Юлька вернулась из оперетты радостная, почти счастливая, напевая себе под нос арию Марицы. В театр она надела одно из новых платьев и во всем следовала указаниям старухи: спину держала прямо, двигалась плавно, руками не размахивала. Проходя в антракте по фойе и заметив свое отражение в зеркале, она не сразу себя узнала: короткие гладкие волосы темно-каштанового цвета, бледная кожа, большие глаза, умело подчеркнутые тенями… Впрочем, красилась она, конечно же, не сама.

За час до выхода выяснилось, что наносить макияж Юлька не умеет – об этом ей сообщила старуха, увидев свою домработницу накрашенной. Юльку отправили смывать тени, а затем старуха лично нарисовала ей лицо, заодно обучая азам мастерства.

– Брови и скулы! – приговаривала Марта Рудольфовна, проводя короткой кисточкой по бровям девушки. – Это первое, на что ты должна обратить внимание. Заодно запомни: ты можешь пользоваться дешевой косметикой, но кисти! Кисти должны быть хорошего качества, на них нельзя экономить. Ни в коем случае не превращай лицо в маску: тональный крем тебе не требуется.

– Но у меня кожа бледная, некрасивая… – заныла Юлька, рассматривая свою зеленоватую физиономию. – Мне бы хоть чуть-чуть загореть! Или замаскировать бледность пудрой.

– Не зря загар всегда был уделом плебеев, – отрезала старуха. – Либо американцев, что одно и то же. Посмотри на француженок: ты видела среди них таких закопченных кур, как голливудские актрисы? В том-то и дело! И потом – напомни мне, что мы делаем с недостатками?

– Превращаем в достоинства, – послушно ответила Юлька.

Марта Рудольфовна тронула ей губы блеском, помаду решительно убрала в сторону.

– Тебе противопоказано пользоваться помадой, она тебя старит. Посмотри внимательно и запомни: половина твоего макияжа – это маскировка внешних уголков глаз. У большинства женщин они опущены, но те не придают этому значения. А зря. Усталый вид плюс пять лет к уже имеющимся годам, общее впечатление неухоженности… Все, что требуется, – добавить чуть-чуть консилера – да-да, вот этого светлого тона – на уголки. На это даже ты способна.

Синие тени, фиолетовые тени, густо-голубые…

– Я стану похожа на продавщицу!

– Ты сейчас похожа на продавщицу. Правильный подбор оттенка – и голубой цвет сделает из тебя…

Конецкая вдруг осеклась.

– Кого сделает, Марта Рудольфовна? – удивленно спросила Юлька.

– Весьма мило, – невпопад ответила старуха, после чего приказала девушке замолчать и не мешать ей превращать жабу хотя бы в лягушку, поскольку до принцессы ей еще очень и очень далеко.

Но в зеркале фойе Юлька увидела вовсе не лягушку. Она держалась немного скованно, потому что к новому платью, как и к себе новой, требовалось привыкнуть. Первый раз в жизни Юлька ловила на себе заинтересованные мужские взгляды, и это оказалось так приятно и волнующе, что в глубине ее души шевельнулось что-то похожее на благодарность к Марте Рудольфовне.

Но благодарность растаяла, стоило им вернуться домой. Конецкая, словно беря реванш за их поездку, принялась с порога гонять Юльку так, что та едва не разревелась в ванной. Однако когда она, глотая слезы, умывала лицо холодной водой, в дверь заглянула Лия.

– Ты чего? – отчего-то шепотом спросила Юлька.

– А ты чего? – тоже шепотом ответила Лия. – Снова хнычешь? Брось, не принимай к сердцу!

– И вовсе не хнычу! – «И вообще – не твое дело», – хотела добавить она, но сдержалась: в конце концов, от Лии она не видела ничего плохого.

Сиделка покачала головой:

– Ты посмотри на себя – стоит такая красотка и сопли пускает. Старуха, наверное, завидует тебе, потому и срывается.

Юлька заморгала и сама почувствовала, что успокаивается. Если причиной злобного настроения Конецкой было то, что она, Юлька, выглядит теперь в тысячу раз лучше ее, то она согласна терпеть любые издевательства.

