Лето 1984 года. Село Кудряшово

Пашка толкнул скрипящую калитку, вошел во двор, по которому бродили сонные грязно-белые куры.

— Марья Авдотьевна! Вы где?

Старуха вышла из-за дома, прищуриваясь.

— Да это никак Паша пожаловал? Точно, он! Ай, голубчик, дай расцелую тебя!

Буравин покорно дождался, пока бабка обмусолит его со всех сторон.

— Марья Авдотьевна, я ненадолго. Вот, мамка просила передать. — Он протянул лекарство, привезенное теткой из города.

— Спасибо, Пашенька, спасибо! Ты понимаешь, спина болит — сил никаких нет! И настои делала, и припарки — ничего не помогает! Проходи, проходи, обедать будем.

Продолжая причитать о своих болячках, Марья Авдотьевна затащила парня в дом. Пашка поначалу отпирался для виду, потом согласился — есть и в самом деле хотелось. И не зря же он в Кудряшово тащился за пять километров!

— Красавец ты, Пашенька, красавец! — приговаривала старуха, накрывая на стол и поглядывая на высокого голубоглазого парня. — А загорел-то дочерна!

Пока он уплетал окрошку, Марья Авдотьевна с гордостью рассказала, что кудряшовскую церковь, в которой последние годы был склад, собрались реставрировать.

— Церковь-то, оказывается, какая-то особенная! Ее из самой Москвы человек приехал смотреть. Будет указания давать, что да как делать. У меня остановился. Я как сказала, что нарисовать ее могу, так он и загорелся — нарисуйте, Марья Авдотьевна, да расскажите! Вот, вечером художествами займусь. — Она довольно рассмеялась. — Рассказывай, что новенького у вас?

— Да ничего, — промычал Пашка, допивая вкуснейший холодный квас. — К мамке в гости сестра с мужем приехала из города. Вся из себя такая фря! А как батя на стол картошку жареную поставил, так и забыла обо всем — только что ложку не съела!

Он расхохотался, вспомнив тетю Зину.

— Нос от всего воротит, привередливая. А муж-то у нее ничего мужик, только болезный какой-то. Сидит, на солнце греется. Точно ящерица. Мамка с батей головы сломали, что бы ей подарить — у нее день рожденья скоро.

Он доел, отодвинул тарелку и встал, с сожалением глядя на старушку.

— Пора мне, Марья Авдотьевна. Хорошо у вас, да только дома работы по горло.

Та засуетилась, забегала по дому, ища, что бы дать ему с собой. Наконец неизвестно откуда был вытащен большой мешок, от которого умопомрачительно пахло сушеными грибами.

— На, Пашенька! Держи, мальчик. Пусть мамка пирогов напечет. Я-то уже старая для такого баловства, а она сестру побалует.

Пашка покачал головой — грибов у них и самих было вдоволь, — но мешок взял, чтобы не обижать бабульку. У нее родственников никаких нет, а с тех пор, как умерла Пашкина бабушка, с которой дружила Марья Авдотьевна, не осталось и подруг. Семья Буравиных заботилась о старушке, как могла, хотя что это была за помощь — из другого села! Если бы рядом жили…

— Побегу я, Марья Авдотьевна, — сказал Пашка. — За окрошку спасибо!

— Подожди, милый, подожди… — Старушка рылась в ящике старого комода. — Нинке-то я гостинец нашла, а вот тебе никак не разыщу!

— Да какой там гостинец, бросьте!

— Да подожди ты, прыткий! Куда же я ее… Ага, вот ты где, голубушка!

Марья Авдотьевна вытащила из-под груды пожелтевших скатертей небольшую деревянную фигурку и протянула Пашке. Тот молча посмотрел на русалку, лежащую в морщинистой грубой ладони, затем перевел непонимающий взгляд на старушку.

— Это чего? Игрушка? Зачем она мне?

— Да бери, бери! — хозяйка насильно всучила ему русалку. — Как зачем! Тетке подаришь! Скажешь — на память, сам вырезал.

«А что? Мысль!» Пашка рассмотрел фигурку, ухмыльнулся. Ничего сделано, красиво. Грудь, бедра, зад — все на месте. Ишь, русалка!

— Ну спасибо. — Он сунул поделку за пазуху. — Откуда она у вас?

— Соседка подарила, дурья голова. Говорит, она желания исполняет. — Марья Авдотьевна хихикнула, вспомнив Наталью. — Как была глупой, прости господи, так и осталась.

— Чего делает? — не понял парень. — Желания исполняет? Как так?

— А вот так! Махнет хвостом — будет тебе, Паша, сундук с золотом! Махнет другой раз — появится девица-лебедь. — И Марья Авдотьевна неожиданно прошлась по комнате, мелко перебирая ногами и плавно взмахивая рукой. — Махнет третий — и появится перед тобой батька с ремнем, чтобы не пил ты больше, Паша, и сундуков с девицами-лебедями не видел с пьяных глаз.

