Алла Прохоровна вышла из кабинета Кошелева, кипя от злости. На глаза ей попалась Викулова, болтающая с Капитошиным, и Шалимова еле сдержалась, чтобы не сказать какую-нибудь гадость. Хотелось на ком-то сорваться, ох как хотелось! Но она, признаться, побаивалась Капитошина — Таможенник был остер на язык, мог и съязвить в ответ. Один раз он уже заступился за эту наглую девицу, провинциальную выскочку. Алла Прохоровна до сих пор не могла ему этого простить.

Навстречу с отрешенным лицом прошел Шаньский, и Алла Прохоровна ощутила себя щукой, завидевшей окуня.

— Юрий Альбертович! У меня к вам, между прочим, дело. Вы слышите меня?

В голове ее послышался стук указки по столу. Она подобралась, решив, что нашла жертву.

— Что вы кричите? — Шаньский резко остановился, повернул к ней точеное породистое лицо. — Есть дело, так зайдите ко мне и обсудим его.

Он дернул головой и быстро отошел от нее. Шалимова осталась стоять с ощущением, что только что напрасно щелкнула зубами.

— Красавец мужчина огрызается! — произнесла она с глубоким недоумением. — Это не к добру.

Шалимовой не нравилось происходящее в «Эврике» последний месяц. Она искренне считала, что все перемены — только к худшему. А если учесть, что перемены совпали с появлением в офисе наглой выскочки Викуловой, от них и вовсе не стоило ожидать ничего хорошего.

И еще эта Гольц… Алла Прохоровна не любила всех женщин вообще, но отдельных из них просто на дух не переносила. Если Викулову она не переваривала, потому что получила от нее щелчок по носу, то к маленькой брюнетке Наталье Ивановне она попросту ревновала своего босса.

«Он слишком прислушивается к ней. Ах, поставьте сюда цветы для госпожи Гольц! Ах, проследите, чтобы она не увидела плохого знака!»

— Коллективная паранойя! — не выдержала Алла Прохоровна. — Пляски папуасов вокруг костра!

А взять хоть этот тендер, из-за которого фирма второй месяц стоит на ушах! Крупный контракт важен, разумеется, но Шалимовой очень не нравилось, что после переговоров в игру включилась Гольц. Точнее, Игорь Сергеевич сам попросил ее включиться. Понятно, что Наталья Ивановна получит свою выгоду, если «Эврика» выиграет тендер. Не зря она ввела в конкурс две подставные фирмы.

— Мелкая стерва, — выразила Шалимова свое мнение о Гольц и перед тем, как зайти в кабинет, бросила взгляд на Викулову. Та по-прежнему щебетала с Андреем Андреевичем. «Вот пакость какая, кокетничает!» — мысленно возмутилась Алла Прохоровна.

Она бы очень удивилась, если бы узнала, что Викулова и Капитошин говорят о том, о чем она думала секунду назад.

— Зачем нужны подставные фирмы? — Катя искренне пыталась разобраться, и ее вполне устраивало, что именно Капитошин разъясняет ей, как обстоят дела. Ей нравилось слушать Таможенника, она понимала его простые объяснения. Когда о том же пыталась рассказать ей бухгалтер Эмма Григорьевна, Катя ощущала себя идиоткой, не способной разобраться в элементарных вещах.

— Чтобы держать цену, если говорить упрощенно.

— То есть они заведомо не выиграют?

— Разумеется. Но на общем фоне мы предлагаем те же услуги и просим за это меньшую сумму. Догадайтесь, кого выберут?

Он внимательно смотрел на Катю темно-серыми глазами из-за очков, не иронизировал, не подсмеивался, и она чувствовала себя спокойной и защищенной. На днях Шалимова пожаловалась Игорю Сергеевичу, что Катя не справляется со своими обязанностями, и она категорически против того, чтобы Викулова оставалась работать. Присутствовавшая при разговоре Снежана промолчала, а вот Капитошин заявил, что новая офис-менеджер устраивает его больше предыдущей: работает старательно, обучается с каждым днем, очень внимательна к мелочам и запоминает все с первого раза. Работает не за страх, а за совесть, и два дня назад госпожа Гольц сказала, что ей очень приятно приходить в «Эврику», потому что она видит, как внимательно к ней относятся. «Как это следует понимать?» — спросил Капитошин. И сам себе ответил: «Так, что Викулова из кожи вылезет, а достанет для Натальи Ивановны то, что она любит. И, кстати, в кои-то веки мне не нужно никому напоминать, что кончился порошок в картридже».

