На следующее утро Макар проснулся за две секунды до звонка будильника и не сразу понял, где он находится. И только когда часы деликатно запищали, вспомнил, как вернулся накануне в свою комнату, машинально разделся, не в силах ни забыть о том, что видел в угловой комнате, ни заставить себя думать об этом, и тут же уснул на застеленной кровати – способность моментально засыпать в любой ситуации сохранилась у него с детства.

Шторы были не задернуты, и комнату заливал утренний свет, рассыпаясь брызгами по стенам. Отраженный от ножки кровати солнечный зайчик примостился на дверце шкафа. Солнце проникало повсюду: казалось, даже под кроватью и шкафом не осталось тени, а только светлое золото, приправленное зеленью штор и заоконной листвы.

Макар вскочил, помотал головой и окончательно проснулся. Кинул взгляд на связку ключей, брошенную на стуле, и поморщился: наверняка Эля уже обнаружила пропажу и, возможно, даже заметила, что дверь в угловую комнату, откуда он так позорно бежал накануне, не заперта. Наспех одевшись, он крадучись спустился вниз, закрыл дверь угловой комнаты и оставил ключи на кухне, едва избежав встречи с Эдиком. Затем вернулся к себе – до завтрака оставалось чуть больше получаса.

«Что на меня вчера нашло?» – спросил себя Илюшин, удивляясь собственному беспричинному страху. Он почувствовал себя ребенком, испуганным ночными призраками, которые исчезают при первом солнечном луче, а вместо них остаются хорошо знакомые вещи. Сейчас у Макара не было ни малейшего сомнения в том, что лицо, виденное им в зеркале за спиной, было плодом его воображения. Истории, рассказанные Шестаковыми, атмосфера заброшенной комнаты, бокал вина, выпитого за ужином, – ничего удивительного в том, что после этого он сам придумал образ, укладывавшийся в рамки слышанного им рассказа о самоубийце, и «увидел» его, как только представился подходящий момент. Отражение фонаря в зеркале, женские вещи в шкафу, темнота, рождающая призраков… Сейчас Макар уже не мог сказать точно, кому принадлежало лицо – женщине, девушке или ребенку: образ стал размытым, и фантазия не заполняла пустоты в нем.

Удивляло другое – то, как легко он, взрослый уравновешенный мужчина, поддался панике. Если бы Макар умел краснеть, то покраснел бы при воспоминании о том, как он прыжками несся по лестнице, забыв закрыть дверь комнаты, и отгонял воспоминание о маске с тоскливым умоляющим взглядом.

На секунду у него даже мелькнула мысль о подсыпанном в еду психотропном средстве, вызвавшем приступ паники при первой же услужливо подсказанной воображением иллюзии, но он отказался от этой идеи. «Не стоит множить сущности без необходимости – вряд ли дети Шестаковой додумались до такого хода. Все объясняется куда проще, даже если это объяснение не слишком приятно для меня. К старости я стал чрезмерно пуглив».

Подумав о старости, Илюшин хмыкнул, покачал головой, продолжая удивляться самому себе, и решил, что с затягиванием расследования пора завязывать. Он достал из сумки альбом, из которого вырвал лист шершавой бумаги, вернулся на кровать и, подложив подушку под спину, откинулся назад, прикрыв глаза.

За окном шумела листва, ветер гонял волны по зарослям сирени, и Макар представил, как сброшенные теплой рукой ветра с веток медленно опадают цветы – один за другим. Он представил, что трава под кустом светится сиреневым от мелких звездочек, которые быстро тускнеют, сворачивая круглые лепестки, и вспомнил Элю – отчего-то с обручем в волосах, хотя обручей она не носила. Открыв глаза, неуверенно, будто сам не зная, что получится, нарисовал в середине листа неровный цветок с четырьмя лепестками и сердцевиной в виде математического знака бесконечности.

Ветер ударил в окно, штора вздыбилась от пробежавшего по комнате сквозняка. Макар поймал его дыхание на своем лице и, стремительно водя карандашом, нарисовал подобие дома с десятью дверями, а в центре, над трубой, из которой поднималось чье-то лицо в форме облака, – схематичного кота, усы которого расходились в стороны, как стрелы. На один из усов Илюшин посадил маленького человечка в полосатом колпаке, державшего удочку: крючок болтался на уровне двери, из которой выглядывал тюлень со скошенными к носу глазами. Прервавшись, Макар пригляделся к тюленю, заштриховал ему челку и, крутанув карандаш в пальцах, продолжил рисовать.

Десять минут спустя он отложил в сторону карандаш и окинул критическим взглядом свой рисунок: «Страшненькая у меня получилась сказка».

То, что постороннему наблюдателю представлялось бы смешанным набором диковатых образов, воплощенных довольно неуклюже, для Макара было наброском его мыслей и интуитивных ощущений, из которых он выуживал то, что прошло мимо его сознания. Одна деталь привлекла его особое внимание – ступенька, в которой была нарисована дыра.

– Ступенька… ступенька… – пробормотал Илюшин, вспоминая проломившуюся ступень перед входной дверью. – А ведь точно!

Он бросил взгляд на часы и вскочил, чтобы успеть на завтрак.

Ему предстояло проверить одну идею, которая могла пролить свет на многие вопросы, но для ее проверки Макару требовалось, чтобы в доме никого не было. Поэтому он собирался аккуратно разузнать за завтраком о планах всех членов семьи Шестаковых.

Все получилось даже легче, чем он задумывал: Эльвира Леоновна, безупречная, как искусственный цветок, извиняющимся голосом сказала, что вечером никого не будет дома.

– Совсем недолго, – прибавила она. – С четырех до шести у моей подруги – выступление хора детей, которым она руководит, и нам обязательно нужно присутствовать.

– Для массовки, – уточнила Лариса, переглянувшись с усмехнувшимся Леонидом. – Кто еще, кроме нас, будет слушать эту муть?

– Ты не права, – с серьезным видом возразил Эдуард. – Там будут два с половиной инвалида, которых тетя Тома арканом затаскивает на выступления своих детей.

– Будет вам, – урезонила их Эльвира Леоновна. – Тамара старается от души.

– Не ее вина, что результат не пропорционален усилиям. – Эдуард рассмеялся, но, заметив, что лицо матери стало огорченным, поднял руки вверх, словно сдаваясь. – Мама, шучу, шучу! Мы все придем и будем наслаждаться детским хоровым пением.