Парень рассмеялся.

— Ясно. Да я непьющий.

— Вот и славно. Значит, завидный из тебя жених, Пашенька.

Пашка распрощался с говорливой старушкой и, чуть не забыв мешок с сушеными грибами, отправился в свое село.

Они вышли из леса у самой окраины села — трое невысоких, жилистых, с широкими скуластыми лицами. Встали на дороге. Самый младший, Кирилл, повозил босым пальцем в песке и, сплюнув, лениво бросил:

— Слышь, Буравин! Поговорить не хочешь?

— О чем мне с тобой говорить? — мрачно спросил Пашка, останавливаясь и засовывая руки в карманы. «Вот же черт. Нет бы мне другой дорогой пойти».

— Правильно, — подал голос средний из Сковородовых. — С тобой уже говорили. А ты все не понимаешь.

— У них в семье все такие непонятливые, у Буравиных-то, — издевательски объяснил старший. — Батьке его тоже намедни что-то объясняли, так всю морду разбили, прежде чем понял. Говорю же — непонятливые.

Троица засмеялась. Пашке кровь в лицо бросилась.

— Что несешь-то? Отец спьяну подрался! — выкрикнул он, делая шаг вперед и подбираясь для драки.

— Спьяну? Ну а нам для этого дела пить не нужно.

В следующую секунду на Пашку налетел вихрь, в котором он различал только кулаки. На пятом ударе перестал различать и их. Он пытался отбиваться, но силы были неравны, и осознание этого лишало Пашку последней способности к сопротивлению. Перед глазами мелькнуло злое лицо Кирилла, и Пашка, изловчившись, изо всех сил врезал в противную скуластую рожу. Это было последнее, что он успел сделать перед тем, как удар старшего из братьев Сковородовых свалил его с ног.

— Будешь, гнида, еще за Оксаной ходить, а?

Пашку пнули в живот, и он застонал. Перед глазами стояла красная пелена, во рту было солоно и противно. Он сплюнул, попал на чью-то босую ногу и получил новый удар, болезненней предыдущего.

— Будешь, тебя спрашивают?

Кирилл присел на корточки, схватил Пашку за волосы, ткнул его лицом в песок.

— Тебе по-хорошему сказали, а ты, Паша, не понял. Скажу второй раз, по-плохому — не лезь к ней! Не по твоим соплям Оксана!

— А будешь лезть, — снисходительно заметил сверху средний брат, Колька, — станешь песочек есть.

Все трое заржали. Пашка выплюнул песок, мотнул головой.

— Вот и погутарили, — подытожил Кирилл. — Смотри, Паша! Сегодня ласковый разговор был, понял? В третий раз такого не дождешься.

Сквозь красноватую пелену перед глазами Пашка видел три пары ног, удаляющихся по проселочной дороге. Он моргнул, почувствовав резь в глазах, сел и провел рукой по лицу. На ладони остался грязно-кровавый след. Ощупал языком зубы и с облегчением убедился, что вроде бы все целы. А вот нос, из которого беспрерывно капала кровь, оставляя темные вмятинки в пыли, на ощупь показался ему свернутым.

— Вот же гады, а! — сдерживая слезы, сказал Пашка. — Втроем на одного!

Самым обидным для него было не то, что его избили, — этого он подсознательно ждал с того вечера, как пошел провожать после танцев красавицу Оксану, опередив нагловатого Кирилла. С братьями Сковородовыми редко кто в селе связывался: за ними ходила слава парней отчаянных, готовых на многое. Нет, Пашка испытывал горькое унижение от того, что его ткнули лицом в песок, как беспомощную собачонку или напакостившего кота.

Он вытер о рубашку разбитые костяшки пальцев и беспомощно выругался. Сволочи! Вот сволочи! И ведь ничего не поделаешь, не видать ему теперь Оксаны как своих ушей, если только он не решит, что красавица ему важнее собственной жизни. Сковородовы словами зря не бросаются: вилами в бок ткнут — и прощай, Паша Буравин. «Кирилл у них заводила, даром что младший. Он же и ткнет, не погнушается. Хорошо, если насмерть, а ну как покалечит?»

Нещадно болел правый бок, и Пашка, поморщившись, расстегнул рубашку и ощупал ребра. Когда из-за пазухи выпала деревянная фигурка, он понял, отчего так болело, и помянул недобрым словом Марью Авдотьевну. Впрочем, в следующую секунду устыдился: «Она мне помочь хотела, а я ее матом крою. Что она там говорила про русалку? Желания исполняет?»

