Подходя к пансионату, Илюшин услышал голоса и, заглянув на задний двор, увидел Эдуарда и Леонида, играющих в баскетбол. Крупный Леонид двигался плавно, пытался задавить Эдика массой, но тот уходил от атаки, ныряя в разные стороны и проворно уворачиваясь от брата. Они смеялись, перебрасывались колкостями, пыхтели, обхватив друг друга и забыв про мяч… Худой Эдуард оказался неожиданно спортивным, и Макар подумал, что они, наверное, часто так играют.

В окне он увидел Эльвиру Леоновну – та следила за игрой. Во время недолгих перерывов Эдик поворачивался к окну, махал матери рукой, и лицо его освещалось неожиданно нежной улыбкой. Он не только любил мать, но и не считал нужным это скрывать.

«Четверо детей, – думал Илюшин, опершись о забор и слушая крики и удары мяча, – но двое из них замкнуты друг на друга, что совсем неудивительно для близнецов. Старшая дочь сама по себе, к тому же – разочарование для матери: с ней не поговоришь по душам, она живет в своем мире, который слишком сильно отличается от мира Эльвиры Леоновны, чтобы мог быть ей интересен. Остается младший ребенок, самый любимый и заласканный, оправдывающий материнские ожидания. Она им гордится, конечно…» Макар вспомнил, с каким чувством Шестакова рассказывала о том, что Эдуард работает помощником депутата. Он снова бросил взгляд в окно, но Эльвира Леоновна уже скрылась внутри.

Илюшин отказался от предложения братьев составить им компанию и зашел в дом. Эля спустилась по лестнице, порозовела при виде его и зачем-то объяснила, что идет за выпечкой к ужину. У Макара на языке вертелся язвительный вопрос, но он проглотил его и даже сделал вид, что забыл об их разговоре накануне.

Было очевидно, что обследовать дом опять не удастся.

Илюшин лег на кровать, уставился на зеленые стены и попытался думать о деле, но перед глазами его вставало смеющееся лицо Ксении Ильиничны и вертелось в голове воспоминание о том, как она танцевала нагишом, наклоняясь в стороны, запрокидывая голову и кружась. В конце концов Макару надоело бороться с самим собой, и он позвонил ей с предложением поужинать в одном из ресторанчиков, но в ответ услышал, что Ксеня занята до позднего вечера. Она не скрывала сожаления, и Илюшина в который раз поразило ее нежелание играть в какие бы то ни было игры, устраивать ритуальные танцы вокруг друг друга, создавать искусственные препятствия, чтобы затем успешно их преодолеть. Макар не мог понять, нравится ему это или нет, поскольку за последние годы он привык к другим отношениям. В этих других тоже была простота, но она имела иную природу. То была откровенность людей, которым ничего друг от друга не нужно, кроме постели, успешно заглушающих сексом, словно бокалом хорошего коньяка, чувство тоски и одиночества, а еще – смутное ощущение, что чего-то недодали, чем-то обделили… Что нужно от него Ксении Пестовой, Илюшин не мог понять, и это его тревожило.

Когда зазвонил телефон, он взглянул на экран и тут же переключился с мыслей о Ксении на свое расследование. Потому что звонил Сергей.

– Какие новости, мой неторопливый друг? – живо спросил Макар. – За прошедшее время можно было узнать о судьбе половины жителей славного города Тихогорска.

– Твое счастье, что у меня есть резиденты во всех странах, – обрадовал его Бабкин. – Только до Уругвая я пока не добрался, а все остальные охвачены. Имей ты дело с кем-нибудь другим, ждал бы еще месяц, прежде чем узнать судьбу мадам Шестаковой.

– Славословия в собственный адрес закончены? Будем считать, что с саморекламой ты справился на отлично. Что насчет мадам?

– Учусь у тебя. А что касается мадам, то Роза Леоновна скончалась в девяносто третьем году – где бы ты думал?

Илюшин мгновенно вспомнил разговор с Валентином Корзуном. «Уезжал – жила по соседству красавица Роза Шестакова, приехал – нет красавицы! Где, спрашиваю? Уехала в Израиль – вот и весь разговор».

– В Израиле, – вздохнул он.

– Э, я так не играю! – возмутился Бабкин. – Ты все знаешь и без меня. Зачем, спрашивается, я докапывался до Миши Кроткого и его израильских коллег, а?

– Я не знал, что она умерла. В девяносто третьем году? Получается, прошло всего два года после ее переезда… Смерть была насильственной?

– Нет, насколько известно. Ты сам понимаешь, что нельзя исключать хитро замаскированное убийство, но по той информации, что есть у меня, Роза Шестакова скончалась в больнице.

– Неплохо было бы узнать, от чего она лечилась…. – задумчиво проговорил Илюшин.

– Не требуй невозможного. Конечно, это можно сделать, но затраты будут слишком велики… Макар, неужели ты настолько глубоко влез в это дело?

– Я сам не пойму, насколько влез и чего можно ожидать, – признался Илюшин. – Но пока мне совершенно не ясна подоплека всех происходящих здесь событий. А пару явлений я и вовсе не могу объяснить.

– Каких, например? – заинтересовался Сергей и тут же добавил: – Подожди, не отвечай. Где ты сейчас находишься?

– В комнате.

Бабкин помолчал немного, затем осторожно сказал:

– Ты уверен, что в номере нет простенького подслушивающего устройства? Может, продолжим разговор, когда ты выйдешь на улицу?

– Не имеет смысла. Если кто-то хочет узнать, чем я здесь занимаюсь, пусть узнает. Возможно, это даже будет мне на руку.

– Ну, тебе виднее, – не стал спорить Бабкин. – Так о чем мы говорили? О том, что есть явления, которых ты не можешь объяснить. Что это значит?

– Что-то вроде слуховых галлюцинаций, – неохотно признался Макар.

– Тех звуков, которые ты слышал ночью?

– И это тоже. Но для дыхания я нашел объяснение – точнее, ты его нашел. Кое-чему другому найти не могу.

– Макар, ты сам рассказывал, что дом старый… – осторожно напомнил Сергей, слыша по голосу Илюшина, что тот не на шутку раздражен. – Там могут быть такие особенности конструкции… Не слишком ли большое значение ты придаешь тому, что называешь слуховыми галлюцинациями?

Илюшин поморщился, но деваться было некуда.

– Не только слуховыми.

– В смысле? Подожди… Ты хочешь сказать… Черт возьми, Макар, почему я все тащу из тебя клещами?! Объясни, в конце концов, что там у тебя происходит?

