну вещь…

Вот из-за той самой «одной вещи» у Даши и появилось выражение лица, которое встречная женщина определила как ушибленное. По словам Глеба Боровицкого, получалось, что Петр Васильевич ее самым беззастенчивым образом использовал.

— Поймите, Дарья Андреевна, — спокойно объяснял Глеб, — мой отец никогда и ничего не делал просто так. Никогда, понимаете? Если он общался с человеком, значит, был уверен, что знакомство с ним ему когда-нибудь понадобится. Если совершал добрый и вроде бы бескорыстный поступок — значит, в будущем он приносил отцу неплохую выгоду. Наш с Олегом отец был далеко не бездарным человеком, — тут Глеб невесело усмехнулся, — но основной его талант лежал вовсе не в профессиональной сфере. У папы, знаете ли, было потрясающее чутье на людей и на их поступки, если можно так выразиться. Отец вообще был прекрасным психологом. Ему нужно было посвятить себя именно этому роду деятельности, и тогда…

— Зачем вы мне рассказываете такие подробности? — резко спросила Даша.

— Чтобы вы понимали подоплеку поступков уважаемого вами Петра Васильевича, — не задумываясь, ответил Глеб. — С определенного возраста мы с братом перестали так легко поддаваться воздействию отца и разыгрывать роль марионеток в его любительских пьесах. А он всячески старался… не то чтобы нам отомстить, но поставить нас на место, показать — где он и где мы. Чтобы разыграть козырь с квартирой, в которой мы с братом действительно нуждаемся, ему нужен был кто-то вроде вас. Разыграть, так сказать, напоследок комедию в лицах.

— Не получается у вас, Глеб Петрович, — с искренним сочувствием сказала Даша. — Словечко «напоследок» портит всю картину. Ведь Петр Васильевич, когда встретился со мной, не мог знать, что его убьют через два месяца, правда? А значит, все ваши построения остаются только вашими построениями, и не более.

— Да, он не мог знать, что его убьют, — подтвердил тот, внимательно поглядев на Дашу. — Но ведь он знал о своей смерти…

— В каком смысле? — не поняла она.

— В том смысле, что отец был неизлечимо болен. И жить ему, по прогнозам врачей, оставалось не больше пяти-шести месяцев. Вы разве не знали?

Он сказал это так, что Даша сразу поверила. И теперь глядела, не понимая, на младшего Боровицкого, потом перевела взгляд в его тарелку с размоченными гусеницами. Жить Боровицкому оставалось не больше пяти-шести месяцев… То есть он знал, что скоро умрет…

— Но как же… — тихо проговорила она. — Он мне ничего не говорил…

— Что лишний раз подтверждает мою правоту, — пожал плечами Боровицкий-младший. — Откровенно говоря, я был уверен, что отец покончит с собой, но так получилось, что Горгадзе убил его раньше.

— Что вы несете?! — опешила Даша. — Почему Горгадзе? С чего вы взяли?

— А вы и этого не знали? — Глеб с нескрываемой усмешкой смотрел на нее. — Может быть, вы думали, что отец приезжает в тот дурацкий пансионат, чтобы писать свою несуществующую книжку? Ну конечно, он ведь такие хорошие декорации придумал — и ноутбук, и отдельный кабинетик для творческой личности… Только приезжал он туда вовсе не работать. Горгадзе, уважаемая Дарья Андреевна, — вот объект отцовской ненависти с того времени, как умерла мама.

— Неправда, — попыталась защититься Даша, — он редактировал его рукописи!

— Какие рукописи? — рассмеялся Боровицкий. — Хотя да, правда, Горгадзе что-то там такое писал. Только дело вовсе не в его писанине, а в том, что он — сводный брат нашей мамы, жены Петра Васильевича. Родственник, можно сказать, хоть и не кровный. Отец всю свою жизнь его ненавидел и до последнего пытался ему отомстить. За что, для вас не так уж важно. Это старая семейная история. Даже в доме престарелых не мог оставить его в покое — травил, травил, травил… И дотравился. Люди — не марионетки все-таки, могут с ниточек и сорваться.