Он шмыгнул носом, вытер перепачканные ладони о рубашку, которая теперь была не намного чище. Так же аккуратно, сам не зная зачем, обтер русалку. Положил ее на ладонь и провел пальцем по гладкому дереву.

— Эх, исполняла бы ты и в самом деле желания!

«И что бы ты загадал?» — спросил в голове чей-то чужой голос, не Пашкин.

— Что загадал? Уж придумал бы, что!

Он задумался на секунду, вспомнил, как задохнулся дорожной песочной пылью, и его охватила ярость.

— Чтобы Кирилл сдох, вот что бы я загадал! Чтоб его самого, гада, кто-нибудь вот так… мордой… в песок… — Пашка всхлипывал, бормотал себе под нос. — И пусть там полежит, зараза! А потом раз, и все — нету Кирилла Сковородова! Исчез! Жил, жил, да весь кончился. Сволочь! — Он и сам не заметил, как перешел на крик.

На деревянную фигурку упала капля крови и растеклась по ее тонкому лицу.

Пашка разом опомнился, стер кровь, вытер слезы. «Совсем я с ума сошел. Сижу в пыли, на дороге, ору на деревяшку. Вроде и не били меня сильно-то по голове…»

Он встал и, прихрамывая, пошел к дому, сворачивая к огородам.

Вечером Пашка помогал отцу разбирать блесны. Мать стонала и охала, время от времени порываясь то протереть сыну лицо каким-то особым отваром, то приложить медных пятаков. Пашка хмуро отворачивался. Пятаки он приложил и сам, как только пришел домой, а отвар вонял так, что перебивал даже запах сушеных грибов Марьи Авдотьевны, заботливо перебираемых матерью на предмет проживания в них червяков.

— Зачем же ты в драку-то полез? — причитала мать. — Вот отправила дурака на свою голову к тетке Марье!

— Никуда я не полез! Бать, скажи ей.

— Перед Зинкой стыда не оберемся! Приехала в кои-то веки погостить, и на тебе — племянник весь такой красивый, что хоть не смотри на него! Сделал подарочек ко дню рожденья!

— Пусть и не смотрит, — огрызнулся Пашка и вспомнил про русалку, которую собирался подарить тетке. — Бать, я сейчас…

Он вышел на крыльцо, вспоминая, куда же сунул впопыхах русалку, когда вернулся домой. За забором раздался свист, а затем громкий мальчишеский голос позвал:

— Се-ре-е-га! Сто-ой!

Пашка походил по двору, ругая себя за забывчивость. Парнишка на дороге все свистел, и свист мешал Паше сосредоточиться.

— Се-ерый! Иди сюда!

— Ты чего орешь на все село? — вполголоса спросил Пашка, подходя к калитке и вглядываясь в темноту. — Догони своего Серегу и кричи ему в ухо.

Из сумерек вынырнула тощая фигура, подбежала к забору.

— Как не орать? — сказал запыхавшийся мальчишка. — Слышал, что случилось?

— Что? — Пашка поморщился. «Здорово! Значит, все село уже языками чешет, что Кирилл Сковородов отвадил Буравина от девчонки».

— Парня прирезали возле заводи! Он с братьями шел, а на него наскочил кто-то из возничинских и давай спьяну ругаться. Он — за нож, другой — за нож, и налетели друг на друга! Разлетелись — а один мертвый…

В голосе мальчишки звучало возбуждение.

— Какими… братьями? — выдавил Буравин. — Когда?

— Со своими двумя братьями! Не помню, как их зовут, они всегда по трое ходят. Вот младшего-то и того… Теперь, значит, будут по двое ходить. — Парнишка глупо хихикнул. — Недавно все случилось, еще и милиция приехать не успела. Он на берегу лежит. Побегу к заводи! Говорят, там народу собралось…

Он отпрыгнул от забора, и по селу снова пронеслось звонкое: «Се-ре-е-га!»

Ему ответил другой мальчишеский голос, но Пашка его даже не услышал. Он сделал несколько шагов на негнущихся ногах и опустился на ступеньку крыльца. Перед глазами его встала русалка, по которой растекалась кровь, а в ушах зазвенел собственный яростный возглас: «Чтоб Кирилл сдох!»

— Мать твою, — пробормотал Пашка. — Люди, что же делается, а?

Он провел рукой по холодному лбу. «Кирилл — мертвый? Убили?»

Возле заводи частенько собиралась молодежь из обоих сел, стоящих неподалеку друг от друга, а по выходным подходили и кудряшовские. Случались, само собой, драки, причем иной раз нешуточные — как прошлогодняя «стенка на стенку», после которой одному парню выбили глаз, а другой едва остался жив.