Поколебавшись, Илюшин кратко описал события последних дней. Вердикт внимательно выслушавшего его Бабкина был прост:

– Все, что ты описываешь, – банальный розыгрыш. Макар, ты ведь не хуже меня понимаешь, как несложно при желании изобразить все эти… спецэффекты. Нужно лишь выяснить, кому понадобилось тебя разыгрывать.

– Да знаю я, что это либо розыгрыш, либо случайность….

– Тогда чему ты не можешь найти объяснение?

Прижатому к стенке Илюшину пришлось признаться, что ничему.

– Должно быть, от этого мне и лезет в голову всякая ерунда и чертовщина, – нехотя сказал он. – У меня было предположение, что эмигрировала не Роза, а Эльвира, но здесь никак не могло обойтись без участия детей, а это я исключаю.

– Почему?

– Потому что в девяностом году старшей девочке было около девяти. Остальные младше ее всего на несколько лет. Все они были слишком маленькими для того, чтобы быть соучастниками преступления, если таковое имело место, но слишком большими, чтобы оно могло пройти мимо них незамеченным. Я бы еще мог поверить в то, что трехлетний ребенок не заметит подмены собственной матери, но шестилетний… Нет, это ерунда.

– А что навело тебя на мысль, будто могла иметь место подмена?

– Объективно – ничего. Кое-какие смутные ощущения. Но, кроме них, у меня нет ничего серьезного.

Сергей подумал, посопел в трубку и предложил:

– Мне приехать?

– Нет, пока не надо. Допускаю, что мне все же придется связаться с местной милицией, но это крайний вариант. Если она сама раньше не захочет со мной пообщаться.

Он невесело усмехнулся, вспомнив Никиту Борзых и его подругу.

– Ты о чем? – насторожился Бабкин.

– Потом расскажу. Не телефонный разговор.

– Макар, ты сам на себя не похож, – откровенно сказал Сергей. – Уверен, что мне не нужно приехать?

– Пока – да. И, раз уж с Розой Леоновной ничего не получилось, найди мне координаты еще одного человека. Зовут его Антон Соколов, хирург, ему сейчас должно быть чуть больше пятидесяти лет. Проживает в Анненске – или, во всяком случае, жил там в девяностом году.

– Это все данные? – скептически спросил Бабкин. – А золотую рыбку тебе вытащить из пруда не нужно?

– Ладно, узнаю год рождения и отчество, – рассмеялся Илюшин. – Не уверен, что стоит показывать свой интерес к этому человеку, но, похоже, выбора у меня не будет.

– Точно не будет. Ты представляешь, сколько Антонов Соколовых проживает в этом твоем Анненске? Не говоря о том, что его вообще невозможно найти, если он переехал в другой город.

– Убедил, убедил… Вечером побеседую с соседом Шестаковых – он неплохо осведомлен о том, что происходило в Тихогорске в те годы.

Илюшин помолчал и добавил:

– Да, и вот еще что…У Татьяны Любашиной осталась дочь по имени Соня. Разыщи о ней все, что сможешь. Где живет, чем занимается – в общем, максимум данных.

– Это займет много времени, – предупредил Сергей. – И вряд ли я смогу по одному только имени узнать то, что ты просишь.

– Постарайся.

Поговорив с Сергеем, Макар закинул руку за голову и прикрыл глаза, прокручивая перед мысленным взглядом то, что случилось за последние дни. Незаметно для себя он провалился в дремоту, и в полусне Макару казалось, что он поднимается вверх по лестнице, на которой ступеньки рассказывают историю дома – каждая на свой лад, – и все они перебивают друг друга, и ему не остается ничего иного, кроме как топать по каждой, чтобы они замолчали. В конце лестницы его манила к себе приоткрытая дверь, из которой почему-то тянуло манной кашей, хотя Илюшин точно знал, что манки в этом доме днем с огнем не найти. Взойдя на очередную говорливую ступеньку, он снова топнул изо всех сил, и этот звук заставил его проснуться.

Илюшин открыл глаза, и ему потребовалось немного времени, чтобы сообразить: ступеньки ему снились, а вот звук был реальным. Жмурясь, он подошел к окну, отворил створку и выглянул наружу как раз вовремя для того, чтобы увидеть Элю Шестакову, торопливо удалявшуюся по дороге в сторону школы.

Сонливость Макара как рукой сняло. Рубашку он застегивал уже за дверью комнаты, бесшумно пробегая по коридору и стараясь спуститься по лестнице по возможности неслышно. Ступеньки все же скрипнули, но не так, как в его сне, и никто не вышел ни из столовой, ни из других комнат – к большому облегчению Илюшина. Выскочив наружу, он перешел на другую сторону улицы и последовал за девушкой, соблюдая большую дистанцию.

Слежке Макара никто не учил, но здравый смысл подсказывал держаться поближе к местам возможного укрытия. К вечеру жители города потянулись на прогулку, и Илюшин перестал опасаться, что окажется на улице один как перст, привлекая к себе внимание местных собак.

Эля шла быстрым шагом, не оборачиваясь. Длинная розовая юбка завивалась вокруг пухлых ножек, серая свободная блузка в крупный горох колыхалась при ходьбе. Из волос, собранных в пучок, вылезла длинная шпилька, и Илюшин побаивался, что шпилька выпадет и старшая дочь Шестаковой обернется.

Но Эля не оборачивалась. Она вышла к остановке и направилась по аллее, по которой Макар сегодня уже проходил. Илюшин насторожился – по всему выходило, что идет она к той самой школе, в которой, по уверению двух преподавательниц, сейчас занимается кружок театральной студии.

Словно для того, чтобы усилить его сомнения, Эля взмахнула пакетом, и Макар разглядел в нем цветные клубки шерсти. Все говорило о том, что его вылазка бессмысленна – Шестакова явно торопилась на занятия. Уверенным шагом она прошла в ворота, взбежала на крыльцо школы и лишь перед тем, как войти в здание, быстро обернулась и скользнула взглядом по дороге.

Илюшин прижался к ближайшему столбу и постарался слиться с рельефом местности. Не заметив его, девушка вошла внутрь, и дверь за ней закрылась. Макар постоял в раздумье, пора ли ему расписываться в собственной глупости или подождать, но решил подождать и отошел в сторону – туда, где за кустами на ржавых качелях качались дети и мамы дежурили возле песочницы, окликая своих перепачканных чад и запрещая им сидеть на холодной земле. Заросли скрывали его, позволяя видеть, что происходит возле школы.