– Вот, другое дело! Держи хвост пистолетом, кочерыжка! – Подбодрив ее, Лия кивнула и закрыла за собой дверь.

Спустя пять минут Юлька пришла в гостиную, сохраняя полную невозмутимость, и на лице ее не было и следа слез. Она рассчитывала увидеть там Марту Рудольфовну, но вместо нее в кресле обнаружилась Валентина Захаровна.

– Я вам мешаю убираться? Сейчас уйду, деточка, сейчас уйду. – Старуха засуетилась, попыталась встать, но на этот раз без Лии не преуспела.

– Что вы, сидите! Мне только стол протереть – Марта Рудольфовна говорит, что его пальцами захватали…

Присев на корточки, Юлька принялась оттирать невидимые пятна замшевой тряпочкой. Мурашова облегченно откинулась на спинку кресла, с улыбкой посматривая на нее.

– Чем-то вы, Юленька, похожи на мою дочь, – неожиданно сказала она и, помолчав, призналась с обезоруживающей простотой и искренностью: – Мне приятно на вас смотреть.

– Спасибо, – неловко пробормотала Юлька, вспоминая, что Валентина Захаровна, кажется, в ссоре с дочерью.

– Мы с ней не ссорились, – в унисон ее мыслям добавила Мурашова. – Но у нее своя судьба. Она невероятно занята. У нее такая насыщенная жизнь… У меня в ее возрасте не было и трети того, что есть у моей девочки.

Мурашова вздохнула. Юлька хотела спросить о том, почему ее дочь никогда не заходит к ним, и подыскивала слова, чтобы вопрос вышел деликатным, но тут в комнату, неслышно ступая, вошла Лия.

– Валентина Захаровна, уже поздно, – тихо сказала она. – Пойдемте спать.

Придерживая старушку под руку, Лия помогла ей подняться из продавленного кресла. Сильно хромая, Мурашова дошла до двери и обернулась к Юле. На губах ее играла улыбка, одутловатое лицо казалось помолодевшим.

– Спокойной ночи, Юленька. Я рада, деточка, что вы у нас есть.

Когда закрылась дверь в гостиную, Юлька опустила салфетку, ощутив подобие стыда. «Я рада, что вы у нас есть».

– Ты здесь заснула, голубушка?

Юлька обернулась, вскочила. В дверях стояла Конецкая в роскошном махровом халате – бежевом, длинном, пушистом, с волочащимся по полу подолом.

– Нет, я… я разговаривала с Валентиной Захаровной.

– И что наша Валя? – Марта Рудольфовна зевнула, уселась в то самое кресло, где сидела ее подруга.

– Говорит, я похожа на ее дочь.

Сонливость тут же исчезла из темных глаз Конецкой.

– Очень отдаленно, – медленно произнесла старуха. – И, к счастью для тебя, лишь внешне.

– Почему к счастью? – не смогла скрыть интереса Юлька. – И еще, Марта Рудольфовна: почему дочь Валентины Захаровны к ней не приходит? Она живет в другой стране?

– Она живет в этой стране, – суховато ответила Конецкая. – Более того, в этом самом городе и не так уж далеко отсюда.

– Значит, они поссорились?

– Не совсем. Не уверена, что ты поймешь то, что я скажу… – Она в задумчивости соединила пальцы, на этот раз без единого кольца. – Бывают люди с довольно ограниченной душой. Не плохие и не злые, нет, но вмещающие в себе глубокие чувства лишь к одному человеку – как правило, к самому себе. – Марта Рудольфовна усмехнулась. – На двоих или тем более троих их уже не хватает. Такие люди многим кажутся равнодушными, и отчасти так оно и есть…

– Вы хотите сказать, дочь Валентины Захаровны именно такая?

– Да, она из этих, с ограниченной душой. Представь, что каждый человек несет с собой мешок, в котором помещаются любовь, ненависть, обиды, обязательства… В твоем мешке было бы много несбывшихся надежд и огромная охапка мечтаний – довольно ничтожных, к слову сказать. А у дочери Мурашовой – всепоглощающая любовь к одному человеку, вытеснившая из мешка то, чего там и так было не слишком много: доброту, благодарность, порядочность, в конце концов… Весь свой мир она свела к одному мужчине, вокруг которого и существует, забыв обо всем остальном. Собственно говоря, это история обычной человеческой неблагодарности.