Сама же Снежана и рассказала об этом Кате, честно признавшись, что она боится связываться с Шалимовой. А вот Андрей Андреевич не побоялся. «Он заступился за меня, потому что я ему симпатична или только потому, что я хорошо работаю?» — вякнул Щенячий голос, но Циничный посоветовал ему не заниматься ерундой и слушать внимательно, что объясняют.

— Получается, что мы обманываем заказчика? — нахмурилась Катя.

— Если называть вещи своими именами, то да.

— И Наталья Ивановна принимает в этом участие?

— Разумеется. Самое непосредственное. Она получит не меньше нашего, если мы выиграем тендер, поэтому после того, как мы подписали с ней контракт о сотрудничестве, помогать нам в ее интересах. А нам и подавно очень выгодно с ней работать. С поддержкой Гольц «Эврика» может брать такие заказы, о которых раньше и мечтать не смела. Кошелев уже строит грандиозные планы по покорению рынка. — Таможенник усмехнулся.

— У нас действительно есть шанс выиграть тендер?

— Угу. И очень неплохой. Конкуренция сильная, но у нас есть одно выгодное отличие. Как ни странно, нам помогает то, что «Эврика» — небольшая фирма.

— Не понимаю, почему.

— Катерина, сейчас вовсю идет разведка. Чем больше информации будет получено о конкуренте, тем больше шансов использовать ее против него. Но Игорь Сергеевич сколотил небольшую команду. Здесь все свои. Я уверен, что никто не будет продавать на сторону наши секреты.

— Кроме меня.

— Что — кроме вас?

— Все свои, кроме меня, — задумчиво повторила Катя. — Алла Прохоровна возмущалась именно поэтому, да? Она считает, что я непроверенный человек?

Она посмотрела в темно-серые глаза за очками и неожиданно для самой себя чуть не ляпнула: «Андрей, снимите их, пожалуйста», но вовремя сдержалась. «Что с тобой? — поинтересовался Циничный голос. — С ума сошла? Может, еще попросить его снять рубашку?»

При мысли о рубашке Катя покраснела и велела грубому голосу заткнуться. Капитошин, наклонив голову, рассматривал ее, и выражение его лица было ей непонятно.

— Наша белогривая Снежана проболталась, — протянул он наконец. — Разумеется. Что думает Шалимова, мне неизвестно. И честно говоря, безразлично. А я думаю, что нам повезло, когда у Кошелева зазвонил телефон и он решил принять вас на работу.

Он помедлил секунду, собираясь добавить что-то еще, но тут стукнула дверь, из кабинета высунулся Юрий Альбертович и позвал:

— Андрей! Занят? Подойди, кое-что надо посмотреть.

— Уже иду, — отозвался Капитошин с чуть заметной досадой в голосе. — Ну ладно. Надеюсь, теперь вам стало понятнее, отчего Игорь Сергеевич так привечает госпожу Гольц и чего мы ждем от тендера.

— Намного, — искренне кивнула Катя. — Спасибо вам большое, Андрей.

Капитошин усмехнулся, кивнул и отошел от ее стола. Катя смотрела ему в спину, удивляясь тому, что спина у Таможенника широкая, словно он много лет подряд занимается в тренажерном зале. «А кажется худощавым. Интересно, как все-таки он выглядит без рубашки?» — мечтательно протянул Щенячий.

Катя с досады чуть не хлопнула ладонью по столу. Мало ей проблем, что ли? Почему она не может выкинуть Капитошина из головы? «Я ничего о нем не знаю. Он мой коллега. И я замужем, черт возьми!»

Однако на то, что о Таможеннике ей ничего не известно, Кате было наплевать. У него была обаятельная улыбка, темно-серые глаза за дорогими тонкими очками, ироничная манера держаться, и он заботился о ней, Кате! Этого было вполне достаточно.

«Он — коллега, — напомнил внутренний голос: — Даже если ты ему нравишься, как тебе кажется — а точнее, как тебе хочется думать, — это ни к чему не приведет. И вспомни об Артуре, пожалуйста. Ты за-му-жем. Повторить?»

— Я замужем, — пробормотала Катя. — Мой муж сидит в чужой квартире взаперти, потому что попал в беду из-за меня. А я думаю о романе с другим.

