Шестаковским он был всегда, даже тогда, когда семья Эльвиры Леоновны занимала в нем всего одно крыло – правое, на втором этаже. В левом недолгое время жила большая шумная семья, отчего-то совершенно никому не запомнившаяся: знали только, что глава семьи был военным и таскал за собой семейство по всем гарнизонам. Когда военный с семьей съехал, в одну из их комнат вселилась Роза Леоновна, а три другие после хитрых манипуляций Эльвиры и Сергея Осьмина отошли семейству Шестаковых.

На первом этаже, справа, надолго обосновались два престарелых голубка, Виктория и Тихон Коробковы, которых все называли престарелыми лет пятнадцать, а они все жили, ворковали в своих двух комнатах, данных им за какие-то невиданные заслуги на фабрике, сидели возле окошка, с осуждением во взорах наблюдая за детьми Шестаковых, а затем тихо скончались – почти одновременно. Никто после не мог вспомнить, кто же из них умер первым: Тихон или Виктория, да, в конце концов, это было не так уж важно. Умерли они незаметно, как и жили, и остались после них на удивление пустые комнаты, не заставленные всяким хламом, как это частенько бывает у стариков: ни книг, ни безделушек, ни старых альбомов с фотографиями… только граммофон и стопка пластинок, которые никто никогда не слышал.

Две смежные комнаты внизу, в левом крыле, постоянно меняли хозяев, пока туда не подселили учителя биологии из ближайшей школы. Учитель с Осьминым очень не любили друг друга – настолько, что при встрече разве что не раскланивались, выпуская невидимые щупальца холодной ненавидящей вежливости.

Осьмина звали Сергей Валентинович, и был он не кто иной, как муж Эльвиры Леоновны. Так про него все и говорили: муж Эльвиры Леоновны. Поженились они в восьмидесятом, когда Эльвире было двадцать пять, а в восемьдесят первом уже родилась Элла. За ней в восемьдесят третьем – близнецы, а еще два года спустя – Эдуард. Эльвира Леоновна рожала легко, восстанавливалась после родов очень быстро и уже подумывала, не родить ли ей в четвертый раз, как в восемьдесят седьмом году Осьмин неожиданно скончался от инфаркта.

Нельзя сказать, что Эльвира очень скорбела по мужу. Сергей Валентинович был типичным местечковым функционером высокого ранга, с плоским лицом, потерявшим за годы брака всю выразительность, когда-то пленившую молодую Эльвиру Шестакову. Он был крайне полезен и ей, и Розе – в конце концов, кому, как не Сергею, они были обязаны тем, что постепенно расселились по всему дому, причем расселение их происходило так естественно, что ни у кого не вызывало возмущения. Эльвирой Леоновной восхищались, называли ее матерью-героиней, приводили в пример… Она могла позволить себе не работать в отличие от сестры, которая, так и не выйдя замуж, тщетно пыталась найти подходящего супруга в пыльных помещениях главной городской библиотеки.

Овдовев, Эльвира Леоновна отгоревала положенное время, а затем поняла, что жить теперь придется по-другому. К счастью, она никогда не упускала возможности завязать полезные знакомства, пользуясь положением мужа, и у нее не возникло сложностей с тем, чтобы устроиться на хорошую работу, – взяли Шестакову в городской департамент культуры. Решив вопрос с работой, Эльвира с присущим ей здравомыслием постановила, что в доме нужен мужчина, а для этого она должна выйти замуж.

На сестру полагаться было нельзя: легкомысленная Роза заводила один роман за другим, но мужчин выбирала неподходящих: во-первых, женатых, а во-вторых, из рода красивых прохиндеев. А Эльвире в мечтах виделся мужчина приличный, порядочный, с хорошим положением, способный взять на себя не очень легкий, но приятный груз ответственности за двух женщин и четверых детей. Выискивать такого на улицах было неразумно – слишком невелики шансы на успех. Еще меньше возможностей предоставляла работа обеих сестер. Кружки, «совместный досуг» и прочие мероприятия для тех, кому «за тридцать», были с негодованием Эльвирой отвергнуты.

И тогда в ее белокурую голову пришла отличная идея. Она придумала возродить в их доме традицию салонов.

В эту игру втянулись все, включая детей: рисовали приглашения, продумывали темы для бесед, предлагали игры, которые подошли бы и взрослым, и детям… Эльвира и Роза тщательно отбирали гостей: им вовсе не требовалась чисто мужская компания, но и терпеть конкуренток на своем поле они не собирались. Нет, в первую очередь вечера должны были быть интересными – это понимали обе, – чтобы привлечь к ним внимание. А там уже можно будет действовать по ситуации.

«В субботу у нас ожидается веселье, заходите!» – ненавязчиво приглашала одна сестра. «Мы устраиваем небольшие посиделки, нам будет приятно вас видеть», – очаровательно улыбалась вторая. Сестры были красавицами, и люди охотно отзывались на приглашение. «Во сколько, вы говорите? В шесть? Почту за честь, дорогая Эльвира!»

Первый вечер прошел так удачно, что Роза сама не верила их успеху. Эльвира пожимала плечами и с торжествующей улыбкой на губах поясняла, что главное – продумать мелочи, а уж исполнение – дело второе. Мелочи и впрямь были продуманы. Никаких пошлых блюд вроде «мяса по-французски» – только запеченная рыба, овощной суп-пюре, мороженое и фрукты на десерт: все просто, недорого, но вкусно приготовлено. Никакого безобразного «свадебного стола» – гости сидели за круглым столом, играла негромкая музыка, в соседней комнате и в коридоре можно было танцевать. Никакого пьянства – боже упаси, ведь все культурные люди! – только игры, смешные фанты, танцы, конкурсы и даже – задумка Розы – «живые картины», персонажи которой норовили разбежаться в разные стороны под дружный смех присутствующих.