– Неужели дочь совсем не видится с Валентиной Захаровной?

– Отчего же, видится. Изредка. Но с тех пор как девочка вышла замуж, она довольно спокойно вычеркнула мать из своей жизни как человека, полностью исполнившего свою биологическую функцию. Пойми, она в ней попросту не нуждается.

– Так не бывает, – содрогнулась Юлька.

– Разве? Бывает. Взять хоть тебя… Почему ты никогда не звонишь своей матери?

– Она… она умерла.

– Ясно. Но хоть отец-то твой жив?

Юлька молчала.

– Значит, жив. И у тебя нет потребности в общении с ним. Вот и у дочери Валентины нет такой потребности. Нужда в матери могла бы появиться, случись в ее жизни что-нибудь такое, в чем муж не смог бы стать ей опорой. Тогда эта прелестная эгоистка с незамутненным сознанием немедленно бросилась бы к маме за утешением, потому что одна она существовать не может, как плющ, которому непременно нужно вокруг чего-нибудь обвиться. И обвилась бы вокруг Валентины, искренне полагая, что всегда любила и продолжает любить свою мамочку.

Сарказм и ледяное презрение, которые Юлька услышала в голосе Конецкой, заставили ее опасливо покоситься на старуху. «Чего доброго, сейчас и до моих прегрешений очередь дойдет». Но Марта Рудольфовна замолчала, задумавшись о чем-то своем.

– Это ведь предательство, самое настоящее, – сказала Юлька о дочери Мурашовой и, не удержавшись, добавила: – Меня тоже так предали однажды. У меня был друг… мой парень… он меня взял и просто так бросил, представляете?! Без всякой причины! Все было хорошо, а потом он сказал, что больше не будет со мной встречаться.

– В твоем случае это было вовсе не предательство, – мимоходом обронила старуха, продолжая думать о чем-то своем, и Юлька во все глаза уставилась на нее.

– То есть как это?! – От возмущения она даже забыла добавить «Марта Рудольфовна». – То есть как это не предательство?! Он меня бросил, вы понимаете?! Ни с того ни с сего!

Конецкая вздохнула, покачала головой.

– Попробую тебе объяснить… Есть люди, которые меняются под влиянием обстоятельств. Ты видишь: вот человек потерял работу, нашел себе пару, долго лечил заболевшего родственника, тяжело ссорился и мирился с другом – и менялся, менялся, менялся! Взрослел, учился ни у кого не просить жалости, одновременно сам учился жалеть, увидел, какие разрушительные последствия может повлечь за собой доброта, стал жестче. Представила? И все происходящее отражается на нем, меняет его изнутри, и постепенно он становится другим человеком.

Юлька кивнула – пока ничего сложного Марта Рудольфовна не сказала.

– А есть такие, которые эту огромную работу проделывают внутри себя, незаметно. У них нет видимых посторонним людям спусковых крючков – точнее, есть, но они прячутся, как лист в кроне дерева. Эти люди смотрят глупый фильм – и выходят из кинозала изменившимися. Они рассматривают двух подростков, целующихся на эскалаторе, – и понимают что-то такое о любви, чего не понимали раньше. И в одно прекрасное утро ты смотришь на человека – а он уже другой. «Да он предатель!» – возмущенно выкрикиваешь ты очередную глупость, а все потому, что преображение совершилось не на твоих глазах. Ты пропустила самое главное.

Юлька молчала, осмысливая сказанное. Хотела что-то спросить и уже открыла рот, но тут в гостиную снова заглянула Лия.

– Можно я книжку возьму? – попросила она.

– Вале почитать? – живо спросила Конецкая. – Она не спит?

– Нет, уснула. Я себе хочу взять.

– А…. Тогда бери и иди отсюда, – равнодушно приказала Марта Рудольфовна.

