Лена собирала вещи, которых оказалось на удивление мало. Странно – она столько лет прожила в этой квартире, но большинство вещей принадлежало ее матери, обжившей это пространство, подогнавшей его под себя. «Как и меня, – подумала Лена Дубровина. – Как и меня».

Две сумки стояли у дверей, и она уже собиралась выходить, когда раздался звук вставляемого ключа.

– Лена?!

Ольга Сергеевна уставилась на сумки.

– Что происходит? Ты куда?

Лена аккуратно обошла ее, положила на сумку сверху теплый свитер, подаренный бабушкой.

– Я уезжаю, – сказала она.

– Куда?

Она нашла в себе силы выпрямиться и посмотреть матери в глаза.

– От тебя, мам. Подальше от тебя.

Ольга Сергеевна изменилась в лице.

– Я не понимаю… – начала она, – почему…

– Потому что я больше не хочу быть твоей марионеткой, – сглотнув, сказала Лена. Каждое слово давалось ей с трудом, его приходилось выталкивать из губ, которые не хотели слушаться, а норовили расползтись и искривиться в рыданиях. – Я тебя очень люблю, но ты больше не будешь мною управлять. Я знаю, что это ты виновата в том, что случилось с Николаем Евсеевичем и с Валентиной Захаровной. И той девушкой с восьмого этажа. Кого ты наняла, чтобы ее сбили?

Ольга Сергеевна отшатнулась от нее, выставила руку в предостерегающем жесте, но теперь слова давались Лене легче, чем раньше, и она продолжала, удивляясь тому, что слез совсем нет:

– А еще ты меня обманула. Я встретилась с Инной Аркадьевной – мы поговорили, и она призналась, что это ты попросила ее сказать, будто ребенок той женщины из ее подъезда, с которой Вася раньше встречался, – его. А это неправда. Это не его ребенок. Я всегда верила тебе больше, чем ему, и в тот раз поверила тоже.

– Леночка, он тебя ужасно обманул! – ахнула Ольга Сергеевна.

Лена начала смеяться. Ужасно обманул. Ужасно.

– Нет, мам, – выговорила она, содрогаясь от смеха, – это ты меня ужасно обманула. Я с тобой стала жить страшной жизнью. Страшной, правда. Мне даже жить расхотелось. Ты у меня отняла самое главное – мою работу, потому что решила, что чем больше я пишу, тем независимее от тебя становлюсь. Это и в самом деле было так, и ты этого не вынесла.

– Да ты бездарность! – вдруг взвизгнула Ольга Сергеевна. – Я тебя поддерживала, как могла! Свинья неблагодарная! Как ты смеешь меня обвинять, если я все делала только для тебя?!

Лена утерла слезы, выступившие от истерического смеха, покачала головой:

– Извини, на меня это больше не действует. Пожалуйста, позволь мне забрать вещи.

Мать прижала руки к губам, лицо ее искривилось, и она заплакала. Крупные капли текли по щекам, скатывались в вырез белой кружевной блузки – казалось, она тает, истекая слезами.

– Девочка моя… – прорыдала Ольга Сергеевна. – Не оставляй меня одну! Я же все, все ради тебя, клянусь! Лишь бы тебе было хорошо! От Вадима твоего ничтожного тебя отвадила, потому что ты бы с ним была несчастна… Сволочь жирную, вруна похабного прогнала… А-а-а! Как же ты не понимаешь, Лена! Что же ты родной матери не веришь!

Лена в ужасе отступила от нее.

– Ты… ты… Господи, да ты чудовище!

– Любая мать ради своего ребенка становится чудовищем!

– Замолчи! Ты не ради меня им стала, а ради себя! Ты хотела, чтобы я никуда от тебя не делась, чтобы у меня своей жизни не было – никакой: ни выдуманной, ни настоящей! Я из-за тебя перестала писать!

Она задохнулась, закашлялась.

– Не пущу! – надсадно выкрикнула Ольга Сергеевна, перестав рыдать. – Никуда не пущу! Вот! Вот! – Она схватила сумку, перевернула и потрясла: вещи, второпях сложенные Леной, посыпались на пол. – Никуда не поедешь! – Вторая сумка разделила судьбу первой. – Запомни, ты ни на что не способна! Ты без меня не справишься, пропадешь, а потом умолять будешь, чтобы мама тебе помогла, вытащила тебя из беды.

