Эмма Григорьевна и Алла Прохоровна сидели в кафе, потягивая невкусный зеленый чай. Одна не любила кофе, вторая слишком заботилась о своем здоровье.

«С чего бы начать? — Шалимова пристально взглянула на Эмму Григорьевну, поколебалась секунду. — Нужна она мне, нужна! Без нее ничего не получится».

Орлинкова широкой ладонью поправила и без того безупречную прическу — гладкие блестящие волосы лежали ровно, волосок к волоску. Короткое каре шло Эмме Григорьевне, придавало ей солидности и благородства, но Шалимова вдруг представила ее с длинными распущенными волосами, и Орлинкова тут же превратилась в простую бабу с самым обычным лицом. «Хороший парикмахер для женщины — находка, я всегда это говорила!»

Она уже подготовила вступительную фразу, как вдруг Эмма Григорьевна привстала со стула.

— Гляньте, Алла Прохоровна. Кто там стоит? Уж не Кочетова ли?

Она ткнула пальцем в окно, и насторожившаяся Шалимова, проследив за ее пальцем, увидела на противоположной стороне улицы Снежану, которую держал под локоть какой-то тип. Девушка смотрела по сторонам, и лицо у нее было напряженное. Белая челка торчала, как сено, из-под кокетливого берета, и пару раз Кочетова нервным движением провела по ней пальцами, пытаясь придать волосам приличный вид.

Мужик рядом с Кочетовой был на полторы головы ниже ее, широкоплеч, коренаст, с кривыми ногами «колесом» и неприятной физиономией.

— Ишь ты, ухарь какой, — пробормотала Орлинкова.

Алла Прохоровна мысленно согласилась с ней. Спутник Снежаны и впрямь был ухарем.

— Какой-то он… уголовный, — поморщилась она, глядя, как ухарь одергивает короткую, до пояса, кожаную куртку и снова берет Кочетову под руку хозяйским жестом.

— Приблатненый молодой человек, — хмыкнула Эмма Григорьевна. — Совсем не пара нашей красавице.

— Смотрите, смотрите, он ее ведет!

Спутник Снежаны, видимо, устал ждать и решительно повел ее за собой прочь от дороги, и вскоре странная пара свернула за угол дома.

— Удивительно неподходящий для нее тип. — Орлинкова махнула рукой, подзывая официантку. — К тому же мне казалось, что Кочетовой интересен Таможенник.

— Мало ли, кто ей интересен, — глубокомысленно возразила Шалимова в восторге от открывшейся возможности посплетничать.

Орлинкова крайне редко снисходила до обсуждения иных вопросов, кроме рабочих, и потому Алла Прохоровна даже оставила на время мысли о теме, которая заставила ее пригласить главного бухгалтера в кафе.

— Дети, дети, — добавила она, умиленно улыбаясь. — Для нас с вами, Эмма Григорьевна, они совсем еще дети.

Орлинкова покосилась на нее, но заметила только:

— Вы ведь работали в школе, Алла Прохоровна?

— Завучем, — вздохнула та. — Признаться, скучаю по тем временам. Конечно, деньги в школе смешные, но видеть внимательные детские глаза — это такое счастье! И когда они слушают тебя, затаив дыхание, ты понимаешь, как важен для них учитель. Мне не хватает их беготни, криков, их любознательных вопросов…

Шалимова спохватилась, что слишком впала в сентиментальность, и замолчала. Детей она возненавидела со второго месяца работы в школе, и к тому моменту, когда уволилась, ее ненависть стала устойчивой и постоянной. Дети были омерзительны. Они орали, бегали, выкрикивали глупости и в массе своей были совершенно тупы. Она искренне недоумевала, почему в школах отменили физические наказания. Алле Прохоровне, не имевшей своих чад и так и не сходившей замуж, было очевидно, что детей любого возраста нужно пороть, возможно, даже без причины, в профилактических целях. «С другой стороны, для любого ребенка найдется причина, по которой его следует выпороть», — думала Шалимова, с ненавистью глядя на маленьких поганцев, которых не интересовала география, а интересовали жвачки, велосипеды и прочая чушь.

Правда, Алла Прохоровна и сама была абсолютно равнодушна к собственному предмету. Что в ее глазах совершенно не извиняло школьников, которых требовалось успокаивать по пять минут, прежде чем начать урок.

К концу ее преподавательского стажа сила белой ненависти, исходящей от Аллы Прохоровны, была такова, что ученики чувствовали ее и выстраивались по струнке. На уроках географии у Шалимовой была безупречная дисциплина, чем она заслуженно гордилась. Ее боялись! «И правильно», — радовалась Алла Прохоровна, вслух не забывая упоминать о своей любви к детишкам. Она чувствовала, что не все могут разделить ее искреннюю нелюбовь к ним, а мнению общества Шалимова придавала большое значение.

— А я, признаюсь, не хочу детей, — сказала Эмма Григорьевна с солдатской прямотой. — Никаких — ни своих, ни чужих. Они меня раздражают.