Ей стало стыдно. Не таким стыдом, который она испытывала, представляя Таможенника раздетым, а другим — горьким, противным. «Гадость какая», — отчетливо сказал внутренний голос с оттенком брезгливости, и Катя покорно согласилась с ним. «Гадость, правда. Я больше не буду», — пообещала она.

Вечером Катя хотела уйти домой пораньше. Ее мучила совесть. Совесть напомнила, что она каждые выходные находит предлог и уезжает из дома, что она отворачивается от мужа, пытающегося приласкать ее, что она чуть не дала ему пощечину, когда он поцеловал ее. «Ты виновата перед ним, — сказала совесть. — Он полностью зависит от тебя. Неудивительно, что иногда он не может сдерживаться и позволяет себе лишнее. Но он твой муж».

Катя собиралась уйти вовремя, чтобы поужинать с семьей и провести вечер с Артуром. Они не проводили вместе… Она задумалась, вспоминая. «Не может быть! За последний месяц мы ни разу не ужинали вместе. Что мы вообще делали вместе последний раз?»

Но уйти вовремя у нее не получилось. Эмма Григорьевна Орлинкова, похожая на разгневанную Афину, потребовала, чтобы Катя помогла ей, потому что Алла Прохоровна занята. И Викуловой пришлось два часа заверять копии для налоговой, слушая рассказы Эммы Григорьевны о жизни.

Возвращалась Катя уже поздним вечером. Выйдя из метро, она накинула капюшон и привычно поежилась. «Кажется, мой пуховик худеет. Из него как будто все перья вылезли. Или что там внутри — пух? Пух разлетелся. Поэтому я постоянно мерзну в нем».

Она проводила тоскливым взглядом забитый трамвай и побрела по тропинке вдоль рельсов, увязая в свежевыпавшем снеге.

Диана Арутюновна докурила сигарету, разогнала дым, все-таки ворвавшийся в кухню, и торопливо закрыла форточку. «Бр-р-р! Холодно».

— Сейчас она придет, а ты куришь, — язвительно заметила Седа, бесшумно подошедшая к матери. — Воняет!

— Что Артур делает? — Диана Арутюровна пропустила замечание дочери мимо ушей.

— Перед телевизором валяется. Что еще он может делать?

— Помоги мне на стол накрыть. Сегодня ужинать вместе будем.

— Ты чего? Все уже поели.

— Значит, еще раз поедим.

Она обернулась к дочери, и та поняла по ее лицу, что спорить с матерью на этот раз бесполезно.

— Чего ты придумала? — брюзжала она, расставляя тарелки. — Праздник хочешь устроить, что ли? Не получится у тебя ничего, и не старайся!

В кухню вошел Артур в майке и трусах, потянулся, повел носом. Диана Арутюновна нежно погладила сына по плечу.

— Иди, Артурчик, иди. Скоро жена твоя придет, переоденься. Поужинаем вместе.

— А переодеваться-то зачем?

— Я сказала, переоденься. — В голосе матери зазвучали стальные нотки, и сын подчинился.

В комнате повисло что-то тяжелое, невысказанное.

— Подлизаться к ней хочешь, да? — тихо спросила Седа, наблюдая, как мать аккуратными скупыми движениями режет хлеб. — Зря стараешься. Она нам чужая.

— Суп подогрей, — угрожающе сказала мать. — И хватит болтать попусту.

— Чужая! Куда она каждые выходные уезжает, а? У нашего Артура давно рога растут, а ты хочешь, чтобы я с ней за один стол садилась, хлеб делила!

— Седа, прекрати!

— А вот не прекращу! Что ты мне сделаешь? Из квартиры меня выгонишь, что ли?

Девушка издевательски расхохоталась. Звонкая пощечина оборвала ее смех, и она возмущенно уставилась на мать.

— Ты… меня… из-за нее?!

— Дура! — воскликнула Диана Арутюновна, тяжело дыша. — Ты с нее пылинки должна сдувать, идиотка!

— Из-за этой швабры!..

Прозвенел звонок в дверь, и обе замолчали.

— Я открою, — спустя паузу сказала Диана Арутюновна почти спокойным голосом. — Умой лицо, у тебя щека красная.

Час спустя любой, заглянувший в квартиру, в которой временно проживала семья Ашотянов, увидел бы почти идиллическую картину. Во главе стола сидела красивая полноватая женщина, а по обе стороны от нее — дети, очень похожие на мать. Возле взрослого сына с видом радостным и спокойным хлопотала его молодая жена, приветливо улыбаясь на каждую реплику своей золовки. И что с того, что посуда была битой, штукатурка на стенах облезала грязными синими клочьями, а занавесок на окне не было, и зимняя чернота заглядывала в крохотную кухоньку на пятом этаже? Разве не главное, что семья собралась вместе?