— Но если вы знаете, то почему не расскажете следователю? — воскликнула Даша.

— А я ему все рассказал, — пожал плечами Боровицкий. — Доказательства искать — его работа, не моя. Я, честно говоря, считаю, что отец доигрался со своими играми. Вот только вас жалко — вы продолжаете исполнять свою роль, хотя режиссер давно ушел. Поймите, Дарья Андреевна, вас тоже использовали. Я просто рассказал вам правду. Что делать вам дальше — решайте сами. Только помните, пожалуйста, что иногда от прихоти умершего зависят жизни живых.

Даша вошла в квартиру и старательно закрыла за собой замок на два оборота.

— Что, опасаешься воров в свете полученного наследства? — подал голос из зала Максим, пришедший сегодня неожиданно рано.

Даша не ответила. Она устало сняла туфли и опустилась на табуретку прямо в прихожей. Из зала вышел Проша и положил голову ей на колени.

— Хороший мой, хороший… — прошептала Даша, гладя его по голове. — Хорошая моя собака…

— Ужин разогреть на тебя? — хмуро спросил Максим, выходя из комнаты следом за Прошей.

Даша покачала головой. Максим явно не собирался мириться после вчерашнего, но сейчас это отступило на второй план после того, что она узнала от младшего Боровицкого.

— Дело хозяйское, — пожал плечами Максим и протиснулся мимо нее в кухню, но на полпути остановился, взглянул на жену сверху вниз. — Что случилось? — неожиданно спросил он.

— Что? — Она подняла на него глаза.

— Это я тебя спрашиваю — что? Что у тебя случилось? Опять со своими бурундуками поругалась?

— С барсуками, — машинально поправила его Даша и вздохнула. — Нет, не с ними. Я… мне… мне рассказали…

— Эй, ты не зареветь ли собираешься? — удивился Максим. — Ну-ка прекращай немедленно! Пойдем в кухню, и расскажешь, что там с тобой произошло.

Слушая Дашин рассказ, Максим сначала хмурился, потом недоверчиво качал головой, затем опять хмурился. Когда она наконец закончила, он откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Помолчал минуту и произнес:

— Значит, резюмируем. Больше всего тебя, конечно, расстроило, что Шерлок Холмс оказался опиумным наркоманом, а Ватсон при нем — кем-то вроде глуповатой дуэньи. Кстати, я тебе о возможности такого расклада, если ты помнишь, еще месяц назад говорил.

— Ну тебя! — всхлипнула Даша. — Тебе смешно, а у меня…

— Да-да-да, а у тебя свержение кумира, — перебил ее Максим. — Дашка, я не понимаю, чего ты переживаешь? Что принципиально нового сказал тебе отпрыск Боровицкого, если не брать в расчет предложение о квартире? Во-первых, что Боровицкий был неизлечимо болен. Только ведь Петр Васильевич совершенно и не обязан был говорить тебе о состоянии своего здоровья. Все в лучших традициях голливудских фильмов, правда? Вот я на его месте точно бы не сказал. Потом, то есть во-вторых: Глеб сообщил тебе, что Боровицкий якобы ездил в дом престарелых, чтобы мстить за давние обиды какому-то родственнику. Ты, кстати, его видела, того родственника?

Даша кивнула.

— И что?

— Он очень злобный и совершенно невменяемый старик. И Петр Васильевич тогда сказал…

— Да помню я, помню, — махнул рукой Максим. — Короче, если называть вещи своими именами, твой Петр Васильевич сказал тебе неправду. Или, по меньшей мере, далеко не всю правду. Но тут тоже нет ничего криминального — не захотел делиться с тобой подробностями семейной вендетты. А касаемо того, что он чуть ли не каждый день мотался в «Прибрежный», дабы насолить родственничку… Хм, что-то мне такая версия не очень нравится. Спорная она какая-то. И ты хочешь сказать, что вот эти два факта здорово поколебали твое отношение к Боровицкому?