Шалимова понимающе кивнула и пожалела, что ударилась в трогательные воспоминания о беготне и детских глазах. Получалось, что бухгалтер — из своих, с ней можно не притворяться.

— Раньше мы с мужем хотели ребенка, но больше так, для порядка, — продолжала Орлинкова. — Вроде как семья без детей — это и не семья вовсе. Но не получилось. А потом я подумала… И вот что поняла. Мы ведь с вами лошади, Алла Прохоровна.

— Кто? — изумилась Шалимова.

— Лошади. Только не орловские рысаки, а тяжеловозы. Тягловые такие клячи. Посмотрите на себя: вы и жнец, и швец, и на дуде игрец. Все можете, за все беретесь. Надо будет — горы свернете для Кошелева.

Алла Прохоровна промычала что-то невнятное, что было расценено Орлинковой как согласие.

— Вот и я такая же. Всю жизнь все тащу на себе. Как с юности впряглась в телегу, так и волоку ее на своем хребте.

— Вы же замужем, — осмелилась вставить Шалимова.

— Замужем. А что муж? Я хоть с мужем кляча, хоть без мужа. Еду надо приготовить — приготовила. Картина упала — дырку новую просверлила. Стол привезли — собрала. Ремонт сделать — да пожалуйста. Если мой супруг Иван Демидович заболеет, так он пластом лежит и только бульончика куриного просит. А я за всю жизнь пару раз болела — один раз ногу сломала на гололеде, второй раз спинной нерв защемила. И все. Все!

— Значит, вы счастливый здоровый человек, — глубокомысленно заметила Алла Прохоровна.

В ответ Орлинкова горько усмехнулась.

— Здоровый, говорите? Как бы не так. К нашему с вами возрасту хочешь не хочешь, а болячек наберешь! Вот и я набрала. Только что мне с тех болячек? Хоть и корчусь, а все равно работаю. Давление у меня последний месяц скачет так, что в ушах звенит.

— Вам бы тогда отлежаться…

— Кто же мне даст отлежаться с этим тендером, будь он неладен? Не одно, так другое свалится. В общем, посмотрела я на свою жизнь, Алла Прохоровна, и поняла, что не хочу никаких детей, чтоб остаток жизни вдобавок и их на себе возить. А хочу пожить для себя. Да не клячей, а принцессой.

У Шалимовой вертелась на языке острота про принцессу, но она благоразумно сдержалась. Эмма Григорьевна, несмотря на вспышку откровенности, была женщиной суровой, и забывать о том не следовало.

— Как же вы хотите… принцессой?

— Так, чтобы вокруг меня побегали, а не я бегала. Сейчас я сама и мамонта забью, и разделаю, и приготовлю, и мужа накормлю, и спать уложу. А хочется, чтобы мне этого мамонта разнесчастного приносили на блюдечке с вишенками и приговаривали: «Кушайте, Эмма Григорьевна, не стесняйтесь». А вишенки пускай были бы без косточек!

— Так не бывает, — не сдержалась Алла Прохоровна.

— Не бывает, точно. А хочется, чтоб было. Потому и детей я заводить передумала — хоть своих, хоть приемных, — ведь тогда-то точно из этой колеи не выберешься. Так и будешь пахать, пахать, пахать, пока не сдохнешь.

Две женщины вздохнули, синхронно подняли чашки и отпили остывший чай.

«Разоткровенничалась как… — размышляла Шалимова. — Как бы мне потом это боком не вышло. Так и не получилось у меня затеять разговор… Что же делать? С какого же бока к ней подойти? Ох, впустую посидели».

«Себя кормлю, мужа кормлю, родителей его кормлю, еще и ребенка на шею посадить? — думала Эмма Григорьевна. — Ну уж нет. Впрочем, зря я завелась. Все Шалимова, лошадь рабочая, виновата — как ни погляжу на нее, так сразу «тпру» хочется крикнуть».

Они поболтали еще немного и распрощались, обе недовольные проведенным временем.

Выйдя из кафе и пройдя немного по улице, Алла Прохоровна бросила взгляд на свое отражение в витрине магазина. Отражение показало ей невысокую даму в черном пальто — прямоугольную, внушительную, с широким подбородком. В общем, как раз такую, какой и должна быть приличная дама средних лет, то есть ее возраста.

«Лошадь! Тягловая кляча! Нет, надо же такое сказать! — Шалимова покачала головой, вспомнив нелепое сравнение Орлинковой. — Она, может быть, и лошадь, а я — нет! Удивительная бестактность, удивительная».

К остановке подъехала пустая маршрутка, и Алла Прохоровна, всхрапнув, бросилась догонять ее, дробно стуча тяжелыми каблуками по очищенному от снега мокрому асфальту.

Капитошин скорее догадался, что перед ним Викулова, чем узнал ее. Люди проходили мимо, некоторые оборачивались на плачущую девушку, съежившуюся у грязной стены в переходе. Андрей подбежал, чуть не поскользнувшись, и рявкнул:

— Викулова, ты с ума сошла?!

