Никакого плана у Илюшина не было. Когда он вышел из электрички на занесенную снегом платформу в небольшом городке Темниково, единственное, что он знал, — что ему нужно в село Кудряшово. Самым простым и разумным он считал проверить рассказ Вотчина о приобретении русалки, но Илюшин справедливо опасался, что за давностью лет никто не вспомнит приезжавшего в село москвича, купившего по случаю какую-то деревянную игрушку. Русалка лежала в его кармане, застегнутом на «молнию».

— Либо Вотчин говорил неправду, либо вдова Зильберканта, — пробормотал Макар. — Нужно выяснить, кто именно из них. Зильберкант далеко, поэтому начнем отсюда.

Он огляделся, ощущая себя человеком, попавшим в другую страну. В Москве пешеходы месили слякоть, а с неба падало что-то мелкое, противное, не похожее ни на снег, ни на дождь. Здесь лежал белый снег, и от мороза в окнах деревянных домов цвели узоры.

Поторговавшись для вида с местным оборотистым таксистом, Макар погрузился в помятую «шестерку», и машина поехала, взметая за собой свежевыпавший снег. По дороге он выдал словоохотливому и любопытному водителю обычную легенду: студент из Москвы, должен написать работу об истории нескольких сел этого района. Потому и едет в Кудряшово. Будет с людьми разговоры разговаривать. Таксист удивлялся, сочувствовал парнишке, что вовсе не помешало ему запросить с «бедного паренька» сумму в полтора раза большую, чем та, о которой они договаривались.

— Нет, дядя, так не пойдет, — отказался Макар, у которого по легенде лишних денег не имелось. — Сколько запросил, столько и получишь.

— Да я тебя коротким путем… — начал было таксист, но махнул рукой и пробурчал себе под нос что-то о жирующих москвичах.

— Сам ты москвич, — оскорбился Илюшин, в планы которого не входило портить отношения с кем бы то ни было из местных. — Я ж в Москву учиться приехал. А так-то я с Вологды.

То, что привезенный им парень «с Вологды», несколько примирило мужика с неудачей. Он показал Макару две основные улицы, развернулся и уехал. Илюшин забросил сумку на плечо и неторопливо пошел по скрипящему снегу, осматриваясь на ходу.

Кудряшово не постигла участь многих российских сел, и оно по-прежнему оставалось именно селом, а не вымирающей маленькой деревушкой. От широкой улицы отходили небольшие проулки, одни — в сугробах, в других были протоптаны тропинки. Большинство домов стояло с заколоченными окнами, но Илюшин понимал, что летом сюда приедут и дома оживут. Вдалеке поднималась колокольня небольшой церквушки, и солнце играло на куполах.

На улице было тихо, солнечно и морозно. Пахло дымом, поднимавшимся из труб. Илюшин вдохнул густой чистый воздух и чуть не закашлялся — горло обожгло холодом. Оглядываясь по сторонам, он думал, что, возможно, Кирилл Сковородов не пропал, а вернулся в родное село, стоявшее в нескольких километрах от Кудряшова, и сейчас идет по улице, так же дыша морозным воздухом.

«Я ничего о нем не знаю — где он был, чем занимался, отчего умерли его братья… Пока Сергей собирает данные об их жизни, пройдет слишком много времени, а я не хочу ждать». Обострившаяся интуиция подсказывала ему, что он был прав, поехав в это глухое село, но чем могла обернуться его правота, Илюшин не хотел гадать.

Часть домов вдоль основной дороги были бревенчатыми, но попадались и каменные, и, пройдя еще с десяток шагов, Макар оказался напротив большого двухэтажного дома с мансардой. В окнах висели ярко-красные занавески с белой тесьмой, из-под ворот высовывал острую черную морду здоровенный пес.

— Фью, фью, — посвистел ему Илюшин.

В ответ пес открыл пасть и лениво гавкнул. С верхушки ближайшего дерева слетела ворона, тяжело маша крыльями, так же лениво каркнула и полетела в сторону леса.

— Хорошая у вас жизнь, братцы, — сказал им Макар. — Неторопливая.

Пес широко зевнул и вытащил башку из-под ворот.