Прошло не больше пяти минут – и Эля снова показалась на крыльце. Макар встрепенулся, подошел чуть ближе, не отрывая от Шестаковой глаз, и похвалил себя за то, что не ушел сразу. Оглядев школьный двор, Эля спустилась вниз, вышла из ворот и тут же свернула в переулок, начинавшийся за аллеей. Макар последовал за ней.

Теперь у него не осталось сомнений, что визит в школу был обманным маневром, рассчитанным на потенциальных наблюдателей. Его сильно занимал вопрос, не является ли он сам в глазах Эли этим потенциальным наблюдателем и когда он успел себя выдать, но времени размышлять над этим у Макара не было – девушка шла быстро, и ему приходилось почти бежать за ней, чтобы не отстать в лабиринте улочек. Переулки, перетекающие один в другой, были Илюшину незнакомы, но он понимал, что они идут в направлении дома Шестаковых, только кружным путем. Этот маневр был ему непонятен, но гадать он не видел смысла – судя по тому, как деловито двигалась девушка, у нее имелась своя цель.

Десять минут спустя, миновав двухэтажные дома, они вышли к деревянным двухэтажным сараям – длинным и старым, стоявшим в три ряда, с большими амбарными замками на каждой двери, пронумерованной мелом. Макар не видел таких очень давно, и на секунду в голове его мелькнуло фантастическое предположение, что Эля пришла сюда за мешком картошки. Или велосипедом – много лет назад в похожем сарае родители Илюшина хранили его детский велосипед.

Но Эля не достала ключ, чтобы открыть дверь с меловым номером, а скользнула по узкой тропинке в почти незаметную щель между соседними сараями. Подождав, Макар последовал за ней. Впереди зашуршали кусты, запахло водой и тиной, и, пройдя несколько шагов и оставив деревянных ископаемых за спиной, Илюшин очутился возле заросшего водоема, который когда-то был маленьким прудом, но последние годы неумолимо превращался в большую лужу. Розовая юбка уже мелькала в зарослях боярышника на другом берегу, и, пригибаясь и прячась в кустах, Макар заторопился следом.

Тропинка привела его к дощатому забору, окружавшему белый каменный дом. Задняя калитка была приоткрыта, и Илюшин разглядел на земле следы каблуков, уводившие в глубь сада. Он уже понял, куда пришла Эля и зачем ей понадобилось делать такой круг, но все-таки должен был проверить. «В конце концов, она может встречаться там не с ним, а с кем-то другим».

Начинало смеркаться, и корявые яблони отбрасывали длинные страшноватые тени на клумбы тюльпанов и нарциссов, благоухающих на весь сад. Прокравшись между побеленных стволов, Макар остановился возле распахнутого окна, за которым качалась прозрачная кисейная занавеска, и, выждав с минуту, осторожно заглянул внутрь.

Эля и Валентин Ованесович стояли возле двери. Мужчину, обнимавшего девушку, Макар видел только со спины, но счастливое запрокинутое лицо Эли, на котором проступили яркие веснушки, он разглядел очень хорошо. Руки ее гладили спину Корзуна, она льнула к нему, а он, наклонив голову, что-то шептал ей на ухо. Девушка тихо ответила, и низкий хрипловатый смех Валентина Ованесовича прозвучал в тишине комнаты.

– Голубка моя! – услышал Илюшин его голос. – Девочка… Счастье мое!

Вздох, негромкий стон, шуршание одежды… Макар, не испытывавший тяги к вуайеризму, отодвинулся от окна и выбрался из сада тем же путем, каким пришел. Больше ему выяснять было нечего.

Возвращаясь в дом Шестаковых, он ощущал что-то вроде удовлетворения: все-таки Эля Шестакова нашла свой способ выбраться из-под гнета матери, и способ этот оказался чисто женским.

Поздно вечером Макар позвонил Ксении и услышал, что день у нее прошел нормально, никто ее не преследовал и не подстерегал возле дома.

– Я по тебе соскучилась, – сказала Ксеня, а затем кто-то мяукнул в трубку. – Люцифер говорит, он тоже соскучился. Как у тебя дела?

– Все в порядке, – ответил Илюшин, вспомнив лицо Эли Шестаковой. – Узнал сегодня много нового.

– В «Залежном»? – В голосе Ксени проскользнула озабоченность. – Ты разговаривал с врачами?

– Нет, это не связано с санаторием. Так… из повседневной жизни.

– Если из повседневной жизни, то я тоже узнала кое-что новое. Например, что в центре открылось новое кафе, называется «Аквариум». Я тебя туда завтра приглашаю.

Илюшин слышал по голосу, что она улыбается.

– Нет, так не пойдет, – наотрез отказался он. – Давай переиграем: ты скажешь все то же самое, кроме последней фразы. Начинай.

– Если из повседневной жизни, то я тоже узнала кое-что новое, – весело повторила Ксеня. – Например, что в центре открылось новое кафе, называется…

– «Аквариум», – подхватил Макар. – Кстати, я тебя приглашаю посидеть там завтра. Как насчет вечера? Около шести?

– Согласна! Только лучше в пять, к родителям вечером придут гости, нужна будет моя помощь.

– Я заеду за тобой в половине пятого, – подытожил Илюшин, не любивший долгих телефонных разговоров. – Спокойной ночи.

Ксеня помолчала, затем позвала в трубку:

– Макар?

– Да?

– А как звали кота, который был у тебя в детстве?

Илюшин хотел спросить, откуда она знает о коте, но не стал. Он постепенно отвыкал удивляться, имея дело с Ксенией Ильиничной.

– Его звали Кот, – сказал он, помолчав, вспоминая рыжего полосатого верзилу, приблудившегося в их подъезд стылым январским вечером. – Кот Иванович. А фамилия у него была – Прохиндей.

Она рассмеялась, и в ответ на ее смех в глубине комнаты раздалась певучая кошачья трель.

– Я тебя жду завтра, – сказала Ксеня. – Хороших снов.

Положив трубку, Макар постоял, вспоминая рыжего зверя, которого он безжалостно тискал в детстве, а тот покорно терпел, хоть и мяукал. Решение завести нового кота, обязательно рыжего, пришло ему в голову само собой, хотя многие годы он даже смотреть не мог на рыжих котов и кошек – отворачивался, и новая память, выращенная взамен старой, подсказывала, что он просто не любит животных – не любит, и все тут.

– На время отъездов буду оставлять Заре Ростиславовне, – вслух сказал Макар.