Она даже не подняла голову, и тогда он окончательно убедился, что дело плохо. Так плохо, что хуже не бывает. Викулова не могла реветь, не обращая ни на кого внимания, — это было не похоже на нее.

Капитошин всегда видел Катю очень собранной. Оживленной, веселой, но в то же время настороженной. Он хотел пробить эту настороженность, и пару раз ему даже казалось, что у него почти получилось. Но только «почти». Она снова замыкалась — как будто выглянула из дома в ответ на стук, но, убедившись, что на улице стоит всего лишь Андрей Капитошин, вежливо, но непреклонно закрыла дверь.

— Катюха, что случилось? — другим голосом, оставив все свое командирское рявканье, спросил Андрей, наклоняясь и осторожно отнимая ее руки от лица.

На Катюху она отозвалась. Подняла на него красное, зареванное лицо и, всхлипнув, сказала, даже не разобрав толком, кто перед ней:

— Ничего не случилось. Я себя чувствую свиньей!..

Капитошин еле сдержался, чтобы не выругаться. Он был готов услышать что угодно — что ее избили в милиции, что она просадила в казино свою зарплату, что у нее выкидыш… Это хоть как-то объясняло бы ее плач в метро. Но реветь из-за того, что чувствуешь себя свиньей, не укладывалось у него в голове.

— Понимаю, — насмешливо сказал он. — Трудно не быть свиньей, сидя в грязной луже. Поднимайся. Ты вся испачкалась. И перестань хрюкать, пожалуйста.

Тут, наконец, до Кати дошло, что перед ней не кто иной, как Таможенник. От его издевательского голоса и еще более издевательских слов она разозлилась. «Господи, и так все плохо — зачем же ты послал мне еще и лощеного Капитошина, у которого ботинки сверкают даже после того, как он прошел по хлюпающему месиву перехода!»

— Что ты вообще здесь делаешь? — Катя сама не заметила, как перешла на «ты». — У тебя есть машина. Ты не ездишь в метро!

— Сегодня я решил быть ближе к народу. Дай, думаю, посмотрю, как живут простые, незамысловатые люди.

— Посмотрел?

— Посмотрел.

— Вот и оставь меня в покое! Иди к своей жене!

Катя понятия не имела, что заставило ее сказать про жену. От Снежаны она знала, что никакой жены у Капитошина нет, он разведен. Но ей было так отвратительно от того, что Андрей увидел ее в таком состоянии, что она готова была сказать все, что угодно, лишь бы он оскорбился и ушел. Или просто рассмеялся и удалился. Хуже, чем сейчас, уже не могло получиться.

Вместо того чтобы хмыкнуть в своей издевательской манере, перешагнуть через Катю и летящей походкой устремиться к поезду, Андрей Капитошин сделал совсем другое. Он с легкостью сгреб девушку под мышки, поднял так резко, что она чуть не вывалилась из своего пуховика, и, прислонив к стене, встряхнул ее перепачканную сумку и перчатки. Сумку он повесил ей на плечо, перчатки сунул в карман и, обняв за плечи, как тяжелобольную, сказал:

— Поехали, отвезу тебя домой, там разберемся. Тебя муж встретит?

— Не встретит. Я от него ушла.

— Куда ушла? — после небольшой паузы, спросил Капитошин.

— К Маше.

— Она твоя подруга?

— Нет, не подруга. — Катя шмыгнула носом. — Просто знакомая. Я случайно ее встретила, и они с мужем мне помогли, когда я к ним ночью прибежала.

— Откуда ты к ним прибежала? — не выдержал он.

— Из парка. Я боялась, что те подростки меня все-таки догонят и убьют, а домой было нельзя. Понимаешь?

Злость ее исчезла сама по себе. Катя посмотрела Андрею в глаза — не с вызовом, не агрессивно, не защищаясь, а искренне, словно и в самом деле спрашивая, понятно ему или нет.

— Почему домой нельзя? — Он уже не удивлялся.

Катя открыла рот, чтобы ответить, но в сумке заиграл телефон. Звонила Маша — беспокоилась, не случилось ли чего-нибудь.

— Я уже еду, — сказала Катя в трубку.

— Скажи, что ты будешь не одна, — предупредил Андрей.

— Я буду не одна, — послушно повторила она и тут спохватилась: — Постой, ты о чем? Маша, подожди!

Но Маша уже положила трубку, успокоившись, и сообщила Сергею, что все в порядке.

Катя во все глаза смотрела на Капитошина, понемногу приходя в себя и соображая, что она успела наговорить в своем невменяемом состоянии.

— Нечего глаза таращить, — серьезно сказал тот. — Кстати, у тебя тушь потекла. Пошли.

И они пошли.

Открыв дверь на звонок, Маша ойкнула и удивленно сказала: «Здрасте». Рядом с Катей — заплаканной, покрасневшей, с распухшим носом, — стоял высокий, щегольского вида парень. На щеголе были модные очки без оправы, из-под распахнутого черного плаща выглядывала безупречная белая рубашка.