Илюшин потоптался на дороге, сам не зная, почему не идет дальше. Дом ему нравился, но он знал, что в таких домах не принимают постояльцев. Ему нужно было искать маленький покосившийся домишко с одинокой старушкой, которая обрадуется и лишним деньгам, и возможности вволю поболтать с новым человеком. К тому же старушка могла помнить те времена, когда сюда приезжал Олег Борисович Вотчин.

«Неплохо бы еще знать, когда он приезжал. Все-таки многовато неизвестных».

Илюшин собрался идти дальше, но тут ворота тяжело раздвинулись, и на улицу вышла высокая русоволосая женщина, кутаясь в мохнатый серый платок.

— День добрый! Ищите кого? — громко спросила она. Пес стоял за ней, настороженно наклонив большеухую голову. — Я смотрю, перед домом стоите…

— Залюбовался, — с самой широкой улыбкой, на какую был способен, ответил Макар, подходя к женщине. — Очень уж дом у вас красивый.

— Муж строил! Правда, на совесть выстроил, — с гордостью сказала женщина. — Так ищите-то кого? Знакомых?

— Я вообще-то ищу, у кого остановиться можно… ненадолго…

— Так у свекрови моей можете остановиться, — не задумываясь, сказала женщина. — Она свекра похоронила в прошлом годе, одна живет, к нам не перебирается. Отсюда недалеко, на соседней улице. Только сейчас ее нет, муж повез мать в город, ко врачу. Часа через два вернутся.

Она замялась, окинула Илюшина неуверенным взглядом. Макар понимал, что сейчас его оценивают и от результатов оценки зависит, придется ли ему гулять по селу еще два часа или он проведет их в теплом доме с красными занавесками на окнах.

«Молодой парнишка, ровесник Кольке моему… Вроде ничего, славный. Курточка-то какая тоненькая на нем, господи!» Вид илюшинской курточки решил дело окончательно.

— Нечего вам морозиться, — сказала хозяйка. — У нас пока посидите. В вашей одежке только и бродить!

Макар радостно поблагодарил ее и мысленно сказал спасибо тонкой финской альпинистской куртке. Куртка выглядела худой и скромной, при этом защищала его от любых морозов. Но ноги в утепленных ботинках уже начало покалывать, поэтому приглашение пришлось как нельзя кстати.

Дом, в который пригласили Илюшина, оказался уютным и не очень большим — куда меньше, чем казался снаружи. Ковры на стенах, стол с белой скатертью у окна, иконы над полкой с швейной машинкой…

— Я шью, — объяснила хозяйка, заметив изучающий взгляд гостя. — Шестеро мальчишек у меня — на всех покупать одежду замучаешься. Да и своя-то качественнее. Старший мой, правда, в городе живет, теперь там штаны-куртки покупает. А то бы и его обшивала.

«Шестеро детей!» Макар пристально взглянул на хозяйку дома. На первый взгляд он дал ей лет сорок с небольшим, но теперь подумал, что ошибся, и она старше. Крепкая, румяная, с веселым лицом, она была бы красавицей, если бы не шрам на левой щеке: он начинался от виска и обрывался ровно в ямочке, появлявшейся от улыбки.

— Наталья меня зовут, — сказала хозяйка. — Наталья Алексеевна.

— А я Макар.

— Хорошее у тебя имя. Ну, снимай курточку свою, Макар, садись за стол.

Из-под стола навстречу Макару выдвинулась рыжая кошка, выгнула спину и встопорщила короткую шерсть. Вторая, черно-белая, неслышно спрыгнула откуда-то сверху и, торчком подняв пушистый, как у енота, хвост, ревниво мяукнула. Илюшин рассмеялся, погладил кошек. Ему нравились и приветливая красивая хозяйка, и дружелюбные кошки, и светлая теплая комната с рукодельными занавесками. «Интересно, где ее дети?»

— Мальчишки-то мои кто в школе, кто в институте, — отвечая на невысказанный им вопрос, объяснила Наталья, доставая чашки из старого буфета. — Старшие только на лето и приезжают. А младших отец из школы заберет после обеда. Каникулы у них скоро, такой бедлам начнется! — Она покачала головой. — Хоть сейчас отдохну, с тобой поговорю.

Наталья присела, провела ладонью по голове, приглаживая русые волосы, только начавшие седеть на висках.

— Рассказывай, что тебе в Кудряшове зимой понадобилось. У нас летом хорошо, а сейчас-то и нет никого, и пойти некуда. Или ты не отдыхать приехал?

