Поздний вечер окутал темнотой кирпичную пятиэтажку, называемую застройщиками элитной, а потому стоявшей в отдалении от других домов этого района, убогих панельных девятиэтажек. Кое-где в темноте желтели окна, но они постепенно гасли одно за другим, и на верхнем этаже к десяти часам вечера раздраженно горело лишь одно окно – на кухне квартиры, где сидела Алла Богданова.

Алла мрачно смотрела в зеркало, думая, что ей не хватает только приговаривать «Свет мой, зеркальце, скажи…». Хотя она и без этого догадывалась, что сказало бы ей зеркало.

– Лепешка ты монгольская, вот что оно бы сказало! – проговорила Богданова вслух и поднялась, отложив зеркало в сторону.

К тридцати годам она совершенно утратила свежесть юности и стала похожа на тех женщин, которых называют бабами. Лялька знала, что бабой может быть любая вне зависимости от комплекции и вовсе не обязательно выглядеть как дворничиха тетя Люба (баба из породы необъятных, фуфаечных). Вот сама Алла, к примеру, ощущала себя низкорослой тощеватой бабой. Большая грудь, на которую когда-то запал Никита, уже начала отвисать и без бюстгальтера напоминала две лепешки. Муж любил их мять своими лапищами, но сам намекал, что неплохо бы Ляльке что-нибудь придумать, чтобы стало «поупружистее».

В таких случаях Алла готова была вцепиться в его самодовольную морду, расцарапать наискось, оставить такие следы, чтоб неделю нигде не мог бы показаться! Знала она, знала, о ком думает ее муж, с умильными глазами говоривший «поупружистее». Об этой кобыле Пестовой, которую Алле еще в седьмом классе хотелось макнуть пушистой каштановой головой в унитаз и посмотреть, какое у той будет потом выражение лица.

Пестова вечно не ходила, а бежала или шла пританцовывая, так что волосы разлетались в стороны. А Лялька с утра еле ноги волочила и просыпалась только ко второму уроку. Ляльку в девятом классе обнесло прыщами так, что целый год она даже от магазинов отворачивалась – боялась увидеть в немытых стеклах витрин свое неприглядное отражение. А у Пестовой на широких скулах постоянно горел румянец – небрежно, будто впопыхах мазками наложенный природой, а белая кожа прозрачно светилась, как осеннее яблоко. Алла надеялась, что бледная поганка Пестова как-нибудь обгорит на солнце и все увидят, какая она уродливая – с облезающим носом, лохмотьями драной красной кожи на лбу и щеках, противными поросячьими пятнами новой кожицы… Но «кобылка» уже в мае покрывалась золотистым загаром, смягчавшим розовый румянец, а к концу лета и вовсе становилась темно-золотистой. Не смуглой, как сама Лялька, не красно-коричневой, а светло-бронзовой. И снова в сентябре бежала вприпрыжку в школу, не заботясь о том, чтобы выглядеть серьезно и солидно, да и вообще, кажется, не думая о том, как она смотрится со стороны. Это больше всего бесило Ляльку. Сама она даже в самых спонтанных скандалах просчитывала, что о ней подумают, видела себя со стороны – и разинутый в визге рот, и взметнувшиеся волосы – и с каким-то въедливым удовольствием фиксировала собственные проявления гнева. Пестовой было все равно.

И эта внутренняя независимость, которую Лялька не могла обозначить словами, но интуитивно улавливала, казалась ей очень опасной. Пестова и с парнями дружила не потому, что хотела выделиться или была «парнем в юбке», а потому, что ей и в самом деле было с ними интересно. Только с Борзых, Лялька знала, она скучала.

В тот вечер, после выпускного, Алла прокралась за Никитой и Пестовой в подъезд и увидела, как они целуются на лестничной площадке. Ее ожгло ненавистью пополам с болью, и она попятилась, не дожидаясь, пока Борзых оторвется от подружки. Сунув в рот кулак, чтобы не взвыть и не привлечь их внимание, Богданова сбежала с лестницы, чуть не упав, выскочила на улицу и долго с ожесточенной яростью терла лицо ладонями, спрятавшись за дом. Когда она пришла в чувство, то поплелась домой, где ждала молчаливая, вечно взбешенная мать, лупившая Аллу за малейшую провинность, да и без оной…

– Где ж ты ходишь, мой Никита, мой Никита-пастушок… – пропела Алла с угрозой, глядя на фотографию мужа, висевшую в рамке на стене.

Снимками Никиты была увешана вся квартиры – так Алле было удобнее с ним разговаривать, когда его самого не оказывалось дома.

– Вот же сволочь, – произнесла она в лицо мужу на снимке, накручивая себя. – Где ты ходишь, а, сволочь? Ты с работы выехал полчаса назад, а езды тебе десять минут! Сво-о-ла-ачь!

Словно испуганно отзываясь на ее визгливый голос, слабо дзынькнул и затих звонок. Алла удовлетворенно усмехнулась и, предчувствуя скандал, пошла открывать. Но когда она толкнула дверь, не поглядев в глазок, любимое ругательство так и не сорвалось с губ.

На лестничной площадке покачивался как пьяный Никита. А возле Никиты стоял красивый худощавый мужчина лет тридцати пяти с взъерошенными совершенно по-мальчишески короткими русыми волосами. Сначала Алла посмотрела ему в глаза и испугалась – такие светло-серые бесстрастные глаза могли бы принадлежать убийце. И только потом увидела черное матовое дуло, прижатое светловолосым к шее Никиты.

Глаза ее расширились, но готовый вырваться из горла крик превратился в подобие всхлипа, когда она посмотрела на лицо мужа – жалкое, некрасивое, каким Алла никогда его не видела.

– Не визжать, – тихо предупредил незнакомец. – Шаг назад, в квартиру.

Алла громко сглотнула, и немой ужас провалился из горла в желудок, стиснул спазмом. Как деревянная кукла, она шагнула назад, вытянув руки по швам, и Никита шагнул вслед за ней. Алла видела, что он приоткрывает и закрывает рот, словно пытается беззвучно что-то сказать, и подбородок его трясется крупной дрожью.

– Не убивай, – прошептал он, на секунду справившись с дрожью.