Он быстро уснул, и ни один призрак прошлого не тревожил его в эту ночь.

На следующий вечер он вернулся из кафе, проводив Ксению Ильиничну, постояв с ней в саду и позорно сбежав, когда из дома вышел ее пожилой отец и раскатистым басистым голосом позвал: «Ксеня-я-я! Ты пришла?» Ксеня, прыснув от смеха, помахала Илюшину рукой, и он, перемахнув через ограду и ощущая себя мальчишкой, рванул к остановке.

В доме Шестаковых ужинали. В коридоре Илюшин наткнулся на Эльвиру Леоновну, которая шла к столовой с подносом в руках, а на подносе умещались графин с наливкой рубинового цвета и маленькие хрустальные рюмки, искрившиеся на свету.

– Макар Андреевич, вы вовремя! Сегодня Лариса сдала на права, и мы решили отметить это радостное событие. Надеюсь, вы к нам присоединитесь?

Илюшин учтиво ответил, что, конечно же, присоединится и будет очень рад поучаствовать во всеобщем торжестве.

Войдя в столовую, он обнаружил всех детей Шестаковой в сборе. Лариса с усталым, но довольным лицом сидела, откинувшись на спинку стула, и слушала разговор Эдуарда и Леонида, проводивших сравнительный анализ достоинств иномарок различных моделей. Эля, подперев подбородок ладонью, смотрела на сестру, но взгляд у нее был отрешенный. Илюшина обе поприветствовали одинаково радушно, и Лариса ничем не выдала, что она помнит об их ночной встрече, а Эля не показала, что совсем недавно просила Макара уехать из этого дома. Эдуард кивнул гостю и продолжил нравоучительным тоном указывать на ошибки, допущенные братом, а тот в ответ широко зевнул, отчего Эдуард завелся еще больше.

– Не спорьте, не спорьте, – остановила обоих Эльвира Леоновна, и братья беспрекословно свернули тему.

Илюшин в который уже раз подумал о том, какое большое влияние имеет мать на своих уже выросших детей. Машины и Лариса его не интересовали, и, подождав, когда беседа войдет в подходящее русло, он спросил:

– Эльвира Леоновна, а отчего окно одной из комнат на первом этаже всегда закрыто ставнями?

Вместо матери живо ответил Леонид:

– Там устроили склад старой мебели. На чердак ее не поднять, а выкидывать жалко.

– Совершенно верно, – кивнула Шестакова. – Например, до одного комода у меня никак не доходят руки – его надо бы отреставрировать, и получится прелестная вещь, весьма функциональная. Или взять книжный шкаф! Для большинства комнат он очень велик, к тому же гостям не нужно, чтобы мебель загромождала пространство – ведь комнаты и без того небольшие. Но расстаться с ним я не в состоянии – он дышит старыми книгами, и мне иногда кажется, будто шкаф их даже читал и стал куда начитаннее, чем я.

Все рассмеялись. Эльвира Леоновна улыбнулась и пожала плечами.

– Но до того, как сделали склад, там жили, – невпопад сказала Эля, и все посмотрели на нее. – Я имею в виду, там останавливались гости, – словно оправдываясь, добавила она. – Например, тот художник… Помнишь, мама?

– Помню, конечно, – с неудовольствием отозвалась Эльвира Леоновна. – Весьма утомительный гость – вечно ноющий, переживающий за свое здоровье по любому пустяку, требующий ухода, как ребенок. Жаловался на…

Она вдруг замолчала. Молчание длилось не больше пары секунд, и его тут же нарушил Эдуард:

– Жаловался на то, что машины шумят за окном.

– Да-да, – с едва заметным облегчением подтвердила Эльвира Леоновна. – Жаловался на шум. Я уже и забыла об этом…

– А я его помню, – задумчиво сказала Эля. – Он был совсем не похож на художника – такой маленький, толстенький, шишковатый, как картофелина.

Она улыбнулась.

– А почему после него из комнаты сделали склад? – заинтересовался Макар.

Снова наступило молчание, которое, продлись оно на секунду дольше, можно было бы смело назвать неловким.

– Потому что для вещей не хватало места! – объявила Лариса, отправляя в тонкогубый рот дольку яблока. – Послушайте, Макар Андреевич, неужели вам действительно так интересно, кто жил в этом доме? Мы уже сами давно забыли, кто, когда и зачем сюда въезжал. Здесь столько помещений! Вы бы еще попросили перечислить поименно всех, кто останавливался в вашей комнате! И доску повесить на стену – мемориальную. «Здесь в мае две тысячи восьмого года был проездом Макар Андреевич».

Она рассмеялась, оглядывая остальных, словно приглашая их тоже повеселиться над неуемным любопытством гостя.

– А я вот помню, кто там жил, – с неожиданным упрямством сказала Эля, и смех Ларисы оборвался. – Там жила Танюша! Татьяна Любашина, – пояснила она для Макара. – К сожалению, у нее была трагическая судьба.

– Ну да, – фыркнула Лариса. – Трагическая судьба путаны!

– Ты не можешь этого знать! – отрезала Эля, и Леонид с Эдуардом переглянулись, удивленные несвойственной старшей сестре резкостью. – Тебе было всего семь лет, когда она умерла.

– Но я уже тогда была умнее тебя и лучше разбиралась в людях!

– Лариса!

Строгий оклик Эльвиры Леоновны заставил обеих девушек замолчать. Эля покраснела, но в глазах ее горело упрямство. Лариса небрежно закинула ногу на ногу, довольная тем, что оставила за собой последнее слово.

– Простите их, сегодня все немного возбуждены, – извинилась Эльвира Леоновна перед Макаром. – В самом деле, я сейчас тоже вспомнила – в той комнате жила Татьяна Яковлевна. Точнее, в двух, но после ее смерти одну комнату фактически превратили в сарай, и пройти в нее из дома теперь нельзя. А вторая – да, заколочена. Татьяна, Татьяна… Несчастная женщина, не вполне здоровая. У нее была тяжелая жизнь. Думаю, то, что в последние годы принято называть послеродовой депрессией, сыграло свою трагическую роль – Таня покончила с собой. Утопилась.

Шестакова вздохнула.