— Маша, добрый вечер, — начала Катя и хлюпнула носом.

Очкарик поздоровался, не глядя достал из кармана и сунул Кате носовой платок — такой же ослепительный, как и рубашка. «Я бы побоялась в него сморкаться», — мелькнуло в голове у Маши. Похоже, что Кате пришло в голову то же самое потому что она деликатно махнула платочком под носом, свернула его и спрятала в карман.

Наступила секундная пауза, во время которой Катя мучительно соображала, как представить Капитошина, а Маша так же мучительно соображала, как бы поделикатнее спросить, что это за тип с белоснежными платками и двухдневной щетиной а-ля герой голливудского супербоевика.

— Добрый вечер! — прогудел сзади вовремя подоспевший Бабкин, осторожно отпихивая ногой в сторону двух мельтешащих собачонок. — Катя, ты с супругом?

«Каким супругом? Супруг у нее армянин!»

Маша не удивилась бы, если бы небритый отвесил церемонный поклон и заметил что-нибудь вроде: «Ошибаетесь, сударь, я не имею чести быть супругом этой юной дамы». Она даже успела мысленно прокрутить в голове короткую сценку знакомства. Маша занималась тем, что писала сценарии для детских передач, и Сергей иногда подшучивал, что у его жены профессиональная деформация сознания: слишком развитое воображение.

Но вместо того, чтобы церемонно раскланяться, тип сунул руку Бабкину и со словами: «Через порог не здороваются» — шагнул в квартиру.

— Здорово. Я — Капитошин, Андрей. Ни разу не супруг, а вовсе даже коллега.

— Сергей. — Бабкин крепко сжал ладонь типа, но тот ухмыльнулся, продемонстрировав безупречные зубы, и ответил Сергею таким рукопожатием, что тот чуть не охнул от неожиданности.

— Армреслинг? — осведомился Бабкин, выпуская руку гостя.

— Он самый. Но это было в далеком прошлом, когда я был молод и глуп. Слушай, ну у тебя и хватка!

Капитошин помахал в воздухе ладонью и поморщился.

— Сам виноват. — Бабкин ткнул пальцем в вешалку, достал откуда-то пару тапочек. — Проходи. Катерина, а ты что стоишь столбом? Тебя Машка не пускает?

Женщины запротестовали в два голоса, и Маша, косясь на чужака, которого так беззаботно впустил в квартиру ее муж, принялась хлопотать вокруг Кати.

Когда Катерина и Андрей зашли в кухню, они обнаружили еще одного гостя. На диванчике сидел молодой парень в джинсах и свитере, по виду студент — худой, сероглазый, с отросшими светло-русыми вихрами. Он очень внимательно посмотрел на Капитошина, и у Андрея возникло ощущение, что его только что просканировали с ног до головы.

— Макар Илюшин, — представил его Сергей. — Мой друг и напарник. Катя, расскажи, пожалуйста, все сначала. Для нас это очень важно.

Катя послушно повторила историю о русалке, своем побеге из дома и обо всем остальном. Поначалу она боялась, что не сможет и слова выдавить при Капитошине, но, как ни удивительно, видя отношение к нему Бабкина, а за ним и Маши, она совершенно успокоилась. Рассказ дался ей неожиданно легко, как будто она и в самом деле хотела во всем признаться Андрею, но раньше не могла этого сделать. Он сосредоточенно слушал, не язвил, не смеялся над ней и только странно вздернул верхнюю губу, когда она вспоминала, как металась ночью по парку.

Улучив момент и вытащив супруга из кухни, Маша шепотом спросила:

— Ты этому красавцу доверяешь? С Катькой-то все понятно, она попала в его коварные сети.

— Нормальный мужик, чего ему не доверять? Кто в чьи сети попал — это еще большой вопрос.

Маша хмыкнула, но про себя согласилась с мужем. Как ни странно, бесцеремонный гость ей тоже понравился. Не потому, что он был хорош собой — красавцев Маша опасалась и старалась с ними не связываться, — а потому, что держался он просто, безо всяких выкрутасов, и явно хотел помочь Катерине.

Когда Маша вернулась в комнату, на столе лежала русалка. Илюшин вглядывался в нее с таким выражением лица, словно хотел заговорить с ней.

Фигурка была вырезана мастерски. Она была совсем небольшой, с ладонь величиной; ее прекрасное лицо, повернутое к свету, казалось живым. Пухлые губы чуть улыбались, волосы вились и будто бы падали на поверхность стола. Хвост с аккуратно вырезанными чешуйками, казалось, вот-вот поднимет волну.

— Да, — помолчав, признал Макар. — Редкая работа. Никогда не видел ничего подобного. Теперь меня не удивляет, что люди с такой охотой верили в ее необычные качества. Кто сделал русалку, Вотчин не рассказывал?

— Нет. Он только упоминал название села, в котором купил ее. Или деревни, я сейчас уже не помню. Олег Борисович был совершенно уверен, что она волшебная. Он называл ее желанницей.