– Тихо!

Убийца ловко прикрыл дверь, не отворачиваясь от Аллы и Никиты. Ствол по-прежнему был прижат к шее его жертвы.

– Отойди еще на шаг, – приказал он Алле.

Та подчинилась. Никита дернулся за ней, но упершееся в артерию дуло заставило его вздрогнуть и остановиться.

– Вы слышите меня, о бандерлоги? – неожиданно спросил мужчина и усмехнулся. – Ответа от вас, полагаю, не будет, поэтому отвечу сам: «Мы слышим тебя, о Каа!»

– Что… вы… хотите? – слабо проговорила Алла, борясь с тошнотой, подступающей из желудка. Она физически не могла видеть пистолет возле шеи мужа. Толстая жилка, похожая на синего подкожного червя, билась возле кадыка, и она не могла отвести глаз от этой жилки. «Все, что угодно. Все, что угодно, только бы он не тронул Никиту».

– Кто вас прислал? – проблеял тот.

Уголки губ мужчины дернулись, словно ему стало смешно.

– Я вам больше заплачу, – шепотом предложил Борзых, сам не понимая, о чем говорит. Он вообще ничего не соображал с того момента, как вошедший следом за ним в лифт студент в какой-то неуловимый момент исчез, а вместо него образовался этот страшный человек с пистолетом, по глазам которого было видно, что он убьет Никиту с такой же легкостью, с какой сам Никита давил мух. И может быть, даже испытывая удовольствие – такое же, какое испытывал Борзых, глядя на темное пятно, оставшееся от безмозглого насекомого.

– Сколько… сколько вы хотите?

Алла уловила недовольство, мелькнувшее во взгляде мужчины с пистолетом, и торопливо сказала:

– Меня!

И замерла в страхе, что он спустит курок. Она не могла предсказать его реакцию – этот человек напоминал ей робота с заданной программой, послушно выполняющего ее – без страха, без каких бы то ни было чувств… Невозможно было догадаться, чего хотели те, кто послал его.

– Меня… – повторила она, стараясь, чтобы голос не срывался.

– Что – «меня»? – хмыкнул убийца.

– Меня убей. Его не трогай. Он ни при чем. Это все я.

Мужчина с пистолетом помолчал, разглядывая ее, затем спросил у Никиты:

– Это правда?

Побледневший Никита издал невнятный звук, сглотнул и так и застыл с открытым ртом, словно кто-то нажал на кнопку пульта и поставил на паузу Никиту Борзых. Верхняя губа его странно вздернулась. Алла видела краешек желтоватых зубов, и в голове ее вертелась назойливая, как навозная муха, мысль о том, что муж должен был сходить к стоматологу, жаловался, что зубы болят, и она уговаривала его пойти, ругалась, скандалила, а он все никак не мог собраться – панически боялся дантистов. И любой боли боялся. «Как же его можно убивать, если он боли боится», – подумала Алла и снова тупо повторила:

– Меня… – в надежде, что уговорит этого сероглазого убийцу обменять ее жизнь на Никитину.

– Это я уже слышал, – ровно сказал убийца. – И даже убедился, что ваш супруг не возражает.

Он подождал, бросил взгляд на свою жертву, но Борзых стоял, часто дыша открытым ртом и ничего не говоря.

– Отлично. Но убивать вас, сударыня, мне ни к чему. Поэтому поступим так…

Наступила пауза, в которой слышно было прерывистое дыхание полумертвого от страха Никиты и мерная приглушенная ругань из соседней квартиры.

– Если… – сказал наконец убийца, сжал зубы, и Алла вдруг увидела, что он живой человек – живой, из плоти и крови, а не та бесстрастная машина, что привиделась ей. – Если… кто-то из вас. Еще раз. Покусится на жизнь Ксении Ильиничны Пестовой… Тогда этот – умрет.

Он кивнул в сторону Никиты, чтобы у Аллы не было никаких сомнений в том, кого именно назвали «этот».

– Вы понимаете меня?

Она судорожно закивала, понимая лишь, что ее мужа оставляют в живых.

– Легкой смерти ему я не обещаю. Хотите свести мужа в могилу – пожалуйста. Заберетесь еще раз в дом Ксении Ильиничны, останетесь вдовой.

Борзых попытался протестующе замычать, но мужчина сделал почти незаметное движение рукой, и Никита замолчал.

– То же самое, – добавил он, – относится к любым нанятым вами людям. Причинно-следственная связь будет прямая: нападение на Ксению Ильиничну – труп вашего мужа.

Теперь убийца говорил почти весело, но Алла чувствовала цену его веселости. В серых глазах на мгновение блеснула ярость, и она поняла, что он ненавидит их обоих. От этого ей почему-то стало легче.

А мужчина тем временем толкнул Никиту в спину. Короткий, почти без замаха удар оказался неожиданно сильным, и Борзых пробежал два шага вперед и налетел на жену. Оба упали, Алла ударилась локтем об угол шкафа и вскрикнула от резкой боли.

Убийца же хладнокровно повернул задвижку, вышел из квартиры и захлопнул за собой дверь. К тому моменту, когда Алла с Никитой подбежали к окну, чтобы увидеть его возле подъезда, он уже обогнул дом и исчез.

Этот же день, двенадцать часов назад.

Когда Макар зашел в сад на зеленом холме, залитый лучами, мокрый и сверкающий от утренней росы, он успел сделать несколько шагов по кирпичной дорожке – и дверь дома распахнулась. Три кошки, два кота, Ксеня – лохматая, босоногая, в длинной фланелевой рубашке ниже колен, – все они бросились к нему, и кошки закрутились под ногами, а Ксеня схватила Макара за руку, потащила за собой, и Илюшин чуть не наступил на лапу Вилке.

– Мы тебя так ждали! Как хорошо, что ты пришел!

Она втащила его в дом, захлопнула дверь и прислонилась к стене. Вид у нее был одновременно перепуганный и счастливый, и руку Макара она не выпускала, но страх постепенно уходил с ее лица, растворяясь в неподдельной радости от приезда Илюшина.