Илюшин открыл рот, чтобы повторить свой рассказ о бедном студенте, и вдруг неожиданно для себя интуитивно почувствовал, что врать не надо. Более того, он почему-то проникся уверенностью, что стоит ему рассказать придуманную историю, и его тут же выставят из дома. Макар не анализировал то, что подсказывало ему чутье, не искал объяснений — у него было очень мало времени, и он быстро принял решение.

— Сейчас, — сказал он, расстегивая сумку. — Вот. Я приехал, чтобы узнать кое-что об этой штуковине.

Он положил на стол деревянную фигурку русалки. И увидел, как заинтересованность в глазах хозяйки сменяется изумлением. Наталья наклонилась к русалке, недоверчиво хмуря брови, ахнула и схватила фигурку.

— Господи, быть такого не может!

— Вы что, видели ее раньше? — не поверил Илюшин.

— Видела? Скажешь тоже, видела! Да с этой красавицы, может, все счастье мое и началось! Уж не знаю теперь, она ли тому причиной или нет, но только запомнила я ее крепко, на всю жизнь. Что так смотришь на меня? Не веришь?

Илюшин ей верил. Он никак не мог поверить собственной удаче, благодаря которой первый же встреченный им человек оказался тем, кто был ему нужен.

— Думал, придется вас не один день разыскивать, — честно признался Макар, — да и не знал, кого искать. Расскажете мне про русалку, Наталья Алексеевна? А я вам открою, зачем мне это понадобилось.

После того как Наталья отдала русалку соседке, она забыла про фигурку. Нежданное счастье, свалившееся на нее, было слишком огромно, чтобы она могла думать о чем-то другом. Все девять месяцев, что Наталья носила ребенка, она прекрасно выглядела, но — странное дело — теперь собственная внешность стала для нее совсем неважна. Все ее мысли были только о мальчике, который у нее родится.

После рождения малыша она не только не подурнела, но стала еще привлекательнее. Ребенок казался ей ангелом — маленький, невинный, дивно пахнущий молочком, с нежнейшим пушком на макушке. Ее собственный маленький ангел, копия мужа. Она тетешкалась с ним, могла возиться с утра до вечера, укачивала, убаюкивала и умилялась до слез каждому его агуканью. На нее снизошло счастье, которого она даже представить себе не могла, и все мысли о собственной непривлекательности, о том, что муж не любит ее, стали казаться мелкими и незначительными.

Но по иронии судьбы еще во время беременности Натальи Николай не на шутку влюбился в собственную жену. Он недоумевал: за короткое время она стала совсем другой. Похорошела несказанно, держалась гордо, в глазах мелькало что-то загадочное, манящее. Ему никогда не нравились беременные, но с Наташкой вышло иначе: его возбуждала кошачья тягучесть ее жестов, ее округлившиеся формы, и то, что соски у нее теперь были постоянно приподняты и просвечивали сквозь платье. Когда Николай поймал себя на том, что хочет врезать соседу, с которым жена перебрасывается шутками через забор, ему стало смешно.

— Ревную я ее, что ли? — спросил он самого себя.

И уже без всякого смеха честно признался, что да, ревнует.

Теперь Наталья вела себя с ним по-другому: не ловила каждое слово мужа, не бежала сломя голову исполнять любое его пожелание, не затихала робко, если он сердился. Погруженная в себя, она стала холодновата с Колькой, и это тоже было странным и притягательным. Ему нравились такие женщины — с изюминкой, с загадкой.

После рождения сына Колька преисполнился детским восторгом перед женой, родившей ему такого отличного парня. И когда Наталья ухитрилась забеременеть вторым, еще кормя грудью Сережку, оба смеялись от радости. Тогда-то Наталья первый раз заметила, что муж смотрит на нее другими глазами, и не поверила себе. Но Николай и в самом деле пытался проявлять ласку и, кажется, побаивался, что не угодит жене.

Накануне вторых родов Наталья разделась догола, встала перед большим зеркалом, пристально оглядела себя — первый раз за весь прошедший год.

— Красавица, — протянула она, любуясь большим, как арбуз, животом. — Как есть, красавица. Ой, хороша ты, Наташа свет Алексеевна.

И пошла выплясывать как была, нагишом, придерживая живот, в котором возмущенно брыкался собиравшийся вот-вот родиться Сеня.