Возможно, расшевелить гостей с первого же вечера не удалось бы, если бы не дети. Они придавали всему сборищу характер легкий и неформальный: носились везде, смеялись, принимали живейшее участие во всех затеях, но в то же время были достаточно хорошо воспитаны, чтобы не лезть к гостям и не мешаться под ногами. Когда детей уложили, вечер приобрел более «взрослый» характер: беседовали о политике, и Эльвира Леоновна, как женщина умная, сама говорила мало, но по делу, а в основном провоцировала высказываться мужчин.

Да, первый вечер имел большой успех. Расходясь, сразу же договорились о следующей встрече – через две недели, и, нужно сказать, приглашенные ждали этого дня не меньше, чем сестры Шестаковы. Встреча прошла так же весело, как и предыдущая, и сестры твердо решили сделать «салоны» традицией.

Постепенно слово «салон» заменилось новым, придуманным Розой, – теперь их субботние вечера стали называться журфиксами. Хотя приходить на них без приглашения не стоило – Эльвира с сестрой тщательно отбирали гостей, и попасть в дом Шестаковых «на субботу» было почетно.

В конце концов сложился круг людей, которые могли приходить на журфиксы беспрепятственно. Две семейные пары: актриса с мужем, главным режиссером Тихогорского театра, и один из заместителей директора швейной фабрики с супругой – оба неожиданно оказались людьми интересными и компанейскими. Трое неприкаянных и вечно голодных художников, смотревших влюбленными глазами на сестер, – их Эльвира держала «для интересу»: они и в самом деле были весельчаками, готовыми поддержать любое смешное начинание, а заодно и повозиться с детьми. Директор единственной в Тихогорске гимназии, всерьез приглядывавшийся к Розе. Руководитель хора мальчиков, находившийся в состоянии развода, а потому представлявший для сестер некоторый интерес, хоть и не очень значительный: Михаил Арнольдович был человек творческий в худшем смысле этого слова, а именно – беспомощный и наивный до умиления, однако при этом эрудит и умница во всем, кроме бытовой стороны существования.

Однако любимыми гостями Эльвиры и Розы были два приятеля, Борис Юрьевич Чудинов, терапевт областной больницы, и Антон Павлович Соколов, хирург этой же больницы, которого сестры, а за ними и все остальные, ласково звали Антоша.

Боря Чудинов был худощавым рыжеватым мужчиной с бородой, застенчивым и скромным. Однако, выпив, он становился раскованным и следил блестящими глазами за красавицами сестрами, громко шутил и заключал с художниками самые невероятные пари. Как все светлокожие, легко краснел, чем пользовался Антоша Соколов, то и дело поддевая приятеля.

В отличие от своего тихого рыжего друга Антоша был красавцем: высокий, с вьющимися темными волосами, с чеканным профилем и белозубой мальчишеской улыбкой… «У Антоши внешность героя», – говорила Роза Леоновна и была совершенно права, а Эльвира добавляла: «Соколову бы в фильмах сниматься!» Впрочем, он и хирургом был отличным.

Однако и красота, и профессионализм Антона Павловича меркли по сравнению с его обаянием. Сам он не понимал, какое впечатление производит, не упивался собою и от этого становился еще милее и симпатичнее. «Замечательный человек наш Антоша», – искренне говаривал Михаил Арнольдович, и с ним все соглашались. Антошу любили, и часть этой любви распространялась – совершенно заслуженно, надо сказать – на Борю Чудинова.

Все расчеты Эльвиры обернулись дымом, когда она поняла, что влюбилась в хирурга. Однако со свойственным ей практицизмом она сделала все, чтоб он не узнал об этом. Поэтому никто не мог с уверенностью сказать, соперничали ли сестры из-за Антона Павловича, – но то, что он нравился им обеим, казалось очевидным. Эльвире и Розе было по тридцать четыре года, Соколову с Чудиновым – чуть больше тридцати, и знакомые Шестаковых вполголоса судачили о том, как же сложатся две пары и сложатся ли вообще.

Дело несколько осложнялось тем, что при всем своем обаянии и исключительной внешности Антоша был несколько мягковат и даже инфантилен. Собственно, уменьшительно-ласкательное его прозвище произошло именно из-за покровительственного отношения к нему сестер, да и всех остальных тоже. Там, где другой брал бы кавалерийским наскоком и добивался успеха, Антон Павлович терялся, колебался и в результате оставался ни с чем. В сложных ситуациях Антоша, не зная, что ему делать, приходил советоваться к сестрам, и они принимали в нем живейшее участие, наставляли со всей женской мудростью (здесь был в основном вклад Эльвиры).

Всеобщее мнение гласило, что именно эти инфантильность и нерешительность мешали Соколову определиться, кто из сестер ему нравится больше. Ничем иным невозможно было объяснить, что после года знакомства он еще не сделал предложения ни одной из них. В больнице у него ни с кем не закрутился роман, об этом знали точно, а больше Антон Павлович нигде не бывал. Кроме дома Шестаковых.

– Я как раз в то время поселился в Тихогорске, – проговорил Корзун, закуривая вторую сигарету. – Работа у меня была разъездная, и домой я возвращался нечасто. Но друзей Шестаковых помню очень хорошо, к тому же сестры приглашали меня в гости, и пару раз я бывал на этих самых журфиксах. Тогда, в конце восемьдесят девятого года, все стремительно менялось, и в воздухе было, знаете, ожидание огромных, невероятных перемен. Казалось, что вот-вот начнется новая жизнь и нужно жить как можно быстрее… Даже журфиксы устраивались уже не раз в две недели, а еженедельно, и мне казалось, что сестры все чаще впадают в состояние несколько нездоровой взвинченности. Одно время я наивно полагал, что причина – в событиях, происходивших в стране, однако в конце концов до меня, наивного, дошло, что все гораздо проще.