Даша неуверенно кивнула, пытаясь разобраться в своих ощущениях.

— Понимаешь, — наконец заговорила она, — у сына Боровицкого все так логично выходило — мол, Боровицкий меня использовал для каких-то своих игр, и он так убедительно подтвердил свои слова… Ненавистью отца к Горгадзе и болезнью самого Петра Васильевича… Я ему почти поверила! И для меня это действительно почему-то оказалось таким ударом, — призналась она.

Максим подсел к жене и обнял за плечи.

— Твой Глеб Петрович, — мягко сказал он, — преследует свои чисто практические цели. Честно говоря, Дашка, я удивлен, что какой-то хмырь вот так легко смог перевернуть твою картину восприятия взаимоотношений с человеком. А если тебе завтра кто-нибудь про меня всяких гнусных вещей нарассказывает, ты тоже поверишь? Тебе Боровицкий показался эдаким Макиавелли в преклонном возрасте? Лицемерным двуличным типом?

Даша покачала головой.

— Ну так в чем же дело? Остался только один вопрос — с наследством. Да отдай ты им их чертову квартиру, раз тебе так хочется, и живи спокойно!

Даша подошла к окну, из которого виднелся уголок парка. Постояла молча, потом повернулась к мужу.

— Максим, а ведь он был прав, — задумчиво произнесла она. — Ты мне только что помог это понять.

— Кто прав? — не понял Максим.

— Глеб Боровицкий. Когда сказал, что его отец никогда ничего не делал просто так. Во всяком случае, насчет одного я уверена — насчет квартиры. Я все никак не могла понять, почему именно мне Боровицкий оставил ее в наследство. Ведь я ему никто, по большому счету. Так, дама с собачкой. А теперь поняла.

— И что же ты поняла? — заинтересовался Максим.

Даша помолчала, потом взяла со стола почти пустую чашку, поболтала в ней ложечкой и негромко закончила свою мысль:

— Петр Васильевич оставил ее мне, чтобы я нашла убийцу.

Следователь внимательно смотрел на листочек, принесенный ему оперативниками. Листочек, похоже, прежде чем попасть к нему, претерпел много всего: в него заворачивали сыр, на левую сторону проливали то ли вино, то ли сок… Но это было непринципиально. Принципиальной была схема — расположение комнат в пансионате «Прибрежный» с нумерацией и фамилиями жильцов. Получалось, что из пациентов возможность укокошить старикана-писателя имели только пятеро — те, кто жил на первом этаже. У всех остальных на пути к комнате Боровицкого должно было возникнуть непреодолимое препятствие в виде сиделки, дежурящей на втором этаже. А дамочка преклонного возраста клятвенно уверяла следователя, что никто мимо нее на первый этаж спуститься не мог, а из окна лазить… «Они бы из окна попадали, как переспелые груши, эти старички маразматические», — усмехнулся следователь. Итак, что имеется в деле: из пациентов дома престарелых остается шесть подозреваемых, плюс персонал. Вот персоналом-то и следует заняться вплотную — черт его знает, что там раскопал пронырливый журналист и по совместительству писатель. Кстати, та самая сиделка тоже могла его прикончить.

Следователь подумал немного и поднял телефонную трубку.

— Басова позови ко мне, — буркнул он, не здороваясь. — И побыстрее.

* * *

«Журналистом Егор был неплохим. Во всяком случае, так они говорили с Дианой, когда приходило время расплачиваться за съемную квартиру, подсчитывать, сколько потратили за прошедший месяц, и грустно смотреть на оставшуюся мизерную сумму, которой в лучшем случае хватило бы на средненькую помаду для Дианы.

— Егорушка, ведь ты неплохой журналист, объясни, ну почему тебе начальство так мало платит, а? — недоумевала Диана раз в месяц. — Ты бегаешь по любому поручению, люди тебе письма пишут в редакцию… Неужели твое начальство не понимает, что ты в конце концов уволишься? И где они второго такого найдут?