С тех пор Наталья рожала одного ребенка за другим. На четвертом над ними стали в селе подтрунивать — мол, Колька одних пацанов своей бабе делает, а сами, видать, стараются девчонку получить, все успокоиться не могут. Колька с женой не обращали внимания на смешки, понимая, что им попросту завидуют. Наталья рожала легко, быстро и с каждым ребенком по-прежнему хорошела. Николай трудился на работе и по дому и чувствовал себя счастливым в окружении детей и жены. Каждый из них получил то, что хотел, и после окончательного развала колхоза они, недолго посовещавшись, решили остаться в селе. Николай организовал на пару с приятелем небольшую лесопилку, и хотя доход она приносила небольшой, им хватало на жизнь. Мальчишки в семье Котиков росли здоровые, славные и все, как один — копия отца. Наталья баловала каждого, пока они были маленькими, но после пяти лет воспитывала в строгости. Была у нее удивительная способность — она чувствовала, когда ей врут, — и все ее сыновья с детства усваивали, что мать обманывать нельзя. Во-первых, нехорошо, а во-вторых, все равно бесполезно.

Закончив рассказывать о себе, Наталья Котик покачала головой, и улыбка постепенно исчезла с ее лица.

— Я все о себе рассказываю, а ведь тебе, поди, другое интересно.

— Мне все интересно. Что значит — другое?

Наталья помолчала немного, теребя скатерть, и Макара вдруг окатило предчувствие, что весь ее рассказ был только крошечной прелюдией к тому, что он сейчас узнает.

— Кому счастье она принесла, а кому и несчастье, — сказала она, помрачнев от воспоминаний. — Ты знаешь, что из-за нее человека убили?

— Человека убили… — повторил Илюшин очень медленно, не сводя с нее глаз. — Знаю. В Москве?

— Почему в Москве? Здесь. Только не у нас, нас-то бог миловал, а в соседнем селе. Эй, малый, ты что в лице-то поменялся?! Макар, плохо тебе?!

Она с испуганным лицом наклонилась над Илюшиным, сидевшим неподвижно.

— Спирту нашатырного сейчас принесу! — захлопотала она. — Господи, да что с тобой такое? Парень, сердце у тебя не болит? Скажи, сердце не болит?

— Не болит, — тихо ответил Илюшин, приходя в себя. — Почти прошло. Кого убили в соседнем селе? Кирилла Сковородова?

Наталья ахнула, опустилась на стул.

— А ты откуда знаешь? — недоверчивым шепотом произнесла она. — Ой, парень, не все ты мне рассказал… Убили его, да. Страшную смерть он принял, помилуй господи его душу.

Она перекрестилась, глядя на Илюшина большими глазами, из уголков которых разбегались морщинки.

— А все Мишка Левушин, проклятый! Господи, и как только рождаются такие люди! Он ведь мучил Кирилла, пытал! Всю ночь пытал, пока тот, несчастный, богу душу не отдал. А потом пришел ко мне и все кричал: не та, мол, русалка! Не та! Признавайся, куда ту дела!

Она всхлипнула, вытерла глаза ладонью.

— Пять лет прошло, а до сих пор забыть об этом никто не может — ни у нас, ни в Возничах.

Кириллу Сковородову пришлось вернуться в родное село, потому что вся налаженная жизнь сбилась и вошла в кривую колею.

Он принял, как данность, что русалка не может вернуть к жизни его братьев. Сначала Колька, потом Алешка… И ведь по глупости, по глупости! Колька ввязался в пьяную драку с собутыльниками, Алешка лихачил на мотоцикле и долихачился. Два дня, пока брат лежал в реанимации, Кирилл уговаривал русалку исполнить только это его желание, самое последнее — и все! Не исполнила. Не могла она никого возвратить к жизни, слишком маленькая была для этого, видно. А может, он сам из нее желания вычерпал, вот они и закончились. Потому что после смерти Лешки она и ему больше не помогала, о чем бы он ни просил.

А ведь тогда, когда он забрал ее из квартиры старика-еврейчика, желанница все делала, что он ни загадывал! Братья, конечно, смеялись над Кириллом, но он всегда знал, кто из них троих самый умный. Он-то их на все и подбил — без братьев ему было не справиться.