Илюшин искоса посмотрел на Элю. Девушка сидела с отрешенным видом и так и не высказала своего мнения о запланированном походе и способностях тети Томы. Едва увидев ее в столовой, Макар с облегчением убедился, что Эля положила ключи в мешочек на поясе как ни в чем не бывало. Поэтому теперь он чувствовал себя спокойно и обдумывал, с чего лучше начать то, что он наметил на сегодняшний вечер.

Его мысли прервал нежный голос Эльвиры Леоновны:

– Если вы приедете раньше шести, Макар Андреевич, то найдете свой ужин в холодильнике. Или дождитесь нашего возвращения – поужинаем вместе. Вчера мы так хорошо посидели, не правда ли?

Четыре пары глаз вопросительно уставились на Макара, ожидая ответа на вовсе не риторический вопрос Эльвиры Леоновны, – все, кроме флегматично жующего Леонида. В карих глазах Эли, как показалось Илюшину, промелькнуло смятение. Он заверил все семейство, что будет только рад провести еще один вечер в их компании, и Эльвира Леоновна удовлетворенно улыбнулась.

Она сделала для Макара кофе, приправленный специями, и Эля, наблюдавшая за тем, какими безукоризненными движениями мать разливает остро пахнущий напиток, ощутила собственную громоздкость. При матери она всегда хотела съежиться, стать такой же изящной, как Лариса, или хотя бы тонкой, как Эдуард. Необходимость идти на сегодняшний концерт выбила девушку из колеи: она собиралась встретиться с Валентином и с тоской думала о том, что сможет увидеть его лишь издалека, в лучшем случае – перекинуться парой фраз через забор. Эля тяжело вздохнула, затем заставила себя успокоиться: Макар Андреевич и так бросал на нее испытующие взгляды, словно подозревал что-то.

А Макар Андреевич после завтрака вышел на улицу, взвешивая все «за» и «против» того, что собирался предпринять вечером, вдохнул теплый, душистый от распустившихся и уже начинавших опадать цветов воздух и решительно направился к дому старика Афанасьева.

Якова Матвеевича не было видно, однако Илюшина это не смутило. Не прячась и не осторожничая, он зашел в сад, прошел по утоптанной тропинке к дому и негромко постучал в окно. Спустя несколько секунд старик выглянул наружу, уставился на Макара недоверчивым взглядом. Седая голова его была всклокочена, будто он только что встал с постели, но в глазах не осталось и следа сонливости.

– Доброе утро, Яков Матвеевич! – Илюшин был бодр и свеж и будто бы не помнил об их последнем разговоре.

Афанасьев кивнул, поджав губы.

– Простите, что так рано! Вы не уделите мне пять минут?

Голова старика исчезла, окно задернули шторой в мелкий цветочек. Илюшин подошел к крыльцу, уселся и приготовился ждать.

Ждал он недолго – за дверью раздалось шарканье, и Яков Матвеевич вышел на крыльцо, кутаясь в полосатый халат, смешной и нелепый. Он казался совсем старым, и Макар, наметивший было для беседы тактику «молодого нахала», до сих пор оправдывавшую себя, неожиданно передумал.

– Не смотрите на меня так, – буркнул старик, запахиваясь потуже. – Халат подарила мне моя дочь. Она должна заехать сегодня утром, и я хотел… хотел, чтобы ей было приятно.

Яков Матвеевич сам не знал, почему оправдывается. Он вынужден был признать, что, несмотря на все расспросы этого парня, назвавшего себя частным сыщиком, и несмотря на то, что Афанасьев многое бы отдал, чтобы больше не видеть его, парень не вызывал у него антипатии. Скорее наоборот. Вот сейчас нужно было недвусмысленно объявить визитеру, чтобы он убирался и больше не тревожил Якова Матвеевича, но выговорить это Афанасьев был не в состоянии, хотя назвать себя кротким или нерешительным человеком никак не мог.

Второй день подряд он ощущал себя противно мягким, размазанным, как пластилин. Ему отчаянно не хотелось этого признавать, но все дело было в старых воспоминаниях, которые посетитель разворошил, как тлеющие угли в золе, отчего они снова вспыхнули. А еще дело было в собаке.

Чертова тварь куда-то делась. Несколько раз Яков Матвеевич выглядывал из окна, выходил на дорогу, но большая колдобина перед шестаковским домом, где он привык видеть собаку, пустовала. Афанасьев думал о том, что она такая же старая, как и он – по собачьим меркам, – и могла уйти умирать. Или живодеры проехали по их улице – новый мэр рьяно взялся искоренять популяции бездомных собак на улицах Тихогорска – и забрали собаку. «Она же, дура, доверчивая… Пошла и не гавкнула».

От этой мысли ему стало совсем тошно. Парень ни о чем не спрашивал, и Афанасьев не стерпел, сам нарушил молчание:

– Пришел, разбудил – и молчишь, как на поминках, – недовольно сказал он. – Зачем явился-то?

Макар сбросил со ступеньки упавшую откуда-то сверху щепочку, обернулся к старику:

– Если вы не хотите рассказать мне о том, что случилось восемнадцать лет назад, может быть, вы расскажете что-нибудь о Розе, сестре Эльвиры Леоновны? Какой она была? И почему она уехала, а не осталась с сестрой?

Несколько секунд старик смотрел в лицо Илюшину, и правый глаз его чуть подергивался. Затем встал, отвернулся от Макара и облокотился на перила крыльца.

– Хочешь знать, кем была Роза Шестакова? Она была порождением дьявола, вот кем!

Он смачно сплюнул вниз. Илюшин выжидал.

– Обе они друг друга стоили! Только одна умнее, а вторая глупее, вот и вся разница. Все, что можно об Эльвире сказать, говори и о Розе, не ошибешься. А больше мне про нее сообщить нечего.

– Почему она уехала?

– Захотела, вот и уехала! – Старик повысил голос. – Может, потому что совести осталось больше, чем у Эльвиры.

– Вам известна причина ее смерти?

– Не знаю и знать не хочу. Говорили, вроде бы заболела она. Я не спрашивал.

За забором показалась невысокая бледная женщина с круглым озабоченным лицом.

– А вот и Светлана, – вполголоса сказал Афанасьев, спускаясь с крыльца.