– Родители с раннего утра ушли на работу, – торопливо сказала Ксеня. – А у меня ближайший пациент в два часа. Я хотела уехать из дома, но не могу же я их, – она кивнула на котов, расположившихся полукругом, – одних оставить. Да и глупо… Уеду – а он снова к нам заберется.

Она замолчала, перевела дыхание и уже спокойнее добавила:

– Прости, что я тебя так выдернула…

– Расскажи, что случилось, – попросил Илюшин.

Пока Ксеня рассказывала, он обошел дом, разве что не принюхиваясь. Коты шли за ним, а за котами семенила девушка, шлепая босыми ногами по полу. Люцифер держался возле Макара, поглядывал на него снизу совиными желтыми глазами, подергивал усами. Возле кладовки все остановились.

– Милиция приезжала, – подала голос Ксеня. – Посоветовали на будущее поставить решетки на окна и даже отпечатки пальцев искать не стали. Сказали, вор как залез – так и вылез и им здесь делать нечего.

– «Как залез, так и вылез»… – пробормотал Илюшин, входя в чулан. Ксеня и кошки остались стоять снаружи – все, кроме Люцифера: кот шел рядом с Макаром, как собака, переступая широкими рысьими лапами.

В чулане был вымыт пол, коробки составлены в угол, полки задернуты шторкой… Чистота и порядок. Но Илюшин взглянул на кота и увидел, что единственное целое ухо у того прижато к голове, а кончик хвоста нервно подергивается. Обежав взглядом чулан, Макар обнаружил табуретку и тщательно осмотрел ее. Никаких следов.

– Кто здесь убрался?

– Мама… Вчера было очень грязно после тех, кто приехал по вызову.

Илюшин кивнул. «Если и были следы, их старательно затерли».

Он нутром ощущал опасность, которая притаилась здесь вчера. Развитая интуиция, невероятно обострившаяся в последние десять минут, пока он исследовал все, не просто подсказывала – она кричала о том, что в этом тихом спокойном доме был чужой человек и приходил он затем, чтобы убить Ксению Пестову.

– Мужчина… – вполголоса пробормотал Илюшин, прикрыв глаза. – Один.

– Что?

– Ничего. Значит, ты взяла нож…

– Да, и открыла дверь. Чулан был пустой, но я чувствовала… – Она запнулась, неуверенно посмотрела на него и продолжила: – Я чувствовала, что там кто-то был. Если бы ты видел Люцифера, ты бы понял. Он прогнал остальных, понимаешь? Прогнал! В комнате не было ни одной кошки, а они почти никогда не оставляют меня. И все было перевернуто, окно раскрыто…

– Можешь меня не убеждать, я тебе верю. Пойдем.

Они вышли из чулана, Макар прикрыл за собой дверь. Ксеня хотела что-то спросить, но посмотрела на его напряженное лицо и сдержалась.

Илюшин просчитывал варианты. С одной стороны, все говорило о том, что в дом забрался вор, плохо знакомый с привычками хозяев. Поняв, что его заметили, вор сбежал, оставив за собой разоренный чулан. С другой стороны, опыт Макара, помноженный на интуицию, уверял, что вовсе не вор стоял вчера за дверью чулана. «Хотел застать ее врасплох, боялся, что она окажет сопротивление или начнет кричать. Но помешал кот – то ли человек его испугался, то ли насторожился и не успел выйти из чулана, а потом уже стало поздно, и его план не удался».

Он наклонился и погладил изуродованную одноухую голову. Люцифер поднял на него глаза и мрякнул в ответ, потерся головой о ладонь Илюшина. Макар испытал странное чувство человека, обнаружившего, что ему рады те, от кого этого меньше всего можно было ожидать, и ласково почесал кота за целым ухом.

– Ксения Ильинична, послушайте, – начал он, определившись со своими дальнейшими действиями, и выпрямился. – Вам лучше отменить все визиты, запланированные на сегодня. Перенесите их на завтра, хорошо?

– А что завтра? – недоуменно спросила Ксеня.

– А завтра видно будет. Из дома не выходить, двери и окна закрыть, и желательно, чтобы вечером к вам приехала какая-нибудь подруга, пока родителей нет дома. До пяти часов я побуду с вами, но потом мне придется уехать, и я не хочу, чтобы вы остались одна. И еще одно… Нет, даже не одно…

Договорить ему не удалось, потому что она вдруг оказалась очень близко от него, отодвинула ногой недовольно буркнувшего что-то кота и обхватила Илюшина, заглядывая ему в лицо своими солнечными карими глазами. Обняла его неловко, будто ей мешала небольшая разница в росте, переступила, путаясь в полах собственной рубашки, которая была велика ей размера на три, не меньше.

– И еще одно, – прошептала Ксеня, – нет, даже не одно…

Губы прильнули к его губам, и через минуту в наступившей тишине раздалось возмущенное мяуканье Люцифера, крайне недовольного происходящим.

– Пошел к черту, – на секунду оторвавшись от Ксени, приказал коту Илюшин и подхватил ее на руки. Тонкие кисти взметнулись, пальцы с силой окунулись в его волосы, так что ему стало больно. Илюшин пронес ее по коридору, крепко прижимая к себе, и успел захлопнуть дверь в спальню перед носом возмущенного животного, выразившего на доступном ему языке все негодование таким оборотом дела.

Час спустя дверь приотворилась. Кот зашел и уселся возле входа, а Ксеня вернулась на кровать, поискала в складках скомканного покрывала свою рубашку, но Макар перехватил ее, притянул к себе, закрыв одеялом с головой.

– Чему ты ухмыляешься? – с любопытством спросила она, выныривая наружу.

– Он смотрит на меня осуждающе!

Илюшин показал на Люцифера, сумрачно взиравшего на него.

– Давай я буду смотреть на тебя с восторгом, переходящим в немое обожание, – предложила Ксеня и немедленно уставилась на Макара с восторгом, переходящим в обожание. Илюшин рассмеялся и попросил ее сейчас же перестать и постараться сделать умное лицо, а Ксеня заметила, что готова сделать это только после него, если он сможет, конечно же, и они спорили в шутку еще минут пять, пока она не спохватилась, что не отменила сегодняшнюю встречу, назначенную на два часа.