Слова полились из нее потоком, как прежде слезы, и Лена улавливала что-то о своей бездарности, о лгущих мужчинах, о том, что никто не поможет, что всем наплевать… В конце концов в ней словно что-то переключилось, и она поняла, что зря стоит здесь, слушая вопли женщины, трясущей ее свитером. Зажав в руке сумочку с документами и деньгами, Лена прошла мимо матери по разбросанным вещам, стараясь не наступить на них. Ольга Сергеевна замолчала, но, когда дочь вышла из квартиры, вслед ей полетела пустая сумка, едва не ударив ее по голове.

– И не возвращайся больше, ясно?! – крикнули ей вслед. – Ты здесь никому не нужна!

– Нам выражается благодарность!

Сдерживая смех, Сергей обернулся к Макару и Маше. Илюшин оторвался от монитора, где была развернута статья об аресте Олега Тогоева, и вопросительно поднял брови:

– Старая леди в изысканных выражениях поблагодарила тебя за то, что ты вызвался быть дополнительной мишенью?

– Почти. Вообще-то она сказала, что благодаря моей тупости она чуть не лишилась домработницы и, хотя уже стала думать, что это был не худший способ избавиться от криворукой неумехи, все-таки надеется, что в другой раз мне не потребуется так много времени, чтобы предупредить кого-нибудь о готовящемся покушении. Фух!

– И она уложила все это в одну фразу? – восхищенно спросила Маша.

– Она уложила даже больше, но я сумел воспроизвести только это. Поскольку под конец мне сказали, что прощают за промедление, я решил расценить слова Марты Рудольфовны как благодарность. Макар, что интересного ты вычитал?

– Ничего такого, что было бы для нас неожиданностью. В основном общие слова, намеки на финансовые махинации. Правда, тут упомянуто про уклонение от уплаты налогов. Остается надеяться, что Тогоеву будет не под силу остановить этот маховик.

– Макар, что было на флешке? – спросила Маша. – Теперь-то ты можешь рассказать?

Илюшин удовлетворенно потянулся.

– Обороты на счетах компаний, которые Тогоев использовал в своих схемах. Фирмы, через которые проводились операции, естественно, официально не имели к нему отношения. Программа бухгалтерского учета – 1С – хранилась в компьютере Тогоева, а он не считал нужным защищать кабинет от тех, кто в доме. В этом состояла его большая ошибка: дочери ему все-таки следовало опасаться.

Юля зашла в комнату, увидела открытый документ и скопировала его – а может, специально порыскала по компьютеру в надежде найти что-то подобное. Ей нужно было то, чем она сможет шантажировать отца, но носить с собою флешку Сахарова опасалась и оставила ее у подруги. Надеялась, что сможет забрать ее в любое время, если решится использоваться информацию против Олега Борисовича.

Зато она очень помогла нам с Серегой. Год назад нам пришлось иметь дело с неким Асланом Коцбой, владельцем компании «Юго-запад». Выяснилось, что именно ему в свое время перешел дорогу Тогоев.

– Не просто перешел, а нажил себе смертельного врага.

– Именно. Я не рискнул связываться с Асланом напрямую, а привлек к этому Игоря Перигорского как незаинтересованное лицо – так сказать, посредника между высокими договаривающимися сторонами. Ходить вокруг да около я не стал, честно изложил, чего мы хотим и что у нас имеется. Возможно, что Коцба не стал бы слушать меня, подозревая какую-нибудь интригу, однако к Перигорскому он отнесся внимательнее. Флешка оказалась у него, и Коцба развернул против Тогоева такую кампанию, от которой тот не скоро оправится. Все-таки врагов Олегу Борисовичу следовало выбирать осмотрительнее: Аслан – восточный человек, очень злопамятный, ничего не прощающий и выжидающий подходящего момента. Как сказал мне Перигорский, Коцба признался, что ждать ему пришлось долго, но оно того стоило. Так что мы должны быть признательны Юле Сахаровой – не оставь она флешку, справиться с Олегом Борисовичем было бы несколько…м-м-м….сложнее.

Сергей бросил на напарника испытующий взгляд, но не смог ничего прочитать по лицу Илюшина.

– Да, теперь ему некоторое время будет не до нас, – подтвердил он. – И его дочери тоже.