Высокомерное обращение с сиделкой резануло Юльку. На какое-то время, пока Конецкая рассказывала Юльке о дочери Мурашовой, ей показалось, что старуха – вовсе не такое чудовище, каким виделась ей все это время. Она говорила с Юлькой так, словно делилась чем-то важным для себя, доверяла ей то, что не доверила бы постороннему человеку, и от этой откровенности в ней появилась уязвимость. «Уязвимость, как же! – мысленно фыркнула Юлька, издеваясь сама над собой. – Не чудовище?! Ха! Она и Валентину Захаровну держит при себе для развлечения». – «Как и тебя, голубушка, как и тебя», – напомнил внутренний голос с интонациями самой Марты Рудольфовны.

– Что ты там начала говорить? – осведомилась старуха, когда Лия вышла из комнаты с книгой в руках.

– Ничего, – покачала головой Юлька. – Хотела пожелать вам спокойной ночи, Марта Рудольфовна.

Ковригин стоял возле школы, засунув руки в карманы, и терпеливо ждал. На правой руке болтались четки, привезенные им из Тибета, – длинные, очень тяжелые, из пятидесяти трех рифленых железных зерен. Когда Василия спрашивали, зачем ему такое безобразие и почему бы ему не купить красивую вещь, он всегда отшучивался. По утрам таким же обязательным, как умывание, для него было десятиминутное занятие: сначала четки превращались в цепь, которую он раскручивал перед собою так, что невозможно было различить ни одного зерна, затем, молниеносно обернутые вокруг кулака, – в кастет. С этими четками Ковригин многое умел делать и никогда не делился своим умением ни с кем – кроме тех, кто всем своим поведением молил его об этом. Обычно это случалось ночью в каком-нибудь глухом районе. После демонстрации умения Ковригин тщательно мыл свои четки, вытирал насухо, следя, чтобы не осталась на них кровь, и продолжал заниматься по утрам.

Поначалу он хотел зайти внутрь школы, но, к его изумлению, выяснилось, что охранник не пустит его без пропуска. Невыразительное смуглое лицо охранника было лишено всяких эмоций – словно поставили голема, научили его закрывать собою проход и качать головой, как болванчик.

Размышляя о том, что он проходил в куда более труднодоступные места, чем общеобразовательная школа, и насмехаясь над самим собой, Василий пропустил момент, когда Дубровина вышла из здания, и спохватился лишь тогда, когда она прошла мимо.

– Ольга Сергеевна!

Он припустил за женщиной следом, и она остановилась, удивленно взглянув на него.

– Вася? Здравствуйте…

Подтянутая, держащая себя в хорошей физической форме – от Лены Ковригин знал, что ее мать фанат здорового образа жизни, – с природным румянцем на скулах, она показалась ему типичной образцовой учительницей с плаката. Она не выглядела ни на день моложе своих пятидесяти пяти лет, да и не прилагала к этому усилий. Длинная синяя юбка в складку, блузка с кружевным воротничком, тупоносые туфли и собранный на затылке пучок – Василию захотелось расчехлить камеру и запечатлеть Ольгу Сергеевну на фоне красного кирпичного здания школы с букетом гладиолусов в руках – вечных первосентябрьских цветов. Чем-то она сама неуловимо напоминала ему этот цветок: красивый, но начисто лишенный аромата.

– Добрый день! Ольга Сергеевна, я хотел бы побеседовать с вами. О Лене, – добавил Вася, хотя и без того было ясно, о ком пойдет речь.

– О Лене? – переспросила она и задумалась. – Ну что ж, отчего бы и не поговорить? Пойдемте к нам – Лены сейчас нет дома, так что мы с вами сможем пообщаться без помех.

Ковригин бывал и раньше в квартире Дубровиных, и каждый раз его от души забавляла разница между комнатой Лены и остальной квартирой. Стараниями Ольги Сергеевны везде поддерживалась стерильная чистота, и горе той пылинке, которая осмеливалась присесть на зеркало. Входя в эту квартиру, Вася против своей воли ощущал, как с него слетает уличная пыль, комочки сухой грязи отваливаются от подошв ботинок, а клок собачьей шерсти, приставший к свитеру еще дома, приземляется на вычищенный ковер. Это чувство проходило лишь тогда, когда он закрывал за собой дверь в комнату Лены.