Вскочив, она нашла телефон и принялась звонить, ничуть не смущаясь своей наготы. Илюшин наблюдал за ней, положив голову на подушку. Ксеня ходила по комнате, встряхивала головой, и движения ее были свободны и естественны, как у грациозного животного или маленького ребенка. Договорившись о переносе сеанса массажа, она отложила телефонную трубку, улыбнулась Илюшину…

А затем поднялась на цыпочках, прикрыла глаза, покачнулась, вскинув руки… И вдруг начала танцевать какой-то странный танец без музыки, мелко переступая, наклоняясь, как гибкое дерево под порывами ветра, и снова распрямляясь, двигаясь раскованно и экспрессивно. Вслед за деревом наступила очередь шквала, дождя – и Ксеню швыряло из стороны в сторону, закручивало на месте, выгибало – руки взлетали вверх и в стороны освобожденными птицами, улетающими прочь от грозы. Еще одна серия стремительных движений – и танец оборвался так же внезапно, как начался. Изумившийся Макар привстал с кровати, не сводя с нее глаз.

– Это… впечатляет! – уважительно признал он. – Где ты так научилась?

– Ходила на занятия пару лет назад.

Ксеня небрежно махнула рукой и снова забралась к нему под одеяло, прижалась всем телом, согреваясь в его объятиях.

– Иногда так хочется танцевать, что невозможно удержаться. Сейчас был как раз такой случай. У тебя так не бывает?

Она перекатилась на живот, уставилась на Макара, откровенно посмеиваясь над ним. Илюшин отрицательно качнул головой.

– Это оттого, что ты очень закрытый, – объявила Ксения Ильинична.

– Закрытый?

Она чуть слышно рассмеялась.

– Ничего, это легко исправимо.

Ксения провела пальцем по щеке Макара. Лицо ее изменилось: насмешливость исчезла, и оно стало нежным, счастливым лицом женщины, которая только что любила и танцевала в свое удовольствие. Она подобралась к Илюшину поближе, уткнулась лбом ему в подбородок. Он вдохнул горьковатый запах ее волос, провел рукой по трогательно открытой шее и вспомнил – второй раз за сегодняшний день – об игрушке, подаренной ему Сергеем Бабкиным. Игрушка лежала в сумке, хорошо замаскированная в потайном кармане, и на вид была неотличима от настоящего револьвера.

– Ксения Ильинична, – негромко позвал Макар, и хотя голос его прозвучал почти мягко, Люцифер возле двери поднял голову и насторожился. – А расскажите-ка мне подробнее, Ксения Ильинична, про вашу бывшую одноклассницу и прекрасного принца, живущего с ней. Во всех деталях, какие вспомните.

Эля сбежала по лестнице, напевая себе под нос, взмахнула широкой расклешенной юбкой и чуть не налетела на сестру, стоявшую возле входной двери.

– Куда собралась, если не секрет? – безразличным тоном осведомилась Лара. – Ой, откуда у тебя такие бусики?

Лариса протянула руку, потрогала вязаные желтые бусы, висевшие на Элиной шейке.

– Сама сделала, – сказала Эля. – Только вчера закончила. Лариска, пусти, меня дети ждут.

– А-а-а, твои рукодельнички! Во сколько занятия начинаются?

– В семь.

– Тогда у тебя еще целых двадцать минут, ты не опоздаешь…

Лариса наклонилась к сестре – она была выше почти на голову, – и Эля принюхалась к мускусному запаху ее духов. Прежние духи Лариски пахли лилией, и они нравились Эле куда больше, чем эти. Она наморщила нос и отодвинулась.

– Элька, у меня к тебе дело есть, – вкрадчиво проговорила Лариса.

– Лар, давай потом, после занятий, а? Не хочу опаздывать…

– А ты и не опоздаешь.

Она взяла Элю за пухлую ручку, доверительно посмотрела в глаза, и сестра, как зачарованная, уставилась в два сине-голубых озера.

– Поговори с гостем, – попросила Лариса и кивнула головой наверх – туда, где на втором этаже находилась комната Макара Андреевича, уехавшего рано утром и до сих пор не вернувшегося. – Он уже всех утомил. Мама от него устала, и Эдику он постоянно предъявляет претензии…

– Как?! – Эля удивилась не на шутку. – Претензии? Эдику?

– Или Эдик ему… Неважно! Пусть уедет.

– Кто?!

– Ну не Эдик же! – крикнула Лариса, но тут же понизила голос до шепота, опасливо покосившись в сторону лестницы. – Этот, белобрысый.

– Как… – растерялась Эля. – Почему? Постой, Ларка, ты о чем?

Лариса скривила губы, отошла на шаг назад, пригляделась, словно собиралась фотографировать сестру.

– Ты притворяешься или в самом деле не понимаешь? – страдальчески спросила она, рассматривая глупую толстую Элю, испуганно ссутулившуюся возле двери. – Поговори с ним!

– А… почему ты сама не можешь? Почему я?

– Потому что ты славненькая хорошенькая Элечка, – просюсюкала Лара. – У тебя наверняка получится его уговорить!

– А если не получится? – окончательно растерялась та.

Лара зло сощурила глаза, процедила, мигом прекратив сюсюканье:

– А ты сделай так, чтобы получилось! Сообрази! Постарайся! Не все же тебе куколок своих вязать, можешь и головой немного поработать! Сделай так, чтобы он уехал, понятно?!

Она требовательно смотрела на сестру, и та кивнула против воли.

– Матери ничего не говори, – бросила на прощание Лариса и отошла от двери, освободив проход.

Эля медленно сошла со ступенек, обойдя среднюю, провалившуюся, и подумала, что Эдик днем в очередной раз обещал матери починить ее и снова нарушил обещание. Дверь в дом закрылась, и Эле показалось, что из-за нее раздался приглушенный голос Леонида.

Она посмотрела на часы, охнула и, не отрывая глаз от циферблата, побежала по тротуару, прикидывая, на сколько минут опоздает. Правда, ничего страшного в ее опоздании не было – совсем наоборот, никто не заставлял Элю приходить к определенному часу, но она сама терпеть не могла задерживаться, даже на десять минут. У нее было не так много времени.