– Интересно, зачем Конецкая взяла родственницу к себе, если терпеть ее не могла? – недоуменно протянула Маша.

– Как раз это очевидно, – отозвался Бабкин. – Во-первых, потому что ей нужна была сиделка к ее подруге, Мурашовой, а тут подвернулся такой шанс – почти бесплатная рабочая сила, полностью зависимая от хозяйки. Во-вторых, когда Сахарова подстерегла Конецкую возле дома и бросилась к ней, умоляя спасти ее и дать приют, старуха не выдержала и дрогнула – она все-таки тоже не каменная, а тут как-никак перед ней была хоть и не кровная, но родственница, тем более по линии покойного мужа. В-третьих, она надеялась, что Юлия изменилась за то время, что они не виделись, – а времени прошло много. Когда-то к ней приезжал ребенок, а два с половиной месяца назад откуда ни возьмись возникла взрослая девушка, рассказывающая про папу-садиста. В первую же неделю совместной жизни Конецкая прониклась к ней сильнейшей неприязнью, но из жалости решила не выгонять, потому что идти Сахаровой было некуда. К тому же у нее в мыслях не было, что девица может быть ей чем-то опасна – она ее настолько презирала, что не считала способной на сильные поступки. Даже отказалась звать полным именем, как требовала Сахарова, и обращалась к ней исключительно Лия.

Макар недоверчиво посмотрел на приятеля.

– Это твои догадки? Откуда такие подробные детали?

– Сама же Конецкая и рассказала, пока мы ждали окончания допроса, – признался Сергей.

– Тьфу ты! Я-то думал, что ты научился выуживать информацию «из ничего». Кстати, а ты не спросил Конецкую – действительно она вписала Сахарову в завещание?

– Вписала.

– Это и был самый опрометчивый ее поступок.

– Нет, самым опрометчивым ее поступком было то, что она взяла эту дрянь в свой дом. Бр-р-р! Как вспомню Сахарову у стены с пистолетом, так снова не по себе делается. Надо было мне пристукнуть тогда этого Макеева, но кто ж знал, что она заставит его отдать ей ствол!

– А вторая девушка, она цела? – вступила Маша.

– Домработница? Цела, что с ней будет! Только слегка побита. Вообще-то, откровенно говоря, безрассудная девчонка: увидела Сахарову с пистолетом, осознала, что сейчас ее хозяйку будут убивать, и бросилась на сиделку. И получила за это, конечно же. Хорошо, что жива осталась.

– Смелая девочка… – протянула Маша. – Сереж, она тоже родственница Конецкой?

– Да какая она родственница! Обычная двадцатилетняя девчонка откуда-то из Подмосковья – мать умерла, отец пил по-черному, вот она и сбежала от него в надежде на новую жизнь. Хотела устроиться на приличную работу, а вместо этого попалась на дороге Марты Рудольфовны, и та взяла ее к себе – через пару недель после того, как к ней втерлась Сахарова. Она и не догадывалась, что Лия – родственница ее хозяйки, думала – обычная прислуга.

– Подожди… ты говоришь, что ее только побили. А в кого же тогда стреляла Сахарова?

– В подругу Конецкой, которая живет с ней вместе. Та проснулась, вошла в комнату в неудачный момент и получила пулю в плечо. Она упала в коридоре, но у нее хватило сил доползти и открыть нам дверь. И, конечно, нужно отдать должное этому фотографу, который вырубил Сахарову. Представляешь – приехал человек с подругой к ее бывшей учительнице, а нарвался на полоумную девицу с пистолетом! Если бы не он, нашли бы потом в квартире Конецкой три трупа.

– Или четыре… – дополнил Макар. – Не знаю, что делала бы Сахарова после того, как расправилась со старухой. И не уверен, что хочу это знать. Могу только искренне понадеяться, что дело Тогоева и его дочери закрыто.

Юлька постучала в дверь и, услышав строгий голос, зашла в гостиную.

Марта Рудольфовна в длинном, до пят, струящемся черном платье сидела возле окна и что-то писала. Юлька бросила взгляд на стекло. Так и есть. Вокруг ужасного цветка мака, который она собиралась отскрести ножом перед тем, как в комнату вошла Лия с пистолетом, теперь были нарисованы новые цветы. Они закрывали весь нижний угол и выглядели, по правде сказать, просто кошмарно. Марта Рудольфовна рисовала витражными красками еще хуже, чем Валентина Захаровна.