– Дело было в Антоне Соколове, так?

– Да. Думаю, исключительно в нем. Я однажды услышал, как Эльвира и Роза ссорились и в разговоре звучало его имя. И в их отношениях даже мне, человеку чужому, чувствовалось напряжение.

– Кто из сестер вам больше нравился? – неожиданно спросил Илюшин.

Валентин Ованесович сбил пепел с сигареты, который ветер сразу подхватил и рассыпал над цветочной грядкой.

– Роза, – сказал он наконец. – Она была… мягче, что ли. Сестры очень отличались по характеру: Эльвира – целеустремленная, собранная, с азартом в глазах. Роза – расслабленная, неторопливая. И обе были удивительные красавицы, из таких, от которых мужчинам сложно отвести взгляд. Правда, Роза была несколько инфантильна, фактически – пятый ребенок при Эльвире. Они чувствовали себя как рыбы в воде в той обстановке восхищения, почитания, влюбленности, которая сложилась за время этих… журфиксов. Конец им положила та трагедия, что случилась в девяностом. Вы, наверное, знаете.

– Нет, не знаю, – отозвался Макар удивленно. – Какая трагедия?

– «Трагедия» – это я, пожалуй, громко сказал. Хотя по масштабам Тихогорска дело, конечно, получилось очень шумное и преступника искали, можно сказать, всем городом. Уровень преступности здесь очень низкий, город и сейчас спокойный, и тогда, в девяностом, был тихим. Это уж после началось… криминальные стычки, дележ собственности…

– Кого-то убили в девяностом году? – догадался Илюшин и покосился на Корзуна, опасаясь, что тот ударится в воспоминания о «бандитских девяностых».

– Бориса Юрьевича, – вздохнул Валентин Ованесович. – Чудинова, терапевта.

– Друга Соколова?

– Его самого. Про убийство я вам напрасно сказал, потому что так и не смогли узнать, случайно ли его та машина сбила или специально… Я думаю, что первое, потому как помню Борю и уверен: врагов у него быть не могло. Тогда, в самом начале девяностого года, мне исполнилось тридцать два, и с Борькой мы оказались ровесниками. Он нравился мне больше остальных. В нем, знаете ли, была какая-то внутренняя чистота и прямота, и человек он был, безусловно, порядочный. Он тоже, похоже, мне симпатизировал… К тому же мы оба сошлись на почве любви к рыбалке. Правда, разговоры наши имели характер чисто теоретический, но в любом случае приятно встретить единомышленника, согласитесь! И когда вечером третьего февраля нашли тело…

Корзун замолчал, старательно вмял окурок в жестяную банку, пристроенную возле ножки скамейки.

– Метель страшная мела в том феврале, – сказал он наконец. – Весь февраль. Конечно, все следы занесло.

* * *

Метель в феврале только наступившего тысяча девятьсот девяностого года мела страшная, начиная с самого первого числа, а точнее – с ночи тридцать первого января. Снегоуборочная техника работала не переставая, и все равно к вечеру дороги утопали в снегу. Люди старались не выходить из квартир без серьезной надобности: под снегом подстерегал гололед, зима свирепела с каждым днем, бесилась, дико выла за стенами, обрушивала колючий снег на прохожих. Вслед за метелью ударил холод, державшийся сутки, а затем снова потеплело и завьюжило. Протекавшая через Тихогорск узкая река Суряжина из-за своего бурного течения не замерзала – сизая вода ее мелькала среди сугробов, возвышавшихся по берегам.

Неподалеку от дома Шестаковых был спуск к Суряжине – там выходил из земли родник, из которого местные жители брали воду. Городская администрация, несмотря на просьбы горожан, все никак не могла благоустроить площадку перед родником, и вода стекала на землю. В результате в сильные холода снег и расчищенная земля схватывались льдом, спускаться на который рисковали немногие – жутковатая Суряжина облизывала замерзший берег в десяти шагах от трубы родника, и упасть в нее никому не хотелось.

Днем третьего февраля по городу разнеслась страшная новость: Татьяна Любашина покончила с собой – утопилась в речке, как раз под родником. Ужаснее всего было не то, что утопилась – это как раз знающих людей не удивило, потому что характер у Таньки-шалавы был дикий, неуравновешенный, – а то, что оставила она после себя трехмесячную Сонечку. Правда, быстро разобрались, что в Анненске живет двоюродная сестра Таньки с мужем, и девочку отдали ей.

Дом Шестаковых притих после этого известия, потому что утопившаяся последние три года занимала комнаты на первом этаже – те самые, в которых когда-то жил учитель биологии.

Не везло сестрам Шестаковым с жильцами этой квартиры: сначала завистливый ехидный учитель, затем Татьяна… Пожалуй, доведись сестрам выбирать нижнего соседа, они бы остановились на учителе, а не на дворничихе Таньке, но выбирать им не дали.

По утрам Любашина мела улицы, а вечером строчила на старой швейной машинке, и даже была у нее кой-какая клиентура – из тех дамочек, которых не останавливала от общения с Танькой ее репутация. А репутация, надо сказать, была паршивая, потому что поведение Любашиной многие называли легкомысленным, а некоторые говорили прямо: развратная она девка, Танька из шестаковского дома.

Тощая, с выпирающими коленками, в бесстыже обтягивающем коротком полудетском платье, Танька казалась болезненной. Смотрела на всех странно – искоса, тревожными глазами, словно то ли боялась, что ударят, то ли примерялась ударить сама. К понравившимся мужчинам подходила запросто, не разбирая, женат или нет, и уводила к себе в комнатку, не скрываясь, причем избранник обычно шел за Любашиной как заговоренный – было в ней что-то такое, что притягивало мужиков. Глаза удлиненные, приподнятые к вискам, бледная кожа и скулы проваленные, как у туберкулезной больной. Только губы у Любашиной были пухлые, но вечно искусанные и шелушащиеся.