Здесь царил беспорядок, в котором угадывалась система. Как почти все инициаторы беспорядка, Лена прекрасно ориентировалась в своем «мусоре» и помнила, где что лежит. Ковригин знал от нее, что прежде мать требовала поддержания такой же удручающей чистоты и в комнате дочери, но с тех пор, как та стала писать книги, смирилась с существующим положением дел.

– Так о чем вы хотели поговорить?

Ольга Сергеевна усадила Василия на кухне и поставила перед ним тарелку рыбного супа.

– Я знаю, что мужчины всегда хотят есть, – улыбнулась она. – Прошу вас.

Рыбный суп Ковригин не любил с детства, но отказаться было невозможно. Он начал было что-то объяснять, но мать Лены с улыбкой подняла руку в протестующем жесте:

– Нет-нет, до того как вы поедите – никаких разговоров!

Вася почувствовал себя школьником, которого мягко, но непреклонно направляют в нужное русло. Решив не сопротивляться, он покорно съел невкусный суп, отложил ложку в сторону, посмотрел на мать Лены и спросил:

– Скажите, Ольга Сергеевна, вы что-нибудь знаете о причинах, по которым ваша дочь перестала писать?

Она не выразила удивления, но нахмурилась. Большой, полноватый, но всегда держащийся раскованно и непринужденно, Ковригин напоминал ей кота – ласкового, сытого, урчащего… Ее дочь называла его «пушистый Вася», и Ковригину подходило это прозвище. К кошкам и котам Ольга Сергеевна относилась плохо, считая их животными непредсказуемыми, а главное, совершенно не поддающимися дрессуре.

– Что бы вы ни думали обо мне, я лишь хочу ей помочь. – Он наклонился к ней через стол. – Ольга Сергеевна, я вижу, что Лене скверно. Я не верю в то, что она исписалась. За последние два дня я прочел все ее книги, но либо я недостаточно хорошо искал, либо там нет ничего такого, чем можно было бы объяснить ее решение. Вы ее самый близкий человек – так, может, вам что-нибудь известно?

Дубровина отрицательно покачала головой.

– В некоторых вопросах Лена бывает крайне скрытна, – вздохнула она, – поэтому мне известно не больше, чем остальным. Поверьте, Вася, я была бы рада вам помочь, но, к сожалению, не могу.

– Неужели вы ничего не знаете? – недоверчиво спросил Ковригин. – Ольга Сергеевна, простите, такого быть не может! Вы же наверняка обсуждали с Леной ее решение, спрашивали ее…

– Вы плохо знаете мою дочь. – Дубровина позволила себе едва заметную пренебрежительную усмешку. – Если Лена не хочет о чем-то говорить, из нее невозможно вытянуть ни одного слова. Я пыталась добиться от нее объяснения, но все, что она сказала: «Мама, я больше не хочу придумывать истории». Поймите, я видела, как тяжело дался ей отказ от писательской карьеры, и не хотела усугублять ее расстройство своими назойливыми расспросами. И без меня хватало желающих… – Видя, как вытянулось от огорчения его лицо, Ольга Сергеевна добавила: – Хотите, я скажу вам честно свои предположения на этот счет? Лена испугалась.

– Кого? – быстро спросил Вася.

– Не кого, а чего. Вы хорошо знаете, что ее называли талантливой… Но от вас, я думаю, нет смысла скрывать правду: никакого таланта у моей дочери нет.

Ковригин вскинул брови.

– И никогда не было, – спокойно продолжала Ольга Сергеевна, не обращая внимания на его подчеркнутое удивление. – Она способная девочка, очень способная, но не более того. Поверьте мне как человеку, много лет занимающемуся литературой и обучающему других.

– Но ее успех…

– Не будем лицемерить друг перед другом: ее успех – это стечение обстоятельств. Лена сумела удачно занять ту нишу, в которой до нее никто не успел обосноваться. А она это сделала. Удача, случайность – называйте это как хотите, но факт есть факт: заслуги самой Лены в этом не так много. И в какой-то момент она прозрела и осознала, что не сможет долгое время держаться на том уровне, который сама себе задала. Она неизбежно превратилась бы в многостаночника, а для писателя это сродни творческому самоубийству. Думаю, именно такой перспективы она испугалась и поэтому оборвала свою работу. А то, что вы не нашли в ее текстах признаков, говорящих о том, что Лена стала писать хуже… Знаете, как стареющая театральная прима видит признаки увядания на своем лице, не заметные другим? И понимает, что нужно уйти со сцены, пока не поздно? Что-то в этом роде случилось и с моей дочерью. И, по совести говоря, я не могу не признать, что она поступила правильно.