– Завтра поедем к Вале, – сказала Конецкая, не оборачиваясь. – Наконец-то я договорилась и можно будет перевезти ее в приличную больницу. Приготовь ей с вечера пижаму и проследи, чтобы контейнеров для еды хватило. Бульон я сварю сама.

– Марта Рудольфовна… – начала Юлька и запнулась. Она чувствовала, что обязана рассказать Конецкой правду, но стоило ей представить, что после этого последует, и вся ее решимость пропадала.

– Я тебя слушаю.

– Марта Рудольфовна…

– Я уже страшно сказать сколько лет Марта Рудольфовна. Перестань блеять и говори по-человечески. Но если ты хочешь признаться, что сломала стиральную машину, то лучше промолчи.

– Нет… – тихо сказала Юлька. – Не сломала.

– Вот и славно. Тогда в чем дело?

Она наконец обернулась к Юльке, и та обнаружила, что говорить со спиной было куда проще.

– Я хотела вам кое в чем признаться, – выдавила она. – Марта Рудольфовна, я вас обманула.

– Неужели?

– Н-нет, не совсем обманула… Но я хотела воспользоваться вами в своих интересах.

– Мною?! – Старуха первый раз выглядела действительно озадаченной. – Детка моя, откуда ты нахваталась таких выражений? Ты – мною?! Ты ничего не путаешь?

– У меня был план, – сказала Юлька, отводя глаза. – В тот день, когда вы меня встретили, я ушла из дома от отца, потому что он много пил. И бил меня, – прибавила она, краснея. – Я не знаю, что бы делала, если бы не вы. На работу к подруге меня не взяли, а больше идти мне было некуда. Домой я бы не вернулась. В последний раз он взял… неважно. Не вернулась бы. Ни за что.

Я сначала ужасно злилась на вас. Я понимала, что должна быть вам благодарна, и все равно злилась. И как только вы сказали о Мансурове и о том, что я похожа на его жену, я задумала устроить все так, чтобы вы меня с ним познакомили. Только сперва помогли бы мне стать красивой. Я придумала, что он влюбится в меня, разведется, женится на мне, и я буду богата и счастлива! А вам расскажу, что это вы сделали меня такой – чтобы вы страдали от этого. Смешно, правда? А еще, – продолжала она, шмыгая носом, – я мечтала, что вернусь к своему отцу, который бил меня табуреткой, и что-нибудь с ним сотворю. А потом покажусь своему бывшему парню, который бросил меня просто так, без всякой причины, и другому, который решил не связываться со мной, когда увидел синяки, и они оба будут кусать себе локти из-за того, что не оценили меня. Потрясающий план, правда?

– Да, – тихо сказала Конецкая. – Очень глупый, ты права.

Юлька всхлипнула.

– Я собиралась вас использовать, а потом похвастаться этим. Я даже речь придумала – как будто я вами управляла все это время, а вы и не замечали. Но на самом деле я ничего такого не сделала! Я поняла, что так нельзя… что не смогу… что мне не хочется….

Она все-таки расплакалась, хотя обещала себе не реветь ни в коем случае. Конецкая ненавидит слезы! Помня об этом, Юлька смогла удержаться даже тогда, когда врач обрабатывал ей раны на лице, и хотя страшно щипало, а воспоминание о том, как Лия била ее, вставало перед глазами, стоило только их закрыть, она не пустила ни одной слезинки. А теперь так постыдно хлюпает носом! И, главное, старуха все молчит и молчит – наверное, до глубины души пораженная ее неблагодарностью, готовая вышвырнуть ее вон, как нашкодившую собачонку. Сквозь слезы Юлька не видела, чем та занимается – может быть, снова что-то пишет, с презрением отвернувшись от нее.

– Марта Рудольфовна, не прогоняйте меня, пожалуйста! Я все буду для вас делать! Пожалуйста… разрешите мне остаться! Не потому… не потому…

Она хотела сказать – «не потому, что мне некуда идти, а потому, что я не хочу от вас уходить», но выговорить это было уже совершенно невозможно – горло стянуло, будто обручем.