Как-то раз на Таньку напала жена одного из «уведенных» с криком: «Я тебя без волос оставлю». Но тощая Любашина дала ей такой отпор, что несчастной супруге пришлось с позором бежать со двора. Танька в ярости еще и камнями вслед ей швырялась, к восторгу собравшихся детей.

Конечно, все это не могло нравиться сестрам Шестаковым.

Роза возмущенно нашептывала сестре, что нижняя соседка подает дурной пример детям своим поведением, но Эльвира, несмотря на антипатию к Таньке-шалаве, признавала, что с детьми та мягка, почти нежна, никогда при них не матерится и не эпатирует публику. Даже Элю, вечно надоедавшую со своими детскими выдумками, Любашина не прогоняла, а выслушивала и что-то ей рассказывала.

Принесла Любашина разве что не в подоле – носила ребенка так, что до седьмого месяца никто не знал, что она беременная. А потом вдруг, буквально за несколько дней, раздулась, стала как пузатая лодка и через два месяца родила. От кого – никто не знал, да особенно и не интересовались: пойди там сообрази, с Танькиной-то неразборчивостью в связях. Хорошо еще, что ребенок родился здоровый – Танька быстро пихнула его в ясли, когда подошел срок, и снова вышла на работу.

Но после родов она изменилась: стала притихшая и смирная, на глаза Шестаковым и их друзьям попадалась редко, по вечерам сидела безвылазно в своей комнате. Только тревожность в глазах осталась и скулы запали еще больше. Эльвира как-то, пожалев ее, спустилась к двери Любашиной и, постучав, предложила пирог собственного приготовления, но Танька высунулась на минуту, нагрубила Эльвире и захлопнула дверь перед ее носом. Не нужна была ей ничья жалость.

Смерть Любашиной непременно стала бы в городе основной темой для пересудов, но случившаяся в тот же вечер трагедия ее затмила. Две смерти подряд в один день – такого в спокойном Тихогорске не помнили.

Вечером в милицию позвонили – возле подворотни нашли тело сбитого насмерть человека. Им оказался Борис Юрьевич Чудинов, терапевт местной больницы. Все следы замела метель, и не нашлось ни одного прохожего, который мог бы рассказать, кто же ехал по улице Галкина в тот страшный вечер третьего февраля.

Несчастный, ошеломленный произошедшим, Антон Соколов рассказал, что они с Чудиновым весь день провели в больнице, а вечером отправились домой пешком – оба жили в одном районе. На полпути Антон вспомнил, что хотел зайти к Шестаковым, и повернул в другую сторону. Придя к Эльвире и Розе, он от них и узнал о самоубийстве Любашиной, а спустя несколько часов Соколову сообщили, что друг его мертв.

Убийцу, вольного или невольного, так и не нашли. Не оказалось никого, кто мог быть заинтересован в смерти тихого терапевта. Следователь пытался давить на Соколова, предполагая у того тайные мотивы, но обвинение было смехотворным: у Антона Павловича не имелось машины, не говоря уже о причинах желать смерти другу. Не нашлось и пациентов, недовольных лечением доктора Чудинова настолько, чтобы убить его. В конце концов остановились на том, что имела место трагическая случайность и убийца скрылся. Судя по силе удара, на капоте машины должны были остаться следы, и в городе следующие несколько недель останавливали и внимательно осматривали машины, ища на них повреждения, но безрезультатно.

Горе Антона Соколова было неподдельным. После смерти друга он сильно похудел, глаза у него запали, и на работе он появлялся в таком состоянии, что в конце концов главврач отправил его на неделю в отпуск. Кто-то цинично поговаривал, что сейчас-то его, горюющего, и приберет к рукам одна из сестер Шестаковых, но этого не случилось.

Из отпуска Соколов на работу не вернулся. Коллегам он признался, что не может каждое утро приходить в больницу и понимать, что Боря больше здесь никогда не появится. И не может возвращаться домой той же дорогой, на которой погиб Чудинов. Как ни убеждали Антона Павловича, что его вины в случившемся нет, ничего не помогало. Подавленный, разбитый, Соколов оставил работу, а вскоре и вовсе уехал из Тихогорска в соседний Анненск, где его в конце концов взяли оперировать в областную больницу.

– Вот так и прекратились журфиксы у Шестаковых, – закончил Корзун. – А вскоре наступило такое время, что всем стало не до журфиксов – выжить бы. Тогда-то Эльвира и открыла «частный постоялый двор». К тому времени весь дом уже принадлежал ее семье, и Эльвира Леоновна как-то в порыве откровенности призналась, что ей стоило больших трудов добиться того, чтобы все комнаты перешли им. Но городок небольшой, Эльвира всех знала, и помогли ей те же чиновники, что работали когда-то с ее мужем. Без взяток, думаю, дело не обошлось… Правда, когда у нас обходилось без взяток?

– А что сталось с семьей Шестаковых?

– Детей вы видели – выросли, работают… Эльвира так и не вышла замуж. Да и Роза тоже. С отъездом Соколова обе погрустнели, притихли, и вскоре Роза решила эмигрировать из страны. В девяносто первом она уехала в Израиль, и Эльвира осталась одна с четырьмя детьми в своем огромном доме. Никак не может расстаться с ним… с домом то есть. Я слышал краем уха, будто кто-то из наследников тех, кто раньше жил в шестаковском доме, собирался подать на Эльвиру в суд и отсудить часть своей жилплощади – ведь любому известно, что комнаты перешли в собственность Шестаковой не совсем законно, – но Эльвира откупилась от него. А может, и не откупилась, а договорилась по-доброму…

Валентин Ованесович откашлялся, привстал и бережно поправил нарцисс, почти сломанный порывом ветра. Макар с интересом наблюдал, как он прижимает широкой темной ладонью землю, комьями осевшую с края клумбы, утрамбовывает ее, отряхивает листья растения.