Торопливо отсчитывая минуты, она не заметила возникшего перед ней силуэта и налетела на того самого человека, о котором шла речь несколько минут назад. Макар Андреевич Илюшин, собственной персоной, стоял на дороге. Он подхватил охнувшую и споткнувшуюся от неожиданности девушку и поднял упавший пакет, в котором просвечивали разноцветные яркие клубки.

Эля неловко поздоровалась, принялась извиняться и сбилась на полуслове, поглядев на Макара Андреевича. Лицо у того оказалось собранное и жесткое, почти жестокое, и видно было, что он совсем не слушает ее извинений. Последний раз произнеся что-то невнятное в свое оправдание, Эля забрала наконец у Илюшина пакет с клубками, пожелала ему хорошего вечера и направилась к остановке, за которой находилась школа, раздумывая, чем же так недоволен их единственный гость.

Макар проводил взглядом ее пухленькую фигурку, отметив про себя, что старшая дочь Эльвиры Леоновны выглядит этим вечером на редкость привлекательно. И у Ксени, и у Эли общей чертой была неподдельная природная жизнерадостность, но в одной она била ключом, а в другой пряталась глубоко, прорываясь лишь изредка. Илюшин отметил краешком сознания, что в их минутной встрече его что-то зацепило, но не стал анализировать, что именно: времени оставалось в обрез, потому что обычно, как ему удалось разузнать, Никита Борзых уезжал с работы около восьми, а Макару предстояло еще добраться до его района…

…Он вернулся около одиннадцати. В доме горели два окна – одно на первом этаже, в столовой, второе – в комнате Эли, и сегодня дом был наполнен звуками – шуршанием, стрекотом насекомых под окнами, тихим разговором, доносившимся из приоткрытой двери внизу: говорили Эдуард и Леонид. «Тебе следовало сделать это раньше», – донеслось до Макара, и в ответ другой мужской голос что-то невнятно пробурчал. Илюшин сделал шаг к столовой, чтобы подслушать разговор, но тут же справедливо рассудил, что никаких серьезных бесед Шестаковы не будут вести при открытой двери, зная, что в доме находится посторонний человек.

Поэтому он стал не торопясь подниматься по ступенькам. Скрипнула первая, за ней вторая. Голоса в столовой затихли, а одна из лампочек в светильнике дрогнула и потухла, как свеча от сквозняка. Макар усмехнулся и покачал головой. «Экономит Шестакова на лампочках».

Третья ступенька, четвертая, пятая… Лампочка рядом с Илюшиным вспыхнула ярким напряженным светом – и погасла. Макар приостановился, и тут же погасла следующая. Теперь лестницу освещал единственный светильник – самый верхний, расположенный над последней ступенькой.

Илюшину показалось, что на дом неожиданно навалилась глухая тишина, проглотив все шорохи, голоса и стрекотание сверчков. Где-то на улице, в других домах люди пели, смеялись, разговаривали, плакали, здесь же они сидели по своим комнатам, молчали, и их молчание накапливалось, впитывалось в стены и ковры, просачивалось через шторы, растекалось по стеклам, создавая непреодолимую преграду для звуков извне. Остался лишь один звук – неприятное дребезжание спирали лампочки в горящем светильнике.

«В этом доме уже в который раз не вовремя гаснет свет, – с раздражением подумал Макар. – Надеюсь, мне удастся дойти до комнаты не в кромешной тьме?»

Илюшин сделал еще шаг, и лампочка наверху мигнула. Шаг – и вновь светильник потух на секунду и зажегся. После третьего шага Илюшина лестница окончательно погрузилась в темноту.

И тогда тишину прервал тонкий всхлип – то ли детский, то ли женский. Макар выругался сквозь зубы, быстро преодолел последние ступеньки, держась за перила, и ступил на ковер, оглядывая темный коридор. После визита к Борзых нервы его были взвинчены, и он вздрогнул, когда ближняя к нему дверь открылась и из нее показалась женская фигура.

– Макар Андреевич? – спросила Эля, вглядываясь в темноту. – Это вы?

Она пошарила на стене, нашла выключатель, и из комнаты упала широкая полоса желтого света. Макар всмотрелся в круглое лицо, но не обнаружил на нем и следа слез.

– У вас лампочки на лестнице перегорели, – поведал ей Илюшин. – Причем все сразу.

Эля проигнорировала замечание о лампочках. Она выскользнула из комнаты, запахнув плотнее полы синего байкового халатика из тех, что носят старушки в больницах, и полностью открыла дверь, чтобы люстра осветила коридор.

– Я хотела вам кое-что сказать… – Голос у Эли был тихим, напряженным. – Уезжайте, Макар Андреевич. Пожалуйста, уезжайте!

– Почему?

Девушка покачала головой вместо ответа, испуганно огляделась вокруг, словно ожидала, что в пустом коридоре вот-вот материализуется кто-то из ее родных.

– В Тихогорске можно найти комнаты гораздо лучше, чем наши… И дешевле! Уверяю вас!

– А вы меня не уверяйте, – пожал плечами Макар, которому окончательно надоели эти игры. – Лучше скажите, кто у вас в доме плачет?

Эля широко раскрыла глаза.

– Да, плачет, и не смотрите на меня так, будто не знаете об этом. Ваша маменька не соизволила ответить мне на этот простой вопрос, так, может быть, вы ответите?

– Это… кто-то балуется… – пробормотала она, заикаясь. – Чья-то шутка…

– Женщина на чердаке – тоже шутка? – спросил Макар наугад. – Та, что ходит ночью по вашему дому?

Он ожидал, что Эля рассмеется, станет подшучивать над ним или просто не поймет, о чем речь. Но она изменилась в лице так сильно, что Илюшин, не ожидавший такой реакции, удивленно вскинул брови. Девушка отступила на шаг назад, умоляюще сжала руки на груди и попыталась что-то сказать, но у нее не получилось.

– Что с вами? – быстро спросил Макар. – Эля, вам плохо?

– Женщина? – выдохнула она. – Н-не может быть….

– Почему не может, если я ее видел?

– Видели?!

Эля разжала руки, схватилась за дверь.

– Вы не могли ее видеть! Не могли!