Но чтобы человека убили…

Пашка не чувствовал ни радости от того, что враг исчез, ни облегчения. Некстати вспомнилась Пашке мать Сковородовых, тетя Люба — толстая румяная баба, похожая на матрешку, шумная, но беззлобная. Пашка частенько удивлялся, как у такой хорошей тети Любы выросли такие поганые дети. И сразу представил, как она будет убиваться по младшему сыну.

— Я же не хотел! Это просто…

Неожиданно он сообразил, куда положил русалку. Вскочил, бросился в сарай и вышел оттуда, крепко сжимая в руке деревянную фигурку, как будто боялся, что она выскользнет.

На крыльцо вышла мать, встревожено сказала:

— Паша! Ты где? Отец тебя зовет.

— Тут я. Скажи, сейчас приду.

Но он долго сидел на крыльце, прежде чем решился зайти в дом. Русалка лежала рядом с ним, и Пашка боялся даже смотреть на нее. Он не задумывался над тем, как могло произойти то, что произошло. Ему было достаточно понимания, что утром он пожелал человеку смерти, а вечером его пожелание сбылось. «Я и в самом деле хотел, чтобы он умер, — ошеломленно повторял он про себя. — И в самом деле!» На него тяжело наваливалось ощущение сопричастности тому, что случилось с Кириллом.

— Он это заслужил, — шепотом убеждал Пашка неизвестно кого.

Но слова не помогали. Заслужил Кирилл смерть от удара ножом или нет, Пашку ужасала мысль, что это он явился тому причиной.

— Может, совпало? — жалко спросил парень. — Случайно вышло?

Он нехотя взял русалку в руки, пытаясь уговорить себя, что это всего лишь деревянная кукла. Фигурка смотрела на него глубокими пустыми глазницами, и Пашка, не сдержавшись, перевернул ее лицом вниз.

«Спрятать ее надо. А если кто найдет? Или сжечь! Точно, сжечь!»

Но он понимал, что сжечь русалку не сможет. Что-то внутри отчаянно сопротивлялось при мысли, что прекрасная деревянная фигурка, грубоватая на первый взгляд и безупречная на второй, будет брошена в огонь.

«Плевать, что сделать — лишь бы не у меня была! Смотреть на нее не могу».

На следующее утро Марья Авдотьевна, только успевшая подняться с постели, услышала стук в окно.

— Кто в такую рань? — прокряхтела она. — Жильца моего разбудят!

Вышла на крыльцо, кутаясь в платок. Перед ней стоял Пашка Буравин.

— Ой, Пашенька, — начала старушка и осеклась, разглядев, какое лицо у парня. — Господи, случилось что? Мать-отец здоровы? Кто избил тебя? Что молчишь, говори, ирод!

— Вот. Возьмите. — Пашка сунул ей в руки деревянную фигурку.

— Что такое? — Марья Авдотьевна разглядела русалку и ахнула: — За этим ты ко мне в такую рань притащился? Из-за безделки?

— Никакая! Это! Не безделка! Не знаю, что это такое, но близко к ней подходить не хочу! Из-за нее человек умер!

— Совсем спятил? — рассердилась старуха. — Что несешь-то, а? Или ты пьяный?

Она принюхалась. Пашка стоял перед ней с окаменевшим лицом.

— Спрячьте ее куда подальше, — тихо сказал он. — А лучше — сожгите, чтобы вреда никому от нее не было.

— Тьфу, дурак, что несешь?! Красоту такую сжигать! Да за что? Точно, пьяный!

— За то, — вдруг рявкнул Пашка, наклонившись к старухе и глядя на нее сумасшедшими глазами, — за то, что я вчера ей желание сказал! Хотел, чтобы одного человека на свете не стало! А вечером его убили, вот что!

Марья Авдотьевна отшатнулась, перекрестилась. Пашка хотел что-то добавить, но только сглотнул и бросился бежать прочь. Вслед ему по селу раздался лай перебуженных собак.

Старуха положила фигурку на перила, открыла дверь в сени и чуть не вскрикнула, когда навстречу ей подалась белая фигура.

— Свет ясный, Олег Борисович! — покачала она головой, узнав в фигуре собственного жильца в белой пижаме. — Испугал меня! Никак Пашка, прохвост, разбудил?

— Я сам проснулся, — улыбнулся Вотчин. — Мария Авдотьевна, что это у вас? — Он показал на деревянную русалку, освещенную лучами утреннего солнца. — Интересная вещица…

— Интересная — так возьми себе. Я ее сыну Буравиной подарила, да он, видать, соврал, что непьющий. Прибежал с утра, нес ахинею всякую… В общем, не в себе парень, сразу видать.

Олег Борисович, слышавший разговор хозяйки с гостем, покивал и вежливо улыбнулся:

— Неужели можно взять? Разрешаете? Я ведь ее в Москву увезу.

— Увози, милый, увози! Зачем она мне? Вишь, порадовать людей хотела, так и то не ко двору пришелся мой подарок.