– Есть у нас в городке крупный бизнесмен из приезжих – Роман Давыдович, – продолжил Корзун, возвращаясь на скамейку и отряхивая руки. – Злой, как цепной пес… Фамилия у него – Парамонов. Вздумал он купить у Эльвиры дом и, говорят, очень хорошие деньги за него предлагал – втемяшилось Ромке в голову сделать из него родовой особняк, в котором будут его дети и внуки расти, и чтобы была у этого особняка какая-никакая история. Проще было бы построить новый дом, но у нового какая история? Правильно, никакой. Только Эльвира Парамонову отказала. Уж он и давил на нее, и уговаривал, но с места ее не сдвинул. Хотя справляться с такой площадью, думаю, ей нелегко. Долгое время у Эльвиры работала нанятая женщина (кажется, их было двое, сменявших друг друга), а затем подросли дети, Эля стала помощницей по дому, и теперь они справляются своими силами.

– Про отъезд Розы вы как-то скомканно рассказали, – заметил Илюшин.

– А я о нем ничего и не знаю, – развел руками Корзун, оправдываясь. – Меня тогда в городе не было. Уезжал – жила по соседству красавица Роза Шестакова, приехал – нет красавицы! Где, спрашиваю? Уехала в Израиль – вот и весь разговор. Я, признаюсь, удивился – никогда не думал, что можно так быстро взять и уехать. Потом подумал и понял, что не за один день все это делалось и не за один месяц… А то, что я ничего не знал, – так ведь я им не сват, не брат и не жених.

– А хотели бы?

– Что – хотел бы?

– Хотели быть женихом? – совершенно серьезно спросил Илюшин.

Корзун покосился на него и усмехнулся.

– Экой ты, парень, любопытный. Ну, раз уж я сам разговор завел, то скажу тебе: нет, не хотел бы. Бабы они красивые, но не в моем вкусе. Правда, я всегда ими восхищался, особенно Эльвирой – четверых детей родила, а не расползлась, фигуру не потеряла. Порода такая!

Хозяин положил руку на скамью, и Макар обратил внимание, что у него утонченные ровные пальцы, длинные, как у пианиста.

– Вы музыкант? – заинтересованно спросил он, кивая на ладонь Валентина.

Тот бросил взгляд на руку, отрицательно покачал головой.

– Нет, не музыкант. Впрочем, раньше у меня и в самом деле была довольно интересная профессия, которую можно смело назвать творческой, но об этом как-нибудь в другой раз. Я давно уже на пенсии, и вся моя жизнь – это дом и сад.

Он встал, и Макар понял, что пора прощаться.

– А на старика Афанасьева вы не сердитесь, – посоветовал Валентин Ованесович, провожая его до калитки. – Просто очень уж он нашу Эльвиру не любит, прямо трясет его всего, когда слышит о ней. Так-то он человек хороший. Даст бог – познакомитесь, он вам про жизнь свою расскажет. И вот еще что…

Он остановился, наполовину вытащил из пачки очередную сигарету, но, поколебавшись, вбил ее обратно.

– Эльвире-то не говорите, что мы с вами беседовали. В Антошу Соколова она была не на шутку влюблена, и вспоминать о том времени ей, должно быть, неприятно. Человек она мягкий, расстраивается легко… Не хочу ее обижать. Да и чтобы она на меня обижалась не хочу, по совести говоря.

– Мягкий? – переспросил Илюшин. – Подождите, вы же говорили, что Эльвира – собранная и жесткая. Или не так?

– Говорил… Так это раньше было. Возраст – он всех меняет, вы еще на себе это прочувствуете.

Корзун подмигнул Макару и ушел в дом.

Около семи вечера Ксеня закончила писать письмо в бельгийский питомник мэйн-кунов, отправила его и облегченно откинулась на спинку стула, поглаживая Гэндальфа по гладкой голове. Расцветки кот был редкой: черный, с серой маской на морде и серебристой манишкой. Письмо касалось именно его: Ксения Ильинична благодарила хозяйку питомника за то, что та год назад согласилась продать ей кота, и посылала фотографии Гэндальфа, превратившегося из худого котенка с непропорционально длинными лапами в мощное красивое животное с хорошей посадкой головы и характерным для породы «суровым» выражением лица.

У кошек, конечно же, были именно лица, а не морды – Ксеня никогда не сомневалась в этом. Кошачьи лица могли быть умными или не очень, добрыми или злыми, хитрыми и проказливыми, но почти всегда они были красивыми, если только не попадалась какая-нибудь особенно пакостная кошка, избалованная хозяевами. На таких животных страстная любовь Ксении Ильиничны не распространялась.

Вернувшись из Анненска в родной Тихогорск, Пестова знала точно: больше она не хочет работать в больнице. Небольшие накопления позволяли ей протянуть без работы около полугода, а родители двумя руками поддержали ее решение вернуться к ним: бывший Ксенин муж им не нравился, и без дочери они скучали.

Ксения потихоньку начала искать работу, сама не зная, чем же она сможет заниматься в Тихогорске. Определила род ее новой деятельности чистая случайность: состоятельная подруга попросила Пестову съездить за компанию в Москву – там она из чистой прихоти купила котенка редкой и дорогой породы, выбрав его по Интернету и списавшись с хозяйкой. Ксения согласилась и двумя днями позднее уже входила в большую квартиру на окраине Москвы, где на стульях, креслах, шкафах и диванах сидели коты и кошки – крупные, длинные, с широкими лапами и высоко поставленными ушами, заканчивающимися рысьими кисточками.