«Что с ними случилось? — думала Катя, улыбаясь через силу Седе, рассказывавшей очередную байку про свою подружку, и терпя поглаживания Артура под столом. — С утра Капитошин, теперь они… С атмосферным давлением нынче что-то не то?»

Совместный ужин поначалу изумил ее, а последние десять минут откровенно тяготил. Внешне все выглядело более чем пристойно, и Катя поначалу даже обрадовалась тому, что намерения мужа и свекрови так совпали с ее собственными мыслями. Но очень скоро пожалела о том, что Орлинкова задержала ее всего на два часа, а не на четыре.

В воздухе висела фальшь. Как будто за столом, покрытым дешевой пестрой клеенкой, собрались актеры, и каждый из них играл свою роль. Но актеры были посредственными и играли бездарно. А может, просто не успели выучить слова.

Кате чудилось, что Седа излучает ненависть, Артур — равнодушие, а сама она улыбается так неискренне, что не смогла бы обмануть даже слепого. И только свекровь держалась, как подобает — изображала главу маленькой семьи, из-за ужасного стечения обстоятельств вынужденную терпеть лишения. Но терпеть героически, не ноя и не жалуясь на жизнь. Она любезно спрашивала Катю, не подложить ли ей макарон, к которым они с дочкой сделали прекрасный соус, заботилась о том, чтобы Артуру не дуло из форточки, посмеивалась над рассказами Седы. Именно посмеивалась, а не смеялась, и потому не переигрывала.

«Господи, скорее бы это закончилось. Я не хочу больше с ними сидеть».

Как ни уговаривала себя Катя, что должна радоваться, ничего не получалось. Ей не о чем было говорить с людьми, которые назывались ее семьей. «Но о чем же я говорила с ними раньше? — с ужасом спрашивала она себя. — Почему же я не могу сделать этого сейчас и только глупо растягиваю в улыбке рот, слушая Седу?»

«Потому что ты никогда не разговаривала с ними раньше, — ответил ей один из голосов — похоже, Циничный, но он был непривычно грустным. — Разве ты не замечала? Ты рассказывала им что-то, как и они тебе. Вы обменивались информацией — как прошел день, куда ты съездила, что сказала тебе подружка, когда увидела твое новое платье… Как только исчезла информация, вам стало не о чем говорить».

«Но я могу рассказать им про «Эврику»! — горячо возразила голосу Катя. Но тут же поняла, что лукавит. О ком она стала бы рассказывать? О Капитошине? О Наталье Гольц, благодаря которой ее приняли на работу? «Они даже не знают, как именно я устроилась. Я им не говорила об этом».

— О чем задумалась, котенок? — Артур погладил ее по руке.

«Мне не нравится, когда меня называют котенком. Мне это кажется пошлым и глупым. Почему я не говорила ему об этом раньше?»

— Да так… ни о чем. Спасибо, все было очень вкусно.

После ужина Катя мыла посуду, с трудом отделавшись от навязчивой помощи свекрови. Она не любила мыть посуду, но ей хотелось остаться одной. Артур предложил посидеть с ней на кухне, развлекая ее разговорами, но Кате показалось, что он не очень огорчился, когда она отказалась.

— Жду тебя в постели, — прошептал он ей на ухо и нежно прикусил мочку уха.

Она еле сдержалась, чтобы не дернуться. Господи, ну почему он стал так раздражать ее?! Это неправильно, с этим нужно что-то делать!

Она поставила на полотенце последнюю тарелку и глубоко вздохнула. «Завтра нужно позвонить маме. Опять врать…» Неприятное ощущение царапнуло ее, но Катя не поняла, что именно. Катя методично вытерла посуду с тайной надеждой, что пока она копается на кухне, Артур уснет. Открыла шкафчик, в который собиралась спрятать вилки, и снова замерла.

Что-то было не в порядке. Даже не то чтобы не в порядке — просто не так, как должно быть.

— Может, все дело в ужине? — пробормотала Катя, оглядываясь. — Может, после него мне все кажется странным?

Собрала звякающую охапку вилок, сунула в шкафчик. Противное ощущение не исчезло. Катя даже проверила, не подглядывают ли за ней — подошла к окну, придирчиво осмотрела окна в доме напротив.

— Вот так и начинается паранойя, — пробормотала она, не увидев ничего подозрительного.