Илюшин смотрел, как женщина открывает калитку, заходит в сад, обнимает отца, вышедшего прямо в тапочках на дорожку. Круглолицестью, расплывчатостью черт лица она пошла явно не в него – Яков Матвеевич весь был острый, словно необточенный камень.

– Халат-то, значит, мой носишь… – донесся до Макара ее голос, в котором звучало удовлетворение.

Старик кивнул, и они пошли к дому. Илюшин встал, поздоровался, выдержав испытующий взгляд Светланы, и, поблагодарив Якова Матвеевича за содержательную беседу, ушел. Он спиной чувствовал, что ему вслед смотрят, но не стал оборачиваться.

Из санатория Макар вернулся около трех. Обогнув квартал тем же путем, каким Эля шла к Корзуну, он засел в кустах, чувствуя себя шпионом и надеясь, что ему не придется долго выжидать.

Ровно в три семья Шестаковых вышла из дома: впереди шествовала Эльвира Леоновна в накинутой на темное платье элегантной шали сливочного цвета, за ней – Эля с удрученным лицом, явно чувствовавшая себя скованно в коротком платье, невыгодно подчеркивавшем полные ножки. Лариса выступала неторопливо, брючный костюм изумрудного оттенка делал ее похожей на русалку. Эдуард в костюме, Леонид в строгой рубашке… Макар с любопытством оглядел процессию, отмечая, как торжественно одета вся семья ради такого на первый взгляд несерьезного повода. Затем подумал, что в жизни Шестаковых не так много поводов куда-то выйти всем вместе, и с жалостью проводил взглядом раскрасневшуюся Элю, поминутно одергивавшую подол.

Эдуард задержался возле двери, возясь с замком, и Лариса недовольно окликнула его. Леонид тем временем открыл «Хундай», в котором на переднем сиденье разместилась Эльвира Леоновна, а на заднем, посмеиваясь и переругиваясь, Лариса, Эдуард и Эля. Машина уехала, подскакивая на ухабах разбитой дороги, и Макар выждал минут пять, прежде чем выбрался из своего укрытия.

Дверь он открыл своими ключами и вошел в дом, казавшийся прохладным и сырым после уличной жары. Не забыв закрыть за собой, Илюшин, не медля, отправился в столовую, где выдвинул ящик с приборами и принялся методично перебирать ножи, откладывая в сторону те, что казались ему не подходящими для задуманного.

«Инструменты, – размышлял Макар, – подошли бы куда лучше. Но инструментов у меня нет, и искать их в чужих комнатах – бесперспективное занятие. Значит, придется воспользоваться тем, что имеем».

Наконец он остановился на разделочном ноже с коротким широким лезвием, выбрав из двух похожих тот, что выглядел старым. Сложил остальные в ящик и поспешно вышел из кухни, бросив взгляд на часы.

Время пошло.

Спускаясь со второго этажа, Макар скатал ковер, закрывавший ступени, и уложил рулон у подножия лестницы. Присел, внимательно приглядываясь к покрашенным коричневой краской доскам, из которых были сколочены ступеньки, и азартно прищелкнул пальцами: на третьей доске отчетливо виднелись следы, словно кто-то царапал краску. Он всунул нож в щель между двумя досками, держа его в том месте, где были царапины, чтобы не оставлять новых, и надавил на ручку, действуя ножом, как фомкой.

Макар опасался, что лезвие сломается, но этого не произошло: верхняя доска подалась легко, откинулась, словно крышка, и взгляду Илюшина открылось подобие длинного ящика – углубление под ступенькой, в котором лежала компактная черная коробочка размером с пенал.

– А вот и воспроизводящее устройство, – пробормотал Макар, осторожно доставая коробочку из пыльного хранилища. – Посмотрим, посмотрим…

Он нажал на кнопку магнитофона, и тот отозвался громким скрипом. Если бы Илюшин закрыл глаза и не знал, откуда доносится звук, то готов был бы поклясться, что скрипит лестница.

Затем наступила тишина, длившаяся несколько секунд, а за ней – следующий звук: снова скрипнула ступенька, на этот раз – чуть тише. За ним настала очередь еще одного скрипа, высокого и тонкого, оборвавшегося так, будто идущий по лестнице торопливо переставил ногу.

«Ну что же… работа была проделана качественная. Очень качественная».

Похвалив того, кто так хорошо записал скрипы, Илюшин выключил устройство и убрал в углубление, где оно и стояло. «Неплохо было бы отыскать пульт, с которого магнитофоном дистанционно управляли, – подумал он, опустив доску на место и проследив, чтобы она встала как следует. – Но это уже необязательный пункт моей сегодняшней программы. А вот из обязательных…»

Недодумав, что же из обязательных пунктов ему предстоит исполнить, удовлетворенный Илюшин сунул нож в карман, снова раскатал ковер, закрыв им лестницу, и проверил, не видно ли следов его пристального изучения ступенек. Все выглядело так же, как двадцать минут назад.

Он отнес нож в столовую, снова порылся в кухонном ящике, но того, что требовалось, не отыскал. Пожав плечами, поднялся в свою комнату и вытащил из потайного кармана сумки длинную гибкую скрепку. С этой скрепкой он и направился к комнате Эли.

Ему понадобилось три минуты на то, чтобы открыть нехитрый замок, и Макар замер на пороге, с интересом переводя взгляд с одной красочной вязаной игрушки на другую. Однако у него не было времени на то, чтобы рассматривать их, и он подошел к столу – большому, явно сделанному на заказ, с углублениями и прорезями, призванными облегчить жизнь того, кто за ним работал. Макар выдвинул верхний ящик и пробежал взглядом по коробочкам из-под чая, стоявшим плотными рядами.

Ключей не было, хотя Илюшин предполагал, что Эля хранит их именно здесь. Нахмурившись, он торопливо обыскал остальные ящики, однако и там его ждала неудача. Макар уже решил, что все двери придется открывать тем же способом, каким была открыта дверь в Элину комнату, но затем догадался внимательно осмотреть полки.

Связка обнаружилась на одной из них, возле вязаного крокодила, оскалившего длинную травянисто-зеленую пасть с белыми кубиками зубов. Макар усмехнулся, легонько щелкнул крокодила по носу и, забрав ключи, сбежал вниз, к комнате Леонида.