И, ворча, Марья Авдотьевна уковыляла в дом.

Вотчин протянул руку к русалке и замер — ему показалось, что фигурка пошевелилась. Но тут же понял, что по скульптуре пробежала тень от листвы, тронутой ветром. Он осторожно взял русалку и внимательно осмотрел, ища инициалы мастера.

— Любопытно, любопытно, — проговорил он наконец, не отрывая взгляда от фигурки. Казалось, она тоже смотрит на него, изучает. — Значит, загадал желание, и оно исполнилось…

Прагматичному Олегу Борисовичу отчего-то стало не по себе. Он слышал голос утреннего хозяйкиного гостя, и ему показалось, что парень был трезв.

«Надо узнать, откуда у старухи такая странная вещь».

Буравин возвращался домой, думая, что все произошедшее нужно выкинуть из головы, как страшный сон. Он так старательно уговаривал себя, что на подходе к своему селу ему и впрямь стало казаться, что он все придумал — и вчерашнюю встречу с братьями, и собственный крик на пыльной дороге, и возвращение домой, и даже мать, причитавшую на весь дом. А главное — русалку. Пугающую его деревянную куклу с пустыми глазницами, невесть откуда появившуюся у глупой Марьи Авдотьевны. Только в одном ему не удавалось себя убедить, и возбужденный голос мальчишки по-прежнему звучал у него в ушах, как будто тот стоял рядом: «Парня прирезали возле заводи!»

Не доходя до крайнего дома, Пашка остановился. Сначала ему показалось, что он обознался, но уже в следующую секунду со странным чувством облегчения и ужаса увидел, что нет.

По проселочной дороге навстречу ему шли двое братьев Сковородовых — старший и средний. А за ними, мерзко ухмыляясь Пашке, бежал вдогонку младший, Кирилл.

* * *

Катя вернулась в квартиру, ощущая себя человеком, с которого сняли тяжелый груз. Разуваясь, она спохватилась, что нужно было отнести Маше собачий корм, но тут же сообразила, что на ночь глядя делать этого не стоит. «Наверняка у них полно корма для Бублика. Вряд ли Тонька останется голодной. Господи, как мне повезло с Машей! Что бы я без нее делала…»

— А где собака? — ахнула Седа, бесшумно появившись в прихожей. — Потеряла?

— Отдала хорошим хозяевам.

— Шутишь?

— Нет. Отойди, я руки вымою.

— Ты с ума сошла? — золовка прошла за Катей в ванную и смотрела на нее в зеркало, широко раскрыв красивые темные глаза. — Знаешь, сколько эта собачка стоит?

— Раньше об этом надо было думать. До того, как ты ее в ванной заперла.

— А какая разница?! Нет, ты мне скажи, какая разница? Мы бы ее продали, деньги получили! А теперь…

В глазах Седы отразилась какая-то мысль, она с неожиданной силой схватила Катю за плечо и резко повернула к себе.

— Или ты ее кому-то сама продала, а? Точно, продала! Делиться с нами не хочешь!

Она метнулась в прихожую, принялась рыться в карманах Катиного пуховика.

Бешенство ударило Кате в голову. Оно сидело где-то в глубине души с того момента, как она увидела жалкую Антуанетту, пришибленно выбиравшуюся из ванной. Но до этой секунды Кате удалось заглушать его. Теперь же, не сдерживаясь, она бросилась по коридору к сестре мужа, оттолкнув по дороге свекровь, очень вовремя выглянувшую из комнаты.

Не помня себя от ярости, Катя оторвала тонкие цепкие ручки Седы от пуховика и изо всей силы толкнула ее на пол. Золовка свалилась, но тут же вскочила и пошла на Катю, выставив вперед маленькие острые кулачки. С распущенными черными волосами, злыми глазами она была похожа на ведьму, и Катя попятилась от нее, на секунду испугавшись.

— Седа, с ума сошла?!

Диана Арутюновна обхватила дочь сзади, потащила к себе, ругаясь. Седа брыкалась, но силы были неравны. Мать затащила ее в комнату и захлопнула дверь, не обращая внимания на Катю. Из гостиной донеслись громкие голоса, стихнувшие, как только кто-то из соседей сверху ударил по батарее. «Бом-бом-бом!» — пошло отзываться по всему дому.

— Сколько еще это будет повторяться?

Катя села в кухне на табуретку, заставила себя не прислушиваться к голосам из-за комнаты.

«Седа становится все менее управляемой. Пока ее держит в узде мать. Но мы только что чуть не подрались всерьез. Что будет дальше?»

— Котенок, что случилось?

Артур вышел из комнаты в одних трусах — высокий, поджарый, длинноногий. Кате безумно нравилась его фигура, но сейчас она поймала себя на том, что ей не хочется смотреть на мужа. И не хочется, чтобы он обнимал ее, прижимался к ней своим красивым смуглым телом.