«Черт возьми, что мне здесь так не нравится?»

Она обошла кухню по периметру.

— Крыса прошуршала?

Нет. Крыса была бы неприятностью, но вполне объяснимой неприятностью. Катя чувствовала, что дело в другом.

— Седа подстроила какую-нибудь гадость? С нее станется…

Снова обошла кухню, задержавшись возле шкафчика.

И вдруг поняла, что именно насторожило ее.

— Сигаретами пахнет!

Катя потянула носом, но у нее не было никаких сомнений, что она нашла причину беспокойства. Пахло сигаретами, которыми не могло пахнуть, потому что их не должно быть в квартире. Катя мысленно подсчитала, когда в последний раз покупала сигареты по просьбе свекрови. Получалось, что больше двух месяцев назад.

«Нет, не может быть. Или от шкафа пахнет старым запахом, который я раньше не чувствовала, или у Дианы Арутюновны остался запас сигарет. Она курит немного».

— Запас сигарет, — повторила Катя, потому что это было подходящее объяснение, после которого можно было успокоиться. — Ну конечно!

Но все-таки похлопала рукой за коробками с чаем — просто так, на всякий случай. И вытащила из дальнего угла открытую пачку «Мальборо» — свекровь не терпела женских сигарет.

Торопливо открыв ее, Катя убедилась, что не хватает всего одной сигареты, и опустилась на табуретку, сжав пачку в руке.

— Я не покупала сигареты, — недоуменно сказала она вслух. — И что это значит?

«Это значит, что кто-то другой их купил, — издевательски мягко проговорил Циничный голос. — Логично, правда? Или ты думаешь, что они сами оказались в шкафу? Остались от уехавших родственников?»

Версия с уехавшими родственниками была очень неплоха. Но Катя хорошо помнила, как сразу после переезда отмывала кухню. Из шкафа она собственными руками выкинула старые упаковки манки и риса и протерла полки. Никаких сигарет, разумеется, в нем не было.

— Кто-то другой их купил… Но они не выходят из дома!

Тихий смех Циничного был ей ответом.

Катя спрятала сигареты обратно за пачки с чаем и вздрогнула, когда услышала шаги по коридору.

— Котенок? — Артур заглянул в кухню и скорчил умильное лицо. — Ты скоро, малыш?

— Сейчас посуду домою и приду.

Муж кинул недоуменный взгляд на пустую раковину, пожал плечами и ушел. Катя плотно прикрыла за ним дверь и опустилась на табуретку.

Мысль о том, что домочадцы вовсе не сидят в квартире, как заключенные, а все-таки выходят наружу, поразила ее. Как же так… Ей столько твердили о том, что главное — конспирация, что бандиты могут выследить их, что никому из Ашотянов нельзя показываться на улице, и что же получается? Что все это ерунда?

«Постой, почему же ерунда? — возразила Кате ее совестливая сторона. — Вовсе нет. Просто Диана Арутюновна не выдержала и сорвалась. Ей очень хотелось курить. Ты не курильщик, не знаешь, как это затягивает».

— Но тогда попросила бы меня! — возмутилась Катя.

«Свекровь знала, что ты не любишь, когда она курит на кухне. А может, ей просто невыносимо захотелось курить. Собралась, вышла, добежала до магазина. Они и тебе-то ничего не сказали, потому что понимали, как ты к этому отнесешься. Их можно понять. Представь себе, что это ты сидела бы дома взаперти целых полгода».

— Три месяца, — возразила себе Катя. — Все равно не нужно было врать.

Она вышла из кухни с неприятным чувством. И смогла определить его словами только спустя несколько минут, разглядывая в ванной в зеркале свое усталое лицо, как-то резко повзрослевшее за последний месяц. «Интересно, в чем еще они меня обманывают»?

Катина неожиданная находка подтвердила ее смутные подозрения о том, что и свекровь, и Седа, и Артур постоянно врут ей. Голос совести пытался вякнуть, что она хочет сделать их виноватыми перед ней, но Катя резко велела ему заткнуться.

Она оглядела ванную комнату, пытаясь найти мелкие изменения. Интуиция подсказывала: она вот-вот заметит что-то такое, что ей необходимо знать.

— Полотенца, — бормотала Катя, рассматривая привычные вещи, — зубные щетки, туалетная бумага… Все на месте.

На секунду ей стало смешно. Что она ищет? Лишний рулон туалетной бумаги? Очередное подтверждение тому, что Седа, убираясь, никогда не моет сантехнику? Это и так известно без всяких нашептываний интуиции.