– Это очень печальная история, и я отчасти чувствую свою вину в том, что произошло. Никому из нас не нравилась Любашина. Мы были молоды, жестоки и – что скрывать, Макар Андреевич! – эгоистичны, как большинство женщин. Уверяю вас, когда у тебя четверо детей, становится не до того, чтобы помогать другим несчастным. Мне тогда казалось, что Любашина презирает нас с сестрой, и все ее поведение только подтверждало это. Она была несколько… э-э-э… легкомысленна и всячески задирала мужчин, приходивших к нам в гости, – так что в конце концов все они стали ее избегать, чтобы не попадать в неловкое положение. Лишь много лет спустя мне пришло в голову, что, возможно, Татьяне страстно хотелось попасть на наши вечера – как-никак у нас бывали известные люди, умные, образованные, интересные… Но она скрывала свое желание под маской напускного презрения. Увы, у меня не хватило мудрости это понять.

– Мама, ты ни в чем не виновата! – возмутился Эдуард, бросив рассерженный взгляд на Элю.

– Нет, Эдя, виновата. Я хорошо помню один вечер – за три дня до того, как случился тот ужас. Я тогда испекла пирог, и мне взбрело в голову угостить им Татьяну. Вот я и спустилась к ней на первый этаж…

* * *

1990 год, конец января.

Пирог они вдвоем с Розой испекли из остатков антоновки, долежавшей до января, в надежде, что к ним заглянут Антоша с Борей Чудиновым. До субботы было еще несколько дней, но иногда Соколов заходил просто так, без всякого повода, зная, что ему всегда рады в этом доме. Солнечный, обаятельный, улыбчивый, по-мальчишески беззаботный, он наполнял дом шутками и весельем, подтрунивал над Чудиновым, возился с детьми, без обиды принимал покровительственное отношение сестер, выражавшееся в ненавязчивой опеке. По молчаливой договоренности Эльвира и Роза не разговаривали между собой о Соколове, а с ним каждая общалась так, чтобы не выставить себя на посмешище, если окажется, что Антоша все же влюблен в другую сестру.

За год, прошедший с его первого визита в дом Шестаковых, он стал у них совершенно своим. «Прижился Антоша, пригрелся», – шутил рыжий Чудинов. Антоша и вправду прижился и по многим серьезным вопросам – если не по всем – советовался с Эльвирой и Розой, признавая за ними практическую сметку, ум и находчивость. Единственной темой, которую он никогда с ними не обсуждал, была его профессиональная деятельность.

Весь вечер у Эльвиры сладко ухало сердце в предвкушении того момента, когда снизу раздастся звонок – один длинный, один короткий – и красивый баритон Соколова разнесется по лестнице. На Чудинова она не обращала особого внимания, воспринимая его как безобидный, а временами и небесполезный придаток к Антону, и иной раз даже не могла вспомнить, приходил ли он за компанию с Антоном или нет. Боря был такой ручной, такой незаметный… Все мужчины рядом с Соколовым казались ей незаметными.

Когда часы показали десять, Эльвира поняла, что Антон не придет. С досадой посмотрела на кусок пирога, лежавший на белой салфетке и пахнувший печеным яблоком, корицей и ванилью, и вдруг приняла решение. Давно следовало приручить Таньку Любашину – она отравляла существование всему дому, драной кошкой проскальзывала на общую кухню, вытаскивала из холодильника кастрюльку с жалким жидким супом, быстро подогревала и уходила есть к себе в комнату, не говоря ни слова присутствующим. Ребенок, слава богу, был у нее тихим и никому не мешал.

Поколебавшись немного, не оставить ли кусок пирога детям, Эльвира в конце концов решила, что завтра испечет для них новый, а одного куска на четверых все равно не хватит. Тем более нельзя было упустить такой повод рассмотреть, как живет Танька и на кого же похожа ее грудная дочь – поговаривали, что на директора музыкального театра, которого Эльвира Леонова неплохо знала.

Прижимая к себе тарелочку, Эльвира спустилась на первый этаж, подошла к крайней двери и прислушалась. За дверью разговаривали. Некоторое время она стояла с тарелкой в руках, затем не выдержала и постучала.

Танькин голос сразу утих. Затем за дверью прошлепали шаги, и Любашина подозрительно спросила:

– Чего? Кто там еще?

– Это я, Эльвира. Открой, Тань!

Любашина открыла, но Эльвиру внутрь и не подумала пустить, а протиснулась в дверь и остановилась перед ней. Исхудавшая, с чуть косыми глазами, она вызывающе смотрела на Шестакову снизу вверх. Истрепанная мятая рубашка на Таньке была надета задом наперед, и ткань обрисовывала выпуклые соски на маленькой груди. Синие трико пузырились на коленях, и Эльвира с брезгливостью подумала, что соседка всегда проявляла поразительную безалаберность в одежде.

– Чего тебе? – хрипло спросила Любашина, тревожно поглядывая на дверь, за которой спал ребенок, и по привычке кусая нижнюю губу.

– Таня, я тебе пирог принесла. Угощайся.

И протянула блюдце с пирогом. Танька не раздумывала ни секунды:

– Лучше детей своих накорми! Я в твоих подачках не нуждаюсь.

– Точно! – не сдержалась Эльвира. – Все, что тебе надо, ты сама возьмешь!

Танька прищурилась, хотела что-то сказать, но тут в комнате захныкал младенец, и она повернулась к Эльвире бесстыже обнаженной тощей спиной, на которой сиротски болтались незастегнутые полы рубашки, и закрыла дверь перед ее носом.

Шестакова постояла, дожидаясь, не откроют ли снова. На тарелке у нее лежал кусок пирога, но Эльвира ощущала себя так, будто сама пришла за милостыней. «А милостыни-то и не дали!» Она усмехнулась одним ртом, и в глазах ее не было ни веселья, ни даже насмешки.

Коридор на первом этаже вдруг показался ей длинным, невероятно длинным, а загустевшая темнота, едва разбавленная слабым светом лампочки, бесконечной. Аромат пирога словно растворился в запахе пыльного коридора, деревянных стен, сквозняка, обтекающего голые ноги, несущего с собой выстуживающий холод зимней ночи. На тарелке лежал не пирог, а муляж – увядший, съежившийся, и во взгляде Эльвиры мелькнуло слабое удивление: о чем она думала, когда несла свое подношение Татьяне? Кто согласился бы взять эти объедки? Даже «драная кошка» отказалась от них…

Она увидела себя со стороны: красивая белокурая женщина, похоронившая мужа, оставшаяся с четырьмя детьми, которых она родила не столько потому, что дети приносили ей счастье, сколько потому, что это оказалось неожиданно легко… Роза как-то бросила в упрек, что она рожает как кошка, – это было почти правдой, и оттого Эльвира разозлилась, стала доказывать, что роды давались ей тяжело, завелась и в очередной раз поскандалила с сестрой. Это было неумно. Выяснять отношения с Розой было то же самое, что скандалить с непослушным ребенком. К тому же Эльвира всегда могла подчинить ее своей воле, и этим все их споры и заканчивались: поначалу Роза сопротивлялась, могла и захныкать, но после сдавалась, полностью признав правоту Эльвиры. Иногда Эльвира думала, что сестра не способна принять никакое самостоятельное решение и мужчин выбирает неправильных именно затем, чтобы не связывать себя браком и до конца жизни полагаться на сестру, верность решений которой уже проверена временем.