— Значит, у него были основания так считать. — Макар взял русалку, положил на ладонь. — Катя, Олег Борисович не показался вам человеком со странностями?

— Я понимаю, к чему вы клоните. Нет, не показался. Даже наоборот — он произвел на меня впечатление расчетливого человека, который хорошо относится к людям, но всегда ищет свою выгоду. Потому я и поверила ему, когда Олег Борисович рассказал про русалку.

— Должен вам сказать, что, говоря простым и понятным языком, это улика. — Бабкин забрал русалку у Илюшина, повертел в руках. — И она должна быть отдана следователю. Катерина, ты говорила мужу про соседа? О коллекции, о том, что он один живет?

— Нет. Артур знал только, что я гуляю с Антуанеттой и мне за это платят.

— Любопытно, любопытно, — протянул Илюшин. — Но тогда совершенно непонятно, откуда… Стоп. Катя, повторите, пожалуйста, еще раз, что коллекционер говорил о ее волшебных качествах?

Катя послушно рассказала все, что говорил Вотчин, и добавила, что фигурка была теплой, когда она первый раз взяла ее в руки.

— Это необычная вещь, — закончила она в полном молчании. — Можете смеяться, сколько хотите, но не зря только ее унесли из квартиры Олега Борисовича. Меня никогда не взяли бы на работу в «Эврику», если бы я не загадала тогда желание. И… это невозможно описать, но она и в самом деле была как живая на ощупь, когда я дотронулась до нее. Я ничего не придумываю!

— Мы и не считаем, что это твоя выдумка, — сказала Маша, косясь на русалку и не решаясь взять ее в руки. — А потом, когда ты брала ее, она тоже казалась теплой?

Катя отрицательно покачала головой:

— Нет. Потом — нет. Но тогда… она как будто знакомилась со мной. Это глупо звучит, я понимаю — живая деревянная русалка.

Капитошин хмыкнул, но ничего не сказал. Бабкин переглянулся с Макаром, что-то прикинул и спросил:

— Катя, куда выходят окна в квартире Вотчина?

— На ваш дом. Только он живет выше, на восьмом этаже. То есть жил.

— А теперь вспомни, во сколько ты была в его квартире, когда он показывал тебе свои сокровища?

— Около половины девятого утра. Я привела Антуанетту, потом выпила кофе, и Олег Борисович рассказывал мне о картинах. А затем я увидела ее. — Катя кивнула на русалку, улыбающуюся на столе.

— При всем моем скептицизме, — начал Капитошин, — проверить историю очень просто. Достаточно одному из нас загадать желание. Например, мне. И ждать результата.

Он ухмыльнулся, но Маше показалось, что Андрей не совсем уверен в своем предложении.

— При всей моей доверчивости, — проворчал Бабкин, — проверить историю еще проще, чем вам кажется. Достаточно сделать вот так.

Он вышел из кухни и вернулся, держа в руках Костину настольную лампу.

— Уверен, что полки в его квартире были расположены здесь. — Он ткнул в стену, где были раковина и плита.

— Да. Откуда вы знаете?

— Потому что других вариантов нет.

Бабкин без всякого почтения сгреб своей лапой русалку и положил ее на стол возле раковины. Подключил лампу и установил ее на подоконник так, чтобы свет падал на фигурку.

— Засекайте время. Я даю минут пятнадцать. От силы полчаса.

Через тридцать минут Катя осторожно взяла русалку и перевела на Сергея взгляд, в котором смешались удивление и разочарование.

— Теплая…

— Естественно, теплая, — пожал плечами Сергей, наблюдая, как Андрей и Маша тянут руки к фигурке. — Я не удивлюсь, если полки в комнате коллекционера были черного цвета или темные. Они притягивают свет.

— Как ты догадался? — восхищенно спросила Маша, поглаживая теплое и впрямь словно живое дерево.

— Потому что я, знаешь ли, с трудом верю в оживающие деревянные скульптуры, которые между делом исполняют желания, — самым язвительным тоном, на который только был способен, заметил Сергей.

Катя густо покраснела.

— Я и в самом деле… Нет, но как же так? Ведь меня действительно взяли на работу!

— Потому и взяли, что вы верили в русалку, — непонятно сказал Илюшин.

Бабкин согласно кивнул.

— Не понимаю… Почему? — спросила Катя.

— Как вы думаете, кто выиграет сражение: воины, которые уверены, что на их стороне духи предков, или те, кто рассчитывает только на себя?

— Первые, — подумав, сказала Катя. — При чем здесь это?

— Ваша русалка — те же духи предков. У вас была уверенность, что все получится, что бы вы ни делали. Естественно, эта уверенность передалась другим людям.

— Не забудь накинуть процент на самое банальное совпадение, — вставил Сергей. — В конце концов, получить желаемую работу — вовсе не такое уж невероятное событие. Если бы ты загадала найти чемодан с миллионом рублей и нашла, то я бы удивился куда больше.

— Хотя и в этом не было бы ничего необъяснимого, — признала Маша с неохотой.