— Дианочка, родная моя, моему начальству все абсолютно до лампочки, будь я хоть тысячу раз неплохим журналистом, — отвечал ей стандартно Егор. — И больше оно мне платить пока не собирается.

Год Диана с Егором ждали, пока его газетное начальство осознает, какого ценного кадра может потерять, если немедленно не умножит его зарплату на два, а еще лучше — на три. Диана работала и даже зарабатывала какие-то деньги, но им хватало только-только на жизнь, как выражался приятель Егора Мишка Евсеев. «На жизнь вот только-только и хватает», — жаловался он, одновременно показывая размер того самого «только-только», который получался у него совершенно незначительным.

В конце года Диана что-то задумала. Она подолгу сидела в Интернете, отмахиваясь от расспросов мужа, а вечерами стала выводить его прогуливаться по их райончику, причем затаскивала в самые неожиданные места. Месяц в ней оформлялась, вызревала какая-то идея, и вот однажды Диана, накормив мужа после работы сытным ужином, усадила его на диван и начала рассказывать о том, что же она обдумывала все последнее время.

— Егорушка, нам нужен собственный бизнес. Мы не можем достойно жить, работая на чужого дядю. Мы с тобой даже не можем накопить на первоначальный взнос, чтобы купить квартиру в рассрочку, а от родственников нам с тобой ничего не светит.

— Ну почему, есть же квартира у мамы, — попытался возразить Егор.

— Мы будем ждать, пока умрет твоя мама? — покачала головой Диана. — А что будет до того? Неужели мы с тобой, два взрослых умных человека, не сможем заработать себе на нормальную жизнь?

— Ну хорошо, что ты предлагаешь?

Четко и ясно Диана изложила мужу свою идею. Она хотела открыть недалеко от их дома пункт видеопроката — в районе не было ни одного.

— Если мы подойдем к делу разумно, то уже через полгода наш прокат начнет потихоньку окупаться, — убеждала она мужа. — Где пункт оптовой закупки, я знаю. А всорок третьем доме сдается площадь на первом этаже. Там раньше парикмахерская была, помнишь? Места там, конечно, немного, но нам хватит.

— Дианочка, а где ты хочешь деньги взять, чтобы раскрутить дело? — хмыкнул муж. — Уж не в банке ли под грабительские проценты? Да и нам с тобой их, скорее всего, не дадут в банке.

— Нет, не там. Деньги я хочу взять у дяди Мишки Евсеева, — твердо, как о давно решенном, сообщила Диана.

Егор изумленно воззрился на нее и хмыкнул:

— Осталось уговорить Рокфеллера.

— Уговорю, — решительно сказала Диана, хотя в душе у нее такой уверенности не было.

Степан Иванович, дядя Мишки Евсеева, долгое время работал в администрации города, а потом ушел в бизнес, что было фактически одно и то же. Человек он был осторожный, недоверчивый и даже своему родному племяннику, оказавшемуся без работы, отказался помочь материально.

— Денег я тебе не дам, — так и сказал Мишке любимый дядюшка. — Если хочешь, могу отправить к Семенычу грузчиком на склад. На жизнь себе заработаешь, а там и работу найдешь по вкусу.

Предложение работать грузчиком Мишка с негодованием отверг, а на любимого дядюшку затаил лютую обиду. Поэтому, узнав о намерении Дианы поговорить со СтепаномИвановичем, он только расхохотался. Но Диана настаивала на своем, и Мишка в конце концов нехотя согласился.

Встретившись с бывшим чиновником, Диана начала было излагать ему свою идею, но Степан Иванович быстро перебил ее.

— Бизнес-план у тебя есть? — спросил он и, глядя на ее смущенное лицо, прибавил: — Без бизнес-плана нет и предмета для разговора. Пока у тебя только прожект. Сделаешь бизнес-план — приходи, побеседуем.