Нужный ключ подобрался почти сразу, и Макар порадовался, что ему не пришлось пользоваться самодельной элементарной отмычкой: замок был сложный, в отличие от того, что запирал комнату Эли. Оказавшись внутри, Илюшин тихонько присвистнул.

– Да вы, Леонид Сергеевич, сибарит!

На широкой кровати, стоявшей посередине просторной комнаты, было небрежно брошено белое покрывало из искусственного меха. Второе, такое же, лежало на полу. Окна комнаты выходили во дворик, и Макар, подойдя ближе, рассмотрел густые ветви яблонь и вишневых кустов, беспорядочно росших перед домом. С потолка свисала оригинальная люстра: переплетение черно-желтых змеиных тел, голова каждой змеи оканчивалась лампой. На узком компьютерном столике валялись вперемешку бумаги, книги и диски, под которыми был погребен небольшой ноутбук.

Мельком просмотрев документы, Илюшин подошел к зеркальному шкафу и сдвинул дверцу влево. За ней обнаружились костюмы, рубашки и галстуки, развешанные в строгом порядке и зачехленные в прозрачные пакеты. Заглянув за них, Макар снова обнаружил то, что и рассчитывал увидеть: длинное платье из плотного белого хлопка, с широкой горловиной.

– Парик, пожалуй, искать не буду, – сообщил Илюшин шкафу и закрыл его.

Все определенно вставало на свои места. Пока догадки Макара подтверждались, и хотя к окончательному объяснению это не приближало его ни на шаг, он чувствовал удовлетворение: все-таки Шестаковым не удалось обмануть его так же, как Зарю Ростиславовну.

Следующей на очереди была комната Эдуарда, но Макар, поколебавшись, снова вернулся на второй этаж. В памяти его всплыл недавний вечер, когда он не успел догнать фигуру в белом платье, скрывшуюся – Макар был уверен в этом – в одном из помещений на втором этаже, и Лариса, очень вовремя вышедшая в коридор, чтобы отвлечь его от преследования. Недолго думая, Илюшин отпер комнату девушки и, повинуясь неясному ощущению, закрыл дверь изнутри на ключ.

И лишь тогда огляделся.

Дорогой музыкальный центр был первым, что бросилось Макару в глаза. На полочке под зеркалом в широкой раме валялись небрежно брошенные украшения: золото с драгоценными камнями. Из разговоров, которые велись при нем, Илюшин сделал вывод, что Лариса работает на подхвате у брата и зарабатывает совсем немного. Однако и стереосистема, и украшения говорили о том, что деньги у нее есть.

«Или у того, кто дарит ей подарки», – подумал Макар, уверенный, что украшения девушка точно не покупает себе сама. Он представил Ларису, берущую в банке кредит для того, чтобы купить кольцо своей мечты, и отрицательно качнул головой: картинка не складывалась. Лариса была из тех женщин, которые хотят получить желаемое целиком и сразу и не собираются расплачиваться за свое удовольствие в течение долгих месяцев.

Илюшин был не уверен в том, что найдет в этой комнате то, что сможет пролить свет на события последних дней. Возвращаясь в дом, чтобы обыскать его, Макар почти не сомневался, что под лестницей – или за стенной панелью – должен найтись магнитофон. Он чувствовал, что объяснить происходящие загадочные события можно только чьей-то злой волей, а значит, должно существовать техническое решение по воплощению в жизнь «духов дома».

С видимыми «призраками» дело обстояло, по убеждению Илюшина, еще проще: один раз женщину в белом видела Заря Ростиславовна, один раз – он сам, когда выбежал с чердака. Макар абсолютно точно знал – перед ним был живой человек. Найденное в шкафу у Леонида Шестакова белое платье вписывалось в его версию о том, что развлекается нехитрым маскарадом кто-то из сыновей Эльвиры Леоновны: Илюшин заподозрил это сразу, памятуя об определении «высокая», мимоходом сказанном Лепицкой. Самым высоким из Шестаковых был Леонид.

Но в комнату Ларисы Макар отправился, не догадываясь, что может здесь обнаружить, – скорее по привычке проверять все, что только возможно. Пока он не нашел ничего, что оправдывало бы его интерес: обычная комната молодой женщины, занятой исключительно собой. Ни одной безделушки на полках, раскиданные по дивану и стульям вещи, тяжелый сладковато-терпкий запах духов… Илюшин подошел к шкафу – точно такому же, какой стоял в комнате у Леонида, – и заглянул внутрь.

Платья, рубашки, свитера – все находилось в таком же порядке, какой Макар наблюдал в шкафу брата-близнеца Ларисы, разве что отсутствовали чехлы для одежды. Он осмотрел шкаф, но не нашел ничего примечательного, кроме крайне легкомысленного короткого красного платья с глубоким вырезом, больше напоминавшего ночную сорочку. «Голову даю на отсечение, это не та одежда, которую Лариса надевает при матери. Вопрос – при ком?»

Впрочем, задавая себе этот вопрос, Илюшин не слишком долго раздумывал над ответом: он предполагал с большой долей уверенности, что у Ларисы есть друг, и имя его Макар собирался выяснить в ближайшее время. «Не исключено, что он имеет отношение к происходящему».

Он закрыл шкаф, пошел к двери, доставая связку из кармана, и вдруг услышал, как в замке проворачивается ключ.

Беззвучно выругавшись, Макар бросился к окну, окинул молниеносным взглядом улицу и вылез в приоткрытую створку, перекинул ногу через перила крошечного бутафорского балкончика, надеясь, что старое дерево выдержит его вес, а на улице не будет любопытных прохожих. Когда дверь комнаты открылась, он уже был на балконе – сидел на корточках, прижавшись к наружной стене дома, и рассматривал пыльную балюстраду, по одному из фигурных столбиков которой полз блестящий черный жучок.

В комнате прозвучали шаги, короткий «вжик» «молнии», шорох ткани. Илюшин напряженно прислушивался.

Заиграла современная мелодия, которая оборвалась коротким «алло», сказанным очень раздраженным тоном. Говорила Лариса, и Макар облегченно выдохнул: секундой раньше он представил, что в комнату вошла Эльвира Леоновна и сейчас выглянет наружу и обнаружит постояльца, скрючившегося на балконе. При всей неловкости его положения договариваться с Ларисой было бы легче.