Кирилл словно заболел мечтой о русалке после того, как выпытал про нее у Пашки Буравина. Прошел по соседнему селу, со всеми поговорил, посмотрел из-за калитки на красивую бабу, про которую соседи болтали, что раньше не то коровой была, не то лягушкой. И вдруг — поверил! А то, что у Пашки ничего не получилось, так это потому, что его желание не всерьез загадано было, а так — покричать со злости.

В селе их держала только мать, а когда она умерла — сгорела за пять месяцев от опухоли, так и вовсе ничего не осталось. Жить здесь братья не хотели, ехать в город, начинать все с нуля — тоже. Вот тогда у Кирилла и оформилась окончательно мысль о том, как им зажить счастливо.

Как звали человека, приезжавшего в соседнее Кудряшово и забравшего русалку, никто не помнил. Отец Никифор из церкви, очень не любивший всех троих братьев, наотрез отказался разговаривать с ними о том, что за московский гость участвовал в реставрации, а на вранье Кирилла об увлечении историей церкви ехидно посоветовал ему обратиться в краеведческий музей области. Но младший Сковородов не зря считался самым умным. Краеведческий-то музей им и помог. Правда, в списке, который брезгливо сунула ему сотрудница музея, старая крашеная крыса, было семь фамилий, но Сковородова это не смутило.

Братьев он легко убедил тем, что они заживут хорошо, стоит только им пройтись по квартиркам этих хапуг, которые натащили себе икон из церквей. Колька с Алешкой и в самом деле радовались, продавая иконы скупщику и пересчитывая деньги, а вот Кирилл бесился с каждым разом все больше. Русалки не было! Кирилл гнал от себя мысль о том, что музейная крыса обманула его и что нужно было прижать отца Никифора к стенке, чтобы показал толстым пальцем на правильную фамилию из списка, или допытать старую дуру, у которой останавливался приезжий, как его звали… Не сделал, не позаботился! Надеялся, что все просто получится само собой! И вот четыре квартиры уже взяли, а того, что нужно Кириллу, для чего он все и затеял, не было.

А на пятой им повезло. Когда Кирилл увидел русалку на полке, среди похожих фигурок, то бросился к ней, а чернявого старикашку-еврея, сунувшегося к нему с криком, злобно ткнул ножом — не лезь, не покушайся на чужое! Загадал свои желания — теперь дай другим пожить в свое удовольствие. Старикашка всхлипнул и повалился, как подкошенный. Колька осуждающе покачал головой, но ничего не сказал — сам побаивался младшего брата.

Правда, когда выходили, судьба им еще одну свинью подбросила. Тетушка Пашки Буравина как вышла из-за угла с какой-то девчонкой, так и застыла на месте, а потом в улыбке расплылась: «Кирилл, Коля, здравствуйте!»

«Здравствуй, тетя Зина, чтоб тебе провалиться». Еще свидетелей им не хватало.

Сам бы Кирилл без лишнего шума прикончил и глупую бабу, и девчонку, но тут Колька помешал, и пришлось тетку Зину оставить в живых. Кирилл поначалу ругал его, а потом догадался: теперь у него русалка есть, можно только загадать, чтобы Буравина молчала, вот и все дела.

И ведь сбылось! Тетка Зина сбежала неизвестно куда, а не пошла в милицию писать заявление. Работу Кирилл нашел хорошую — водителем, а заодно и охранником у большого человека, директора рынка. Захотел себе бабу — и красивая баба с ним жила, пока не надоела и он ее не выгнал. Денег просил — валились деньги с неба, только по рынку пройди, дань собери с торговок. И когда он пару раз в неприятные ситуации попадал, выручала его русалка, отводила беду.

А потом как отрезало. Сначала он Кольку похоронил, потом Лешку… Директора рынка посадили в один момент, а рынок стали делить, да под шумок чуть самого Кирилла не пришили — кто-то вспомнил некстати, как он над чурками издевался. Деньги были, да все закончились, а новые с неба не сыпались. И русалка не помогла, не откликнулась. Тогда-то и подумал Кирилл, что желаний можно было загадывать не столько, сколько душе угодно, а не больше десяти. Или двадцати. Он не знал, потому что сам счет потерял своим желаниям — по любой просьбе обращался к русалке, чтобы уж наверняка исполнилась. От других ее берег, а от самого себя не догадался.