Артур, встревожено глянув в сторону комнаты, откуда доносилась ругань его матери и сестры, подошел к жене, присел на корточки и постарался обнять ее покрепче. Катя вывернулась, встала.

— Котенок, правда, что случилось? И где собака?

— Я отдала ее хорошим людям. А Седа обвинила меня в том, что я продала Антуанетту, и мы чуть не подрались. Вот и все.

Она потерла виски, в одном вдруг стрельнула короткая злая боль.

— Маленькая моя, ну не сердись на нее, — умоляюще протянул Артур, вставая. — Она у нас еще такая глупышка…

Катя уже стояла у входа в комнату. На последних словах мужа она обернулась и сказала то, что два месяца назад не позволила бы себе даже подумать, не говоря уже о том, чтобы произнести вслух:

— Она не глупышка, а истеричная дура. Эгоистичная и злая.

— Котенок, ну что ты говоришь! Просто сестра сожалеет, что ничем не может помочь тебе!

— Конечно. И от сожаления и стыда говорит мне гадости и пытается рыться в моих карманах. Не смеши меня!

В глазах Артура что-то мелькнуло, и это «что-то» Кате не понравилось. Он небрежно подошел к ней, грациозный, как дикое животное, и, наклонившись, прижался губами к ее губам. Катя попыталась отдернуть голову, но муж держал ее затылок сильной ладонью, так что она даже не могла пошевелиться, и насильно целовал, раздвигая языком сомкнутые губы.

— Пусти меня!

Она оттолкнула Артура, еле сдержавшись, чтобы не ударить по лицу.

— Ты что? Мужа целовать не хочешь?

Артур улыбался, но улыбка его была неприятной.

— Сейчас — не хочу.

Катя зашла в комнату, прижала ладони к пылающим щекам. «Господи, что со мной происходит? Он только что был мне противен!»

Катя выглянула в прихожую и увидела, как закрывается за Артуром дверь, ведущая в гостиную. К голосам Седы и свекрови прибавился и его негромкий баритон. Она мысленно поблагодарила бога, потому что меньше всего ей сейчас хотелось, чтобы они, как обычно, утрясали возникшие проблемы в постели. Артуру нравилось после ссоры подчинять жену себе, словно он брал реванш за ее неповиновение. Обычно Катя подыгрывала ему, но после его сегодняшнего поцелуя ей казалось, что попробуй Артур прикоснуться к ней — и она его ударит всерьез.

Ее разрывали на две части чувство вины перед мужем, которому она была обязана здоровьем, и неожиданное непреодолимое отвращение к нему. Катя вызвала в памяти то время, когда им было хорошо вместе, когда она засыпала, прижимаясь к нему и чувствуя себя защищенной. Но воспоминания не помогли. «То время прошло, — сказал взрослый усталый голос. — Учись строить отношения по-новому».

Она заснула и не слышала, как дверь приоткрылась и человек, бесшумно зашедший в комнату, ловко обшарил карманы ее брюк и рубашки.

Утром, заходя в офис, она столкнулась в дверях с Шаньским. Тот посмотрел на нее невидящим взглядом, проговорил «прошу прощения, Сонечка» и поплелся к своему кабинету. Катя недоуменно посмотрела ему вслед, покачала головой. «Сонечка. Ну надо же. Что с ним случилось?»

Юрий Альбертович, зайдя к себе, упал на стул и обхватил голову руками.

— Что же делать, что же делать? — скороговоркой пробормотал он. — Нельзя же бездействовать!

Если бы Шаньскому год назад кто-то сказал, что он будет страдать из-за родного ребенка, Юрий Альбертович не поверил бы. Детей у него было несколько — Шаньский считал, что четверо, — но особого участия в их судьбе не принимал. Рождены они были разными женщинами и по разным причинам: одна хотела таким способом удержать красивого мужика, другую поджимал возраст, и она радовалась, найдя подходящего биологического отца, третья залетела по глупости и побоялась делать аборт… Совесть Юрия Альбертовича была совершенно спокойна: каждую подругу он честно предупреждал, что отцом себя не видит и никогда им не будет. Все, на что был готов Шаньский, — это помогать деньгами. И то в разумных пределах. В конце концов, дамы сами знали, на что шли. Он предупреждал!

Юрий Альбертович терпеть не мог жизнь с обязательствами. Он любил, чтобы его окружали заботой. А сам заботиться о других был не готов.

Три девочки и мальчик подрастали в разных районах города, и иногда Шаньский даже заезжал в гости, если мать ребенка просила его. Он считал, что делает одолжение, поскольку ему не доставляло удовольствия возиться с маленькими детьми или, что еще хуже, с подросшими. Они были некрасивыми, как гадкие утята. Они оскорбляли его эстетическое чувство.