– Значит, все разговоры об угрозах, о том, что она раскопала какую-то запретную тему…

– Совершенно беспочвенны, – без колебаний ответила Ольга Сергеевна. – Никаких угроз, поверьте мне – уж я-то бы знала, если бы они были! А потом, не нужно недооценивать Лену: все свои истории она выдумывала от начала до конца.

– Может быть, случайное совпадение с реальными людьми… – пробормотал Ковригин, цепляясь за единственную версию, которая хоть что-то бы объяснила.

Ольга Сергеевна рассмеялась.

– И чем же оно могло им навредить? Бросьте, Вася! Я понимаю ваше стремление найти сенсацию, но вы ищете не там.

– Какую сенсацию?! Я же объяснил вам… Я действительно хотел помочь!

– Хорошо-хорошо! – Она успокоительно выставила вперед руки. – Сделаю вид, что я вам поверила. Прошу вас только об одном: ради бога, не трогайте Лену, не приставайте с расспросами. Не бередите в ней эту рану. Вы ведь когда-то тепло относились к ней, правда? Хотя бы в память о том, что в прошлом вас связывали близкие отношения, пожалуйста, проявите такт.

Вечером, после того как все тетради были проверены, а новости обсуждены, Ольга Сергеевна спохватилась:

– Кстати, сегодня ко мне заходил твой фотограф… Ковригин.

– Вася? – обернулась к матери удивленная Лена.

– Он самый. Очень любопытствовал, почему ты больше не занимаешься писательством.

Лена уставилась на мать во все глаза.

– Выглядит он по-прежнему довольно потасканным, – сочувственно признала Ольга Сергеевна. – Раньше в нем было хоть какое-то обаяние, а теперь ничего не осталось, кроме журналистского азарта.

– Какого азарта? Мама, что он хотел?!

– Я же сказала: хотел узнать, что с тобой случилось. Он, конечно, довольно неуклюже постарался замаскировать истинные мотивы своего любопытства, но, по-моему, ему настолько нужны деньги, что он не брезгует никакими сенсациями, которые можно продать.

– Мама, ты ошибаешься. – Лена покачала головой. – Вася – отличный фотограф, и придумывать какую-то чепуху… Нет, этим он не занимается.

– Раньше не занимался, – поправила ее Ольга Сергеевна. – Я недавно разговаривала с Оксаной Лавровой, она рассказала, что видела ребенка твоего Ковригина. Девочка-то подрастает… Одежда нужна, платить за школу тоже необходимо. А мать у нее из небогатых – кажется, продавщица в местном супермаркете.

Лена изменилась в лице.

– Да… – пробормотала она, не глядя на мать. – Надеюсь, он тебя не очень утомил?

Ольга Сергеевна безразлично махнула рукой, и на этом тема Васи Ковригина была закрыта.

Сергей Бабкин возвращался домой из спортзала, и на душе у него скребли кошки. Все шло не так, как надо. Во-первых, Сахарова с ее замыслами… Во-вторых, ее странноватый папаша. Встреча с Тогоевым оставила у Сергея крайне неприятное ощущение, и в памяти отчего-то настойчиво всплывало воспоминание о том, как Олег Борисович без предупреждения бросил в него мандарин и какой липкой была потом ладонь.

Но главное – Илюшин, застрявший в своем Тихогорске невесть на сколько! Илюшин, который не мог просто так уехать из Москвы! Который до мозга костей был жителем мегаполиса, привыкшим получать удовольствие от всех проявлений большого города, даже от пробок и толп людей в метро. «Девушку он себе нашел!» – мысленно фыркнул Бабкин. Насмешливого Макара, ввязывавшегося исключительно в легкие отношения и так же легко выбиравшегося из них, невозможно было представить в сонном городке, где люди знают всех соседей по именам и последний человек, который может их заинтересовать, – это умный частный сыщик, специализирующийся на поиске пропавших людей.