Из Москвы ему пришлось бежать, потому что нашли бы, не пощадили. Как жить дальше, он не знал, вот и вернулся в село. Их собственный дом был продан, и на последние оставшиеся от прежней хорошей жизни деньги Кирилл купил развалюху на окраине и стал потихоньку обживаться, приходить в себя после того, как лихо переменилась его жизнь.

Выпивать он начал не сразу, а на четвертый год — когда понял, что никуда отсюда не денется, потому что подвела его русалка, оставила один на один с его желаниями. Сама собой сложилась и подходящая компания, к которой иногда присоединялся Мишка Левушин из соседнего Кудряшова. Левушин медленно спивался, и Кирилл знал, что жена сбежала от него в город и вернулась спустя два года лишь затем, чтобы оформить развод — она собиралась снова выйти замуж. Теща умерла от сердечного приступа, а тестя забрала с собой теперь уже бывшая супруга. Мишка остался один, не считая собутыльников.

Когда люди стали разъезжаться из села кто куда, Левушин попытался пристроиться к односельчанину Кольке Котику на лесопилку, и хозяин поначалу даже решил попробовать его в деле. Но Мишка оказался никудышным работником, и от него быстро избавились. Тогда он запил окончательно, теперь уже до белой горячки, и в селе судачили, что жить ему осталось недолго.

Левушин опустился, распродал все из дома, ходил по поминкам и редким свадьбам в кургузом засаленном пиджачке и рассказывал о том, как хорошо жилось ему с тещей и какой светлой души была она человек. Хотя все знали, что Мишка с тещей жили как кошка с собакой, а помирились непонятно как за несколько лет до ее смерти. Незаметно он прибился к Сковородову и, если были силы, доходил до соседнего села, чтобы выпить с Кириллом.

В тот вечер, напившись, обычно молчаливый Кирилл вдруг разговорился. Они сидели вдвоем с Левушиным, и Кирилл не столько разговаривал с ним, сколько жаловался неизвестно кому на неудачную судьбу. Раскачиваясь, он перечислял все, что случилось с ним, и Мишка сидел, слушая и кивая, до тех пор, пока Сковородов не повторил в третий раз, что во всех его бедах виновата русалка.

— Если бы на нее не надеялся, а на себя, — с горечью рассказывал Кирилл, — глядишь, по-другому жизнь свою построил бы. Ну ничего, я еще отсюда уеду!

— Какая русалка? — неожиданно трезвым голосом спросил Левушин.

Кирилл, потерявший осторожность, махнул рукой и сказал, что есть у него одна особенная вещица, только ему больше пригодиться не может.

— Мне отдай, а? — вкрадчиво попросил Левушин. — Мне, может, она и пригодится…

В глазах его мелькнуло что-то странное, и это странное не понравилось Кириллу. Даже будучи пьяным, он почувствовал, что сказал лишнее, и попытался отшутиться. Но Мишка шутить не захотел.

— Отдай, Кирюша, — ласково уговаривал он, подходя к Сковородову. — Мы же с тобой друзья! Говоришь, много желаний она у тебя исполняла, да? Значит, и у меня могла бы…

Кирилл, кляня себя за болтливость, попробовал прогнать Левушина, но уговоров тот не слушал, а от табурета увернулся.

— Отдай… — просил он, быстро перемещаясь от стены к стене, зажимая мечущегося Сковородова в угол. — Ну отдай же!

Высокий, исхудавший, с заостренными чертами лица, он вдруг показался Кириллу таким жутким, что его оставила всякая способность к сопротивлению.

— Да забери! — выкрикнул он тонким голосом, закрывая лицо. — Забери!

— А где она у тебя, а? Скажи, где? Только не ври мне!

Тонкие холодные пальцы провели Сковородову по горлу, словно перерезая его, и Кирилл дернулся.

— Вот черт сумасшедший! Не трогай меня, понял? Там, в шкафу, твое сокровище…

Мишка преодолел пространство до шкафа молниеносно, так что Сковородову, сидящему на полу, на секунду показалось, что по комнате движется призрак. За окном сгустился вечер, и в тусклом свете единственной лампочки, свисавшей с потолка, все казалось нереальным.

Кирилл видел, как Мишка, стоя к нему спиной, открыл дверцу шкафа, взял с полки русалку и застыл. А потом засмеялся негромким смехом, пронзительным, как писк комара, и от его смеха Кириллу стало совсем не по себе.

— Вот, значит, что такое… — не переставая смеяться, сказал Левушин.