– Почему же не мог? – очень тихо спросил Илюшин, не отрывая глаз от ее лица. – Скажите мне, Эля, почему вы убеждаете меня в том, что я не мог видеть то, что видел?

Эля перевела застывший взгляд на тень Илюшина за его спиной и прошептала одними губами – так, что Макар скорее угадал, чем услышал:

– Она же умерла…

Внизу хлопнула дверь, и девушка вздрогнула, будто проснувшись, посмотрела на Илюшина перепуганными глазами и поспешно отступила назад, в комнату. Дверь закрылась – и Макар снова остался в темноте.

Рано утром Сергея Бабкина разбудил телефонный звонок. Не глядя на экран, он был уверен, что звонит Илюшин, и не ошибся.

– Только не говори, что у тебя для меня срочное дело, – сонным голосом пробурчал он. – Нет, лучше уж скажи. Если ты позвонил в половине седьмого только для того, чтобы пожелать мне доброго утра, месть моя будет страшна. Даже не знаю, что сделаю с тобой…

– Не переживай, тебе не придется ничего придумывать, – успокоил его Макар. – С твоей, скажем прямо, небогатой фантазией это было бы затруднительно. Ты прав – у меня срочное дело.

Сергей нащупал на тумбочке блокнот и ручку и, приоткрыв один глаз, приготовился записывать.

– Роза Леоновна Шестакова, – продиктовал Макар. – Мне нужны все сведения, какие ты сумеешь найти. Где она сейчас, как давно уехала из Тихогорска и так далее. Чуть позже я сообщу тебе дополнительные данные, а пока начинай работать с тем, что есть.

– А почему бы тебе не сообщить мне эти дополнительные данные прямо сейчас?

– Потому что прямо сейчас я уезжаю.

– Рано же у тебя начинаются процедуры, – удивился Бабкин. – Вот, помнится, когда я лежал в санатории…

Он сделал небольшую паузу, и Макар тут же ею воспользовался.

– Ты никогда в жизни не лежал в санатории, – заметил он. – Из всех мест, имеющих хотя бы отдаленное отношение к восстановлению организма, ты мог иметь дело в лучшем случае с вытрезвителем. Досматривай свой утренний сон, мой ностальгирующий друг, и ищи мне все, что только можно, по Розе Леоновне. Да, забыл сказать – а заодно и по ее сестре, Эльвире.

Несколькими минутами позже Макар уже выходил из дома. Врач санатория ждал его лишь к десяти утра, и все свободное утреннее время Илюшин намеревался посвятить общению с Ксенией Ильиничной. Однако ставить об этом в известность Сергея он не собирался.

Тремя часами позже он лежал на массажном столе, и пожилой массажист – лысый, краснолицый, с блестящей, будто намазанной маслом, неровной головой и толстой, как ствол дерева, шеей разминал Илюшину спину. Макар же вдыхал слабый сладковатый запах масла и размышлял, отчего его мысли от Ксении Ильиничны неуклонно возвращаются к Эле Шестаковой.

Если бы он мог сейчас увидеть Элю, то был бы немало удивлен, потому что старшая дочь Шестаковой танцевала – с упоением танцевала вальс в своей комнате, огибая углы полок, схватив одну из кукол и воображая себя в таком же, как у куклы, золотистом кружевном платье с открытой спиной. Она представляла, что ловкий партнер ведет ее в танце, и закрывала глаза – буквально на секундочку, чтобы не врезаться в полку или в стол, – и улыбалась воображаемому партнеру доверчиво и радостно. И пахло Эле не сиренью за окном, а старыми шуршащими платьями, духами и помадами. И музыка звучала такая невыразимо прекрасная, какой может быть только выдуманная мелодия, не сыгранная ни на одном инструменте в мире.

В дверь постучали, и музыка в Элиной голове оборвалась. Она открыла дверь – за ней стояла младшая сестра. Лариса открыла было рот, чтобы задать вопрос, но обратила внимание на сияющие глаза, разрумянившуюся кожу и передумала.

– Ты что счастливая такая? – подозрительно спросила Лариса. – И почему так поздно вчера пришла?

– Занятия с детьми затянулись, – виновато сказала Эля, возвращаясь в шкуру человека, привыкшего оправдываться по любому поводу.

– Ты с ним поговорила?

– С кем? А-а, с Макаром Андреевичем… Да, поговорила.

– И что? – раздраженно спросила Лариса, начиная выходить из себя от того, что из сестры приходилось все вытаскивать клещами. – Что он ответил?

Эля вспомнила вчерашний вечер, вспомнила Макара Андреевича и улыбнулась неизвестно чему.

– Ответил, что давно не видел такой красивой дамы, как я, и потому в ближайшее время не собирается уезжать – будет наслаждаться моим обществом, – смеясь, ответила она, присела перед оторопевшей Ларисой в глубоком книксене и, взмахнув рукой, в которой был зажат воображаемый веер, аккуратно закрыла дверь.

Лариса изумленно вскинула брови, постояла перед дверью и спустилась вниз, не меняя выражения лица. Эдуард, забежавший домой пообедать, хмыкнул, увидев ее входящей в столовую.

– Где маман? – поинтересовался он, жуя бутерброд. – И что у тебя с лицом?

– Маман уехала к портнихе, – рассеянно ответила Лариса, думая о своем и пропуская второй вопрос мимо ушей. – Эдя, ты не замечал, что с нами последнее время происходит что-то странное, а?

– С кем, например?

– Например, с Элькой. Эти дни она ведет себя так, словно выиграла миллион в лотерею, но скрывает это от нас.

– Может быть, так оно и есть, – Эдик равнодушно пожал плечами.

Его занимали куда более серьезные проблемы, чем мифическое богатство старшей сестры. Двумя пальцами он вынул из банки кусок рыбы и положил на хлеб.

– И маман сама не своя, хотя пытается это скрывать. Ты не заметил?

Эдик, откусив от бутерброда, невнятно что-то промычал и покачал головой.

– Или, скажем, ты… – продолжала Лариса, крутя на пальце белокурую прядь. – Я бы сказала, Эдя, что и у тебя все идет не так, как обычно.