И все-таки что-то должно было быть.

— Хватит глупостями заниматься, — неуверенно сказала она себе. — В конце концов, почему я так уверена, что искать нужно именно в ванной? И потом — что искать?

Она вытерла лицо, неловким жестом повесила полотенце, и оно упало на пол. Чертыхнувшись про себя, Катя присела на корточки и увидела под ванной кусок старой половой тряпки, которую она собиралась выкинуть. Наплевав на пыль и грязь, она сунула руку под ржавую ванну и, брезгливо морщась, вытащила ошметок дерюги, свернутой в маленький рулончик. Конец дерюги размотался, и Кате на колени вывалилась деревянная фигурка русалки.

Лето 1984 года. Село Кудряшово

Вечером Олег Борисович Вотчин вышел из дома Мишки Левушина, шарахнулся от дворовой собаки и, ничего не соображая, направился в сад. На полпути он опомнился, вернулся обратно и вышел за калитку. Собака недовольно заворчала ему вслед.

— Чертовщина какая-то, — пробормотал Вотчин себе под нос. — Что тут творится?

После того как Олег Борисович подслушал рассказ парня, прибежавшего утром к его хозяйке, он осторожно выведал у Марьи Авдотьевны подробности появления у нее скульптуры и отправился проводить собственное расследование. У Натальи Котик он просидел сорок минут, прежде чем навел ее на тему, которая его интересовала. С Левушиным оказалось проще — парень, хоть и без охоты, но все же рассказал то, что требовалось Вотчину.

— Значит, смирная стала теща, — в десятый раз уточнил Олег Борисович, недоверчиво глядя на хмурого Мишку.

— Не то слово. То подаст, это принесет, слова злого не скажет… А, провались оно все пропадом!

Вотчин не понял, чем недоволен бывший владелец русалки. Но это было и не важно. Важно другое…

— Получается, ты у нас желания исполняешь? — Он недоверчиво посмотрел на деревянную фигурку, покачал головой.

Если рассказ Мишки Левушина можно было списать на его буйное воображение, то с Натальей Котик дело обстояло иначе. Олег Борисович видел красавицу — полную, пышногрудую, с осанкой боярыни. А она сама говорила, что была дурнушкой. Впрочем, Наталья, как быстро понял Вотчин, особым умом не отличалась и могла сдуру придумать о себе всякую ерунду. Но ее слова подтверждала его хозяйка. «Была корова коровой, а стала — королевишна», — сказала Марья Авдотьевна, и у Вотчина не было причины не верить ее словам.

С третьим человеком — молодым парнем лет восемнадцати из соседнего села, внуком покойной приятельницы Марьи Авдотьевны, Олег Борисович не говорил. Он сильно сомневался в том, что парень согласится хоть что-то рассказывать о русалке. Но все, что нужно, Вотчин и так знал: парень утром признался, что хотел убить человека, а вечером того убили. В том, что убийство произошло на самом деле, сомневаться не приходилось: два соседних села и все Кудряшово шумели и обсуждали, что у Черной запруды закололи ножом одного из трех братьев.

Больше всего Вотчина удивляло, что владельцы русалки без всякого сомнения верили в то, что она исполняет желание. Кроме одного человека — его хозяйки, Марьи Авдотьевны. Она вообще не понимала, о чем идет речь, словно фантазия ее была наглухо закрыта от мысли о такой возможности. «Может, дело в том, что старуха — верующая, а остальные нет? — размышлял Вотчин, сворачивая на темную узенькую улочку. — Или и впрямь причина только в русалке? Я ведь, признаться, и сам не удивился, когда услышал…»

Сзади прошуршали шаги, и Олег Борисович обернулся. На улочку свернул человек и быстро приближался к нему. Вотчину стало не по себе. В первую секунду он хотел дождаться идущего и поздороваться, но в следующую, ведомый неизвестным ему чувством, быстро пошел прочь.

Пройдя десяток шагов, он обернулся и с неприятным удивлением увидел, что прохожий догоняет его. Олега Борисовича отчего-то поразило, что в темноте он не может разглядеть лица. Он даже не мог понять, мужчина или женщина идет за ним — по обе стороны переулка стояли заборы, дома выходили на другую сторону, и свет из окон не освещал узкий, заросший травой проход. Единственный фонарь горел далеко на главной дороге.