Белокурая женщина с детьми и взбалмошной сестрой… Она уже начинает стареть, а время идет, утекает, сквозняк уносит его с собой и хоронит под белым саваном. Она стоит одна: белая маленькая фигурка в большом доме, где не слышно детей – они уже уснули, и не видно взрослых – они прячутся за дверьми. Дети будут расти, превратятся во взрослых, и голоса их умолкнут, когда они разъедутся один за другим… А она останется одна – без детей, без мужчины, с легковесной сестрой, живущей так, словно она пятый ребенок на Эльвириных руках. Старость превратит ее лицо в кусок сморщенного пирога, и у нее не будет даже защиты от зеркала, хотя зеркало можно закрыть, но чем закрыть лицо, которое хуже, чем отражение? Лицо, повторяющее твои черты?

Эльвира молча отошла от двери соседки, поднялась по лестнице наверх, проверила спящих детей, оставив ненужный пирог на холодном подоконнике. Взглянула на часы – половина одиннадцатого. За прошедшие полчаса она словно прожила полтора десятка лет своей жизни, и в голову ей со всей очевидной беспощадностью пришла мысль о том, что она упустила время, драгоценное время, пока играла с Розой в благородство и не говорила ни слова об Антоше Соколове. «Больше года. Больше года. Больше года».

Она повторяла про себя эти слова, пока шла к комнате сестры. Войдя, повернулась к Розе, читавшей на диване, и та, увидев ее лицо, отложила книгу и начала подниматься.

– Я хочу поговорить с тобой об Антоне, – очень тихо сказала Эльвира. – Сядь. Разговор будет долгий…

* * *

– А через три дня после этого незначительного происшествия Татьяна покончила с собой, – закончила Шестакова, тяжело вздохнув. – И я долгое время потом вспоминала, как она вышла мне навстречу, вся ощетинившаяся, несчастная, в каких-то изодранных трико, висевших на коленках, и в этой дурацкой рубашке, надетой шиворот-навыворот. Я слишком легко тогда сдалась! Можно было поговорить с ней, попробовать достучаться до ее ожесточенного сердца… Увы, я этого не сделала. Мне хватало своих забот. А дети были слишком маленькими, чтобы что-то понимать.

– Я понимала, – проговорила Эля, ни на кого не глядя, вертя связку дверных ключей, которую Макар часто видел у нее в руках. – Я понимала, что она меня любит. И я тоже ее любила.

После ужина все постепенно разошлись. Эльвира Леоновна, сославшись на приступ начавшейся мигрени, попрощалась с Макаром первой и удалилась, нежно придерживаемая под локоть Эдуардом. За ними, немного выждав для приличия, ушла Лариса, безразлично улыбнувшись Илюшину на прощание. Эля, как показалось Макару, хотела что-то ему сказать, но бросила взгляд на Леонида, расправлявшегося с остатками холодной куриной ноги, и передумала – вытерла полотенцем посуду, расставила по местам и незаметно ускользнула – так тихо, словно ее и не было в комнате и никто не повышал голос на Ларису, не вспоминал о несчастной самоубийце Татьяне Любашиной.

Илюшин вспомнил о своем намерении понаблюдать за Леонидом и остался. Несколько минут они вели ничего не значащий разговор, затем Макар решил спросить о том, что его действительно интересовало.

– Я видел в ящике стола фотографию… – осторожно начал он. – Не знал, что ваша мама с сестрой так похожи.

Он пристально наблюдал за Шестаковым, но выражение красивого лица не изменилось. Леонид кивнул, вялым движением руки отбросил упавшую на глаза челку.

– Да, они близнецы. Смешно, но тетя Роза запомнилась мне невероятной красавицей, просто сказочной. А вот маму я так не воспринимал.

Он рассмеялся высоким смехом, покачал головой, будто удивляясь самому себе.

– И между прочим, нам, детям, они совсем не казались похожими. Нам с Ларкой всегда было странно, когда кто-то упоминал о сходстве мамы и тети. Мы даже просили Розу причесываться иначе – нам не хотелось, чтобы их путали.

– А где ваша тетя сейчас? – Вопрос Илюшина прозвучал невинно, как обычное любопытство.

– Она умерла, довольно давно. Несколько лет прожила в Израиле, и у нее диагностировали рак. Сгорела буквально за несколько месяцев.

– Сочувствую вашей маме, – очень серьезно сказал Макар.

– Для мамы тетя Роза стала отрезанным ломтем куда раньше – тогда, когда оставила ее одну с четырьмя детьми, а сама рванула за хорошей жизнью, – откликнулся Леонид. – Поэтому ее смерть, в общем, ничего особенно не изменила. Они после отъезда тетки почти не общались – так, отправляли друг другу письма на Новый год и дни рождения… И все. Была у нас тетя – да сплыла.

«Уезжал – жила по соседству красавица Роза Шестакова, приехал – нет красавицы!» – в который раз вспомнил Илюшин. – Занятно.

– Почему же ваша мама не уехала вместе с сестрой? – словно размышляя вслух, спросил он.

– Никогда не вдавался в такие подробности. – Леонид поднялся со стула с выражением плохо скрытой скуки на лице. – По-моему, мать и не думала никуда уезжать, а тете Розе хотелось новой жизни, хотелось бежать отсюда…

Он уже стоял у двери, когда Макар спросил в широкую спину:

– А вашу соседку вы помните? Ту, о которой сегодня рассказывала ваша мама?

– Таньку-то? Помню, хотя и смутно. Шалава и шалава. Нечего ее вспоминать.

Леонид приоткрыл дверь, загородив спиной проход, и Макару показалось, что по коридору метнулась чья-то тень. Он привстал, но Шестаков пожелал ему на прощание спокойной ночи и боком проскользнул в коридор, плотно прикрыв за собой дверь. Илюшин остался один.