— Совершенно верно. Но ведь все мы с удовольствием подвели бы под этот чемодан, брошенный грабителями инкассаторской машины, какую-нибудь особенно причудливую теорию? Например, что-нибудь о маленьких гномиках, которые таким современным способом решили нас озолотить. Или о золотой рыбке, которая плавает в банке у Кости и бьет хвостом, когда ее берешь в руки. Как будто хочет нам что-то сказать!

— Хватит издеваться, — жалобно попросила Маша.

Катя только вздохнула.

— Мне так хотелось… так хотелось… — Она запнулась, подыскивая слово.

— Верить. — Бабкин выключил лампу, сел на свой коврик под окном. — Я понимаю. Удивительно, как люди хотят верить в чудо. Дай им только маленькую, крошечную соломинку, и они из нее обязательно вытащат большое толстое чудо. Машка, что ты так смотришь на меня? Как будто ты не огорчилась, когда я погрел вашу деревяшку лампой!

— Огорчилась, — призналась она. — Так все здорово складывалось! Каждый человек загадывал желание, и оно исполнялось…

— Оно исполнялось потому, что загадавший был уверен, что оно исполнится, — проговорил Андрей Капитошин. — Сергей прав. Каждому хочется верить в сказку. Даже мне хотелось.

Катя взглянула на него. Она никогда не думала, что ироничному щеголеватому Таможеннику хочется верить в какую-то там сказку. Она даже была не уверена, что он читал их в детстве. Но сейчас ей показалось, что он читал много самых разных сказок, и в детстве ему больше всего нравились те, где были драконы, дальние путешествия и золотое руно, за которым нужно было плыть далеко-далеко…

— Тебе в детстве больше всего нравились легенды и мифы древней Греции? — неожиданно спросила она.

— Нет, — удивленно ответил тот. — Мне в детстве нравилась «Рони, дочь разбойника».

— А мне «Вини-Пух и все-все-все», — сказала Маша.

— А мне в детстве нравилось, когда мне родители разрешали сидеть допоздна, — сказал Бабкин. — Но когда вырос, подумал, что надо было тогда выспаться на всю жизнь вперед. Потому что сейчас спать очень хочется.

Маша толкнула бестактного мужа локтем, а Андрей засмеялся.

— Намек понят. — Он выбрался из-за стола. — Катерина, собирайся.

Маша остановилась на середине комнаты с чашкой в руке:

— Ты уезжаешь?

Катя молча смотрела на Капитошина, тот смотрел на нее.

— Мы договорились, что Катя переночует у меня, — спокойно сказал он, не отводя от нее взгляда.

— Да, — кивнула девушка. — Договорились. Маша, Сергей, Макар, спасибо вам огромное!

Она начала искренне и сумбурно их благодарить, но все трое почти хором прервали поток благодарностей.

— Можно уже на «ты» ко мне обращаться.

— Это мы должны тебя за Антуанетту благодарить! Замечательная собаченция.

Уже в коридоре Бабкин напомнил:

— Катерина, тебе нужно позвонить следователю и отдать ему русалку. И все рассказать, по возможности — честно.

Катя, которой Андрей в эту секунду помогал надеть пуховик, остановилась, ткнув рукой в капюшон вместо рукава.

— Я не хочу ему ничего рассказывать, — тихо произнесла она. — Сергей, я не могу.

Бабкин покачал головой.

— Коллекционер убит. Ты нашла единственную пропавшую из квартиры вещь под ванной в собственной квартире. Твой Артур явно причастен к этому. Выводы делай сама.

— Он мой муж. Он помог мне, когда я лежала в больнице и боялась остаться калекой. Я… я не могу его выдать.

Сергей с Машей молчали, и она жалобно посмотрела на них:

— Вы меня осуждаете? Вы сами пойдете и расскажете все в милиции?

— Никуда мы не пойдем и ничего не расскажем, — возразила Маша.

— Катерина, ты взрослая барышня. Решай сама. Ни я, ни Машка лезть в это дело не будем. Но ты, похоже, покрываешь потенциального убийцу или его сообщника.

Катя кивнула.

— В понедельник, — сказала она то ли им, то ли себе самой. — Я позвоню следователю в понедельник.

Артур нервничал весь день, а к вечеру его нервозность передалась и матери. Катя не звонила, не объявлялась, а ведь должна была уже вернуться с работы! Неужели и в самом деле права Седа, говоря о любовнике? Завтра суббота, девчонке нужно где-то спать, мыться, переодеваться, в конце концов!

«Я выспрашивала ее обо всех подругах — уверена, что никого у нее нет. Откуда им взяться, если она работает с утра до позднего вечера, никуда, кроме магазинов, не ходит? Или врала?»

— А вдруг она к матери вернулась? — спросила Седа, заходя в комнату.

Диана Арутюновна покачала головой: «К матери? Бросив Артура? Нет».

Седа пожала плечами и плюхнулась на диван. Она видела, что и мать, и брат сходят с ума из-за того, что Катьки нет, и злость, которую она испытывала к девушке, только усиливалась.