Если на то пошло, это он, Бабкин, мог бы остаться в каком-нибудь Тихогорске, если бы встретил там Машку! Впрочем, ради Машки он согласился бы жить и в деревне.

Сергей замедлил шаг, представил жену с длинной рыжей косой, в скромном платочке, выглядывающей из сказочного вида избушки на пригорке, вообразил себя самого с коромыслом и усмехнулся. Настроение немного улучшилось.

«Завтра же утром приеду к старухе и все ей расскажу, – неожиданно решил он, хотя после беседы с Тогоевым приказал себе выкинуть из головы это дело. – Пусть проваливают к чертовой матери со всем их семейством. И уговорю ее написать заявление. Может быть, и уговаривать не придется».

Определившись с дальнейшими действиями, Бабкин повеселел окончательно. Отсутствие плана угнетало его, а теперь он почувствовал, что ничего плохого, в общем-то, не случилось. Завтра он поговорит с Конецкой, и на этом дело о розыске дочери Тогоева можно будет считать окончательно закрытым, в том числе и с моральной точки зрения. А Илюшин…

Подумав о Макаре, Сергей, не колеблясь, достал телефон и набрал номер. У него, непонятно откуда, появилась уверенность, что на этот раз он не услышит «аппарат абонента выключен или временно заблокирован». И так оно и случилось.

– Макар, здорово! – оживленно сказал Бабкин, когда Илюшин ответил. – Ну что, прохлаждаешься в своем Тихогорске, пока другие работают?

– Напоминаю тебе, что я здесь раскрыл целое дело, в том числе убийство десятилетней давности, – снисходительно сообщил Макар, но по голосу его Сергей слышал, что он рад его звонку. – Как твои дела, Серега? И что с поисками Сахаровой?

Бабкин кратко доложил, как обстоят дела, а затем, не дав Илюшину сказать и слова, рассказал о встрече с Тогоевым.

– Я решил, что старуху в любом случае нужно предупредить, – закончил он. – Что бы ты ни говорил.

Последовала длинная пауза, во время которой Бабкин сперва решил, что Илюшин рассердился, а затем – что связь прервалась.

– Алло! Э, Макар!

– Я здесь, – ответил Илюшин, из голоса которого пропало все веселье. – Серега, можешь повторить мне разговор с Тогоевым? Сдается мне, ты сделал большую глупость…

– Знаешь что?! – Бабкин вышел из себя. – Больше всего мне сейчас требуется твое высокомерное объяснение, что я сделал правильно и чего не сделал! Именно этого я и ждал, черт возьми!

– Не кипятись, – прервал его Илюшин. – И, пожалуйста, повтори как можно точнее все, о чем ты говорил с заказчиком.

Сергей неохотно повторил рассказ, и в трубке снова воцарилась тишина.

– Серега, ты сейчас где? – наконец спросил Илюшин.

– Подхожу к дому, – немного растерянно отозвался Бабкин. – А что?

– Ты собирался еще раз встречаться с Тогоевым?

– Нет. Зачем? Работа сдана, девушка найдена.

– Вот и хорошо… Даже если он предложит тебе встретиться, откажись под любым предлогом. Ты меня понял? Серега, слышишь?

– Да понял, понял… Чего тут не понять? Скажи только…

Телефон пискнул, и связь прервалась. Озадаченный Бабкин позвонил Макару еще раз, но теперь услышал знакомое «аппарат абонента выключен».

– Телефон у тебя сел, что ли… – пробормотал он и вошел в прохладный полутемный подъезд.

Из квартиры на первом этаже уютно пахло борщом, и при мысли о еде Сергей понял, что ужасно проголодался. Он подумал о том, что Маша, наверное, уже ждет его на ужин, представил, как она суетится возле духовки и щека у нее испачкана в муке… Но через все эти домашние уютные мысли упорно пробивался неясный привкус беспокойства, навеянного разговором с Илюшиным. «Даже если он предложит тебе встретиться, откажись под любым предлогом…»

«На черта ему со мной встречаться?»