Допив чай, он уже собрался уходить, но тут взгляд его упал на поверхность разделочного стола возле раковины, и со смешанным чувством недоверия и радости Макар заметил связку ключей, забытых Элей. Брови его полезли вверх… Он вмиг очутился возле раковины, от души надеясь, что в ближайшее время девушка не вспомнит о потере, и опустил ключи в карман. Они оказались тяжелыми, и ему пришлось обернуть их носовым платком, чтобы ключи не позвякивали.

Оказавшись временным владельцем ключей, Илюшин вернулся на свое место и опустился на стул. Весь его вид говорил о том, что он совсем недавно закончил ужинать в хорошей компании, сейчас передохнет и поднимется к себе, в уютную зеленую комнату, где незамедлительно ляжет в кровать и уснет. Макар даже прикрыл глаза и начал раскачиваться на стуле, мысленно убеждая Элю лечь спать с воспоминаниями о Валентине Корзуне, чтобы они заслонили собой все хозяйственные хлопоты.

Выжидал он минут десять. Когда стрелка часов подползла к половине двенадцатого, Макар встал и выглянул наружу. Коридор казался тихим. С лестницы падал свет, и бархатная ткань на сундуке, стоявшем напротив двери, поблескивала, словно шкура хищного зверя.

Макар вышел из столовой и сделал несколько шагов в сторону лестницы. Его длинная тень скользила между светильниками на стенах.

Он остановился, прислушался, ожидая, что вот-вот распахнется дверь и Леонид высунет голову, проверяя, к себе ли идет единственный гость дома Шестаковых… Но ни Леонид, ни Эдуард не показывались. Илюшин вдруг сообразил, что он знает, где комнаты всех детей, но понятия не имеет, где комната самой Эльвиры Леоновны, и от этой мысли ему стало не по себе.

Он провел рукой по лбу, отгоняя неприятное ощущение, и уже не колеблясь дошел до лестницы. Задержался лишь на несколько секунд, бросив взгляд вверх, чтобы убедиться, что и со второго этажа за ним никто не наблюдает. Все лампы горели, стояла тишина, и ни одна ступенька не скрипнула, когда он остановился возле самой нижней.

Илюшин усмехнулся: «Посторонний человек, оказавшийся здесь, пожалуй, сказал бы, что в этом скромном доме все в полном порядке». Оглянувшись, он вновь пошел по коридору, радуясь тому, что на нем не ботинки, а легкие кроссовки – мягкие, упругие, не издающие никакого шума.

Дойдя до крайней двери, Макар остановился. Легонько толкнул ее – но, как и следовало ожидать, она оказалась заперта. Бросив взгляд влево и убедившись, что никого нет, Илюшин достал из кармана ключи и стал прикладывать к замочной скважине один за другим, крепко сжимая их в пальцах, чтобы не звякали.

Пятый подошел: самый простой, без фигурной бородки, матово-серый ключ. Он щелкнул два раза, проворачиваясь в замке, и дверь с шорохом отворилась, открывая взгляду густую темноту. Нащупав в кармане фонарик, Макар осторожно вошел в комнату и закрыл за собой дверь, повернув тусклую ручку. Стоило ему сделать это, и темнота навалилась на него со всех сторон, безмолвно изучила вошедшего и отползла в сторону – всего лишь на шаг, на расстоянии которого Илюшин еще мог рассмотреть очертания угла шкафа. Дальше начиналось черное.

Заколоченное окно не пропускало свет от фонаря на улице, и только из-под двери просачивалась узкая светлая полоска, которая и позволяла ему что-то увидеть в этой комнате, по уверениям Эльвиры Леоновны превращенной в склад мебели. Макар достал фонарик и нажал на кнопку. Большое бледно-желтое пятно прыгнуло на пол, высветив каждую трещину в досках, и Илюшин приглушил яркость, опасаясь, что снаружи будет заметен свет.

Эта комната была раза в два больше, чем его собственная. Она и в самом деле оказалась заставлена мебелью: шкафами, комодами, тумбочками – и зеркалами. К удивлению Макара, зеркала были не затянуты ни пленкой, ни тканью. Они просто стояли, прислоненные к стенам, – три зеркала, одно больше другого, и в них множились деревянные лакированные поверхности, отражавшие свет от фонарика. Подойдя поближе, Илюшин убедился, что поверхность зеркал покрыта ровным слоем пыли – но слоем очень тонким. Кто-то протирал эти зеркала не так давно, хотя кому и зачем это могло понадобиться, Макар не представлял.

Здесь, как и на чердаке, пахло пылью и чем-то напоминавшим аромат старых духов. Подойдя к одному из шкафов, Илюшин приоткрыл дверь и понял, откуда взялся запах: на полках, свернутые в тугие рулоны, лежали одеяла, а сверху – холщовые мешочки, от которых пахло резко, травянисто. «Лаванда. Видимо, Эльвира Леоновна предпочитает натуральные средства от моли».

Из любопытства Макар открыл соседнюю дверцу и обнаружил за ней уложенные друг на друга подушки, обернутые тускло поблескивающим в свете фонарика толстым целлофаном. За подушками виднелось что-то темно-коричневое, мохнатое, собранное в ком: то ли шуба, то ли покрывало из искусственного меха.

Склад ненужных вещей… Илюшин обошел комнату по периметру, ловя свое отражение в пыльных зеркалах – черная фигура за ярким световым пятном. Два зеркала, большое и среднее, стояли у противоположных стен, и, когда Макар оказался между ними, бесконечные зеркальные коридоры раздробили его отражение на сотни уменьшающихся, будто убегающих от единственного реального Макара, черных фигурок с бликом в руке. Подойдя поближе, Илюшин рассмотрел длинную извилистую трещину на большом зеркале и удивился бережливости Эльвиры Леоновны, не выкинувшей его: вряд ли кто-то из гостей обрадовался бы треснувшему зеркалу в своей комнате.

Он снова обежал взглядом мебель, закрывавшую стены без единого просвета. Даже окно было загорожено желтоватым шкафом, похожим на книжный, – должно быть, подумал Илюшин, о нем и говорила Шестакова. Ссутулившиеся, как старики, скрывавшие в своих деревянных утробах барахло, накапливаемое годами, прячущиеся в темноте, не рассеивавшейся даже днем, эти предметы меняли очертания: стоило лучу фонаря перебежать с одного на другой, линии расплывались и терялись, и даже цвета становились другими. Книжный шкаф, как только Макар от него отвернулся, стал не желтым, а серым, а черная лаковая тумбочка, когда на нее упал свет, выставила напоказ темно-синюю поверхность и тут же снова перетекла в черный, словно хамелеон.