— Добрый вечер! — громко сказал Вотчин, решив не позориться, удирая неведомо от кого по сельским закоулкам.

Ответа не последовало, и он, плюнув на приличия, решительно пошел по траве, убыстряя шаги. Оборачиваться ему не хотелось, но в какую-то секунду он не выдержал и посмотрел назад. Человека не было.

— Что за шутки… — начал было Олег Борисович и осекся. «Куда он пропал?»

Ощущение опасности не покидало его. Вдалеке высокий голос выводил под гармошку песню, и от этого Вотчин острее чувствовал, что стоит в темном переулке совершенно один. И если что-то случится, никто не придет ему на помощь.

«Что за мысли? — оборвал он себя. — Какая помощь? Спятил, уважаемый Олег Борисович? Иди домой».

Человек, нырнувший в незаметную щель между заборами, очень торопился. Ему нужно было обогнуть четыре дома, чтобы выйти там, где пересекались два переулка, один из которых вел к дому старухи Авдотьевны. Место здесь было глухое, заросшее кустами лопуха и крапивой. «Хорошо, что он этой дорогой пошел, — думал человек на бегу. — Так бы, глядишь, заорал — и с дороги его бы услышали. Или из домов. А здесь и заорать не успеет».

Вотчин углублялся в переулок все дальше от света фонаря на главной дороге, когда непонятное чувство заставило его остановиться. Хозяйка хорошо описала ему короткий путь от дома Левушина до ее собственного, и Олегу Борисовичу оставалось повернуть направо и пройти тропинкой между заборами. Но поворачивать ему не хотелось.

Он обернулся — позади никого не было. Присмотрелся к тропинке, но разглядел только, что идти предстоит мимо высоких стеблей, в сумерках показавшихся ему усами огромных насекомых. Налетевший ветерок пошевелил усы, и Вотчин поежился, хотя было тепло.

— Крапива! — вслух сказал он с притворной досадой. — Надо же… Придется возвращаться.

Олег Борисович пошел обратно, чувствуя нарастающее облегчение от того, что ему не придется идти темной тропой между высоких глухих заборов. «Тропинками пройдешь, — передразнил он хозяйку, — путь срежешь! Нет уж, уважаемая Марья Авдотьевна. Срезайте сами. А я уж как-нибудь…»

Мысли Вотчина прервал шелест за спиной, и, оглянувшись, коллекционер с ужасом увидел в одном шаге от себя человека в темном мешковатом костюме, на голову которого был нахлобучен белый марлевый мешок с прорезями для глаз.

Именно мешок и привел коллекционера в оцепенение. Он замер, на секунду потеряв всякую способность к сопротивлению, и за эту секунду преследователь сделал последний шаг, отделявший его от Олега Борисовича. В узких прорезях мешка Вотчин увидел голубые глаза, а в них то, что привело его в чувство и заставило действовать. Он вскрикнул, в отчаянном порыве бросился на преследователя и толкнул его изо всех сил. Сверкнуло длинное лезвие, и нападающий, потеряв равновесие, упал в кусты, забарахтался в них, а Вотчин помчался скачками к желтому кругу фонаря, казавшемуся очень далеким.

Он бежал, не оглядываясь, и боялся кричать, чтобы не потратить остаток сил на крик. Добежав до крайнего забора, обернулся на ходу и чуть не упал, споткнувшись о какую-то палку.

Преследователь исчез. Вотчин, тяжело дыша, обшарил взглядом улочку, но человек с белым мешком на голове испарился, словно его и не было. Олег Борисович вспомнил сверкнувшее лезвие, сел на мокрую от вечерней росы траву и взялся за сердце. На лбу у него выступил холодный пот.

Отдышавшись и чуть придя в себя, он встал и быстро пошел по улице, оглядываясь через каждые три шага и вздрагивая от гавканья собак за заборами. Навстречу ему попалась компания мальчишек лет шестнадцати, оглядевших Олега Борисовича с насмешливым враждебным любопытством. Вотчин их понимал: начинающий лысеть мужичок в мокрой от пота рубашке и перепачканных травою брюках выглядел нелепо. Он провел рукой по влажной лысине и остановился, переводя дыхание. До дома хозяйки оставался один прогон.

Вотчина вдруг накрыл страх, что его догонят и убьют даже на широкой улице, перед желтыми окнами, свет из которых мягко ложился на кусты в палисадниках. Он снова оглянулся, вышел на середину дороги — чтобы тот, в белом мешке, не выскочил из ближайших кустов. Для уверенности Олег Борисович нащупал в кармане деревянную русалку и не выпускал ее из руки до самой калитки, за которой стояла, дожидаясь его, Марья Авдотьевна.