В первые несколько минут Ксения потеряла дар речи от такого количества кошек – и каких! Пока подруга разговаривала с хозяйкой и рассматривала котенка, она уселась на полу и следующие двадцать минут провела среди любопытных кошачьих лиц, длинных и умных, тихого мелодичного мурлыканья, осторожных прикосновений, выгнутых пушистых спин… Рыжий кот снисходительно наблюдал за ней со шкафа, щуря раскосые глаза, а кошки и подросшие котята ходили вокруг ошеломленной и восхищенной Ксении, знакомились с ней, наперебой разговаривали, перебивая друг друга, и из их мурлыканья складывался удивительный кошачий разговор.

– Мря? – спрашивала дымчатая кошка с раскосыми серыми глазами.

– Мря! – соглашалась другая, полосатая, с короткими белыми усиками, смешными пучками торчавшими из бархатных щек.

– Мырр-р! – возражали со спинки дивана. – Пр-пр-бырр!

– Оуяу-йяу! – подавал высокий голос долго молчавший черный кот, не в силах больше слушать всеобщее пустословие. – Миу!

Из медитативной погруженности в кошачье общение Ксеню вывел голос подруги.

– Уезжаем, – рассерженно сказала она, не обращая внимания на обращенные к ней «рысьи» морды. – Пустая получилась поездка. Прости, что тебя вытащила.

– В чем дело?

– Не нравится мне этот котенок. Он у нее, – подруга кивнула в сторону хозяйки, – чем-то переболел, оказывается. И до сих пор еще не выздоровел. Что я, дура – тысячу евро платить за больное животное, которое у нас в поезде сдохнет?

Ксеня еле оторвалась от созерцания котов и подошла к немолодой женщине, у которой на руках сидел худой черный котенок с заостренной мордочкой.

– У вас замечательные кошки, – искренне сказала она. – Очень приятно было с ними пообщаться.

– Замечательные, да, – кивнула та, ничуть не расстроенная отказом покупательницы. – И этот будет замечательный. Зря ваша подруга от него отказалась. Просто у него реакция на прививку, это скоро пройдет.

Котенок уставился на Ксению, и она увидела, что глаза у него ярко-желтые, как сердцевина ромашки. Над глазами котенка ежиными иглами торчали черные шерстинки, широкий бархатный нос поблескивал, словно смазанный вазелином.

– Как его зовут? – спросила Ксения, разглядывая зверька.

– Он пока без имени. Если возьмете – сами придумаете, как его назвать.

Девушка подумала, что она еще не настолько сошла с ума, чтобы отдавать за кота тысячу евро, в то время как в любой подворотне этих котят можно набрать бесплатно два мешка. Но хозяйка довольно бесцеремонно сунула ей котенка, и Ксеня осторожно взяла его в руки.

Он был ужасно длинный, как трамвай, и казалось, что лап у него не четыре, а восемь – они торчали врастопырку, и держать котенка было очень неудобно. Ксения провела пальцем по загривку, и звереныш немедленно откликнулся – он не замурлыкал, а запел, тоненько и нежно. Она провела еще раз – и маленький кот на ее руках блаженно зажмурил желтые глаза и даже задние лапы вытянул от удовольствия, подрагивая ими, отчего стал похож на черного длинноного кролика. Он распевался, уткнувшись мордой ей в руку, и она ощущала, что нос его такой же мокрый и сопливый, как шляпка молодого масленка.

– Ах ты кот… – шепотом сказала Ксеня, почесывая поблескивающую спинку носа.

– Пр-р-р-р-р, – согласился котенок и вдруг добавил совершенно по-человечески, с вопросительной интонацией: – Ау-мр?

– Что – «ау-мр»? – повторила Ксения, рассмеявшись.

И тогда он разразился серией звуков, больше похожих на птичье щебетанье, чем на кошачье мурлыканье. Он пел серенаду кошачьей нежности, песню о двери в лето и о любящих хозяевах, о которых приличный кот всегда позаботится. Затем открыл глаза, поднял черную усатую морду к Ксене и вопросительно уставился на нее.

– Вика, – осторожно позвала она подругу, ужасаясь собственному решению. – Вика, у меня к тебе разговор…

Когда Ксения Ильинична, вернувшись домой, осторожно выгрузила свое приобретение и рассказала родителям о породе, ее отец, услышав, сколько дочь заняла у подруги, присвистнул и бесцеремонно подтащил к себе котенка.

– Ты с ума сошла, что ли? – возмущенно спросил он, разглядывая тарахтящего кота. – Мать, она свихнулась!

– Быстрее работу найдет, – невозмутимо отозвалась та, довязывая рукав свитера. – Деньги-то отдавать надо…

– Мам, – собравшись с духом, сказала Ксения, – я хотела у вас с папой еще столько же взять в долг. На второго такого же.

Так она занялась разведением мэйн-кунов. С первым котом – самым любимым, названным ею Люцифером, Ксене невероятно повезло: из непропорционального котенка вырос прекрасный зверь, занимавший призовые места на выставках, куда Ксения Ильинична регулярно его возила. Кот был смел, благороден и ласков и быстро стал любимцем всей семьи. После того как через невысокий забор на участок Пестовых перемахнул ротвейлер и чуть не загрыз Люцифера, Ксенин отец смастерил вольер. Теперь кот не мог участвовать в выставках, но Ксеня любила его ничуть не меньше и корила себя за то, что не защитила своего зверя.

Попытка купить второго кота в русских питомниках не увенчалась успехом: честная Ксеня говорила, что кот нужен ей для разведения, и хозяева немедленно отказывались вести переговоры.

– Ксюша, а что ты хочешь? – сказала ей по телефону хозяйка того самого питомника, в котором она купила Люцифера. – Они не хотят плодить конкурентов. И я их понимаю! Я тоже продаю котов с условием, что новый хозяин их кастрирует.

– А как же ты мне продала Лютика?