– Да, уехала, – говорила Лариса в глубине комнаты – через открытое окно он хорошо слышал ее громкий голос. – В перерыве вышла из зала, и какая-то дура зацепила сумочкой мои брюки. Представляешь? Одно хорошо: появился повод вернуться. Не могла больше терпеть это дурацкое представление.

Лариса в язвительных тонах пересказала, какие выражения лиц были у детей, какой странный репертуар подобрали им руководители хора. Язвительность быстро переросла в раздражение, словно ее злило собственное повествование.

– А еще они меня достали – мать, Эдик и Элька! Даже Леня. Представить не можешь, как достали! Все сидят рядом, и не продохнуть в зале от Шестаковых. Иногда я смотрю на мать и удивляюсь: зачем она нас столько нарожала?

Собеседник, по-видимому, пытался успокоить Ларису: какое-то время она слушала молча, порываясь что-то сказать, но каждый раз замолкая на полуслове, и только нервно постукивала пальцами по столу.

– Я пыталась ее уговорить, – ожесточенно сказала девушка. – Ты думаешь, у меня что-нибудь получилось? Она упертая, просто упертая! Не слушает ни меня, ни Леньку, ни Эдика. Я, если хочешь знать, подумываю о том, чтобы уехать из города. Куда? Да хоть в Москву! Работу там найду, вот что.

Собеседник сказал Ларисе что-то неприятное, потому что в ответ раздалось шипение.

– Дорогой мой… – в ее голосе слышалась ярость взбесившейся женщины. – Не указывай мне, что нужно делать, ясно? Я без тебя разберусь. А указывать можешь своей жене и детям! И не смей орать на меня!

Раздался звук, неопровержимо свидетельствующий о том, что телефон ударился о стену и упал на пол. Лариса стукнула кулаком по дивану с такой силой, что скрипнула пружина.

– Дьявол! Что за день! – простонала девушка, и босые ноги прошлепали до стены и обратно. – И костюм этот… Черт, черт, черт!

«А начиналось все так мирно», – сказал про себя Илюшин, поглядывая на жучка.

Лариса между тем вполголоса ругалась себе под нос, припоминала Толику все обиды и разыгрывала воображаемые сцены объяснения с любовником. То, что разговор шел с любовником, Илюшин понял очень быстро из ее реплик. «А погладить? Девочка, сделай мне приятно… Да, киска, сделай это, – издевательским тоном тянула она, передразнивая самоуверенный мужской голос. – Вот пусть жена тебе и делает, скотина толсторожая!»

Спустя некоторое время она остыла, замолчала, и в комнате раздалось шуршание подбираемой одежды. «Достал бардак! – услышал Илюшин сердитое бормотание. – Где бы найти…»

Что именно хотелось найти Ларисе, Макар не узнал – скрипнула дверь, и в доме стало тихо. «Представление окончено», – понял Илюшин. Он выпрямился, заглянул в комнату Ларисы, но возвращаться в нее не рискнул: вместо этого Макар потянул на себя незапертую створку окна собственной комнаты, находившейся с другой стороны балкона, и, уцепившись за подоконник, влез к себе в номер.

Свалившись на кровать и вытянув ноги, которые затекли во время сидения, Илюшин подумал, что ему есть за что себя похвалить. Шестое чувство, подсказавшее запереть на ключ дверь в комнату Ларисы, выручило его: если бы дверь была не заперта, девушка подняла бы тревогу. Но до ее возвращения Макар успел выяснить многое, хотя ему по-прежнему оставалось неясным, какая роль в розыгрышах отведена Эдуарду.

«С другой стороны, – размышлял Илюшин, – это не так уж принципиально. Кто-то один подает сигнал, другой выходит в нужный момент в образе „Дамы в белом“, третий отвлекает внимание. Какая разница, выступает ли участвующий в шалости под первым, вторым или третьим номером?»

Он поднял упавший лист бумаги, на котором посередине был нарисован дом, и внимательно рассмотрел. Утром рисунок навел его на предположения, которые подтвердились спустя всего несколько часов. Главная сложность, по мнению Макара, заключалась в том, что сами по себе эти предположения ничего не значили.

Он вновь и вновь мысленно возвращался к двум сестрам: красивым, молодым, придумавшим отличный способ для того, чтобы иметь возможность выбрать спутника жизни. Зачем посещать места, где собираются мужчины, если можно создать такое место у себя? И они его создали. Для Эльвиры Леоновы даже четыре ребенка оказались не помехой – она была целеустремленной, невероятно привлекательной, и замысел ее должен был увенчаться успехом.

Почему же не увенчался?

Почему Соколов не женился на Эльвире? Не был влюблен? Но ведь что-то влекло его в дом Шестаковых в течение долгого времени… «Ему нравилась другая сестра? Или, может быть, он все же испугался связывать жизнь с женщиной, у которой было четверо детей…»

Из головы Илюшина не выходил рассказ Корзуна о смерти Бориса Чудинова: «Убийцу так и не нашли»… Илюшин несколько раз повторил это вслух, досадуя на себя: версии, выстраивавшиеся в его голове, были одна нелепее другой.

Но интуитивно он чувствовал, что цепочка «журфиксы – сестры – привидение в доме» верна. Оставалось по-прежнему неясным, зачем детям Шестаковой понадобилось развлекаться подобным образом.

Отбросив мысль о том, что это и в самом деле не более чем развлечение, глуповатая шутка скучающей провинциальной молодежи, Макар достал телефон и набрал номер Сергея Бабкина.

– Серега, – озабоченно сказал он. – Хочу проверить на тебе одну бредовую гипотезу. Ответь на вопрос «чайника»: может ли женщина пересечь границу по паспорту своей сестры, если они близнецы?

Бабкин задумался.

– Степень сходства? – спросил он наконец.

– Высокая. Очень похожи. Я видел их на фотографии и отличил друг от друга только по…

Макар осекся. Он помнил, как наткнулся на фотографию в ящике кухонного стола, и сейчас осознал, что при всем сходстве сестер Шестаковых сразу понял, где Роза, а где Эльвира.

– Как отличил? – нетерпеливо спросил Сергей.

– По выражению лиц… – задумчиво ответил Илюшин. – Кстати, нельзя исключать, что я ошибся. Как бы то ни было, сходство поразительное.