Она искренне не терпела Катю. Жена брата была слишком успешная, слишком красивая, слишком радостная и довольная жизнью. Когда Катя травмировала позвоночник и Артур приезжал к ней в больницу, а вечерами рассказывал, какая его Катюша беспомощная, Седе хотелось огреть его чем-нибудь, чтобы он сменил тему. А она сама не беспомощная? Если бы она упала, Артур ни за что не стал бы сидеть возле ее кровати и приговаривать: «Потерпи, сестренка, потерпи!»

А потом еще и мать заняла сторону этой девицы… Хотя прежде считала, что Артуру нельзя на ней жениться, что нужно найти девушку из своих. Все равно, конечно, Артур настоял на женитьбе — он всю жизнь из матери веревки вил. Вот пускай и расхлебывает теперь.

Седа зло прищурила красивые черные глаза: «Я им говорила, что Катьке нельзя верить!»

Диана Арутюновна побарабанила тонкими пальцами по подоконнику, отметив, что подростков, обычно стоявших у соседнего подъезда, сегодня не видно. «Может, похолодало».

— Артур! — позвала она. — Иди сюда.

Мрачный сын вошел в комнату.

— Позвони ей, — подумав, сказала мать.

— И что сказать?

— Скажи, что ждешь ее. Что очень любишь. Ай, Артур, ты что — слов не найдешь? Красивых слов у тебя больше, чем у нас с Седой вместе! Звони, звони, тебе говорят, — она сунула ему в руки телефонную трубку.

Катя зашла в квартиру Капитошина, с интересом огляделась. Она ожидала увидеть оригинальный дизайн, современный продуманный интерьер, до блеска вычищенные комнаты, но ошиблась. Это была обычная квартира, в меру заваленная всяким барахлом, в меру неприбранная.

— Проходи, — сказал Андрей, кладя на табуретку пакет с вещами, которые они купили Кате по дороге сюда. — Не обращай внимания на бардак.

Катя разулась, стыдливо спрятала сапоги под табуретку, чтобы не бросались в глаза. Капитошин в комнате рассовывал по разным полкам диски, которыми было завалено все — от широкого дивана до стола с компьютером.

— А где у тебя телевизор? — спросила Катя, лишь бы что-нибудь спросить.

— Телевизора у меня нет. Так, я в душ, а вторая комната в твоем распоряжении.

Во второй комнате обнаружился одинокий диванчик, стоявший почему-то не у стены, а посредине помещения. Катя уселась и уставилась в темное окно, на котором не было шторы. Она не любила окна без штор, но в этой комнате чувствовала себя спокойно, глядя на летящие снаружи снежинки.

«А ведь он тебя в постель потащит», — заметил Циничный голос, которому было начхать на снежинки.

«Потащит!» — радостно согласился Щенячий.

«Будем строить неприступную замужнюю женщину?»

«Ага!» — с не меньшим энтузиазмом отозвался Щенячий.

«Господи, о чем я думаю? С моей семьей происходит непонятно что, я убежала из дома сутки назад, ночью меня чуть не изнасиловали, я сижу в квартире у своего коллеги, в кармане пуховика у меня улика, по которой можно найти убийцу Вотчина… А в голове у меня голый Таможенник!»

Катя изо всех сил постаралась ужаснуться самой себе, но ужаснуться полноценно не получилось. В ванной шумела вода, и она представила, что Капитошин выйдет оттуда в одних трусах, подойдет к ней и грубо повалит на диван без всяких прелюдий, будто в каком-нибудь плохом женском романчике.

«Представляю, как ты расстроишься, если этого не случится», — съязвил Циничный.

Вода затихла, и вскоре в дверях раздался голос:

— Ванная свободна. Если хочешь, у меня на кухне есть пачка пельменей. Что сначала — ужинать или в душ?

Катя обернулась и с чувством, близким к разочарованию, обнаружила, что Андрей стоит вовсе не в трусах или нагишом. На нем были обычные спортивные штаны и футболка, мокрые русые волосы торчали ежиком. Очки он снял и теперь смотрел на Катю, прищурившись.

— Сначала ужинать, — решила она. — Давай я хотя бы пельмени сварю.

Пока она хозяйничала на кухне, а Андрей занимался уборкой комнат на скорую руку, до Кати стало доходить, что соблазнять ее никто не будет. И грубо валить на диванчик в лучших традициях бездарных женских романчиков тоже. От этой мысли она неожиданно расстроилась, хотя пять минут назад собиралась дать отпор нахалу Капитошину со взыванием к его совести и указанием на собственное замужнее положение.

«Разумеется, — заметил непоследовательный Циничный. — Ты для него коллега, с которой нельзя спать. К тому же не факт, что ему этого вообще хочется. Он тебя приютил на пару ночей, но с чего ты взяла, что он собирается соблазнять тебя? Критичнее надо к себе относиться, девушка, критичнее».