Но Сергея по-прежнему не оставляло чувство, что из его короткого рассказа Илюшин, находящийся за двести километров от Москвы, понял что-то такое, о чем не догадался он сам. Недовольный собой, Сергей ускорил шаг, собираясь одним махом перепрыгнуть пять ступенек, ведущих к лифту, но тут под ногу ему попалось что-то твердое, острым углом врезавшееся в щиколотку.

Коробка, сдвинутая пакостным котом! Споткнувшись об нее, Сергей не упал, а пробежал несколько шагов, пытаясь удержать равновесие. И ему бы удалось это сделать, если бы не притаившийся возле ступенек кот, об которого Бабкин и запнулся вторично.

Нелепо взмахнув руками, он грохнулся на холодный бетонный пол, а животное, заорав, отскочило на лестницу. Но в падении Сергей успел увидеть странное: на его глазах стена напротив вдруг брызнула раскрошившейся штукатуркой – один раз, затем другой – и ощерилась двумя белыми вмятинами, похожими на выбитые зубы.

В первую секунду Сергей не понял, откуда они взялись. Но тут кот, взлетевший на ступеньки, внезапно присел, как собака, разинул пасть с мелкими зубами, страшно зашипел и сиганул под лестницу. И отчего-то именно от вида кошачьего страха в голове Бабкина что-то включилось, и до него наконец дошло, что означало двойное чпоканье за его спиной.

Тяжеловесный, грузноватый Сергей при необходимости проявлял удивительную для его габаритов скорость. Особенно тогда, когда понимал, что следующая пуля, пущенная из пистолета с глушителем, пробьет его череп. В висках бешено запульсировало, словно пошел ускоренный отсчет секунд, и, повинуясь этому пульсу, он перекатился по полу, краем глаза фиксируя в темном закутке возле двери высокий силуэт, вскочил и, в отчаянном рывке перескочив все ступеньки, обогнул лифт и метнулся вверх по запасной лестнице.

«Первый пролет… второй… четвертый…» Ему показалось, что тень человека с пистолетом мелькнула внизу, и Бабкин пригнулся. Однако выстрела не последовало. Запыхавшись, он ворвался на свой этаж и заколошматил в дверь изо всей силы, одновременно утопив кнопку звонка.

Оттолкнув в сторону Машу, открывшую ему с перепуганным лицом, он захлопнул дверь и посмотрел в «глазок». На площадке никого не было.

– Где Костя? – рявкнул Сергей, оборачиваясь к жене. – Где он?

– Дома… – Она побледнела. – В своей комнате. Сережа, что случилось?!

На шум в коридор выглянул мальчик, изумленно посмотрел на запыхавшегося Бабкина, сунувшегося в ящик, где лежал пистолет.

– Я сейчас позвоню в отделение, – уже спокойнее сказал тот, – а вы на всякий случай не подходите к двери и окнам. Понятно?

Прежде чем Сергей успел закончить фразу, в кармане его куртки вздрогнул и завибрировал сотовый телефон. С осторожностью, словно опасаясь, что черный корпус может взорваться у него в руках, Бабкин вытащил его из кармана, увидел, что номер не определился, и с нарастающим мрачным предчувствием поднес к уху.

– Сергей, – проговорил в трубке неторопливый мужской голос, – вы меня слушаете?

– Кто?..

– Меня просили вам передать, что не надо никому рассказывать о том, что произошло. Держитесь подальше от милиции и от старухи. Считайте это небольшим предупреждением.

Бабкин отнял трубку от уха, несколькими нажатиями включил диктофонный режим.

– Вы меня внимательно слушаете? – вежливо спросил голос.

– Очень, – чувствуя, что скулы сводит от ненависти, подтвердил Сергей. – Еще что-нибудь интересное скажете?

– Самое главное я вам сказал. Не нужно лезть в чужую жизнь, займитесь своей. И не будьте вы таким инициативным! Инициатива наказуема, кому, как не вам, это знать. У вас жена красавица, сын подросток… Не дай бог с ними что-нибудь случится. Вы же себе этого до конца жизни не простите, правда?

– Ах ты гнида! – зарычал Сергей, не сдержавшись.

Трубка отозвалась короткими гудками.