Старшего, мальчика, Шаньский видел последний раз пять лет назад. Тогда это был невыразительный одиннадцатилетний ребенок, худой, неразговорчивый, с костлявыми локтями и коленками (единственное, что нравилось Юрию Альбертовичу в собственном отпрыске, — это прямой тонкий нос). С тех пор мать Никиты вышла замуж, и без того редкие поездки к ней Шаньского сошли на нет.

Он встретил их случайно два месяца назад, прогуливаясь по арбатским улочкам. Бывшую любовницу он вспомнил сразу — она почти не изменилась за прошедшее время, разве что завела второй подбородок и слегка «поплыла» фигурой. А вот мальчика рядом с ней — тонкого, белокожего, красивого редкой, почти аристократической красотой — он не узнал. И только поравнявшись с ними и поймав взгляд его темных глаз, понял, что видит своего сына.

Юрий Альбертович был сражен. Гадкий утенок превратился в такого лебедя, что при взгляде на него у Шаньского замерло сердце. Никита был похож на него как две капли воды, и это сходство ласкало и грело душу отца. Юрий Альбертович видел свое отражение — молодое, только начинающее жить — и был счастлив, сам не понимая отчего.

— Сонечка! — вскричал он с искренней радостью. — Никита! Вот это да! Надо же, какими судьбами?

Он шумно веселился, очаровывал их, заставляя забыть про то, что пять лет не видел обоих — ни бывшую подругу, ни родного сына. В конце концов привел в кафе, где они и просидели два часа. За это время Юрий Альбертович узнал, что Соня развелась, и возликовал: «Значит, Никита — только мой!»

Совершенно незнакомые ему отцовские чувства дали себя знать, как будто природа решила подшутить над Шаньским, презрительно называвшим детей «мое потомство». Никита улыбался его шуткам, смеялся, когда смеялась мать, и даже сам рассказал пару историй из своей жизни. Юрий Альбертович любовался им — его нежным розоватым румянцем на щеках, гордой посадкой головы, безупречно очерченной линией губ.

Следующий месяц он виделся с сыном раз в неделю. Расспрашивал Никиту о жизни, радовался его успехам, переживал за неудачи. Его самолюбие приятно щекотала мысль, что у такого красивого мальчика должно быть много подружек. А значит, его красота передастся по наследству.

В порыве отцовских чувств Юрий Альбертович разыскал остальных детей, но они разочаровали его. Девчонки, обычные девчонки. Ни одна не унаследовала его красоты. Поэтому они больше не интересовали Юрия Альбертовича.

Звонок от Сони раздался вечером, накануне дня, когда они с Никитой договорились вместе пообедать.

— Юра, — сказала она задыхающимся голосом. — Господи, Юрочка, несчастье!

В больницу Шаньский примчался спустя сорок минут.

Все оказалось далеко не так страшно, как он подумал, слушая рыдания матери Никиты. Парень ехал на скейтборде, на повороте вылетел под машину, и водитель не успел вовремя затормозить. Юрий Альбертович внимательно слушал, как врач перечисляет, что предстоит лечить у Никиты.

— Повезло ему, крепкий парень, — сказал он под конец. — Переломы — это не так серьезно, срастется. Вот с лицом хуже. Не хочу вас обманывать…

Увидев лицо сына, Шаньский побелел и схватился за сердце. Ему стало понятно, почему пожилой врач не захотел их обманывать. Не смог бы, при всем желании.

— Нужны операции, — всхлипнула Соня за его спиной. — Много операций. Боже мой, Юрочка, что же мы будем делать?

Она уткнулась в его плечо и разрыдалась. Шаньский механически погладил ее по плечу, хотя на самом деле он ничего не чувствовал по отношению к бывшей любовнице. В мыслях его было только одно — прекрасное лицо его сына изуродовано!

— Этого не может быть… Он слишком красив, чтобы такое могло с ним случиться!

Он не заметил, что заговорил вслух.

— Юрочка, это могло с любым случиться.

Шаньский покачал головой. Нет. Только не с его сыном, так похожим на него! Какая-то нелепая ошибка…

— Я все исправлю, — хрипло пообещал он не женщине, стоящей рядом, а самому себе.

— Но, Юрочка, я разговаривала с хирургом… Ты не представляешь, сколько денег потребуется на восстановление! И сколько времени!

— Время у него есть. А деньги… деньги мы найдем.

В дверь постучали. Шаньский вздрогнул и убрал фотографию Никиты, на которой его сын улыбался белозубой улыбкой. В комнату заглянула Катя.

— Юрий Альбертович, распишитесь, пожалуйста.

Шаньский сидел молча, не сводя с нее странного, напряженного взгляда.