– Тогда не вижу затруднений с тем, чтобы одна выехала по паспорту другой. А в чем заключается твоя бредовая гипотеза? Про подмену ты мне говорил и раньше, но я так и не понял, какое отношение это имеет к тому, что творится в доме в настоящее время.

Макар поморщился, попытался отвертеться от ответа, но Бабкин был настойчив, и в конце концов Илюшин нехотя признался:

– Есть предположение, что одна сестра убила другую. Выехала по ее паспорту в Израиль, а затем вернулась обратно. Не спрашивай, почему это пришло мне в голову!

Сергей усмехнулся:

– Спрашивать, почему тебе пришла в голову та или иная мысль, – бесполезное занятие. Но что-то послужило тому причиной? Или ты на пустом месте сочинил такую… хм… оригинальную версию.

– Подожди секунду, – попросил Макар. Он подошел к двери, приоткрыл ее и, убедившись, что никто не подслушивает, вернулся на свое место. – Я выяснил кое-что, касающееся привидения, которое видела Заря Ростиславовна. А заодно и я сам, кстати…

– И ты молчишь! – возмутился Сергей. – Задаешь мне бестолковые вопросы вместо того, чтобы рассказать последние новости!

– Так и быть, слушай…

За пять минут Илюшин подробно пересказал Бабкину события последних дней. Услышав про магнитофон, Сергей хмыкнул, а когда Макар закончил, удивленно спросил:

– И что тебе еще надо? Ты хотел узнать, кто разыграл старушку Лепицкую, и ты это узнал: дети Шестаковой – судя по твоему рассказу, все, кроме старшей толстушки. Долечивай в санатории свою спину и возвращайся. Или просто возвращайся, поскольку тебе нечего больше делать в Тихогорске.

– Не могу. Я не знаю самого главного – зачем они это делают! Сергей, пойми: я и так не сомневался в том, что привидений здесь не водится. Никто не сомневался, за исключением разве что самой Зари Ростиславовны…

– Постой… – вспомнил Бабкин, услышав о привидениях. – Ты, кажется, упоминал, что когда Лепицкая вошла на чердак за привидением, его там не оказалось… Куда оно делось?

– Это как раз просто объясняется. Нет никаких люков, потайных дверей и прочих хитроумных приспособлений, о существовании которых я всерьез раздумывал. Чердак – вовсе не пустое помещение, он заставлен коробками, которые располагаются вдоль стен. Понимаешь? А за ними – пустоты, хорошо замаскированные. Уверяю тебя: даже ты смог бы спрятаться за коробками так, что никакая Заря Ростиславовна с ее слабым зрением тебя бы не обнаружила.

– Вот оно что… – разочарованно протянул Сергей. – Действительно, просто объясняется.

– Серега, здесь все, абсолютно все объясняется просто. Нет ничего сложного в том, чтобы тушить лампочки на расстоянии или имитировать шаги на лестнице при отсутствии идущего одними звуками. Меня поначалу смутили первые проявления активности детей Шестаковых, но чем больше их становилось, тем яснее видна была за ними техническая мысль. Они переборщили, понимаешь? Одни шаги еще могли сойти за мистику, но фигура во плоти, гаснущие светильники и прочее – многовато для любого привидения. В конце концов, дом в Тихогорске – это не древний замок в Шотландии, к тому же я уверен, что даже шотландское привидение не подчеркивало бы столь навязчиво свое присутствие в замке. Вопрос не в этом, а в том, что вообще здесь происходит.

– Твое предположение о выезде одной сестры по паспорту другой – попытка это объяснить?

– Разумеется. А заодно убедительное свидетельство того, что я не могу придумать ничего толкового. Потому что это версия, рожденная воспаленным воображением!

– Ты к себе на удивление критичен, – заметил Бабкин, но Макар пропустил иронию мимо ушей.

– Невозможно представить, чтобы дети молчали о подмене матери… – вслух рассуждал он. – Поэтому если речь и идет об убийстве, то жертвой могла быть только Роза. Стремительный отъезд, о котором никто толком ничего не знает, смерть спустя пару лет… Попробуй узнай сейчас, что за женщина умерла в израильской клинике!

– Между прочим, это не так уж сложно, – осторожно заметил Бабкин.

– Знаю, знаю… Но кто будет этим заниматься? Была Роза Шестакова – и не стало Розы Шестаковой: эмигрировала, говорят. Два человека, с которыми я разговаривал, не могут вспомнить никаких подробностей ее отъезда. Правда, они не близкие друзья семьи Шестаковых, а один так и вовсе не друг. Но все же, все же…

– Постой. Давай рассуждать конкретнее. В чем ты видишь мотив предполагаемого убийства?

– В том, что обе дамы, похоже, были влюблены в одного человека. Обе хотели устроить свою жизнь, но одной теоретически это было сделать легче, чем второй.

– Розе?

– Да.

– Но если бы твое рассуждение имело отношение к действительности, то дети всячески постарались бы скрыть следы преступления, совершенного их матерью. Или я чего-то не знаю?

Макар рассерженно тряхнул головой.

– Именно об этом я тебе и говорю: ничего не складывается! Близнецы любят мать, а младший сын в ней души не чает – как и она в нем. Зачем им вытаскивать на свет старые истории? Зачем пугать приезжих и привлекать их внимание к тому, что Эльвира Леоновна явно хочет скрыть? У меня ощущение, что я постоянно имею дело с двойниками: не только старшая Шестакова и ее покойная сестра были похожи, но и у каждого из ее детей имеется точная копия. Поэтому утром я общаюсь с Ларисой, а вечером – с ее сестрой-близнецом. Днем разговариваю с Леонидом, а ночью его двойник напяливает женское платье, парик и шатается по дому, пугая заезжих старушек и временных постояльцев.

– Как все запущено… – протянул Бабкин. – Макар, призраки угнетающе действуют на твою тонкую психику, ты становишься мнителен и слишком много фантазируешь. Раз уж ты задался целью выяснить все до последней тайны, давай вернемся к живым людям, а не к воображаемым клонам. Ты, кажется, собирался предоставить мне дополнительные данные по тому хирургу, который живет в соседнем городке.

– Черт, про Соколова я забыл спросить! Спрошу сегодня и скажу тебе. Определенно, нужно побеседовать с этим человеком – как-никак, он был в самой гуще событий в девяностом году.