Ее вдруг обняли, прижали к платью, пахнущему парфюмерным ирисом, – когда-то Юлька недолго работала в магазине с дорогой парфюмерией и навсегда запомнила этот запах, – погладили по дрожащей спине. Строгая Марта, Безжалостная Марта, Неподражаемая Марта, поедающая домработниц с фенхелем на завтрак, стояла рядом с Юлькой, и когда та подняла к ней мокрое лицо, ей показалось, что глаза у старухи блестят. Но она тут же поняла, что быть такого не может, потому что скорее антилопа съест крокодила на завтрак, чем Марта Конецкая позволит себе растрогаться из-за нее. И следующие слова Конецкой это подтвердили.

– Цыц, – сказала Марта, – глупая девица. Разумеется, ты останешься у меня. Я не имею привычки менять домработниц в середине года. К тому же я только что научила тебя чистить кафель под шкафчиком в ванной, а кого попало я этому не учу. Иди умойся и возвращайся обратно.

Юлька шмыгнула носом в последний раз, счастливо улыбнулась и побежала в ванную. В голове ее от радости звучала какая-то бравурная песенка, и она даже не услышала, как вслед ей Марта Конецкая пробормотала:

– Старая дура ты, Марта, а не кукловод.

Лена молча спустилась вниз, вышла из подъезда и остановилась.

«Я здесь никому не нужна».

Она проверила, есть ли в сумке ключи от Васиной квартиры, и с облегчением убедилась, что они на месте. «Хорошо, что я запретила ему мне помогать, – пришло ей в голову. – Я должна была пройти через это сама».

Да, но все вещи до единой, начиная с расчески и заканчивая курткой, остались наверху. Лена вытерла слезы – когда она успела заплакать, кажется, она сдерживалась до последнего? – и отвернулась от двух мальчишек на велосипедах, катающихся по дорожке, чтобы они не видели, как ревет взрослая тетка, с мясом отрезавшая себя от матери.

– Глеб, у тебя куртка в краске! – крикнул один из мальчишек.

– Я в курсе! Вечером без ушей останусь, – философски отозвался второй. – А знаешь, где я испачкался?

– Где?

– С Алиской вчера в детский садик забрались. А там покрашено. Залезли на крышу домика, у нее нога в щель провалилась, а я ей помогал вылезти. Мне потом Алискина мама сказала, что я рыцарь.

– Врешь! – с нескрываемой завистью восхитился первый.

– Не вру, сам у нее спроси. А еще мы от нянечки убегали!

Лена повернула голову, уставилась на мальчишек. Первый был смешной – рыжий, веснушчатый, крепкий, как грибок. Чем-то он напоминал Ковригина, который сейчас наверняка переживает за нее. Второй, светленький, с надменно оттопыренной губой, казался мальчиком из сказки, которому не хватает лишь шпаги и скакуна. «Наследник старого графа».

В голове ее сами собою начали складываться строки нового романа, а за ними вырастал, словно громада замка, весь сюжет, выступал, будто из тумана, становясь с каждой секундой четче и четче: история о двух мальчишках и девочке, друживших с детства, а затем выросших и отправившихся в дальнее странствие. Пыльный двор вокруг Лены сменился анфиладой старинных комнат и коридоров, по которым бегали, смеясь, дети с игрушечными мечами, затем рассыпался звенящей водой – сверху низвергался водопад, и Лена уже знала, что ее героям предстоит бороться за жизнь в этом месте, – и наконец обернулся морем, волны которого рассекал корабль с белыми парусами.

Вот о чем она будет, ее новая книга! Слова обрушились на Лену, как будто открыли плотину, и все нерассказанные истории хлынули оттуда, наполняя ее душу невыразимой радостью. Она поспешно достала из сумки телефон, набрала номер и сразу же, как только Ковригин взял трубку, сказала задыхающимся от счастья голосом, перебив его расспросы:

– Вася, листок бумаги и ручку, быстро! Записывай. «Неподалеку от замка раскинулся старый лес, о котором сапожник Андре рассказывал, что когда-то там собирались на шабаш ведьмы и колдуны. Уильям Степфорд-младший не верил в эти сказки, но в один теплый летний вечер случилось то, после чего ему пришлось признать, – в словах лысого Андре больше правды, чем ему казалось…»

Корабли, паруса, погони и бури, трое ребятишек, с горящими глазами слушающих страшную, захватывающую сказку…

Начиналась новая история.