«Красивая мордашка. Конечно, не сравнить с Никитой, но тем не менее. Глаза, как у оленя, овал лица красивый, и губы чувственные. Почему она стоит передо мной, а Никита лежит в больнице?! Почему не наоборот?!»

— Юрий Альбертович!

— Что вам? — с внезапной злостью спросил он. — Что вам от меня нужно?

Катя посмотрела на него расширенными глазами. Шаньский, вежливый Шаньский повысил на нее голос!

«Он всегда казался таким сахарным, безупречным, галантным… Что произошло?»

— Что случилось, Юрий Альбертович?

— Ничего не случилось. Зачем вы пришли?

— Чтобы вы подписали эти документы.

— Я подпишу. Позже. Идите, пожалуйста.

Катя постояла в дверях, затем вышла.

«Что за сумасшедший день!»

Мимо нее пронеслась Снежана, косясь одним глазом из-под белой челки.

— Катька, зайди к шефу! Он там рвет и мечет из-за тендера, какие-то бумаги не готовы. Сейчас сожрет тебя с потрохами.

— У меня потроха невкусные, — пробормотала Катя и отправилась на растерзание к Кошелеву.

Всю следующую неделю она занималась по вечерам таким непривычным делом, что даже Седа, после их последней стычки игнорировавшая Катю, не выдержала и сунула нос в коробку. Там лежало Катино рукоделие — нитки, крючок, вязаное полотно. Приходя домой, она сразу брала в руки вязание, и оно успокаивало ее.

Все шло наперекосяк. Мама не заговаривала больше о поездке, но Катя чувствовала, что она не оставила свою идею. Артур внешне относился к жене так же ласково, как и раньше, но что-то не позволяло Кате поверить в его искренность. Может быть, то, что любая их ссора тут же пресекалась свекровью — она появлялась в комнате, шелестя цветастым халатом, успокаивала сына одним словом, упрашивала Катю не сердиться.

«Если бы не она, я бы долго тут не выдержала».

— Что ты вяжешь, Катенька? — свекровь заглянула через плечо. — Пора спать, девочка моя.

— Я скоро.

Последний раз Катя вязала давно, а потому то, что она хотела, получилось не сразу. Однако спустя шесть дней она смогла принести Маше готовую работу.

Маша каждое утро прогуливала собачонок, затем шла домой, зная, что ровно в восемь позвонит Катя и извиняющимся голосом спросит, не нужно ли чего-нибудь купить Антуанетте и Бублику. И Маша ответит, что все в порядке и мешок корма, принесенный Катей, еще не закончился. В это утро Катя изменила привычный диалог:

— Маша, давайте встретимся. У меня для вас кое-что есть.

«Значит, все-таки принесет жратву! — раздраженно подумала Маша, прекрасно понимая, что не с Катиной зарплаты покупать еду для йоркширских терьеров. — Вот ведь упрямая девчонка!»

Однако когда они встретились и Катя развернула пакет, Маша увидела вязаную сумку — небольшую, зеленую, очень аккуратную.

— Вот это да! — ахнула она. — Катя, где вы такую прелесть нашли?

Она повернула сумочку и увидела, что на одной стороне вывязан замечательный пес, что-то среднее между таксой и колли.

— Я для вас связала. Возьмите, пожалуйста! Мне будет очень приятно.

Катя улыбнулась очаровательной улыбкой.

— Катя, давай на «ты» перейдем, — предложила Маша, любуясь сумкой.

— Давайте… то есть давай, конечно! Скажи, корм не нужен?

— Корма эти двум собаченциям хватит еще на месяц. Не беспокойся ты так! И спасибо тебе огромное за подарок. Мне очень нравится, правда.

— Не за что. Ты мне так помогла, а я даже не знаю, чем тебе отплатить.

Катя улыбнулась, махнула рукой и побежала к остановке.

— Себе лучше помоги, — вполголоса сказала Маша, глядя, как поземка закручивает белые вихри за Катей. — Чудо в перьях. Бублик, Тонька, домой!

Дома она похвасталась сумкой, и Сергей с Костей сделали вид, что оценили ее.

— Пригласи девицу к нам, что ли… — проворчал муж. — Посмотрю, кто подсунул нам это чучело с бантиком.

— Сам ты чучело с бантиком. Я уже приглашала, она отказалась. Она чего-то боится, я только не понимаю, чего.

Маша положила сумку на видное место, покачала головой.

— Ты что? — мигом спросил Сергей. — Тебе не нравится?

— Нравится. Очень.

— Тогда в чем дело? Не хочешь быть обязанной?

— Нет, вовсе нет. Она от души вязала, это видно.

Маша провела пальцем по улыбающейся собачьей морде и призналась:

— У меня странное предчувствие. Как будто скоро что-то должно случиться.

«Что-то неприятное», — добавила она про себя.