Диана просидела в Интернете четыре ночи, обсудила с мужем все возможные подводные камни, и в конце недели составила первый в своей жизни бизнес-план. И первый раз в жизни получила под этот бизнес-план деньги от богатого дядюшки Мишки Евсеева. Можно было открывать дело.

Четыре месяца они не просто работали — они вкалывали. Диана находилась в прокате постоянно, с утра до вечера, пока Егор утрясал все возникающие проблемы. А возникали они с периодичностью, которую почему-то принято называть завидной. Им отключали электричество, они долго убеждали пожарных, что помещение соответствует нормам, потом появились бритые ребята с убедительными голосами… Егор опасался, что Диана не выдержит напряжения, но она оставалась на удивление спокойной.

— Милый, это же как с ребенком, — как-то раз сказала она мужу, когда они, измотанные и выжатые своим прокатом до состояния простыней после стирки в стиральной машине, лежали в постели. — Первые «пеленочные» месяцы — самые тяжелые. Потом станет полегче, потом начнут резаться зубки, а затем станет совсем легко.

— А ты откуда знаешь? — спросил полусонный Егор.

— Книжки умные читаю, — усмехнулась Диана. — И не очень умные тоже.

— Ну, тогда придумай, как поощрять постоянных клиентов.

Диана придумала. Вся прибыль, которую они получали, поначалу шла на развитие — на рекламу и обустраивание помещения, на всякие приятные мелочи типа карты почетного гостя или приобретения стульев, чтобы клиенты могли отдохнуть. Учет кассет сначала велся на карточках, но очень скоро Диана предложила перейти на компьютерную программу, и пришлось покупать компьютер, а потом еще учиться быстро управляться с ним. Егор придумал, как грамотно расставить стеллажи с кассетами и дисками, а вскоре стал привозить еще и аудиокассеты, на которые тоже нашелся покупатель.

Благодаря их стараниям прокат заработал, и заработал хорошо. Удачно выбранное Дианой место, реклама, а также качественное обслуживание сделали свое дело — в прокате почти постоянно были клиенты. Через четыре месяца Егор и Диана получили первую прибыль, то есть не все деньги целиком пошли на развитие проката, съедавшего вложения, как младенец фруктовое пюре, а кое-что осталось самим хозяевам. Спустя шесть месяцев они решили взять консультантами-продавцами двух девочек — доходы уже позволяли. Ровно год спустя после открытия их прокатного пункта Диана расплатилась с дядюшкой Евсеевым, а через месяц предоставила ему новый бизнес-план — под второй прокатный пункт. Они открыли его спустя два месяца и назвали «Свое кино».

Через четыре года сеть прокатных пунктов «Свое кино» работала по всему городу и насчитывала десять точек. Семейный бизнес Егора и Дианы оказался очень удачным во многом потому, что они идеально подходили друг другу. Там, где сдавался один, продолжал тянуть второй. Они стали очень чувствительны к желаниям и мыслям друг друга. Оба обнаружили, что время от времени полностью теряют интерес к интимной составляющей их жизни, и Егор придумал ей прекрасную замену — Диана массировала мужу спину и шею, а потом он ей ступни и лодыжки. После этого оба, полностью расслабленные, засыпали. Егор шутил, что теперь они могут обходиться без секса, но время показало, что желание никуда не делось — просто затихало на время, чтобы потом вернуться.

Со стороны их брак казался идеальным. Самое смешное заключалось в том, что таким он и был на самом деле. Иногда, глядя на мужа, Диана думала, как сложилась бы их жизнь, если бы они не поставили на ноги свой маленький бизнес, и каждый раз приходила к одному и тому же выводу: ничего бы не изменилось. Те безграничные благодарность и любовь, которые она испытывала к мужу, не могли зависеть от того, сколько денег они зарабатывают. Они вообще ни от чего не могли зависеть. И, счастливая от такой мысли, она засыпала у Егора на плече, а утром просыпалась с улыбкой».