А затем повернулся к Кириллу.

Лицо у Мишки было такое, что Сковородов быстро пополз вдоль стены, ощущая, что ноги у него дрожат и встать он не сможет. Левушин, посмеиваясь, пошел за ним, размахивая русалкой.

— Обмануть меня хотел… — прошептал он, остановившись над Кириллом, забившимся в угол. — Подсунул мне куклу. Думал, я все мозги пропил? Где русалка?

— У тебя она, дурак! — крикнул Кирилл, не понимая, что происходит. — В руке ты ее держишь.

— В руке-е? Это, что ли?

Мишка взмахнул фигуркой, и в глазах его заплескалось безумие.

— Разве я что-то держу? Нет, ничего у меня нету. Нету, нету… Была, да пропала. А ты меня обмануть хотел, дурачок. Нет, не обманешь.

Он повернулся и взял со стола тупой кухонный нож, которым они резали хлеб. К лезвию присохли крошки, и Кирилл застрял на них взглядом, не в силах отвести его. Дикая мысль о том, что нужно попросить Левушина стряхнуть крошки, пришла ему в голову, а в следующую секунду Мишка отбросил русалку в сторону и резанул Кирилла ножом по лицу.

— Тело его только на следующий день нашли, — закончила Наталья Котик. — Милиция приезжала, много людей было. Шутка ли — его всего изрезали! Потом кто-то сказал, что он до утра не умирал, а Мишка над ним все глумился. Окна закрыл ставнями, дверь запер и творил расправу. Страдалец тот, Сковородов, может, и кричал, да только дом стоит на отшибе, и Левушин ему, видно, рот затыкал. Соседка потом сказала, что крови было — по всем комнатам. Не смогли отмыть, и покупателя на дом не нашлось. Так и стоял он, пока весь не обветшал и не развалился.

Она отпила воды, провела рукой по лицу.

— Если б я все это знала, когда Мишка утром ко мне пришел, не остаться бы мне живой.

— К вам?!

— Ко мне, Макар, ко мне. Я на огороде работала, а Колька мой был дома. Ты думаешь, шрам-то мой откуда? От него, Левушина, ирода.

Утром, увидев покачивающуюся тощую фигуру, Наталья не удивилась — Мишка часто побирался по соседям. Она хотела сказать, что и рубля алкоголику не даст, но Левушин опередил ее.

— Расскажи мне, Натальюшка, про русалку, которую я тебе подарил, — ласковым голосом попросил он, и Наталья отчего-то не осмелилась его прогнать. — Кому ты ее отдала? Или себе оставила?

Наталья честно сказала, что русалки у нее нет, но Левушин ей не поверил.

— Отдай! — слезно попросил Мишка, дергаными движениями вытирая руки о рубашку, всю в каких-то темных пятнах. — Что тебе, жалко? Я же вижу, ты получила все, что хотела.

Сама не зная, зачем, Наталья спросила, откуда у Левушина взялась фигурка, и Мишка рассказал ей все, что знал.

— Не принесет она тебе добра! — начал пугать он. — Помнишь, что с Хохловым случилось? Утопился он, вот как! Беду принесет тебе русалка, точно говорю. Отдай, а? Отдай, Наталья!

— Отдала бы, — сказала она, глядя на него с жалостью и брезгливостью. — Только я ведь ее, Миш, и правда подарила.

— Кому?!

От его крика Наталья испугалась и поспешила ответить:

— Марье Авдотьевне отдала, соседке.

Мишка нахмурился, припоминая.

— Какой Авдотьевне? Которую пять лет, как похоронили?

Наталья кивнула.

— А русалку… — прошептал Мишка, наступая на нее, — русалку она где спрятала?

— Она мне рассказывала, что отдала ее, а кому — не помню. Ей-богу, Миш, не помню. Ступай своей дорогой, забудь ты про свою игрушку.

— Игрушку?! Игрушку?!

Левушин вмиг пришел в дикую ярость.

— Ты, значит, поигралась игрушкой, получила что хотела, а Левушину — шиш? Отдала, стерва! Я — тебе, а ты — подарила!

Он заверещал что-то совсем невнятное, брызжа слюной ей в лицо, и перепуганная Наталья слишком поздно поняла, какую ошибку она совершила. Вытащив из кармана нож, покрытый темными разводами, Мишка бросился на нее, размахивая лезвием перед лицом Натальи.