Зачем он оказался здесь, Илюшин мог ответить, и ответ его звучал бы кратко – из любопытства. Если можно было что-то выяснить, Макар предпочитал выяснять это, к тому же сегодня случай сам шел к нему в руки, и Макар не хотел его упускать. История о комнате с заколоченными окнами оставила у него недоумение и ощущение недоговоренности – впрочем, оно возникало почти всегда после разговора с любым из семьи Шестаковых. Однако Макар готов был допустить, что у Эльвиры Леоновны имелись свои хозяйственные резоны для того, чтобы превратить в мебельный склад именно это помещение, а не какое-либо иное.

Он не смог бы ответить на вопрос, почему не уходит отсюда. Казалось, здесь ему больше нечего делать: он убедился, что комната и в самом деле нежилая. Неясным оставалось, правда, зачем понадобилось заколачивать окно, но Макар был уверен, что этому найдется какое-то простое и логичное объяснение. Не в окне, вовсе не в окне было дело…

Странное ощущение постепенно овладело Илюшиным – он чувствовал, что вокруг него собирается, стягиваясь в узел, время и мелькает обрывками картин в зеркалах: вот пробежали две невероятно похожие друг на друга женщины, отличавшиеся только прическами; вот маленькая пухлая девочка с некрасивым лицом смотрит на свое отражение, вертя в руках цветок одуванчика и улыбаясь во весь рот – она еще не знает, что некрасива; вот тихий рыжеволосый мужчина заходит в дом, с тоской глядит вслед кому-то… Вспоминая все, что ему рассказывали, Макар стоял, сосредоточившись, посреди угрюмой комнаты, лишенной того, что могло бы хоть немного оживить ее, – даже дневного света. Он выключил фонарик, сам не зная зачем, постоял, свыкаясь с темнотой, и тут ему стало не по себе.

Объяснить это Илюшин не смог бы, но точнее всего его ощущения передавались мыслью «я здесь не один». Трудно было представить человека, более далекого от идеи одушевлять вещи, но на долю секунды Макар всерьез пожалел о том, что зеркала ничем не закрыты: хоть он и стоял так, чтобы не отражаться в них, ему казалось, что из глубины зеркал на него кто-то смотрит.

Илюшин понимал: все дело лишь в том, что его глаза привыкли к темноте, но не мог избавиться от чувства, будто и темнота привыкла к нему и теперь бережно выкладывает перед ним свои игрушки, заманивая их фальшивым блеском. И эти шкафы с их полированными поверхностями… Обрадовавшись приходу человека, они поймали дверцами свет его фонарика, и свет застыл, словно стрекоза в янтаре, и уже не светил, а мертво посвечивал почти неразличимым тусклым сиянием.

Не выдержав, он снова включил фонарь и вздрогнул: с высокого зеркала на него упала тень с двумя крыльями, словно летучая мышь обрушилась из своего убежища на чужака, нарушившего ее уединение. Но тут же понял, что сам закрыл пальцем стекло, за которым яростно накалялась лампочка, и перехватил фонарик поудобнее. «Раз уж я здесь, нужно проверить, что находится в остальных шкафах».

С темно-коричневой, как кофейное зерно, дверцы осыпалась пыль, когда Илюшин приоткрыл ее. В дверце тоже было зеркало – но небольшое, все в расплывчатых пятнах, и шифоньер мутно таращился полуслепым глазом на человека, пока Макар не закрыл его. Ничего там не было, в этом отделении, кроме валявшейся в углу подставки под елку. Затем Макар заглянул в тумбочку, обнаружил там обрывки старой пожелтевшей газеты, вдохнул сырой запах прогнившего дерева, которым несло из-за тумбочки, и отошел от нее.

Следующим на очереди был узкий черный шкаф, высокий, почти под потолок, покрытый какими-то белесыми потеками. Макар стоял перед ним почти минуту, отчего-то не решаясь дернуть за латунную изогнутую ручку, раздумывая, будто гадая, что же может оказаться внутри. Решил, что ничего, и потянул ручку на себя – дверца подалась легко и бесшумно, словно ее часто открывали.

Внутри оказалась одежда, и шкаф дохнул на Илюшина запахом многолетнего тряпья и нафталина. На вешалках покачивались платья, юбки, тонкие блузки, и когда Макар провел по ним рукой, он ощутил, как оседает на его пальцах густая пыль. Он не мог понять, отчего эти вещи не хранят как положено, а потом подумал, что их, должно быть, и не хранят вовсе – просто не дошли руки выкинуть, а здесь, в шкафу, они никому не мешают. Взгляд его упал вниз, и Илюшин, посветив, понял, что его догадка верна: под платьями виднелись истоптанные туфли, надорванные сандалии, клетчатые тапочки с примятыми задниками – обувной хлам, оставшийся от кого-то, кто жил здесь тысячу лет назад.

Дверца, покачнувшись, вдруг стала открываться сама по себе, будто от сквозняка, и Макар придержал ее рукой, чтобы она не хлопнула о шкаф. В ней тоже было зеркало – не такое мутное, как первое, но местами покрытое тем же странным белесым налетом, словно залитое густым клеем. Илюшин сделал шаг назад, собираясь закрыть шкаф, бросил взгляд в зеркало – и едва не закричал.

В темноте за его спиной стояла женщина с белым лицом. Запавшие глаза смотрели на Макара с отчаянием, красные губы беззвучно шевелились. Долю секунды Илюшин смотрел на ее отражение, а затем молниеносно обернулся, чтобы направить луч фонаря на ее лицо.

Луч рассек темноту, осветил шкафы и стены, заметался по комнате – по пустой комнате, в которой не было никого, кроме человека с фонарем.

Илюшин ощутил, что сердце ударило два раза, и удары отозвались в висках. Сглотнув, он перевел взгляд на зеркало и увидел в нем лишь свое отражение – побледневшего мужчину с расширенными глазами, за спиной которого, поедая отраженный от зеркала свет, чавкала темнота.

На Илюшина навалился ужас. Он захлопнул шкаф, попятился, нащупал ручку входной двери. Тяжело дыша, выбрался из комнаты, уже не думая о том, что кто-то может его увидеть, и, спотыкаясь, бросился вверх по лестнице, хотя больше всего ему хотелось бежать прочь из этого дома, слепо глядевшего в ночное небо пыльными чердачными окошками, словно подернутыми пленкой.