Семья Шестаковых возвращалась с концерта порознь. Лариса, вернувшаяся так неожиданно для Илюшина и едва не заставшая его у себя, закрылась в своей комнате и не выходила до вечера. Эльвира Леоновна пришла около шести, как и обещала, и снова покинула дом, уйдя в гости к подруге. Леонид и Эдуард разошлись еще с концерта, а Эля обосновалась в столовой, где принялась готовить ужин.

Там ее и застал Илюшин. Расспросив, как прошло выступление детского хора – Эля вся засветилась, рассказывая о том, какие замечательные ребятишки поют у тети Тамары, – он ловко перевел разговор на воспоминания Элиного детства. И услышал почти то же самое, о чем говорил Валентин Корзун. Да, сказала Эля, она хорошо помнит эти журфиксы. Собиралось много гостей, было весело и смешно. Их, детей, укладывали около девяти, но ей, как самой старшей, разрешалось сидеть тихонько где-нибудь в уголочке с условием, что она не будет мешать. Эля никогда и не мешала.

– Больше всего мне запомнились дядя Боря и дядя Антоша, Антон Соколов, – они играли со мной, возились как с маленькой, хотя могли бы этого и не делать. Оба они были врачами. – Она вздохнула и добавила: – С дядей Борей случилось ужасное – его сбила машина, насмерть.

– А Соколов? – в меру заинтересованным тоном спросил Илюшин. – С ним вы поддерживаете отношения?

– Дядя Антоша умер, – сказала Эля, отворачиваясь, чтобы достать кастрюлю.

– Умер? – повторил Макар, глядя ей в спину. – Вот как…

– Он был не очень здоровым человеком… к тому же изредка выпивал, а ему совсем нельзя было пить. Полтора года назад у него случился сердечный приступ, и он скончался в машине «Скорой помощи».

Она поставила кастрюлю на огонь, залила водой овощи.

– Вы хорошо осведомлены, Эля. – Из интонации Макара нельзя было выжать ничего, кроме сухой констатации факта.

– Он переписывался с нашей семьей много лет, – объяснила девушка. – Точнее, переписывался с мамой, но время от времени она читала его письма нам вслух. Конечно, Эдик совсем не помнит дядю Антошу, а вот я помню, и Лариса с Леней тоже помнят. Мы все его любили. После его смерти нам написал его коллега, который знал, какие теплые отношения были у мамы с Антоном Павловичем, и рассказал о том, как все произошло.

– Мне очень жаль, – пробормотал Илюшин, имея в виду, что смерть Соколова перечеркнула его намерения подробнее узнать о том времени, когда хирург еще жил в Тихогорске и приходил на журфиксы к сестрам Шестаковым.

– Спасибо… – грустно сказала Эля, поняв его фразу как выражение соболезнования. – Они оба с дядей Борей мне очень нравились. Я их так жалела…

– Жалели? – переспросил Макар. – Почему?

Эля смутилась.

– Я… я, наверное, неправильно выразилась. Не то чтобы жалела… Мне хотелось им помочь.

Она окончательно сбилась и замолчала, покраснев. Воспоминания в ее голове всегда оживали легко, словно сыпались из открытой шкатулки, сверкая блестками подробностей. И сейчас, помешивая овощи и вдыхая запах, поднимающийся от кастрюли, Эля вспомнила один из субботних журфиксов, запавших ей в память.

Тетя Роза в тот вечер стояла возле плиты, болтая в кастрюле половником, а за окном валил снег – большие, как куриные перья, хлопья опускались на землю. Эля смотрела в окно, затаившись возле занавески и со страхом ожидая, что вот-вот ее прогонят спать: Эдик и Ларка с Леней уже час как легли, и скоро должна была настать ее очередь.

Спать не хотелось. Хотелось прятаться за ворохом одежды, наваленной внизу на вешалке и брошенной за недостатком места на комод – старый таинственный комод, которому было много-много лет. Так говорила мама. Она рассказывала, что комод переехал в этот дом сто лет назад, и Эля верила. Хотя однажды, когда тетя Роза оставила его открытым и девочка залезла внутрь, там обнаружились не драгоценности, как она полагала, и даже не старинные тусклые монеты, а всего лишь шерстяные кофты, переложенные пахучими желтыми таблетками. Мама говорила, что таблетки отгоняют моль, но Эля знала, что отгоняют они детей, чтобы те не совали носы по комодам.

А еще больше хотелось сидеть наверху, в комнате со взрослыми, и слушать взрослые разговоры, тихонько засыпая под них. Так, чтобы становилось тепло, почти жарко, и голоса сливались с гудением вьюги за окном, а потом наступил бы сон, а за ним сразу утро…

– Эля, сейчас же в кровать!

Ну конечно, тетя Роза гонит ее из столовой, потому что «уже одиннадцать, пора спать». В другое время девочка попробовала бы поспорить, но сегодня тетя была чем-то сильно раздражена, и значит, не стоило ее злить. Эля послушно слезла с подоконника, поднялась наверх, но по пути заглянула в одну из комнат, откуда слышались голоса.

– Откуда ты, прелестное дитя? – удивленно спросил дядя Миша, для взрослых – Михаил Арнольдович. – Отбой уже играли, и детям спать пора.

– Оставьте, Михаил Арнольдович, – вступился за девочку рыжий дядя Боря. – Эле хочется посидеть с нами, и я ее понимаю. Правда, Эля?

Девочка закивала, доверчиво глядя на него. Дядя Боря был смешной, немножко неуклюжий, но очень интересный. Он здорово рисовал, а иногда рассказывал Эле, как он лечит больных, и она слушала его, разинув рот от восторга. Она вдруг вспомнила, что под подушкой у нее лежит куколка, которую она смастерила из ниток мулине, найденных в коробочке у мамы, – последние два дня Эля каждое утро обследовала куклу со стетоскопом и сообщала, что той необходимо полечиться. Но точного диагноза сказать не могла, и это расстраивало и ее, и больную.

– Дядя Боря, знаете, что я вам сейчас покажу… – выпалила она, обрадовавшись возможности потянуть время перед укладыванием в кровать, а заодно желая поделиться радостью с взрослым другом. – Подождите, я принесу…

Она умчалась и спустя минуту прибежала обратно, запыхавшись, и предъявила дяде Боре куколку. Куколка была не простая: Эля не стала распускать нитки, а просунула один моток через другой и закрепила: получились руки и туловище. Обвязала нитками шарик сверху – вышла голова.