– Ну, сглупила, – неохотно призналась женщина. – Да кто ж знал, что он такой красавец вырастет! Думала, обычный средний кот, у него и фенотип-то не очень хороший…

Она вздохнула, вспомнив, как на последней выставке Люцифер взял первое место, обогнав ее собственного мэйн-куна. Надо же, Тихогорск! Да кто знает о том Тихогорске?!

Поняв, что от русских производителей можно получить кота только обманом, Ксения поехала в Бельгию – смотреть местных кошек. Но до этого она узнала о мэйн-кунах все, что только можно было узнать в теории. Она научилась разбираться в окрасах: акромеланические, агути, тэбби, шиншиллы, черепаховые, «камео» и «дымы»; знала, чем отличается экстремальный тип от классического и почему «восточнопобережные» американские кошки имеют не такой костяк, как «западнопобережные»; выучила наизусть первые признаки заболеваний животных и нашла в Тихогорске ветеринара-энтузиаста, готового с ней работать. Она перелопатила Интернет в поисках интересных форумов, узнала, в каких направлениях ведется селекционная работа, с какими трудностями ей предстоит столкнуться, готовилась показывать фотографии своего дома, где кошкам будет так хорошо житься… Она была энергична, полна сил и идей, и отец с матерью, увлеченные ее энтузиазмом, помогали ей обустраивать дом, придумывая кошачьи гамаки и сооружая домики для кошек.

Ксенины старания увенчались успехом, и восемь месяцев спустя она получила первый помет в своем питомнике: шесть здоровеньких крепеньких котят – все, как один, полосатые, в маму.

Однако Ксеня плохо просчитала финансовую сторону вопроса. Когда она продала котят, выяснилось, что полученная сумма, если из нее вычесть затраты Ксении на корм, поездки, лечение и рекламу питомника, довольно невелика. Сидеть на шее у родителей девушка не собиралась и потому встала перед выбором.

Первая возможность заключалась в том, чтобы превратить питомник в конвейер мэйн-кунов, заполнив его котами и кошками, постоянно приносящими котят. В этом случае питомник не просто окупал бы себя, но и приносил бы очень неплохой доход. В среде заводчиков такие хозяева презрительно назывались «разведенцами», и отношение к ним было соответствующим – разведенцы интересовались не породой, а лишь собственной прибылью, скрещивая между собой любых мэйн-кунов и не заботясь о судьбе котят.

Вторая возможность, стоявшая перед Ксенией, была очевидна: продолжать заниматься мэйн-кунами для души, но одновременно – и в этом заключалась главная сложность – найти род деятельности, который позволил бы зарабатывать.

Первый путь девушка отвергла не раздумывая: она искренне любила животных и не собиралась делать на них деньги. И стоило ей принять такое решение, как вдруг неожиданно легко решился вопрос с деятельностью, приносящей доход: в медицинскую фирму, оказывающую пациентам услуги на дому, потребовался массажист, и кто-то из знакомых порекомендовал Ксению – у нее было медицинское образование и опыт, а также свободное время и желание работать. Несколько месяцев спустя фирма приказала долго жить, но за это время у Ксении Ильиничны появились свои клиенты. Теперь по понедельникам она составляла график поездок на неделю, работала с удовольствием и подумывала о том, чтобы освоить в дополнение к взрослому и детский массаж.

Гэндальф, забывшись, выпустил когти, и Ксения шикнула на него. Кот тут же фыркнул и спрыгнул с коленей, убежал в другую комнату. Она осталась одна, глядя в окно, за которым синели сумерки.

Родители возвращались с работы поздно, и обычно Ксеня наслаждалась этими вечерними часами, проведенными в одиночестве. Она старалась составить график так, чтобы выезжать с утра и возвращаться не позже пяти, и радовалась, когда у нее это получалось. Когда Ксеня смотрела из окна, как незаметно расплываются в сумерках очертания изгороди, засаженной кустами малины, ее охватывало тихое умиротворение и вся жизнь в Анненске с больницей и бывшим мужем казалась ушедшей далеко в прошлое, хотя с момента ее возвращения прошло не так много времени. «Все это ушло и никогда не вернется. Я не позволю этому вернуться».

Но сегодня она не испытывала привычного удовольствия человека, который может позволить себе петь во весь голос без опасения, что от его пения окружающие станут затыкать уши. Смеркалось очень быстро, и отчего-то у нее возникло желание отойти от окна, а еще лучше – закрыть его ставнями.

Ставней на окнах не было. Запев, чтобы прогнать неприятное ощущение, Ксеня встала, зажгла лампу и начала разбирать бумаги на столе, но быстро замолчала: ей показалось, что она похожа на рыбку в аквариуме, за которой снаружи наблюдают безмолвные существа, шевелящие губами. Пожав плечами, Ксеня задернула занавески и только тогда обратила внимание на то, что ни одного мэйн-куна не видно.

Ее коты и кошки редко оставляли хозяйку одну: они любили сидеть рядом, смотреть, что она делает, просовывая любопытные морды ей под руку в самый неподходящий момент, певуче комментируя ее действия… Сейчас же в комнате было тихо.

– Гэндальф! – крикнула Ксеня, ожидая услышать в ответ мурлыканье.

Но никто не отозвался.

– Вилка-Вилка-Вилка! Виолетта!

Никто не пробежал по ковру, топоча четырьмя полосатыми лапками в белых носках.

Ксеня насторожилась. Тяжелое, странное ощущение сгущалось, и казалось, что за окном стоит не майский вечер, а ночная зимняя чернота – стылая, страшная, откашливающаяся хриплым простуженным ветром. Возле лампы мельтешило какое-то полупрозрачное насекомое с длинными ломкими ногами и выпуклыми фасеточными глазами, и Ксеня вдруг почувствовала отвращение. Она быстро подошла к окну, распахнула створки и махнула на насекомое рукой, как на кошку.

– Брысь!