Эдуард дожевал, аккуратно положил бутерброд на блюдечко и взглянул на сестру.

– О чем ты, дорогая? – вкрадчиво спросил он, тщательно промокнув губы.

– Не могу сказать ничего конкретного, но мне кажется, что ты слишком многое берешь на себя одного. Не окажется ли так, что телега, которую ты пытаешься тащить в одиночку, тебя раздавит?

Эдуард поджал губы, и сухое лицо его заострилось, стало злым и неприятным.

– Не могу сказать, что понимаю тебя. И это сравнение с телегой… Либо выражайся яснее, либо вообще не говори.

– Я лишь хочу объяснить, что в любом разумном начинании ты можешь рассчитывать на меня. На меня и на Леню, само собой.

Эдуард оценивающе оглядел Ларису, криво усмехнулся.

– А в неразумном?

– Я уверена, Эдя, что неразумных начинаний у тебя просто не может быть! – промурлыкала сестра, подходя к нему и забирая с тарелки недоеденный бутерброд. – Не зря же ты у нас помощник самого Рыжова… А он дураков не держит!

Эдик не знал о том, что к Анатолию Рыжову его взяли по протекции Ларисы, и потому только удовлетворенно кивнул. Девушка усмехнулась про себя, сняла с хлеба розовый лоснящийся кусок рыбы и положила в рот. Хлеб всучила Эдику, похлопала брата по плечу и ушла, небрежно тряхнув длинными волосами и оставив за собой шлейф мускусных духов.

Вернувшись в город после процедур в санатории, Макар отправился гулять по району вокруг дома Шестаковых, сам не зная точно, что им движет. Ксения уехала по вызовам, и, с какой стороны ни посмотри, самым разумным представлялось вернуться в «гостиницу» и попробовать разговорить кого-нибудь из сыновей Эльвиры Леоновны. На то, что оба окажутся дома, Илюшин не рассчитывал, поскольку и тот и другой работали по свободному графику. До сих пор и Эдику, и Леониду удавалось избегать встреч с Макаром, но насколько осознанно они это делали, Илюшин пока не понял.

Домой вернуться следовало и потому, что Макар никак не мог сложить происходящее вокруг него в целостную, убедительную и понятную картину – а это означало, что пришло время брать большой лист бумаги и старательно записывать все приходящие в голову фантазии. Из этих фантазий, как правило, самым неожиданным образом появлялось что-то, что наталкивало Макара Илюшина на размышления в нужном направлении.

«Живу здесь уже который день, а вместо ответов на вопросы у меня появляются лишь новые вопросы. Можно даже сказать, что каждая новая беседа с представителем славной семьи Шестаковых порождает сплошные вопросительные знаки».

Илюшин вспомнил о постоянно гаснущем свете и решил обойти район, чтобы найти магазин, где можно купить карманный фонарик. Он направился туда, где вдоль узкой аллеи стояли кирпичные пятиэтажки с пыльными витринами обувных и продуктовых магазинов на первом этаже и по тротуару прогуливались жительницы Тихогорска с допотопными колясками, многие годы переходившими по наследству от одной семьи к другой.

Купив фонарик, Макар неторопливо побрел по аллее, ощущая, как солнце припекает затылок, рассматривая детские рисунки мелом на асфальте – домики, облака, деревья и улыбающихся большеголовых человечков с тонкими ручками-ножками. Аллея, слишком густо засаженная липами, казалась неуютной без привычных кустов сирени: черные стволы разлиновывали пространство, в котором не оставалось места для сиреневых клякс. Пара рыжих длиннобрюхих старых такс неспешно семенила по траве, а за ними так же неторопливо ковылял безбородый старичок, помахивая поводками, как плеткой. Поравнявшись с Макаром, он откровенно оглядел его, и Илюшин почтительно наклонил голову в вежливом приветствии.

– Моцарт! – дребезжащим голосом окликнул старичок, переведя взгляд на такс. – Моцарт, стой! Стой, негодная собака!

– Простите, а второй – Сальери? – не удержался Макар.

– Мазурка, – с достоинством возразил старичок. – Это брат и сестра, они из одного помета и должны были быть названы на «М». Зуринька! Зуря, золотце, подойди ко мне немедленно. Я не пускаю их в ту сторону, – пояснил он Илюшину. – Там, в конце аллеи, школа, и Моцарт пролезает во двор через дырку в заборе. А дети… вы же знаете детей! Им лишь бы подразнить собаку…

Он сокрушенно покачал головой.

– Отчего же только Моцарт? – стараясь сохранять серьезное выражение лица, сказал Илюшин. – А как же его сестра?

– Мазурка не может, – вздохнул хозяин. – Раздалась к старости. Застревает в заборе.

Макар не выдержал и рассмеялся. Старик погрозил ему пальцем.

– Зря смеетесь, молодой человек, очень зря! Посмотрел бы я на вас, если бы ваша голова торчала с одной стороны ограды, а круп – с другой! А прибавьте к этому слабость суставов! И не забудьте об опухоли, которую оперировали всего год назад! Моцарт, Мазурка! Ко мне!

Таксы лениво подбежали к хозяину, обнюхали штанины Макара и уселись на асфальт одинаково, широко растопырив передние лапы с длинными когтями.

– Вот и умницы мои, – успокоившись, проворковал старичок. – Видите, какие они умницы? А вы насмехаетесь!

Макар решительно опроверг обвинение в том, что он насмехается, и подтвердил, что таких умных собак давно не видел. Старичок расцвел и попрощался, пожелав Илюшину легкой дороги. Отойдя на несколько шагов, Макар нахмурился, остановился и задумался. Затем решительно развернулся и догнал старичка:

– Простите, вы сказали, что в конце аллеи школа?

– Совершенно верно, – откликнулся тот и прибавил с неприязнью: – А в школе дети.

«А в школе дети…. – повторил про себя Илюшин. – Логично. А что, если…»

– Скажите, пожалуйста, а нет ли других школ в этом районе? – спросил он, начиная догадываться, каким будет ответ и куда приведет его любопытство.