– С выдумкой сделано, – одобрил дядя Боря, рассмотрев куклу. – Как назвала?

– Марфушей. Ой… – вспомнила Эля, – я же Тане ее не показала!

Вскочив, она рванула из комнаты, но дядя Боря поймал ее за рукав.

– Ты куда, неугомонная? Знаешь, который час? А у нее ребенок…

– А Таня никогда до полуночи не спит, она сама мне говорила! – возразила девочка. – Она разрешает к ней когда угодно заходить. Правда! Вот пойдемте со мной и сами убедитесь!

На лице у дяди Бори мелькнуло странное выражение, не понятное Эле.

– Ну что же… – сказал он, обернувшись на болтавшую за столом компанию, в которой была и Элина мама. – Пойдем. Да, пойдем! – повторил он, будто решившись.

Постучав в крайнюю комнату на первом этаже, Эля вдруг испугалась, что сегодняшний вечер будет исключением из правил и выяснится, что Таня уже спит. Тогда будет ужасно неловко перед дядей Борей и стыдно перед Таней. Однако Любашина не спала. Она приоткрыла дверь, вгляделась в сумрак коридора, и тогда Эля с торжеством вытащила куклу из-за спины и показала соседке.

– Вот! Это я сама сделала! А ты еще не спишь?

– Спохватилась! – хохотнула Таня. – Нет, не сплю, красавица моя. Тебя жду. Заходи в берлогу, рукодельница!

Дядя Боря сделал шаг из-за двери и оказался на свету.

– О, да ты не одна! – сказала Любашина, щурясь на него.

– Добрый вечер, Таня. Простите, что мы поздно. Эля уверяла, что вы обычно ложитесь после полуночи.

– Правильно уверяла, – кивнула Любашина. – Ну, не стойте в дверях, проходите! Сонька все равно спит, а я шью – пора бы мне и перерыв сделать.

Танина «берлога» была хорошо знакома Эле: две комнаты, заваленные всяким хламом. Вырезки из журналов, отрезы, недошитые платья, подколотые булавками, – все это лежало вперемешку на потертом диване с провалами возле драных подлокотников. Сама Татьяна, придвинув к себе переносной столик со швейной машинкой, строчила, сидя на пуфике невнятного цвета – то ли оранжевого, то ли светло-коричневого.

Войдя, девочка первым делом сунула голову в соседнюю комнату: там в кроватке с прутьями спал младенец. Эля каждый раз смотрела на него, пытаясь представить, как же Лариска с Леней помещались у мамы в животе.

– Эля! – одернул ее дядя Боря. – Ты куда?

– Ерунда, пусть смотрит, – бросила Таня. – Сонька ночами крепко спит, всего три-четыре раза просыпается – и снова дрыхнет. Эля, кукла у тебя – просто блеск! Точно говорю, руки у тебя золотые.

Покрасневшая от гордости Эля забрала Марфушу и вернулась к кроватке – разглядывать младенца. Ей нравилось нюхать, как от него пахнет, а еще нравилось изучать личико, собранное в кучку: глазки, носик, ротик с поджатыми губками…

Пока она сидела перед кроваткой, в соседней комнате молчали, затем послышался голос дяди Бори:

– Таня, как вы? Вам сейчас тяжело приходится…

– Тяжело – не тяжело… – отозвалась Танюша. – Все равно исправить уже ничего нельзя.

– Можно.

– Это как же? Соньку обратно родить, что ли? Нет, спасибо.

Она рассмеялась хрипловатым простуженным смехом.

– Таня, выходи за меня замуж, – вдруг отчаянно сказал Чудинов, и Эля чуть не подпрыгнула от удивления. «Вот это да! Он, наверное, встал перед Танюшей на колени…»

Ей очень хотелось посмотреть на дядю Борю, стоявшего на коленях, но природная деликатность не позволяла этого сделать. А еще больше деликатности – любопытство. Эля понимала: сунься она сейчас в соседнюю комнату, и предложение руки и сердца оборвется, а ей хотелось послушать продолжение. Что скажет Таня? Согласится ли она?

– Зачем я тебе, Борь? – спросила Таня, сильно понизив голос, так что Эля была вынуждена прислушаться. – Толку-то тебе от меня!

– А мне не толк от тебя нужен! – тоже шепотом выкрикнул дядя Боря. – Мне ты нужна!

В соседней комнате раздалось шуршание, затем такой звук, будто передвинули стул. Тихий, совсем неразборчивый шепот – Эля уловила лишь, что голос принадлежит Чудинову, – и глуховатый смешок Танюши в ответ.

– Дай время, Боря! Дай подумать, хорошо?

– Сколько тебе нужно времени? Таня, прошу тебя, не мучь меня и себя: выходи за меня замуж или просто переезжай ко мне!

Чудинов говорил торопливо, словно боялся, что его выгонят и он не успеет договорить. Но Таня не собиралась его выгонять.

– Я подумаю, – повторила она уже без насмешки. – Борька, ты хороший…

Хотела добавить что-то, но тут из-за двери высунулась Эля, которая не могла больше сдерживать любопытства.

– Вы что, поженитесь, что ли?

Глаза у девочки стали большие и круглые от удивления, и Таня с дядей Борей рассмеялись.

– Ты только языком не трепи, – беззлобно попросила Танюша, и Эля быстро-быстро закивала – она никогда не выдавала чужих тайн, тем более – таких взрослых! – Вот и умница.

Танюша поцеловала Элю в лобик, провела пальцем по носу, и девочка зевнула.

– Э-э-э, да ты спишь на ходу. Боря, отведи ее наверх, а то она здесь захрапит.

Эля хотела возразить, что не захрапит, но ощутила, что все силы на слова куда-то делись. Она снова зевнула, и дядя Боря потянул ее за собой к двери.

– Пойдем, соня! Твои тетя и мама, наверное, уже ищут тебя по всему дому.

– Они думают, что я легла, – сонно возразила девочка.

Ее вывели из комнаты, и она пошла, с каждым шагом проваливаясь в полусон. Из реальности осталось у нее одно воспоминание: счастливые глаза дяди Бори, смотревшего на Элю так, словно она была ангелом, исполняющим мечты.