«Не собирается? Вот подлец!» — вякнул Щенячий, но Катя приказала ему заткнуться и со злости бросила в пельмени не три горошка перца, как собиралась, а четыре.

— Ты со мной будешь спать или в маленькой комнате? — спросил сзади Андрей, подходя и кладя руки ей на плечи.

Катя вздрогнула и уронила в бульон весь пакетик с перцем. Пока она перерывала шкаф в поисках ложки, Капитошин неторопливо выловил половником размокший пакетик и выбросил в раковину. Катя выключила плиту и повернулась к нему.

— С тобой — в смысле с тобой на диване? — уточнила она на всякий случай.

— Не на полу же.

— А тебя не смущает, что…

Она запнулась на секунду, и тогда он вынул из ее рук ненужную ложку, отложил в сторону и поцеловал — сначала нежно, пробуя на вкус ее губы, затем требовательно, с нарастающей силой. Когда у Кати перехватило дыхание, он отпустил ее, провел губами по ее щеке.

— Меня ничего не смущает, — сказал он. — Кроме того, что волосы у тебя пахнут пельменями. Это, конечно, очень неожиданно и в чем-то даже романтично…

— Пельменями? — ужаснулась Катя. — Господи, какой ужас!

Она метнулась по направлению к ванной, но Капитошин поймал ее за руку, притянул к себе:

— Я пошутил. К тому же мне нравится, как пахнут пельмени.

Катя рассмеялась, и с этой секунды все стало легко.

Они поужинали, смеясь и подшучивая друг над другом, устроили потасовку за право мыть тарелки, которая быстро перестала быть потасовкой, и десять минут спустя обнаружили себя на большом диване, с кучей лишних предметов одежды, которые так мешали обоим.

Изнемогая от желания и каким-то дальним уголком сознания удивляясь собственному телу, которое так чувственно отзывалось на каждое прикосновение опытных мужских рук, Катя сбросила блузку и принялась торопливо стягивать с Андрея футболку. И в эту секунду зазвонил телефон.

Наступила пауза. Оба замерли. Телефон продолжал звонить.

— Это твой.

Она и сама знала, что ее.

— Выключи его.

Катя покачала головой и встала. Она поняла, кто звонит, и не могла не взять трубку.

— Катя? — торопливо спросил муж, когда она нажала на кнопку.

— Да, Артур.

— Милая моя, где ты? С тобой все в порядке? Котенок, я с ума схожу, не знаю, что делать без тебя! Девочка моя, мы чуть с ума не сошли! Ты так убежала… Маленькая, где ты? Скажи, где ты?

Капитошин лежал, слушал, как в соседней комнате за закрытой дверью Катя разговаривает со своим мужем, и очень хотел, чтобы этот неизвестный ему парень был убийцей неизвестного ему коллекционера. И совсем хорошо было бы, если бы он оставил отпечатки пальцев и на деревянной фигурке, и на орудии убийства. Тогда все станет просто: Катерина отнесет фигурку следователю, тот быстро прижмет ее непонятного супруга к стенке, и тот во всем признается. Ей, конечно, будет не очень приятно иметь бывшего мужа — убийцу, но…

«Кретин, — сказал себе Капитошин, натягивая футболку. — Не слышал, что ли, как она говорит о нем? С благодарностью! Бла-го-дар-нос-тью! Так что можешь закатать губу обратно. Секс отменяется. И все остальное тоже».

Он собрал и переложил те шмотки, которые успел снять с нее, на стул и уселся среди одеял. Когда Катя вошла в комнату, лицо у Андрея было непривычно злое, и в первую секунду она растерялась.

— Мадам, я закажу такси, — сказал Андрей, снова превращаясь в ироничного галантного прохвоста, слегка огорченного тем, что сорвались запланированные постельные утехи.

— Зачем?

— Как — зачем? Оно доставит вас к страдающему супругу.

Она нахмурилась как-то по-детски, словно собиралась обидеться, но в последний момент передумала, подошла к нему и присела на корточки.

— Если ты по какой-то причине передумал меня оставить у себя, — медленно сказала Катя, тщательно подбирая слова, — то я пойму и не обижусь. Но если ты вообразил, что я собралась вернуться к Артуру, то ошибаешься.

Капитошин вопросительно посмотрел на нее, и Катя пояснила:

— Я сказала, что не вернусь. Но принесу им деньги, когда получу зарплату, на этот счет он и его мать могут не беспокоиться.

— И?

— И его вполне устроил такой вариант, — закончила Катя, немного погрешив против истины.

На самом деле Артур вышел из себя и стал орать отвратительные оскорбления, но она повесила трубку.

Андрей сидел с непроницаемым лицом, и она заволновалась:

— Я что-то не то сказала?

Закончив возносить хвалу неизвестному богу, пославшему в этот мир мужей-подлецов, к которым даже очень правильные жены отказываются возвращаться, Капитошин покачал головой.

— Я боялся, что ты уедешь, — честно сказал он, хотя обещал себе не говорить ничего подобного. — Не стой босиком на полу, иди под одеяло.