— Долго же ты, батюшка, ходил, — укоризненно заметила она, открывая калитку. — Ужинать пора. Или тебя у Левушиных кормили?

Олег Борисович покачал головой.

— А ты что бледный-то какой? — встревожилась старушка.

— Все в порядке. — Вотчин нервно огляделся вокруг и шмыгнул в дом.

Он настоял на том, чтобы Марья Авдотьевна заперла дверь, и собственноручно проверил засов. Успокоился Олег Борисович только под болтовню хозяйки за ужином. Перед сном он вынул русалку из кармана, положил на подушку и смотрел на нее до тех пор, пока ему не стало казаться, что в темноте фигурка меняет очертания, превращаясь то в рыбу, то в бутон цветка.

— Нет уж, — пробормотал Вотчин, не отдавая себе отчета в том, что говорит, — никому тебя не отдам. Не отдам!

Пашка Буравин напевал с самого утра. Сначала на него покосился отец, затем удивилась мать, а потом и поздно поднявшаяся тетка Зина пошутила над племянником. Надо сказать, что пел Пашка фальшиво и всякую ерунду, что на ум придет, но ему самому было приятно себя слушать. «Влюбился», — посмеивалась тетка Зина.

Влюбился! Ха! Да от влюбленности ничего хорошего не бывает, чего там петь? Одни проблемы да драки. Пашка машинально потрогал нос и, убедившись, что нос у него прямой, вновь приободрился.

— Что ты все напеваешь? — не выдержала мать. — Чему радуешься-то, а? Человека вчера убили, а он песни поет!

Пашка замолчал. Не мог же он сказать матери, что поет именно из-за того, что человека убили! Точнее сказать, не из-за того, что убили, а из-за того, кого убили! А убили неизвестного Буравину парня, младшего из троих братьев, живущих в соседнем селе Красных Возничах.

«Надо ж было так ошибиться, — думал Пашка, таская для матери воду из колодца. — Не дурак ли я, а?» И критично признавал, что да, дурак он, Паша Буравин. Кто, кроме дурака, мог поверить в какую-то деревянную русалку? «Желание исполнилось! — передразнил самого себя Пашка. — Ой, я человека убил! Так перепугался, что и не догадался спросить у мальчишки, откуда убитый-то. А спросил бы — и не мучился всю ночь, не бегал к тетке Марье чуть свет, не возвращал бы ей игрушку. Эх, жалко — подарил бы ее тете Зине».

Буравин вспомнил русалку, и на мгновение его охватило непреодолимое желание увидеть фигурку, просто подержать ее в руках, провести пальцем по светлому дереву. Но в памяти тут же всплыло, как он сидел на дороге и смотрел на расплывавшуюся по ее лицу красную каплю. Как не мог заснуть до самого утра и еле дождался рассвета, чтобы пойти в Кудряшово. Как ощущал себя убийцей, несмотря на то что за несколько часов до этого искренне желал смерти своему врагу.

Он поставил ведра на крыльцо, стараясь не расплескать. «Мальчишка, поганец, не сказал мне, что братья из Вознич. Да и тот парень, у которого нож был, оттуда же. А то я сразу бы понял, что ни при чем».

Пашка зачерпнул из ведра ледяную колодезную воду и умыл лицо. Щеки и нос обожгло ледяным, и Буравин довольно ухнул. Ох, как хорошо! И бог с ней, с Оксаной! Других красивых девчонок в селе нет, что ли?

Он ухмыльнулся, стукнул в стену, давая матери знать, что принес воды, и подхватил следующие два ведра.

Только одна мысль царапала его еле слышно, нарушала вновь обретенное спокойствие. Когда он столкнулся с братьями Сковородовыми и не смог сдержать изумления, они быстро заставили Пашку признаться, в чем дело. Буравин был так растерян, что не смог сопротивляться и выложил все как на духу — и про старуху, и про русалку, и про собственное желание.

Двое Сковородовых оскорбительно посмеялись над ним, и Пашка даже опасался, что теперь станет посмешищем для всего села. И только один выслушал его историю серьезно, неприятно щуря и без того узкие глаза. Кирилл Сковородов — младший брат, по слухам, самый умный из троих. Но Пашке неприятно было вспоминать его скуластое лицо, и он постарался забыть Сковородова, русалку и все, связанное с ними.