– Есть, разумеется… Одна – на Карла Маркса, другая – на Вересаева. Правда, до них далековато…

Старичок объяснил, куда нужно идти, и Макар покачал головой – две другие школы и в самом деле располагались слишком далеко. Поблагодарив любезного хозяина такс, он быстрым шагом пошел по аллее, обдумывая возникшую у него идею.

Во дворе школы стоял визг – выпущенные на перемену дети носились по газону. Слегка оглушенный Макар зашел в вестибюль, повертел головой в поисках расписания дополнительных занятий, но нашел лишь расписание уроков на стене рядом с гардеробом.

– Молодой человек, вы что-то ищете? – раздался рядом с ним строгий голос, и, обернувшись, Илюшин узрел плоскую стриженую даму в брючном костюме, с осанкой гренадера и его же шириной плеч.

– Добрый день. Я живу в соседнем районе, – не задумываясь, соврал Макар. – Моя младшая сестра просила узнать, нет ли в вашей школе рукодельного кружка.

– Есть. Называется «Волшебная ниточка». Элина Сергеевна Шестакова ведет, прекрасная девушка. Записывайте вашу сестру, ей наверняка понравится.

– Отлично! – обрадовался Илюшин. – Когда можно поговорить с Элиной Сергеевной?

– Кружок – два раза в неделю, по понедельникам и четвергам. Подходите завтра, к шести, в пятый кабинет.

– А по вторникам?

– По вторникам кабинет занят театральной студией. Набор в группу уже закончен, приводите сестру в сентябре.

– А сегодня? – уточнил Макар.

– И сегодня занятия в театральной студии. Два дня подряд, так уже получилось. – Она развела руками, словно извиняясь.

– Спасибо большое, – сказал Макар. – Вы мне очень помогли.

Дама и в самом деле помогла ему. Однако, привыкнув все перепроверять, Илюшин дождался, когда она уйдет, и нашел пятый кабинет. Молодая веселая учительница подтвердила Макару, что вчера она занималась с детьми, начиная с шести вечера, и сегодня кабинет снова в ее полном распоряжении.

– Элина Сергеевна приходит по понедельникам и четвергам, – повторила она следом за дамой-гренадером. – Вчера? Нет, ее не было, я же вам сказала. Конечно, уверена… Зачем ей театральная студия?

«Вот, значит, как… – сказал себе Макар, выйдя из школы и провожая взглядом несущихся мимо детей, размахивающих портфелями. – Выходит, клубочки в пакете были для отвода глаз. Спрашивается: где же проводила время Элина Сергеевна, раз у нее не было никаких занятий?»

Ксения вернулась домой в перерыве между визитами к больным, наспех перекусила и уселась за фортепьяно, стоявшее в комнате родителей. Мать ее преподавала в музыкальной школе, и инструмент в доме был всегда, даже когда они жили в крошечной квартирке неподалеку от фабрики. Сама Ксеня играла с шести лет, и пальцы у нее были сильные, развитые.

Она пробежала ими по клавишам, вполголоса напела какую-то мелодию и оборвала ее на полуслове, нахмурившись. Бывший муж любил петь, обладал приятным баритоном и частенько распевал, расхаживая по квартире. Сейчас она как раз начала играть песенку, которую Максим обычно мурлыкал себе под нос, придя с работы.

Ксеня встала, сердито закрыла крышку фортепьяно. Поймать себя на подражании собственному бывшему мужу оказалось неприятно.

Она вышла замуж за человека старше себя на десять лет и первые полтора года их брака очень любила мужа. Максим пользовался успехом у женщин, был ревнив, но сам, обладая веселым и беззаботным характером, никогда не отказывал себе в удовольствиях. Полтора года спустя после похода в загс Ксеня обнаружила, что отличается от супруга старомодными взглядами на верность, а чуть позже подтвердила для себя избитую истину, заключавшуюся в том, что взрослого человека невозможно исправить. Потому что он не сломавшаяся машинка, требующая починки, а «исправить» в действительности означает «изменить в соответствии со своими представлениями».

По инерции она пыталась какое-то время сохранить их брак. Как и Максим. Но из этого ничего не вышло.

Работа в больнице сделала Ксению намного взрослее, и после развода она старалась забыться в ней. Поначалу вынужденный работоголик, затем добровольный, она приучила себя считать больницу центром своего мира, чем-то неизменным, непоколебимым. Тем ошеломительнее для нее было выяснить, что и здесь все может зависеть от воли одного человека и отлаженный механизм учреждения будет рассыпаться и гнить спустя всего год после его появления.

Ксения Пестова, единственная дочь у любящих родителей, росла умным, не по годам сообразительным, насмешливым и наблюдательным ребенком. Однако толика доверчивости, жившая в ней, с годами не только не исчезла, но и приобрела форму легкого идеализма, заключавшегося в недооценке количества беспричинного зла, на которое способна отдельно взятая личность. Она с ужасом наблюдала, как уходят из больницы хорошие специалисты, с которыми она дружила, как отделения заполняются невеждами от медицины, как на глазах расцветают склоки… Как-то раз Ксения не выдержала и попыталась поговорить с немолодой дамой, заведующей отделением педиатрии, ей симпатизировавшей. Та даже не дослушала.

– И откуда же ты такая взялась, Пестова? – грубовато сказала дама. – На дуру и отдаленно не похожа… Иди, у меня работы по горло.

Ксеня замкнулась, стала молчаливым наблюдателем, копившим в себе увиденное. Последней каплей стал скандал с участием одного из ее друзей-врачей, ложно обвиненного в получении взятки от пациента.

Все знали, что новый главврач терпеть его не может. Но никто не догадывался, чем это закончится. В результате обвинения врача быстро «ушли», и главный не поленился дополнить скандал соответствующим освещением в прессе, чтобы сыграть наверняка. После люди, знавшие положение дел изнутри, спорили, насколько увольнение сыграло свою роль… Как бы то ни было, уволенный врач умер спустя полгода после того, как оставил больницу.

Эти события подействовали на Ксению сильнее развода. Она неожиданно осознала, что больше не хочет не только работать в этой больнице, но и вообще быть врачом. Ломка сознания длилась полгода, после чего девушка уволилась и вернулась в Тихогорск, твердо уверенная в том, что больше никогда не станет заниматься медициной.