Насекомое заметалось по комнате и в конце концов затаилось где-то за шкафом. Ксеня представила, как оно смотрит на нее оттуда своими бледно-зелеными прозрачными глазами, и ей стало противно.

«Но где же кошки?»

Выключив свет, она вышла из комнаты и пошла по коридору, отчего-то стараясь ступать тихо. В спальню родителей она заглянула лишь на секунду – кошки редко заходили сюда, предпочитая кухню, Ксенину комнату и гостиную: в спальне сильно пахло духами матери и ароматическими свечами с отдушкой апельсина, а звери его не переносили.

– Кис-кис-кис, – шепотом позвала Ксеня, нащупывая на стене выключатель, потому что темнота накрыла дом, словно сачком.

И вдруг увидела Люцифера.

Точнее, сначала она увидела два фосфоресцирующих зеленоватых огонька в конце коридора. И лишь затем – силуэт зверя, сидевшего в сумерках перед дверью в чулан.

– Лютик, где ты был? – негромко спросила Ксеня, подходя ближе.

В ответ кот повернулся к ней, открыл пасть и зашипел.

От удивления Ксения замерла. Кот не мог на нее шипеть. Люцифер ее обожал, готов был таскаться за ней по всему дому, терпел любые процедуры, если их проводила хозяйка… Но сейчас он шипел, и глаза его, казавшиеся в темноте зелеными, горели злобой и яростью.

Присмотревшись, она увидела, что шерсть на его затылке стоит дыбом, и перевела взгляд на дверь чулана. Ксеня помнила, что закрывала ее, когда в последний раз заходила за наполнителем для кошачьих лотков. Сейчас дверь была приоткрыта, и в щели что-то белело.

Быстро и бесшумно, как только могла, Ксеня метнулась на кухню, дрожащей рукой открыла ящик и схватила длинный тесак, которым отец разделывал мясо. Обхватив покрепче деревянную ручку, она вернулась обратно – к Люциферу, сторожившему возле двери.

– Отойди, – шепотом приказала она. – Лютик, отойди!

Люцифер встал, но никуда не пошел, а остался стоять на месте, выгнув спину и вздыбив шерсть. В эту секунду он был страшен – огромный черный кот, изуродованный ротвейлером, ощеривший пасть, как собака. Ксения коротко глянула на него, затем включила свет в коридоре, одновременно ударив ногой по двери в чулан.

Дверь стукнулась о стену, прямоугольник света упал на пол, и Ксеня выставила перед собой нож, защищаясь. Однако на нее никто не напал.

Чулан оказался пуст. Пирамида из банок с кошачьим кормом, стоявшая у стены, развалилась, и весь пол был усыпан банками и коробками. На одном крючке висела сорванная шторка, прикрывавшая полки…

И качалась створка распахнутого окна, ведущего в сад.

Вернувшись вечером из санатория, Илюшин зашел в столовую и обнаружил, что в ней никого нет. Подумав, он решил, что вполне может сам разогреть себе еду, тем более что еще утром хозяйка любезно сообщила ему, что на ужин его ждет рыба. Сковородка, как и ожидал Макар, обнаружилась в холодильнике, а на ней – три ровных куска розоватой горбуши, возле которых горкой лежали разноцветные кубики тушеных овощей.

Илюшин поужинал без особого аппетита, отметив, что в доме стоит удивительная тишина. За приоткрытым окном, затянутым тонкой белой сеткой, разговаривал теплый майский вечер: шелестел зеленеющими ветвями, чирикал воробьиными голосами в палисаднике, гавкал бодрым собачьим лаем на проезжающую по дороге машину… Май приникал к сетке и дышал сквозь нее нежным весенним дыханием, пытаясь согреть дом и живущих в нем. В комнату же доносились лишь отголоски радостного гомона, словно белая сетка была защитой не от комаров и мух, а от звуков, которые могли нарушить дремоту дома.

Впрочем, дремота была притворной. Макару казалось, что за ним все время наблюдают – незаметно, вполглаза. Сняв сковородку с плиты, он даже обернулся к окну, но, как и ожидалось, никого там не увидел. В истории с привидениями Илюшин не верил и потому, задумчиво жуя рыбу, пытался найти убедительное объяснение происходящему в доме. Ничего не придумав, он решил, что нужно сегодня же подняться на чердак – посмотреть, куда могла скрыться женщина, которую видела Заря Ростиславовна.

Заварив чай, Макар обнаружил, что ложечки для сахара на сушилке нет, и выдвинул ближайший к мойке ящик, в котором лежали бледно-голубые и зеленые салфетки. В следующем ящике Илюшин увидел все столовые приборы, кроме чайных ложечек. Усмехнувшись, он открыл третий, но сразу понял, что и здесь нет того, что ему нужно: в ящик свалили консервные ножи, крышки от баночек, две скалки для теста, рулоны прозрачных пакетов… Он уже собирался задвинуть ящик, как вдруг увидел между скалкой и консервным ножом серебристый край рамки от фотографии.

Макар немедленно вытащил фотографию и поднес к свету снимок, на котором две сестры Шестаковы кокетливо улыбались фотографу, прильнув друг к другу, как на старых открытках. Сходство с дореволюционными открытками усугублялось искусственным состариванием черно-белого снимка и еще тем, что на обеих девушках были надеты длинные несовременные платья, очень им шедшие. Белокурые локоны вьются, в широко распахнутых глазах – смех и лукавство, а линии прекрасных губ очерчены так, словно снимок ретушировали.

– Занятно… – протянул Илюшин, ощущая себя человеком, узнавшим давно известную всем новость. Но его «занятно» относилось не к ретуши, которой баловался фотограф, и не к красоте сестер.

Отчего-то никто, включая Валентина Корзуна, не сказал ему, что Роза и Эльвира Шестаковы были близнецами – похожими как две капли воды.