— Ты!.. — запыхавшись, выкрикивал он, и из его рта разило перегаром. — Я тебе подарок сделал царский, а ты Левушина без жизни оставила! Выпила жизнь мою, кровушку мою! За мой счет пировала, подлая! Все обманули Левушина, все!

Он понес что-то совсем невразумительное, и Наталья, выйдя из ступора, завизжала по весь голос. В следующую секунду Мишка, изловчившись, дотянулся до ее лица ножом и распорол ей щеку.

— Убил бы он меня точно, — рассказывала Наталья Илюшину, трогая шрам, — если бы Колька мой не выскочил из дома. Пока он до огорода добежал, Мишка успел сбежать в лес, а там ищи-свищи его, алкаша ненормального! Я так Коле своему и сказала: радоваться, мол, надо, что не убил он меня. Потому что как вспомню его глаза бешеные, так в дрожь меня бросает. Сколько лет прошло, а до сих пор страшно: снится иной раз, что вернулся он и хочет меня зарезать. А когда тело Сковородова нашли и мне все рассказали, я чуть сознание не потеряла. Поняла, какой судьбы избежала.

— А что потом с Левушиным стало? — спросил Макар.

— Нашли его возле Марьиного омута через двое суток. Он как собака бешеная, что напиться не может, возле воды лежал. Я сама его не видела, а Колька мой говорил, что лицо у него было дикое, страшное. От белой горячки умер, не иначе.

— Наталья Алексеевна, а вы сами-то знаете, кому ваша соседка продала русалку?

— Знаю, — призналась она. — Я Мишке говорить не стала, почуяла неладно и соврала, что не помню. На самом деле помню. Он ко мне приходил, владелец-то новый. Во всех подробностях меня расспрашивал — ну прямо как ты. Подожди-ка… постой, так ведь он и с Мишкой разговаривал! — Она взглянула на Макара расширившимися глазами. — Точно! Все выспрашивал меня, как до его дома дойти, а потом мне Левушин говорил, что с важным человеком встречался, рассказывал ему про Кольку Хохлова и про себя. Ой, батюшки, как же я сразу-то не вспомнила! Вот с тобой разговорилась, оно само в голове и всплыло… Получается, Левушин зря ко мне приходил? Он ведь знал, кому русалка-то досталась! Как же так… Зачем же он меня ножом резал?

В голосе ее прозвучала детская обида.

— Хотел проверить, не врали ли вы ему, — сказал Макар. — Была у него идея-фикс, он на ней и свихнулся окончательно. Говорите, и к нему тот коллекционер ходил?…

— Московский-то? Точно, приходил! Надо же, голова у меня дырявая — мы ведь с Колькой сразу и не подумали, что незачем Левушину было меня выспрашивать.

Наталья Алексеевна все никак не могла успокоиться и приговаривала, зачем же Мишка ее ножом резал, если все знал.

— А вы рассказывали мужу о русалке? — поинтересовался Илюшин.

— Раньше-то нет, а после того, как Левушин на меня напал, рассказала. Я, признаться, не особенно ее вспоминала. Сама не знаю, почему. Сейчас-то я думаю, может, русалка и ни при чем была… Просто так жизнь моя легла, прямой дорогой.

Она улыбнулась, погладила рыжую кошку, вспрыгнувшую ей на колени. От улыбки шрам глубже прорезал кожу, вырастая из ямочки на щеке.

Два часа спустя Илюшин стоял на кладбище, до которого его довез муж Натальи Котик, возле простого металлического креста с датами жизни и смерти Кирилла Степановича Сковородова. «Страшную смерть он принял, помилуй господи его душу», — всплыл в его памяти голос Натальи Котик.

— Хорошо, что она не мучилась, а умерла быстро, — сказал Илюшин над могилой человека, убившего Алису Мельникову. — И хорошо, что ты мучился, а не умер быстро. Ты, наверное, даже не понял, какую шутку с тобой сыграли.

Он обошел крест, вышел на тропинку и направился, не оглядываясь, к машине, в которой его ждал бородатый муж Натальи. «Со своим прошлым я разобрался, теперь хочу разобраться с настоящим. Если не Сковородов убил Вотчина и не Ашотян, то кто это сделал? Кому еще так нужна была русалка, что он готов был из-за нее убивать?»